Влас Комар
Онфимка

Глава 1. Встреча с Бэром

***

В некотором месте на земле жил-был мальчик. Лет ему было что-то около восьми, но может и больше, а может и меньше, ведь люди в то время еще не считали нужным вести запись своих чересчур кратковременных лет.

Мальчик жил – не тужил в деревянном тереме, в окружении своей большой семьи, в селении, расположенном на пологом холме, в самом прекрасном месте на земле – Ополье. Хотя, будем честны – нигде кроме Ополья вся семья мальчика и почти все сельчане никогда не были. Был в Господине Великом Холмгороде только старейшина Нежила, да и тот всего один раз – принимал участие в Соборном вече, на которое собрались все роды и племена избрать себе единого мудрого правителя. Ни о чем тогда не сговорились, передрались в очередной раз, да разбежались по домам ни с чем. Только и осталось от того похода, что сказки да басни, которыми потчевал Нежила детей еще много-много лет.

И вот одной снежной и злой зимой пришла в селение Морь… Стала она уносить людей одного за другим, порой не щадя целые семьи – всех до единого в доме забирая с собой… Семья мальчика ушла одной из первых. Людей живых было еще много и было еще кому хоронить умерших. Для моровых устроили отдельное кладбище, наскоро сбив домовины в чаще леса, подальше от доброго кладбища и святилищ. В домовины укладывали сначала семьями, а потом уж стали свозить всех подряд, так как людей оставалось так мало, что им было все труднее и труднее что-то делать.

Вот уже скоро как месяц мальчик жил совсем один. Онфимка – так звали нашего доброго героя – каждое утро разводил печь, а потом вставал у домашнего святилища, где стояли маленькие боги, вырезанные папиным другом Проном-краснодеревщиком*. Они были такой тонкой красивой работы и еще так умело расписаны разноцветными красками, что смотрели на Онфимку со святого места почти как живые. Мальчик высокого поднимал обе руки к солнцу и почти как папа сурово и важно говорил:

– Утреневай, Отче Перуне! Научи меня прожить этот день! – и чинно кланялся на восток, туда, где всходило солнце. И шел сам себе готовить завтрак.

Сегодня Онфим взял большую шуршащую луковицу, кусок вяленого мяса, вчерашнюю распаренную репу. В чугунке развел немного топленного масла, кинул туда порубленный лук, мясо и репу. Выбил к ним четыре яйца, посолил, вымешал и поставил чугунок в уже теплую печь – упариваться. Сверху накрыл плоской деревянной крышкой.

Вскорости по всему дому потек яркий аромат яичницы. Онфим хорошо помнил, что делала мама. Выждав минут двадцать, он схватил ухват, вытащил чугунок из печи и с грохотом поставил его на стол. Крышка скатилась вбок и к потолку полетели волны вкусного и жирного пара.

Онфим схватил папину ложку – ведь теперь он глава семьи, раз единственный остался жив – и стал жадно глотать еду. Лепешек или хлеба он испечь не мог, эту премудрость знали только мама да бабка Пестимия. Но и без них было вкусно.

После завтрака он швырнул чугунок во двор на кучу золы и песка. Надобно отметить, что в ту эпоху мыли посуду вот таким интересным способом: натирали золой или песком, а затем прополаскивали в большой деревянной кадушке. Воду же потом не сливали, а отдавали пить собакам, так как для них там сохранялись кое-какие питательные вещества.

– Потом помою, – громко сказал мальчик, глядя в одну точку в пустоте, как будто видел там кого-то или перед кем-то отчитывался. Вообще-то это он говорил маме. Она хоть и умерла, как и все, от Мори, но по-прежнему была где-то совсем рядом, Онфим это чувствовал. Ведь она его любила больше всех. Поэтому Онфим каждый день давал ей отчет о своих действиях. Рассказывал о горестях и радостях. Просил помощи.

Вот и сегодня, наскоро покормив скотинку, он побежал на моровое кладбище. Побежал кругом селения, чтобы никто его не остановил с какой-нибудь просьбой. Людей к апрелю-месяцу осталось так мало, что каждые мало-мальски пригодные руки сразу же привлекали к работе. Но Онфим сначала хотел поговорить с мамой, а уж потом приступать к делам.

Домовина для семьи была одна – небольшой домик из грубо обтесанных бревен, покрытый дранковой* крышей. Спереди под стрехой* была прибита небольшая балка с тремя деревянными рожками, в которые нужно было втыкать лучинки. На стыке двух покатов крыши стояла Матерь Мокошь – деревянная фигурка, расписанная белой и красной краской, с золотым ликом и руками. Солнце сегодня сияло так ярко, что Матерь Богов горела пылающим золотым огнем и видно ее было издалека, от крайних плетней селения. Это был последний подарок Прона своему лучшему другу, по которому он очень сильно кручинился.

В домовине лежала вся семья Онфимки: дед Миней, до смерти бывший статным широкоплечим стариком лет сорока с вьющимися белыми волосами и бородой, бабушка Пестимия, маленькая сухонькая старушка, волосы которой даже не успели поседеть, отец Капитон Минеич, бывший человеком образованным, а потому входивший в Совет селения, который помогал князю ростовскому Гостяте думать думу, мама Валентина – любимая, самая красивая на свете мама! А еще две младшие сестры Красава с Аленкой, да брат Ростик.

Из мешковатой сумки, висевшей через плечо, Онфим достал огниво и охапку лучин. Воткнул одну в рожки под стрехой и затеплил пламя. Прогорают лучинки быстро, поэтому надо их много, а еще нужно вовремя успевать их менять. Повсюду вокруг стоял запах Мира Мертвых, смешанный с еловым и можжевеловым привкусом, потому что тела в домовинах были плотно укрыты ветками и иголками.

Так Онфим обычно сидел рядом с последним пристанищем своей семьи примерно час и рассказывал о событиях вчерашнего дня, о своих размышлениях, грустил и смеялся, вспоминал прошлое, даже изредка пересказывал бабушкины сказки самому себе, отчего становилось тепло и хорошо на душе. Иногда он плакал, потому что хоть и считался уже вполне взрослым человеком, но оставшись один на один с миром, чувствовал себя маленьким и очень уязвимым.

Однако сегодня что-то пошло не так. Ветра совсем не было, но онфимкиным стенаниям постоянно мешал какой-то шорох в домовине, какие-то скрипы под стрехой крыши. Наконец, лучинка, не прогоревшая и до середины, резко упала на землю. Онфимка, который уже успел полюбить свои страдания и нытье, пришел в негодование – кто же это смеет бродить по заповедному кладбищу, дорогу к которому старались обычно поскорее забыть те, кто остались жить? Он обернулся и от удивления хлопнулся на землю, хорошо хоть, что там вся земля была устлана мхом и иголками, иначе бы он крепко ударил свою пятую точку. На одном из пенёчков, окружавших домовину и оставшихся от срубленных для нее деревьев, сидела бабушка Пестимия.

– Бабулечка, – крикнул мальчик, кинулся к ней, уткнулся в пышные юбки, пахнувшие теплым хлебом и парным молоком.

– Онфимушко, родной, – тихо заговорила бабушка совсем как живая, довольно крепко прижимая мальчика к себе. – Матерь Мокошь ненадолго отпустила меня к тебе передать вот эту грамоту.

К старости у бабушки выпали почти все зубы и она сильно шепелявила. Дети передразнивали ее, но она не обижалась, смеялась вместе с ними, широко открывая беззубый рот. На бабушку был надет праздничный наряд, состоявший из такого количества деталей, что глазам было больно на него смотреть. Под невероятной красоты белой рубахой, расшитой разноцветными бусинами, скрывалось несколько нижних юбок, делавших наряд пышным и внушительным. Белые штаны были заправлены в ярко красные сапожки, закрепленные металлическими обручами на щиколотках, такими же обручами были стянуты длинные рукава рубахи. На талии наряд был скреплен широким поясом, на котором в центре была вышита Матерь Мокошь, окруженная со всех сторон маленькими и большими птицами, цветами, ягодами и фруктами. Сверху весь наряд с головы до ног покрывал шум – целое море металлических украшений, которые даже при самом маленьком движении издавали разнообразные переливчатые мелодии. Шум защищал женщину от множества нечистых цертов, которые витают повсюду в воздухе, но, не в силах побороть богатыря-мужчину, издеваются над слабой женщиной. Обычно шум начинается с широкого обруча на голове, на который в несколько ярусов навешиваются кольца, а также фигурки, изготовленные как детские игрушки из отдельных деталей, скрепленных металлической проволокой. Больше всего Онфимка с самого детства любил маленькую гремячую лошадку с огромными выпученными глазами, которую церты должны были бояться сильнее всех. На шее в несколько рядов висели ожерелья, а на них крепились маленькие фигурки богов, священных животных, птиц и деревьев. Центральное место занимала узорная лунница – украшение в виде полумесяца рожками вниз. К поясу крепились большие шумные подвески, а также полезные мелочи и обереги – гребешок для волос, кошель для денег, сума для предметов побольше. Из этой-то украшенной мелким бисером сумы бабушка достала кусочек бересты, на которой было что-то нацарапано.

Онфимка уже знал письмо – сама же бабушка занималась с детьми зимними вечерами, когда работы по хозяйству было совсем мало. С самого малолетства дети читали по слогам, писали острыми палочками по бересте и выполняли несложные математические расчеты. Также учили звездное небо и лунный календарь, без которых жить в те времена было невозможно. Учили наизусть красивые молитвы, песни и длинные сказания. Но сейчас мальчик с удивлением смотрел на кусок древесной коры, буквы на котором он видел впервые в жизни. К тому же, неведомые слова были дополнены картинками, многие из которых вызывали не меньшее удивление, чем текст, а также все поле бересты большим кругом обходили жирные стрелочки, как будто кто-то указывал путь, и такие же жирные крестики, по всей видимости, означавшие остановки на этом пути. Крестиков было семь по кругу и один, покрупнее, в центре.

– Много на земле есть больших и красивых городов, Онфимка, – начала бабушка рассказ почти так же, как когда-то в детстве заводила детям сказки на ночь. Мальчику стало так хорошо, что он невольно склонил голову ей на колени и едва не задремал. – На этой карте семь Великих городов, в каждом из которых стоит Великое святилище. В святилищах с самого основания мира Отец Перун заложил Камни Согласия. Люди, находясь рядом с такими камнями, почти во всем соглашаются и царят в том месте мир да любовь. Но века спокойствия заканчиваются, грядет смутное время, когда люди начнут давать богам другие имена и убивать друг друга только за эти имена… Камни теряют силу и наступает эпоха розни и ненависти. Однако есть на свете такое место, вот оно отмечено на карте, – бабушка прикоснулась к крупному крестику своим тонким сухоньким пальчиком, – где боги решили собрать свою силу и схоронить ее на тысячи лет. Это место станет самым великим городом на земле, который будет гибнуть сотни раз, но всегда восставать из мертвых; в который будут приезжать враги и становиться друзьями; в котором будут творить гении и править главные церты Нижнего мира… Этот город одновременно будет самым святым и самым проклятым, но именно он сквозь века пронесет силу первых богов.

А собрать силу семи Камней избран наш род – последних потомков Бэра, повелителя лесов и вод. И собирать камни пойдешь ты, потому что из всех последних только у тебя осталось чистое сердце, без которого этот путь невозможен. Сегодня же отправляйся в Великий Ростов, дорогу туда ты должен знать – помнишь, с отцом ходили на ярмарки? – Онфимка кивнул, потому что действительно хорошо помнил главные приключения своего детства – походы с тятей на Большие Ростовские Ярмарки, где продавались товары со всего этого света, а иногда казалось, что и с того, так много разного там было. – Остановишься на постоялом дворе «Пляс скомороха», туда уже пришел человек в лиловом плаще – он тебе поможет.

Онфим вдруг отчетливо заметил, что прижиматься к бабушкиным коленям стало как-то совсем неудобно – плечи его почти лежали на земле. Он удивленно вскочил и увидел, что бабушка Пестимия медленно уходит в землю, уже совсем не было видно колен.

– Нет, нет! – закричал мальчик, крепко схватил ее за плечи, не желая отдавать земле. Но его руки сжали пустоту, только в воздухе повис аромат свежих булочек и парного молока…

***

Вконец расстроенный, Онфимка побежал домой. Солнце уже взошло довольно высоко и начало палить землю, хотя кое-где еще блестели хрусталики росы, сиявшие в солнечных лучах как прозрачные речные жемчужины.

Селение онфимкино было очень большим и уже давно тут жил не один род, а несколько. По-хорошему, можно было называть его городом, но никто не хотел ставить ограду из тяжелого дубового частокола, потому что жили тут исключительно мирные и не особо богатые земледельцы – толком и не пограбишь их, ни тебе золота, ни денег, ни шелков. Всякие банды, что ходили разорять города, в селениях вроде этого могли только пожрать да напиться хмельными медами. Дак старейшина Нежила всегда сам собирал с каждого двора еду и питье, и отвозил бандитам прямо на дорогу. Ни разу еще на онфимкиной памяти никто в село не заходил и не разорял его.

На вершине пологого холма, под которым бежала тихая речушка Колокша, стояло небольшое, но очень красивое святилище. Снизу как обычная изба-клеть о восьми стенах, на ней – еще одна изба о четырех стенах, а поверх них – шатер, сбитый из ровных длинных досок. Стены всех трех частей были выкрашены белой краской, резные же наличники на окнах и узоры на стенах и крыше были покрыты красной, зеленой и синей красками. Сверху шатер украшало золотое солнце, вырезанное из блестящего металла. Святилище было таким складным да ладным, что многие путники, проходившие или проплывавшие мимо, останавливались, любовались, или, поднимаясь на холм, заходили внутрь.

Вдоль стены, обращенной к восходу солнца, стояли боги, вырезанные далекими предками дядьки Прона-краснодеревщика из цельных стволов дерева и раскрашенные цветными красками. Половину Мира Живых возглавлял Отец Перун в длинном красном одеянии, а половину Мира Мертвых – Матерь Мокошь с таким же золотым лицом, какое было на домовине онфимкиных родных. Мальчик быстро зашел в святилище, подошел к богам и приложился к ним губами и лбом. Искренне и сильно попросил помощи в трудном деле. Так всегда делал отец, отправляясь куда-то дальше крайних пастбищ.

Онфимкин дом стоял недалеко от Священного холма. Мальчик дошел домой, никем не остановленный, хотелось бы в шутку сказать, что все как повымерли в селении, но, к сожалению, сейчас это больше не было шуткой.

Окончательно почувствовав себя беспомощным ребенком, Онфимка забрался в свой любимый тайный уголок, где прятался от всяких передряг в детстве – за огромный расписной сундук, над которым висели зимние вещи. Здесь его всегда ждали покой и уют, защита и тепло. Боковая поверхность сундука была разделена на большие квадраты, в каждом из которых нарисовано какое-то необыкновенное существо. Здесь были птицы с человеческими лицами, волки с разинутыми пастями, медведи, стоящие на задних лапах, слоны с широкими и длинными клювами*, опущенными вниз. На каждой стенке сундука картинки повторялись. В онфимкином убежище прямо на уровне его глаз был нарисован его любимый тигроконь* – настоящий большой и красивый конь с головой тигра, у которого была улыбка в пол-лица, но непонятно было, то ли он сильно чем-то недоволен, то ли напротив – сильно над чем-то ржет.

Мальчик привычно погладил тигроконя по шерстке рыжего цвета с черными полосками.

– Вот бы мне такого друга – большого и сильного! – мечтательно протянул Онфим, глядя в красивые зеленые глаза нарисованного зверя.

За дверью немедленно послышался глухой топот копыт, как будто неподкованный конь шел по траве. Кто-то толкнул дверь снаружи, она шумно открылась, ударившись о стену. Неведомый гость остановился в нерешительности, немного подумал и уверено двинулся к сундуку. Онфимка весь сжался, желая спрятаться как можно глубже, но некто с силой двинул по сундуку чем-то тяжелым и тот съехал на полметра в сторону. К перепуганному мальчику приблизилась тигриная морда, только огромный рот зверя не улыбался и не печалился, а скептически кривился и что-то дожевывал. Склонив голову набок, загадочное животное произнесло, слегка растягивая слова и акая:

– Это тебе что ль я теперь должен быть другом? Не слишком ли ты мал для таких крутых друзей, как я?

У Онфимки отвалилась челюсть, он молчал, совершенно ошалев от неожиданности. Красивые зеленые глаза с черными кошачьими стрелками внимательно смотрели на него.

– Ой, только не говори, что даже не понимаешь, что происходит!.. – обиженно протянул тигроконь. – Меня оторвали от обеда, скинули на эту холодную и мокрую землю, а тебе даже неизвестно, кто я!

Онфимке стало немного не по себе от того, что вроде как совесть его в чем-то не чиста. Он предложил:

– Ну… Я все равно собирался готовить, давай поедим вместе?

– О, как мило! Я вот только начал вкушать манну небесную, а что предложишь мне ты?

– У меня есть пареная репа и гречневая каша, – радостно сказал мальчик и побежал к печке. Открыв деревянную заслонку, он ухватом задвинул чугунки с шестка* в теплую печь.

– О, Перуне! – еще больше скривился гость. – Что, даже мяса нет?

Мясо у Онфимки было и немало, но беда в том, что в основном оно бегало по двору без всякого присмотра – петухи, куры, утки с утра до ночи кормились где и как придется, потому что мальчик не поспевал один за всем огромным хозяйством. Вредный гость начал злить доброго мальчика. Он открыл дверь, указал на птиц и сердито молвил:

– Хочешь мяса – иди налови! Я тебя в гости не звал и исполнять все твои прихоти не обязан!

– Да как не звал-то?! – уже истерично завопил недоконь. – А кто не далее как полчаса назад просил себе друга, тыкая в мой великолепный портрет своим грязным пальцем? Боги же передали тебе, что исполнят три твоих заветных желания, чтобы помочь твоему нелегкому пути!

– Никто мне ничего не говорил про это…

– Да уж… Многие были против того, чтобы посылать к тебе старуху, у нее уже давно проблемы с памятью… Но только у нее хватило святости для перехода границы миров. А между тем, она должна была передать тебе, что три твоих самых сильных желания исполнятся. Одно ты уже потратил! Хотя нельзя не признать того факта, что пусть и совершенно случайно, но ты получил лучшего друга во вселенной! – тигроконь фамильярно качнул головой в знак вроде как официального знакомства. – Меня зовут Никита Небесные Копыта, но ты, так и быть, можешь звать меня просто Никитка. Давай что ли твое мясо, придорожные кафе изобретут только через тысячу лет, я не могу столько ждать до следующего приема пищи в Ростове.

Онфимка вышел на крыльцо, недоконь поцокал за ним. Мальчик царственным жестом обвел двор, указывая на разнообразное обеденное предложение для Никиты. Глаза последнего яростно сверкнули зелеными искрами и он стремительно кинулся к одной жирненькой золотистой курочке, которую сразу заприметил. Онфим не стал любоваться этим зверским обедом и пошел наслаждаться своей гречкой да репой.

Поев, мальчик начал собираться в путь. В суму кинул отцову большую ложку с вырезанным медведем на черенке и свою маленькую с нарисованными на ней брусничинами. «Зачем две?» – спросите вы, потому что наверняка не знаете, что две деревянные ложки – это не только практичные предметы для приема пищи, но еще и очень древний музыкальный инструмент, при помощи которого можно играть развеселые мелодии и залихватски танцевать под них. А какой же длинный путь без веселья?

Из бабушкиных запасников вытащил аккуратные холщовые мешочки с сухарями, сушеным мясом и рыбой, твердым сыром и вяленными на солнце ягодами. Несколько крупных луковиц дополнили набор юного путешественника.

Из сундука Онфим достал красные кожаные сапожки с узорами, которые отец купил ему на зимней ярмарке, и огромный шерстяной плащ невероятной красоты. Этот плащ был самой ценной вещью семьи и вообще-то предназначался для военных походов отца, на которые время от времени созывал ростовский князь Гостята. Был он двух сторон: одна, серая, на каждый день, из тонкого, но крепкого шерстяного полотна. А другая – из плотной рыжей шерсти, поверх которой лоскутами разных цветов вышиты были звери Лев и Индрик*, стоящие на задних лапах и побивающие друг друга в окружении сказочных птиц, на поляне у озера, окруженного деревьями, цветами и солнечными лучами. Этой стороной следовало поворачивать плащ, идя в бой, а также если из боя шли с победой. Онфимка свернул плащ вдвое, надел на плечи и закрепил слева круглой застежкой со стремительной стрелой посередине.

Из потайного ящичка в сундуке вынул папин кошель, в котором звенело сколько-то монет. Считать не стал – есть и ладно. Там же лежало маленькое дорожное огниво и огарок свечи. Повесил на свой пояс кошель, деревянный гребешок с тонкими зубьями, с двух сторон оканчивающийся лошадиными головками. Через плечо переметнул суму. В последний раз поклонился Святому месту и пошел на двор.

Никита завалился на сеновале, огромным розовым языком тщательно вылизывал себя и муркал еще при этом. Судя по всему, у этого товарища все было очень хорошо. Из зубов торчали перышки разных размеров, что говорило о том, что трапеза его была обильной и разнообразной.

– Никита, – смущенно сказал мальчик, – не мог бы ты помочь мне запрячь лошадь? Я еще не достаю до ее спины…

В этом не было ничего удивительного, потому что лошади в тех местах были такие большие и сильные, что и отец Капитон Минеич, бывало, садился на них с приступка. Онфимкина Незабудка была самой маленькой в табуне, а чтобы ее погладить по холке, нужно было вставать на цыпочки.

– Ты в своем уме? – удивился Никита и слегка поддал Онфиму по заду копытом. – Где ты видишь у меня руки, которыми я могу это сделать? Или мне зубами седло надевать да запрягать?

Окинув своего нового друга суровым взглядом, Онфим рассмеялся – действительно, как вообще это странное существо что-то делает в этом мире?

– И на кой ляд мне такого помощника подарили? Там, наверху, точно ничего не перепутали?

Вдруг в одно мгновение морда тигра неузнаваемо изменилась. Черты вроде остались те же, но рыжий цвет побледнел и стал мраморно-белым. Красивые кошачьи глаза заблестели злым золотым огнем. Ухмылка превратилась в злобный оскал. Впервые Онфим заметил, что у него огромные острые клыки.

Никита прошептал странным тягучим змеиным голосом:

– Иди, Онфим, запряги лошадку…

Онфим с ужасом понял вдруг, что его тело без всякой воли со всех ног бежит в конюшню, отвязывает Незабудку, подводит к скамеечке у крыльца, надевает ей на спину отцово седло, ловко седлает и даже вплетает в гриву несколько красных ленточек – для красоты и от нечистых духов. Покончив с этими важными манипуляциями, мальчик остановился, выдохнул… и тяжело задышал, как будто вынырнул из омута. Его даже слегка затошнило.

– Ну что, подойдет такой помощник? – послышался сзади язвительный голос. Онфим обернулся со страхом, но там стоял уже привычный тигроконь рыжего цвета и презрительно улыбался. Посерьезнев, Никита продолжил: – Никто не может ослушаться Белого Тигроконя, даже его хозяин…

От греха подальше, Онфим решил поскорее выдвигаться в путь, пока этому блаженному не пришло в голову еще что-нибудь похлеще.

***

Дорога, кое-где выложенная серым булыжником, вилась среди живописного поля, тянувшегося до самого горизонта и даже еще дальше. Недаром землю онфимкиного рода, ну, Родину то есть, называли Опольем – вся она была о полях, да о лугах заливных, сочных, разноцветных и разнотравных.

Солнце светило все ярче, но пока было прохладно, и мальчик очень радовался маминому теплому плащу. А тигроконь Никитка продолжал без остановки ныть: то ему на этом свете холодно, то жарко, то копытам щекотно, то больно, то есть хочет, то устал и надо передохнуть. В конце концов устал от него Онфимка.

– Слушай, Никитка, а давай я использую еще одно свое желание и отошлю тебя обратно – туда, откуда ты свалился на мою голову?

Тигриная морда понурилась и надолго замолкла, из чего можно было сделать вывод, что не так уж сильно ей хочется обратно.

Резко заблестев среди деревьев, показалось Великое Озеро Неро. Дорога пошла вдоль самой кромки и лошадь Онфимки, а также половина коня Никитки с удовольствием забредали порой в озеро и шли по колено в чистой как слеза воде.

Наконец вдали показался город и был он невероятно прекрасен! Множество теремов подымалось по склонам холма, дополняя и без того великолепный облик друг друга и сливаясь в итоге в величественную картину – парящего над озером и над облаками, сияющего и блестящего как-бы цветочного букета или открытой шкатулки с драгоценностями, золотом да самоцветами. Ни с чем невозможно было сравнить эту красоту! Здесь был и княжий двор, и детинец* со святилищем, и храмы чужих верований, стоящие в пределах белых городских стен, и великолепные резные башенки, в разных местах устроенные в стенах детинца и белого города, и высокий земляной вал, окружавший все жилое пространство, и холмистый бурый Медвежий остров, стоявший на озере недалеко от города и весь покрытый статуями богов огромного размера, играющих на солнце красками и золотом.

– Вон на том острове первый камень, который мы должны отыскать, – сказал Онфимка. Он много раз бывал там с отцом, а потому хорошо знал это место.

Когда путники приблизились к первой городской заставе, устроенной в земляном валу, уже смеркалось. На заставе стоял крохотный домик для стражи, два камня по краям дороги, на которых крепилось длинное бревно, перегораживающее путь. Стражников было два, они хорошо знали в лицо мальчонку Капитона Минеича из Ополья, а потому стали убирать бревно с прохода. Даже не спросили, за какой надобностью тот пришел в город – по всему видно, продавать немного странного коня, стоявшего рядом. Все бы спокойно прошло без эксцессов, как вдруг…

– Любезные! – человеческим голосом заговорил конь. – А где тут у вас трактир «Пляс скомороха»?

Один стражник в приплюснутой металлической шапочке от неожиданности сел на землю, челюсть его отвисла от удивления и он испугано икнул. Второй же не растерялся и резко ощерил копье против Никиты. Тигроконь тяжело вздохнул, закатил свои неземные глаза в небо, пробормотал что-то типа «Бо-о-о-же Перуне!» и устремил немигающий взгляд на стражу.

– Сейчас вы проводите нас в «Пляс скомороха», – змеиным шепотом заговорил Никита. – Потом поспите полчаса, а потом совсем забудете, что кто-то вечером здесь проходил. Начали! – скомандовал тигроконь и стражники деловито засуетились. Один взял Незабудку под уздцы, другой убрал оружие в маленький домик, закрыл ворота и все вместе они уверенно двинулись вперед.

Онфимка, как и всегда, в полном восторге смотрел на город. Был он по большей части деревянным и тоже состоял из изб и теремов, как и селение мальчика. Но тут они стояли не только вдоль по земле, но и ввысь – друг на друге! В селении таким было только святилище, а тут – каждый почти дом был из двух или трех изб, поставленных друг на друга. И были они богато украшены резьбой, рисунками, красками, поделками из глины и дерева. Кони, украшавшие крыши, были такой невероятной резьбы, что на некоторых домах казались живыми – вот сейчас захрапят и поскачут рядом! Многие дома украшали резные фигурки животных – медведи, лисы, лоси, олени, кабаны и даже милые уточки. Вообще, иногда возникало ощущение, что в городе идет какое-то соревнование – кто сильнее украсит свой дом. На ином тереме можно было увидеть деревянных расписных русалок, плескающихся на стене в полдома! На другом самые невероятные птицы со всей земли сидели на стенах и не только по красной* линии улицы, но и со двора, что считалось уже совсем шиком небывалым. Резьба на всех домах, даже самых крохотных вдовьих, была такой невероятной воздушности, что казалось, прикоснешься пальцем и тончайшие узоры рассыплются на глазах. Но чтоб вы знали, многие эти дома стояли уже столько лет, что даже деды самых старых дедов из ныне живущих их помнили, а это уж куда больше ста лет назад, так Онфимке рассказывал отец.

Трактир «Пляс скомороха» стоял совсем рядом со стеной Белого города – на княжей площади. С одной ее стороны стояли княжьи палаты, окруженные домами дружины. Немного сбоку располагалась конюшня, там стояли лошади витязей* – главных защитников города. За конюшней уютненько приткнулся небольшой трактир с постоялым двором – для торгующих со всех земель мира. На дворе была конюшня, куда Онфимка отправил Незабудку. Сначала он засомневался, что Никиту пустят в зал с людьми, но тому достаточно было мельком бросить свой белый взгляд на трактирщика и его гостей, чтобы те немедленно отвели от него глаза и занялись своими привычными делами.

– Дружище, нам мяса, хлеба и побольше хмельного меда, – распорядился Никита. – Вот уж чего-чего, а меда такого на том свете не сыщешь, надо хорошенько подзаправиться, пока здесь. – И тигроконь то ли заурчал от голода, то ли замуркал от предвкушения скорейшего наслаждения чем-то, пока Онфимке неведомым.

Дочка трактирщика уже шла к столу, держа в одной руке цельную голову горячего хлеба, а в другой – два больших глиняных ковша, наполненных янтарной жидкостью – пьяным медом. Никитка набросился на питье, как будто не видел его много лет, а Онфим с великим благоговением отломил от ароматного хлеба краюху и стал ее есть, вспоминая маму и бабушку и всю большую теплую семью, ужинавшую за огромным деревянным столом. На глаза его навернулись две скупые мужские слезинки, потому что он был уже достаточно взрослым, чтобы не плакать. Трактирщик летел к новым гостям, высоко подняв обе руки и держа в них по подносу, на которых дымилось по куску мяса, только что снятого с ве́ртела. В каждый поднос было воткнуто по ножу с вилкой-двузубицей. Обычный походный ужин торговца или воина показался Онфимке пиршеством. Вскоре тарелки опустели, на никиткиной не осталось даже косточек. Заказали еще по ковшу меда.

Онфимка не имел привычки пить хмельной мед, а потому быстро опьянел и трактир стал слегка расплываться в его глазах. Только сейчас он заметил в дальнем углу какой-то силуэт иссиня-лилового цвета и что-то смутно забеспокоило мальчика. Как будто он должен был что-то вспомнить. Что-то очень важное. «Я что-то знаю про этого человека», подумал Онфимка, пролетая мимо своего стола прямиком под лавку. Глупый тигроконь не с этого света, не знает таких элементарных вещей! Детям нельзя пить хмельные взвары! И вот чем все это закончилось!

***

Когда в следующий миг Онфим снова открыл глаза, было раннее утро и золотое солнце уже начинало скрестись в разноцветные стеклышки окон. Пора было вставать.

Онфим лежал в маленькой спаленке и постель его пахла душистыми травами. На коврике на полу дрых тигроконь.

– Никита! – позвал Онфим и видя, что тот встрепенулся и открыл глаза, продолжил – Я видел человека в лиловом плаще!

– Поздравляю тебя – довольно ехидно сказал недоконь – с этим важнейшим событием в твоей жизни! А я бы хотел еще немного поспать, если ты позволишь.

– Нам нужно срочно его найти, ведь именно про него говорила бабушка!

Онфим вскочил с кровати и кинулся к двери… Ну, то есть, он бы хотел так думать, что стремительно бежит к двери. На самом-то деле он снова неуклюже летел на пол и разбил бы себе лоб, если б не лежал там тигроконь, на мягкую шкуру которого и приземлился мальчик. Никита засмеялся, а Онфим только сейчас понял, что голова его раскалывается, а ноги подкашиваются. Так он за один раз познакомился и с веселым питием хмельных медов, и с тяжким похмельем после них. Кое-как добрался он до кровати и вполз на нее обратно, снова нырнув в воскресающий запах душистых трав. Никита скривил свою вечно недовольную морду:

– Ладно, ладно, пойду, поищу твоего Лилового, а то и правда – не ровен час уйдет дальше куда-нибудь. А тебе сейчас завтрак пришлю сюда.

Вскоре пришла давешняя девочка, дочь трактирщика. В одной руке у нее была большая сковорода с шипящей яичницей и хлебом, а в другой – ковш с ледяным сытом. Онфим накинулся на сыто и пил сладкую, чуть подбродившую медовую воду так жадно, что девочка поняла без слов – можно сразу нести второй ковш. Пока юная трактирщица бегала в погреб, он успел подкрепиться и прийти в себя.

Дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стоял Лиловый, а за его спиной в полумраке расплывалась улыбка Никиты.

– Я готов служить вам, о мой господин! – с порога вскричал Лиловый, склоняясь в поясном поклоне. Говорил он с сильным акцентом, перевирая и коверкая слова, чему Онфимка чрезвычайно удивился, ведь он в первый раз в жизни видел иностранца. Хотя еще больше его удивило неуместное обращение к нему как к господину. Онфим прищурился и сверкнул глазами на Никиту.

– Твоя работа? – с негодованием спросил он.

– Онфим, ты не о том думаешь, – растягивая рот в своей фирменной недоулыбке промурчал тигр в верхней части Никитки. – Давай спрашивай его, зачем он нам нужен! Ты зачем нам нужен, друг? – подтолкнул он в спину лилового незнакомца.

– Зовут меня Луций и состою я на службе у ромейского василевса. Послан к вам в Северные земли для составления карты и описания всего, что увижу. Вот путевая грамота, выписанная в Царьграде*, да вот еще знак к ней, полученный от князя холмгородского Гостомысла, который просит помогать мне всех тех, кто разберет его слово, словен то есть.

Он отвернул полу своего безразмерного плаща, засунул куда-то руку и прямо из плаща достал небольшой кусочек пергамена с яркой сургучной печатью. Конечно, ни единого слова, написанного какими-то неизвестными, но странно знакомыми буквами, Онфим не разобрал, зато смог по слогам прочесть приписочку: «Кто поймет мое слово – помогите ему. Гостомысл». Рядом стояла бурая печать чернилами из дубовых орешков*, на ней был изображен пикирующий сокол – с такими знаками приезжали торговые караваны из Холмгорода и всякий, кто хоть раз был на ярмарке, конечно, такую птицу видел.

– Так значит, ты ученый муж? – спросил Луция Онфим. – А вот это понять сможешь?

Он достал из сумы бабушкину бересту и положил ее на стол, поближе к свече. Луций сел на лавку у стола, из каких-то очередных глубин своего чудо-плаща вытащил круглое стекло на палочке и через него стал внимательно рассматривать карту. Глаза его восторженно заблестели.

– О! Мой господин! Это великолепно! Кто-то раньше меня проделал уже мою работу и составил всю подробную карту Севера сразу на греческом языке! Можно сказать, что работа моя окончена, не начавшись, и я должен буду отправиться домой…

Тут только Луций понял, чем грозит ему этот скромный кусок бересты. Всю жизнь он грезил путешествиями к новым странам и людям, долго составлял Императорский проект описания неведомых земель, год готовился, собирался и ехал в далекую Гардарику – Северную страну городов… И все это напрасно – кто-то уже опередил его. Луций горько заплакал.

– О, дружище, только не это! – вскинул брови немало удивленный Никита. – Господин Фрейд еще не родился, поэтому никто тебе не поможет стабилизировать эмоциональное состояние. Лучше не начинай!

– Луций! – вдруг осенило Онфима. – Мне кажется, я знаю, зачем мне дали эту карту и почему она написана на твоем языке… Ты возьмешь ее себе, как будто ты выполнил эту работу, а сам отправишься в путешествие с нами и поможешь собирать камни! Бабушка сказала, что на карте обозначен какой-то маршрут, по которому мы должны пройти. Сможешь ли ты его прочесть и повести нас по дорогам и рекам?

– О да, мой благородный господин, нет ничего легче для человека с моим образованием и подготовкой. Вот тут – он ткнул пальцем в правую часть бересты – указан Ростов. Дальше стрелы ведут нас в Муром, древний город страны Мурома. Там я еще не был, поэтому с превеликим удовольствием отправлюсь туда с вами.

– Пожалуй, эта идея великолепна, – решил добавить свои пять беличьих шкурок* Никита. – Путешественник-ребенок вызовет повсюду слишком много вопросов. А с этой бумагой Луция мы пройдем в любое место и никто нам ни слова не скажет. Уважаемый профессор, мы нанимаемся к вам в ученики! И выдвигаемся в путь немедленно!

***

Было еще довольно рано, когда наши славные герои двинулись к озеру. Дворец князя находился довольно далеко от центра города, где стояло святилище, куда укрывались мирные жители во время набегов врага. Князь же с дружиной должны были защищать стены Белого города, а потому и жилища их располагались практически у ворот.

На берегу Великого Озера Неро путники привязали к дереву Незабудку и коня Луция, груженного двумя большими переметными сумами. Сами же пошли к лодочкам перевозчиков. За скромные полмонеты удалось взять в аренду приличный кораблик даже с небольшими парусами. Друзья погрузились в него, легкий ветерок надул паруса и Луций ловко направил кораблик к острову. Брызги воды сияли в утреннем солнышке.

Медвежий остров медленно приближался и постепенно открывалось его нечеловеческое величие… Огромные статуи богов были сделаны из ценных пород дерева, Перун и Мокошь в центре с ног до головы покрыты золотом, у других – золотые лики и руки. Часть фигур раскрашена драгоценными красками, покрыта самоцветами и бриллиантами, а также играющим на солнце речным жемчугом. Все святилище было увешано колоколами и колокольчиками, а также нарядным женским шумом, и над озером разливался переливчатый серебряный звон. Мелодия была так приятна человеческому уху, что друзья заслушались ею и им на секунду показалось, что они в каком-то дивном райском саду, где поет множество невиданных птиц.

Причалили у небольших деревянных мостков. Остров покрывал пушистый бурый мох, среди которого была проложена дорожка из струганных досок. Пройдя между огромных статуй, Онфим подошел к камню в центре. Был он красно-коричневого цвета с огненными прожилками. Мальчик в недоумении остановился, не понимая, что же ему делать дальше. Мелодичную паузу нарушил Никита.

– Тук-тук, кто в теремочке живет? – громко сказал он и постучал копытом по камню, так, что во все стороны полетели янтарные искры. Это было слегка невежливо. Предчувствуя наступление чего-то не очень хорошего, Онфимка втянул голову в плечи и зажмурился. Земля под ногами задрожала и начала трястись – сначала едва различимо, затем все сильнее и вдруг вздыбилась вверх, отчего путники, упав, беспорядочно покатились с холма к кромке воды. В ужасе они забрались в лодку и поплыли к берегу, но бывшее спокойным озеро, вдруг забурлило и закипело, и маленькую лодочку закрутило водоворотом на одном месте. С берега донеслись испуганные крики ростовских людей:

– Хозяин проснулся! Бегите к князю!

Онфим как во сне смотрел на то, как огромный остров поднимался все выше, закрывая собой небо и солнце. Наконец, из воды показалась огромная косматая голова. Медведь!

Остров оказался огромным медведем, который встал на задние лапы, поднял вверх передние и заревел так сильно, что во всем городе разом подскочили и снова встали на землю все дома.

– Как посмели смертные разбудить меня?! – ревел Медведь.

Дрожавший от страха и клацавший клыками Никита неожиданно обиделся от такого оскорбления, задрал повыше пушистый подбородок и высокомерно произнес:

– Ну не все тут такие уж смертные, батенька! Некоторых, к примеру, непосредственно с того света отправили и без всякой помощи, заметьте! – тигроконь показал на золотых идолов, теперь совсем не величественно висевших на спине и боках Медведя.

Медведь сузил глаза и протянул огромную лапу к Никите, который, совсем как кот, прижал уши к голове, ощерил зубастую пасть и приготовился защищаться. Но Медведь неожиданно погладил его по рыжей пушистой шерстке, да так приятно, что от неожиданности Никитка муркнул. Луций прижимал к себе Онфима, обнажив длинный нож, который тоже нашелся в каком-то потайном месте его необычайного плаща.

– Что ж, – усмехнулся Медведь, – тогда милости прошу!

Он резко махнул рукой и сжал в ладони сразу всех – и лодку, и тех, кто был в ней.

Стало темно и мир стремительно полетел вниз, голова у Онфимки закружилась и он потерял сознание. Только сильные руки Луция не давали ему упасть…

… Очнулся Онфим в уютном кресле, укутанный в мамин плащ. Напротив горел огонь в веселой, ярко расписанной печке, кипел огромный чайник с травами. Избушка была небольшая, но очень уютная, только в ней совсем не было окон – свет шел лишь от печки, да от нескольких свечей на большом столе в центре.

Медведь стоял у печи и ждал пока закипят травы. Росту он стал обычного, морда его подобрела, глаза светились мягким светом. За столом сидели Луций с Никитой и с аппетитом уплетали какую-то запеченную дичь. Когда чайник закипел, хозяин налил ароматный травень в большие глиняные чашки с нарисованными птичками. Одну из них сунул Онфимке под нос. После трех глотков этого горячего варева, пахнувшего летним лугом и ранним медом, мальчику стало очень хорошо и тепло, все страхи исчезли.

– Ваш приход – и радость, и печаль для меня, – негромко сказал Медведь. – Ведь древнее пророчество гласит, что после того, как мальчик соберет Камни Согласия, великие боги прошлого навсегда утратят свои имена… Меня зовут Бэр*, но уже сто лет я сплю, не просыпаясь, и люди снаружи стали называть меня Медведем, то есть, мед ведающим, пасечником, в общем…

– Бэр! – радостно сказал Онфим. – Бабушка всегда говорила, что мы из рода Бэра!

Медведь прикоснулся длинным загнутым когтем ко лбу мальчика, как будто что-то слушал внутри. Потом крепко обнял его.

– Да, ты мой далекий-далекий правнук. И я должен помочь тебе. Скидавай портки! – скомандовал Бэр. Мальчик ничего не понял, но стал послушно снимать штаны.

– Ты тоже! – сурово сказал Бэр глядя на Луция.

– Зачем?

– Сейчас узнаешь, – засмеялся Бэр.

Он открыл заслонку печи, поставил внутрь огромный деревянный ушат с водой и пригласил:

– Полезайте-ка внутрь! Сейчас я подготовлю ваши косточки к тяжелому пути!

Онфим с Луцием скинули одежду и полезли в печь. Конечно, в обычной человеческой печи взрослые не моются, потому что для нее они слишком большие. Но печь у Бэра была таких размеров, что там поместился бы и Никитка, если бы кони вообще мылись как люди. Но кони не ходят в баню, они моются на реках, а тигрокони вообще не моются, потому что они не от мира сего и их тело не устроено так неудобно, как наше.

В ушате лежали размоченные пучки трав и кусочки мыльных корений. Прогревшись до третьего пота, Онфимка начал натираться травами и мыльным корнем и показал Луцию, как это нужно делать. Луций уже успел привыкнуть к местным деревянным баням, но омовение в печи видел впервые в жизни. На пятом поту стало жарить нестерпимо, ромеин взмолился о пощаде, но заслонка все не открывалась. Почти теряя сознание, римлянин начал кричать и биться в маленькую печную дверку, Онфимка внутри печки громко хохотал над его истеричными дерганиями, из-за которых тот все сильнее пачкался о печную сажу, Никитка снаружи очень сопереживал профессору, а Бэр знай себе приговаривал:

– Нарасти вторая жизнь, уходите беды да болезни! Помоги, Жар, внучку моему, охрани его да друзей его во все время пути, назначенного им!

На седьмом поту Луций окончательно отчаялся и с криком «Помогите!» рыбкой кинулся головой прямо на заслонку. Но именно в этот момент Бэр с другой стороны заслонку возьми да и открой! Профессор вылетел из печи, как стрела из лука, и это было так смешно, что от хохота друзей стало трясти стены избушки. Бэр схватил Луция под мышки и окунул в огромную кадку с холодной водой для ополаскивания. Здесь Луций заверещал как свинья под топором мясника, а веселье остальных участников событий достигло своего апогея – из глаз у них брызнули слезы. Сжалившись, Бэр закинул Луция на верх печи и дал ему широкое льняное полотенце – обсыхать да согреваться, а сам принялся за Онфимку – и его ждало контрастное обмакивание в ледяной ушат, а затем растирание льном.

Когда все были начищены и по второму кругу напоены душистым травнем, Онфимка решился спросить.

– Деда, а как я унесу с собой Камень Согласия, коли он огромный, как дом? Никакая лошадь его не утащит…

Бэр рассмеялся:

– Онфимка, камень – это только видимая часть, поставленная на земле для слабых людей по их скудоумию. Не дано людям видеть почти ничего из реального устройства мира. А за камнями стоят живые боги и многие высшие силы, для которых каменный мир – ну ваш, то есть, мир – не существует. Вот смотри, я прямо сейчас отдаю тебе свою Энергию Любви, а ты ее даже не видишь! – и Бэр снова усмехнулся, но уже грустно.

Онфимка и правда ничего не чувствовал, сидел как камень, и смотрел в мудрые черные глаза Медведя словно дурачок с Торговой площади в базарный день.

– Поэтому я сделал большой камень для людей, чтобы им было понятнее и проще. А для тебя сделаю вот что.

Он протянул лапу, ставшую вдруг длинной-предлинной, к крыше и каким-то чудом достал оттуда огромный камень с янтарными прожилками, который прямо у него в лапе уменьшился в размерах и в конце концов стал маленьким, как мизинец. Камень на глазах обретал форму фигурки – медведя, стоящего на задних лапах, в точности такого, какой был вырезан на отцовой ложке, оставшейся в онфимкиной суме на спине у Незабудки на берегу озера… Глазки медведя сияли огненным янтарным светом. На одном ухе образовалась небольшая дырочка, и сквозь нее проделась кожаная веревочка. Бэр повязал украшение на онфимкину шею.

– У каждого камня, внучек, – продолжил Бэр – есть свой хранитель, и не все они так легко отдадут тебе свое сокровище. Хотя они обязаны повиноваться словам древнего пророчества. Если что, можешь им об этом напомнить. Я не знаю, где находятся остальные камни, как они выглядят и кто их охраняет. Но одно могу тебе сказать точно – фигурка на твоей шее будет притягиваться к остальным осколкам Согласия, и стоит тебе прикоснуться к ним, как они тотчас станут маленькими фигурками, которые наденутся на твою веревочку.

Бэр поднялся и путники тоже засуетились, собираясь на выход.

– Прощай, Онфимка, больше ты никогда не увидишь меня таким, как сейчас – ни облика, ни имени не сохранится в памяти людей. Будут меня звать по-другому и выглядеть я буду иначе, но ты меня узнаешь, я верю! И ты Луций, прощай, храни моего мальчика, и пусть улыбнется тебе в этом удача! Ну и ты, бессмертный, иди, обниму на прощание!

Медведь огромными лапами сгреб всех в охапку, крепко обнял, так что даже Никита охнул, открыл дверь избушки и вытолкнул их наружу. Снова настала темнота, а уже через минуту, с легкой головной болью и тошнотой, друзья лежали посреди острова в большой выемке в земле. Поднимаясь и отряхиваясь, они поняли, что это было место камня, которого больше не было. Со всех сторон на них смотрели боги, и взгляды их были удивленными и печальными…

* Конечно, все мы давно позабыли о некоторых славных профессиях наших предков, в частности, об этой. Краснодеревщиками называли людей, которые умели из грубой неотесанной доски сделать нечто красивое (по-старому, значит, «красное»). К примеру, резные наличники, деревянные узоры на беседки и крыльца, коньки на крыши.

* На всякий случай поясним еще одно слово, обозначающее предмет, который мы больше не видим в окружающей жизни – дранка. В древности, а кое-где и сейчас – это небольшие пластины из дерева или его коры, которые укладываются на крышу друг на дружку, как плоская черепица.

* Стреха – это свисающий край крыши, часто там вьют гнезда птицы.

* «Слоны с клювами», спросите вы? Наши далекие предки, конечно, никогда не видели слонов, а лишь получали рассказы о них из самых разных источников, которые чаще всего были просто запредельной выдумкой!

* Тигроконь – фантомный представитель якобы древнего бестиария. Дело в том, что средневековые бестиарии (книги о зверушках) были заполнены всякими разными причудливыми животными, которые казались тогдашним людям вполне живыми, но только пасущимися не в нашем огороде. Однако, тигроконя там никогда не было! При этом, одновременно в нескольких странах, не сговариваясь друг с другом, люди придумали такой персонаж – в компьютерных играх, в художественных произведениях. Получился «фантомный» герой – которого никогда не было, но он как бы был. В нашей книге он имеет ярко выраженные черты льва с храма Покрова на Нерли и коняшки с ворот Горицкого Успенского монастыря в Переславле-Залесском.

* Шесток – место перед дверцей в горячую часть печи, как бы хозяйственная полка.

* Индрик – мифический зверь с головой и ногами лошади, может даже с рогом или двумя рогами, и телом рыбы.

* Детинец – так в древности называли то, что сейчас мы называем словами «кремль», «цитадель», «замок». Укрепленная часть города в его центре, куда во время опасности прятали самое ценное, что было у людей – ДЕТЕЙ (откуда и название), жен и святое, все, что связано с богами.

* Удивительно, сколь часто мы с вами употребляем выражения «красная линия улицы» и «Красная площадь», не зная их истинного смысла… Слово «красный» означало «КРАСИВЫЙ», а цвета такого никогда не было! Два самых близких цвета были червленый и багряный. И что же прикажете нам делать? Там, где встречается описание цвета, писать непонятное для вас «багряный»? Или там, где встречается Красная площадь, писать Красивая площадь, чем заставить вас смеяться над нашими же предками?.. Пожалуй, оставим все, как есть. Но не говорите, что мы вас не предупредили!

* На всякий случай поясним, что в принципе хорошо многим известное слово «витязь» означает «рыцаря» – всадника на лошади, часто тяжело вооруженного и хорошо защищенного.

* Царьград – так в древности на наших землях называли город Константинополь, ныне именуемый Стамбулом. Сами же жители в то время называли его Новым Римом, а свою страну Римской Империей, но на греческий манер – Василия Ромея. И жители, соответственно, были римлянами или ромеями, а правитель – императором или василевсом. Можно было бы ограничиться простыми названиями – Рим и римляне. Но вы только прочтите по слогам ВА-СИ-ЛИ-Я РО-МЕ-Я – это же просто песня. Почти вся русская книжная культура вышла из ромейской – мы исповедуем их религию (православие, или по-гречески ортодоксия), пишем их буквами, носим их имена, строим в их стиле. Поэтому в полной мере можем считать себя наследниками Ромеи. По-научному мы называем ее Византия, но это условное название появилось значительно позже даже окончания ее существования.

* Чернила из дубовых орешков делались аж до самой середины XX века! Орешки на самом деле совсем не орешки, вот даже максимально далеки эти шарики от орешков – это некоторые насекомые образуют такие коконы на листьях дуба. Сваренные определенным образом, они дают очень стойкий, слегка буроватый цвет. Можно посмотреть на такие чернила, например, на знаменитых рисунках Леонардо да Винчи.

* Беличьи шкурки – пожалуй, одни из самых древних и уж точно одни из самых распространенных денежных единиц древности.

* Много тысяч поколений людей так боялись медведя, что никогда не называли его тем именем, которое когда-то в самом начале времен дали ему первые люди! В конце концов, самое первое имя медведя забыли навсегда, ученым удалось реконструировать только праиндоевропейское название «орктос». Распространенное заблуждение гласит, что таким именем было слово «бэр», вот-де оно сохранилось в немецком, английском языках, а также в слове берлога. Но, увы, это ошибка! Есть все доказательства того, что слово «берлога» во всех славянских языках означало «грязное место», например, им могли обозначить хлев свиньи. А иностранное слово «бэр» происходит от такого же древнего праиндоевропейского слова «бурый», а значит, тоже является заменой истинного названия медведя! Кстати, современное слово медведь – «едящий мед» – такая же замена. Но Влас Комар, когда бы он не писал свою книгу, конечно, еще не мог этого знать! Поймем его и простим.

А вот обратите внимание на то, как еще до самого конца XX-го века люди верили в силу слов. Назовешь «медведя» – придет медведь! Может, стоит почаще говорить слова: любовь, добро, солнце, счастье, здоровье, достаток, дружба, понимание?

Глава 2. Битва с «морским гадом»

***

Онфим оглянулся и увидел несколько темных бревен, торчащих прямо из-под земли. Тут он все понял. Это была вовсе не избушка, не дом, а самая настоящая домовина, такая же, как та, в которой похоронили его родных. Это была могила умирающего Бэра, чье настоящее имя они, наверное, знали последними на земле…

Путники сели в лодку и поплыли к городу, где все уже давно стихло. Стояла глубокая ночь, освещаемая лишь половинкой луны и несколькими факелами на башнях ночной стражи.

Своих лошадей и поклажу друзья обнаружили там же, где оставили. Воровство было здесь не принято, как у каких-то половцев или хазар, не имеющих души. «Чужое добро прибытка не принесет» – эту истину знали даже дети.

Пора было выдвигаться в путь, потому что Онфимке совсем не хотелось с утра пораньше объяснять людям Ростова, что тут творилось вчера. Он любил князя Гостяту, но решил, что постарается объяснить ему все тогда, когда вернется в Ростов. Если вернется…

Они поскакали к восточным воротам, Никитка поколдовал над стражниками, и по сути никем не увиденные, быстро двинулись по выложенному булыжниками тракту. Эта древняя дорога вела в страну муромы вдоль другого берега озера. Лошадки бежали исправно, Никита совсем перестал страдать и тоже сосредоточенно скакал, дружное цоканье копыт нарушало тишину весенней ночи. Вскоре чудесный, ровный, отшлифованный булыжник закончился и дорога превратилась в набор ям и колдобин, в случайном порядке заполняющих пространство тракта. Тут тигроконь очнулся и спустя пару минут хода заныл:

– Ну вот, не могут дорогу нормальную построить! Главное название красивое дать – «межкняжий тракт»! Нужно тормозить, иначе мы останемся без копыт!

– Я тоже согласен с Никитой, – сказал Луций. – Давайте остановимся, тем более, что до восхода солнца осталось не так уж и много времени.

Они забрались подальше от дороги в пушистые кусты, которые лошади принялись с радостью есть, стреножили лошадей, Луций достал из своей безразмерной сумы кусок шкуры, на которую все и улеглись, а укрылись плащами. Конечно, это было мало похоже на уютную гостиницу, но все так сильно устали, что мгновенно уснули.

Утром путешественники почувствовали прилив сил. Солнце уже встало, место ночлега оказалось на склоне небольшого холма, уступами спускающегося к яростно бурлящей речушке. Вода в ней была кристально чистой и очень холодной, все с удовольствием освежились и напоили лошадей.

Луций и Онфим раскрыли перемётные сумы и все вместе подкрепились скудными запасами пищи. Никто не удивился уже тому, что крайне недовольным оказался тигроконь – всего было мало, все было невкусно, и вообще, зачем он согласился на эту авантюру. Профессор начал убирать остатки еды. Никита, поняв, что ничего другого на полянке больше не появится, поспешил зажевать то, что дали, причем проявил удивительную расторопность.

После завтрака решили идти дальше, но двигаться не по тракту, а по тропкам вдоль него – они были более ровными и предсказуемыми, при этом, если появится какая-то опасность, можно будет свернуть в недалекий лесок. Пошли резво и дружно, тропки только кое-где петляли по небольшим подлескам. День был солнечный, легкий ветерок шевелил сочную молодую листву на деревьях, елочки светились свежими салатовыми отростками на кончиках лап. Изредка ветки странно шевелились без всякого ветра, или неожиданно стремительно взлетали стайки пичужек, как будто кто-то невидимый шел рядом с ними. Онфимка заметил это раз, потом еще раз, на третий он понял, что ему это не кажется.

– Никита, кто это идет рядом со мной? – спросил он.

– Ну ты смешной! Как кто? Твой Род!

– Ого! А сколько их?

– Этого я не знаю, потому что мне видеть их не дано. Но ты можешь.

– Что могу?

– Увидеть их!

– Да как же? – вскричал Онфим, которого уже разбирало любопытство.

– Как-как? Как и всё на этой земле. Нужно очень сильно захотеть и поверить! Если будет в тебе веры хотя бы с гречневое зернышко, то сможешь ты всё, что пожелаешь!

– Вообще-то, в оригинале горчичное*, – заметил Луций, неожиданно встревая в разговор.

– О! Простите, профессор, – язвительно проговорил Никита. – Я забыл взять у вас консультацию по этому вопросу!

Онфим не слушал уже эти высокоумные разговоры, а зажмурил глаза и представил себе, как сильно он хочет увидеть свой Род. Так представил, что у него даже зубы затрещали от напряжения и вены вздулись на лбу! Открыл глаза – но вокруг ничего не изменилось, рядом по-прежнему никого не было кроме Никиты и Луция…

– Нет, Онфим, так это не работает, – засмеялся Никита, видя, как сильно мальчик старается превозмочь реальность. – Это должен быть крик в самой глубине тебя самого, а вовсе не движение снаружи. Когда ты поймешь это, ты легко сможешь передвигать горы. Вон, видишь холм впереди? – Он указал на небольшой холмик, покрытый елочками и березками. – Попробуй сдвинуть его с места! После этого ты не то что своих родных увидишь, но и много другого чего интересного.

Но сколько Онфим не старался, холм двигаться не хотел. Он его и упрашивал, и приказывал, и требовал, и молил. Но путники уже прошли мимо него, а еще немного погодя он совсем скрылся из вида, но так ни на полпальца не сдвинулся с места. Мальчик оставил эти бесплодные попытки на более подходящее время.

Двигались резво и весело, изредка останавливаясь для перекусов и отдыха. Вскоре показалось святилище Кидекша, которое еще издали сияло разноцветными красками и золотом на вершине пологого холма. Вокруг него было несколько больших селений, ничем не огражденных и без стражи. В одном из них, согласно бабушкиной карте, нужно было раздобыть лодку, чтобы дальше плыть по течению реки Нерли. Путники дошли до края селения, и зашли в ближний к реке двор.

По двору бегали полуголые ребятишки, куры, гуси, барашек да козочка. Из сарая вышел, щуря глаза и прикрывая их козырьком из ладошки, молодой парень. Луций поклонился по местному обычаю в пояс и взмахнув широко правой рукой, сказал:

– Приветствую тебя, добрый селянин! Мы мирные путники, я Луций из Ромеи, а это Онфим из Ополья. – Еще почти в начале пути друзья договорились, что не будут без надобности привлекать внимание к Никите, чтобы не пугать мирных жителей, поэтому он стоял, скромно понурив голову за крупным задом Незабудки. – Мы идем в Муром и хотели бы арендовать челн и купить продуктов.

Парень тоже чинно поклонился:

– Я Первуша сыр Прядвы. Прошу вас, заходите в дом.

Узнав о путниках и их цели подробнее, Первуша попросил мать накормить их, а сам пошел за отцом в поле – испросить разрешение взять лодку. Прядва тоже захотел посмотреть на неожиданных гостей, и каково же было удивление отца с сыном, когда они увидели тигроконя, пожирающего обед, который доставала из печи мать. Но, правда, Никите достаточно было бросить один беглый взгляд на мужчин, чтобы те перестали интересоваться его скромной персоной. Вся семья села ужинать вместе с гостями. Первуша задавал вопрос за вопросом, видно было, что ему страшно интересно все, что рассказывали пришедшие.

Гостеприимство Прядвы не знало границ – когда все уже подумали, что вот-вот лопнут от обжорства, хозяйка начала снова накрывать стол – на сладкое были сушеные ягоды и печеные орехи в меду. Чашки раз за разом наполнялись ароматным травнем.

– Сегодня уж поздно, оставайтесь-ка вы ночевать у нас, – решил отец. – Рано утром снаряжу я вам лодку, а в уплату за нее возьму ваших коней, так и быть. Все равно с вами они не поплывут. Согласны?

Луций просиял – это было наилучшим решением, хоть и жаль было расставаться с лошадками, к которым уже успели привыкнуть.

– Отец, позволь мне уйти с ними! – попросил Первуша.

– Перун с тобой, сынок! Совсем ты из разума вышел что ли? Их сами боги благословили идти, а ты куда в калашный ряд со свиным рылом?

Ох и неприятно стало парню от такого ругательства, ведь если на ярмарке попадет торговец мясом со своим товаром в хлебный ряд, его и побить там могут, настолько нечисто мясо рядом со святым хлебом… Получается, он недостоин Онфимки или Луция?

– Отче, – начал было он, но Прядва стукнул кулаком по столу.

– Сказал «нет» – значит «нет» и больше повторять не буду! – отрезал он. – И вообще, засиделись, завтра вставать рано, стели мать постели, будем спать.

Он встал, показывая всем, что разговоры окончены и пора ложиться.

***

Утром Онфим проснулся от сладкого и родного запаха маминых пирожков с вареньем и радостно закричал:

– Мамочка!

– Вставай, сыночек, уже солнце давно светит! – ответил незнакомый голос. Онфим все вспомнил и закручинился, но запах был так хорош, что долго печалиться он не стал, а поскорее вскочил и сел за стол. Посреди стола стояли глиняные миски с целой гвардией разнокалиберных пирожков, булочек, ватрушек и завитушек – политых медом, начиненных ягодами и фруктами, украшенных творогом и битыми орешками. Хозяйка дома налила мальчику теплого, еще парного молока.

– Кушай, сынок, когда еще поешь материнского, – участливо сказала добрая женщина и Онфимка накинулся на горячую выпечку.

– А где все? – пробормотал он с набитым ртом.

– Уже грузят ваши припасы и смолят лодку в дальний путь.

Наевшись досыта, Онфим чинно поблагодарил хозяйку и побежал на берег. Лодка была готова, вёсла убраны, а небольшой парус поставлен на ветер – идти предстояло по течению вниз. В задней части было сидение для рулевого, в центре сложили припасы и укрыли их шкурами и рогожками, в которые можно будет кутаться по ночам. Спереди удобно расположились еще несколько сидений вдоль лодки, так что укладываться спать можно прямо на пол посреди них. Челн был и не слишком большой, но и не маленький. Борта его были разрисованы необыкновенными птицами и цветами, нос высоко задирался над бортами и был украшен огненно-алым драконом, извивающим голову и изрыгающим пламя из широко открытой зубастой пасти. Дракон был так искусно вырезан из дерева и так прекрасно разрисован красками, что всем казалось, что сейчас послышится его мощный рык.

Прядва с женой, все их дети, кроме самых маленьких, старики-родители, многие соседи пришли проводить путников в дальнюю дорогу. Только Первуши нигде не было видно.

– Что за упрямый и несносный парень, даром что первенец*! С обидой в доме заперся должно быть! – ругался отец. Все крепко обнялись и по традиции расцеловались трижды, хозяйка сунула Онфимке корзинку, укрытую расписным полотенцем, которая издавала аромат выпечки, чему мальчик несказанно обрадовался. Путники взошли на борт, отвязали лодку и весело поплыли по волнам. Долго еще все махали друг другу руками, пока красивое Золотое святилище и добрые селения не скрылись из виду.

Ветер был крепкий, а потому лодочка быстро рассекала волны Нерли, солнце сияло высоко в небе, птицы пели и всем было очень радостно на душе. Луций сидел на корме и правил лодкой, Никита разлегся на полу и разворошил заветную корзинку с еще теплыми пирожками. Онфимка, слушая весенних птах, тоже затянул радостную песенку:

– Ай, заинька, ай, серенький,

Ай, заинька, хвостик беленький,

Штаны рваные, худые,

Ножки тонкие, кривые.

Прячься зайка за сарайку,

От лисички прячься зайка,

От волчка, от медведьчка,

От неведома зверька!

«От судьбы не спрячешься,

Как ни раскорячишься!»

Пляшет зайка на поляне,

Песенки поет,

И не ждет, что час последний

Вскорости придет*!

Голосок Онфимки тоненько разливался по зеленым рощицам, которые проносились мимо. Но что-то неуловимо стало вдруг меняться, какая-то тень пробежала по голубой глади воды… Никитка почувствовал неладное и стал нюхать воздух.

– Чую беду, – наконец сказал он, сдвинул корзину под рогожку, а сам встал перед Онфимкой, укрывая его собой.

Впереди показалась развилка Нерли с еще одной рекой, более полноводной и широкой. Прямо на плоском треугольном берегу на стыке двух рек стояло какое-то совершенно невероятное святилище, таких еще никогда не видел ни Онфимка, ни Луций. Золотой Полоз высотой со столетний дуб подымался в его центре, а на шее огромного змея раскрывался исполинский зонт. Со всех сторон он был окружен змеями поменьше и все они были тоже из чистого золота. На фоне голубого неба и зеленой травы все это так сияло на солнце, что на короткое время наши путники были попросту ослеплены.

Ветер неожиданно стих и лодка перестала плыть, а вода реки забурлила и покрылась белыми хлопьями пены. Что-то медленно поднималось из воды прямо перед лодкой. Онфимка судорожно потер глаза кулаками, а когда зрение вернулось, увидел прямо над собой морду Золотого Полоза и его раскрытую пасть – он мог туда поместиться целиком!

– Никита! – закричал он, кидаясь тигроконю под копыта. – Посмотри на него!

Но ослепленный тигр не мог так быстро восстановить зрение, ведь коты не люди, они не очень любят солнце, предпочитая ему лунное сияние ночи. А Полоз уже летел на Онфимку, желая его проглотить, но лишь ударился в дно лодки, отчего та почти нырнула под воду и зачерпнула обеими бортами холодной водицы. Онфим вспомнил про свои желания, которые ему подарили боги, но никак не мог так быстро сообразить, что пожелать, а огромный змей уже летел во втором и, должно быть, смертельном ударе…

В последнюю секунду рогожка откинулась и из-под нее выскочил… Первуша! Он засвистел какую-то очень красивую мелодию, от которой произошло следующее: наступила мертвая тишина, в которой только и текли, что чистые звуки Первуши, а монстр в недвижном воздухе стал монотонно раскачиваться в разные стороны. Наконец, он опустился в реку, а свою громадную золотую башку с алмазными глазами положил на бортик прямо под руку Первуши. Тот погладил его, отчего по глазам побежали рубиновые сполохи. Еще немного погодя жизнь снова стала такой, какой и была – стало слышно птиц, журчание воды, и еще какое-то постороннее журчание, кажется, в Онфимкином желудке – от испуга. Лодка снова весело побежала по волнам.

– Это наш хранитель – Золотой Полоз. Только самые старые деды у нас рассказывают сказки о том, что когда-то он был живым, но никто им не верил… А теперь я и сам вижу, что это правда. Ты чем-то разбудил его, – указал Первуша на Онфимку. Мальчик крепко сжал фигурку медведя на своей груди. – В сказке деды напевали нам эту мелодию, которую мы так любили насвистывать в детстве! Это язык Полоза, по которому он всегда узнаёт своих.

Змей тоже что-то тихо просвистел, и из его алмазного глаза выкатилась слезинка, звонко ударилась о палубу и укатилась под рогожу.

– Я понимаю его! – радостно закричал Первуша. – Он говорит, что сбывается пророчество и скоро он уснет навсегда, а люди забудут его имя. Что-что? Я не понимаю, что ты говоришь? А! Это твое имя? Но я его не понимаю, прости. И произнести его не смогу…

– Наг, – тихо сказал Онфим. – Его зовут Наг! Я слышу его имя.

Первуша, наконец, понял, что происходит, и тоже опечалился.

– Слушай, ну раз тебе все равно скоро засыпать, может ты отправишься с нами в это славное путешествие и поможешь нам?

– Дружище, – подал голос Луций, – но пока и тебя никто не приглашал в наше путешествие, а не то что кого-то еще с тобой! Давай-ка мы вас тут высадим и отправляйся к отцу!

– Возьмите нас с собой – взмолился Первуша. – Мы вам очень пригодимся, вот увидите! Я крепок в руках и теле, а Полоз – так вообще золото, а не помощник!

– А я согласен взять их с собой! – подал голос Никита. – В крайнем случае, этим морским гадом можно будет расплатиться на постоялом дворе вместо золотых монет.

Полоз перестал плакать алмазиками, катившимися под рогожку, и недобро скосил один глаз в сторону Никиты. Но, поразмыслив, решил вообще не замечать этого наглого Небесного, чем связываться с ним с неизвестными последствиями.

Все посмотрели на Онфима – главное слово оставалось за ним. А ему так понравился Первуша, что он уже давно был страшно рад тому, что тот так ловко с ними уплыл. Он кинулся к парню и прижался к нему, не желая отпускать ни его, ни этого золотого монстра. «Морской гад» (по меткому выражению Никиты) благодарно посмотрел на мальчика. Луций неодобрительно крякнул, но смирился. Он указал Первуше на руль, а сам сел на скамью и достал карту – изучать дальнейший путь. Из карты он узнал, что большая река, по которой они поплыли, называется Клязьма, и плыть по ней нужно до еще одной реки – Оки, а на той уж и стоит древний город Муром.

Плыли быстро, солнце все сильнее пригревало землю и воду, по обеим берегам реки раскинулось множество селений и небольших городков, видно было, что жили здесь мирные и добродушные люди. Многие из них, видя лодку кидекшской росписи, внимательно рассматривали людей на ней, пытаясь разглядеть знакомого, чтобы чинно и вежливо поздороваться. Узнавая в одном плывущем паренька Прядвы, сильно удивлялись, куда он мог поплыть без отца? Но все же махали руками или шапками, чтобы не показаться грубыми.

Заполдень вышли, наконец, в реку, в несколько раз большую Клязьмы – Оку. Видно было, что и Онфим, и Первуша впервые видят реку такой величины. Луций еще раз сверился с картой – оказалось, что по этой самой Оке плыть им нужно в правую сторону. Но течение и ветер стремительно уносили их в обратную сторону – вовсе не туда, куда требовала карта! Надо было срочно что-то придумать, чтобы не уплыть далеко. Луций кинулся сворачивать парус, но это не слишком затормозило их легкий бег по воде.

– Хранитель говорит, – подал голос Первуша, – что нужно привязать веревку к лодке и дать ему другой конец.

Ничего толком не поняв, в отчаянии Луций стал просто исполнять указания. Крепко привязав веревку к шее дракона специальным морским узлом, он кинул в реку другой ее конец. Великий Полоз резко вынырнул из-под воды и схватил веревку мертвой хваткой. Лодка дернулась и остановилась, а все ее пассажиры грохнулись на дно. И хорошо, что так вышло, потому что в следующую секунду лодка так стремительно полетела вверх по реке, что если бы кто-то стоял, то улетел бы далеко за борт.

Друзья быстро неслись вверх по Оке в сторону Мурома со скоростью падающей с неба звезды и испытывая совершенно небывалые для того времени ощущения. Но они даже не могли представить, какой ужас вызвал их бешенный спринт у жителей прибрежных селений – ведь они видели лодку, летящую против течения без весел и парусов, к тому же неслась она так резво, что никому не удавалось рассмотреть, есть ли на ней вообще кто-то. Потом ближайшие тысячу лет в этой местности рассказывали легенды и сказки о Корабле Летучего Призрака, который появляется перед самыми плодородными летами и, рассекая волны, несется вверх по Оке…

Вскорости показался город, размером ничуть не меньше Ростова, а может и больше. Дома там были деревянными и каменными, с ног до головы покрытыми белой известью, местами украшенной тонкими цветными узорами. Вкупе с тем, что терема да избы уступами поднимались по склонам нескольких холмов, все вместе они производили впечатление белых и чистых облаков, плавной грядой лежавших над рекой.

Причалив к пристани, путники попали на большой торг, который уже заканчивал свою работу. Они начали подниматься к городу по довольно крутому склону. Вокруг кипела мирная жизнь – покупали и продавали, торговались до потоков слюней и забирали товар не глядя, воровали и ловили воров, дети плакали и смеялись, кошки стаскивали колбасу, а собаки лаяли на кошек, разная живность орала и гудела – всяк на свой лад. Вдруг этот добродушный гомон нарушил резкий и недобрый стук лошадиных копыт – небольшой отряд витязей промчался по булыжной мостовой в сторону города и, судя по тому, что лошади были в мыле, скакали воины давно и без остановок!

– Ангелы пролетели! – сказал юродивый Васенька, сидевший прямо посреди торга в теплой куче конского навоза. Повел рукой за скачущими и улыбнулся одной из своих неземных улыбок. Горожане, которые сызмальства знали Васеньку, поняли вмиг, что идет большая беда. Бабы завыли, вслед за ними заверещали дети, залаяли собаки, мужики быстро собрали товары и все побежали к городу.

Луций показал стражникам бумагу с печатью и путники были пропущены в город вместе со всеми. Поскорее отыскав постоялый двор, они попытались выяснить, что происходит, но никто и сам толком ничего не понимал. С княжьего двора никто не выходил и народу ничего не объясняли. Бабы собирали детей и лезли в подвалы и подклеты домов, служители богов бежали в святилища, мужчины доставали оружие – мечи, луки, копья, рогатины. Постовые на стенах спешно разводили огонь для кипячения огромных чугунов со смолой – лить ее, кипящую, на головы предполагаемых врагов. Все работали без спешки, видно было, что каждый прекрасно знает, что ему нужно делать в этой ситуации.

Наконец, с княжьего двора выдвинулся отряд – прекрасные, огромные, сияющие доспехами витязи на мощных конях поехали в сторону центральной площади. Впереди скакал князь Воимир на ловкой красавице лошадке, серой в белых яблоках. На площади князь поднялся на лобное место и зычно заговорил с народом:

– Братья мои и сестры! И ты, добрый старейшина Беримир! Пришел от самых дальних змиевых валов* знак, что надвигается на нас великое войско половцев! Мы выйдем принять бой, чтобы добыть преимущество – поскачем на них с горы к реке и сдавим в воду. Вы же укрепляйте город, а если мы проиграем битву, держите оборону сколько сможете. Я послал гонца к князю ростовскому Гостяте, он должен будет собрать войско и прийти на помощь не позднее, как через неделю, – молодое лицо князя сияло возбужденной улыбкой, длинные золотые волосы развивались на ветру.

– Мы услышали тебя, княже! – отозвался старейшина Беримир, который ничем не отличался от остальных мужиков города – такой же огромный и крепкий, больше похожий на медведя, чем на человека. Суровые глаза сверкнули в толпу из кудрявой бородищи. – Все по местам! Занять свои позиции!

Видимо, защита города уже много раз проигрывалась раньше в учениях, потому что никто не задал ни единого вопроса. Все разбежались в разные стороны, а княжеский отряд неспешно прошествовал по всему городу к воротам. Все выходили на улицу и в ноги кланялись сияющим витязям, благословляли, кидали под ноги коням цветы и растения, желая легкого пути. И только юродивый Васенька вдруг заплакал:

– Ангелов много, а меня с собой не возьмут! Возьмите меня!

И кинулся под ноги красавице-кобылке Воимира. Князь рассмеялся, очень ему показалось смешным, что его любимец, совершенно нагой и тощий, как заяц по весне, просится в профессиональное войско.

– Поди! – крикнул он и беззлобно толкнул Васеньку тыльной стороной копья. Тот отлетел к крайней избе и заплакал еще горше. – Не плачь, чудак-человек! Скоро мы вернемся с победой и я принесу тебе подарочек!

– Я принесу тебе подарочек, княже, – тихо сказал юродивый и прижавшись к стене, затих.

Дружина князя Воимира вышла за ворота и двинулась на позицию, из-за высоких стен были видны только украшения на шлемах, да верхушки развевающихся флагов…

Луций поручил Онфимку тигроконю, а сам пошел к старейшине – предложить свою помощь, если такая понадобится. За ним немедленно увязался Первуша – этот во всем оправдывал свое имя, везде ему надо было залезть первым! Луций поначалу было разозлился, а потом решил, что лучше пусть этот озорник будет рядом с ним под контролем, чем неизвестно чем заниматься без него. Они ушли к стенам. Онфимка с Никиткой побрели по белой брусчатке мостовой вверх к святилищу.

***

На самой вершине холма стояло знание, сложенное из белых неровных камней – высокий каменный шатер. Внутри святилища по стенам стояли фигуры богов – деревянные и каменные, расписные и позолоченные, с ликами и безликие, красивые и жуткие. Камешек на груди Онфимки потеплел.

– Никита, я чувствую, что здесь есть то, что нам нужно.

– Скажи хоть, в каком направлении это «нам нужное»? Может я что-то увижу.

Мальчик крутился и вертелся, как детская игрушка волчок, но кроме ровного тепла у сердца, больше ничего особенного не видел и не чувствовал. Тигроконь тоже. В конце концов, друзья решили бросить это бесплодное занятие и пойти посмотреть на битву.

С вершины холма вся местность на много верст вокруг была видна как на ладошке. Под ногами расстилался прекрасный белый город; длинной лентой, похожей на серебряного полоза, вдаль убегала река Ока, в свете уходящего солнца сияющая тысячами алмазов и самоцветов; зеленый холм справа дополнился четким рисунком войска Воимира, в котором острые шлемы и пики, флаги и хвосты прорезали небосвод темными силуэтами; ниже раскинулась пойма реки, ограниченная на горизонте темными верхушками еловой рощи. У князя была большая для тех мест дружина – должно быть в ней было триста, а может и пятьсот человек! Онфимка чувствовал себя в полной безопасности за такой стеной великих воинов.

Ожидание не продлилось долго. Из-за темных еловых лап показались первые ряды врагов. Ох и страшны же они были! Кони как горы, сами как гномы, только с плечами в три обхвата, рожи страшны, как у цертов Нижнего мира, звуки издают как будто во всех селениях разом решили порезать всех поросят одновременно… Но это еще оказалось не самым страшным. Страшнее всего было то, что они всё появлялись и появлялись, их было уже в два, в три, в четыре раза больше, чем войско князя, а они все продолжали и продолжали появляться из-за дальнего леса. Когда показалась шестая волна, Онфимке стало страшно. Он захотел тут же воспользоваться своим желанием и исчезнуть куда-нибудь подальше, но тут из святилища, где укрылось множество людей, вышел мальчик. Ему было года четыре, но выглядел он так воинственно, что случайно можно было подумать, что он самый настоящий воин! Он сжимал кулаки и внимательно глядя на море черных врагов, поднимал руки и грозно тряс ими. Онфимке стало стыдно, что такой малыш совсем не боится битвы. С другой стороны, и у него было оправдание – в его маленьком селении таких врагов никогда не видели, а малыш может раз в год с рождения видит такие битвы.

– Как тебя зовут? – спросил Онфим.

– Илья, – буркнул мальчик, продолжая внимательно вглядываться в горизонт.

Тут раздался отчаянный голос тигроконя:

– Князь ошибся! Они отрежут его от города!

Никита поискал глазами Луция, нашел его на небольшой башне слева и кинув на ходу: «Ни шагу из святилища!» поскакал туда.

Теперь и Онфим видел ясно, что войско злых половцев мало того, что в десять раз превышает дружину князя, так еще и на ходу разделяется на две части – одна вдоль реки сразу устремилась к городу, а вторая начала подниматься на княжий холм. На стене Луция произошло короткое движение и оттуда послышался длинный зов военного рожка, как предупреждение Воимиру. Видно было, что и князь уже все понял. Ему тоже пришлось разделить свое войско – одна часть понеслась вниз на врага, а вторая к городу.

Две чудовищные битвы начались почти одновременно – раздался грохот, как будто светила упали с небосвода! Выше солнца поднялась оранжевая пыль с берега и заволокла весь небосвод. У Онфимки сердце так сильно забилось, что казалось вот-вот вылетит из груди. Маленький муромец Илья вдруг крикнул:

– Я тоже иду воевать! Я хочу защищать свою землю как папа! – и стремительно бросился вперед, туда, где на центральных воротах стоял старейшина Беримир. Туда уже полетели первые стрелы врага и уже начали падать со стены убитые воины.

Онфим попытался схватить Илью за плечи, чтобы остановить, но лишь случайно зацепился рукой за какой-то шнурок на его шее. Ох и силен оказался этот «малыш»! Если бы шнурок был не таким ветхим, Онфим тоже отправился бы воевать вместе с Ильей на стену! Но тонкий кожаный ремешок порвался, Онфим полетел назад на землю, а Илья стремительно побежал к воротам.

Потирая коленку и отряхиваясь, Онфим поднялся, автоматически прихватывая с земли шнурок и засовывая его в мешочек на поясе. На мир вокруг тихо опускалась вечерняя мгла.

* Горчичное зерно – в этом эпизоде Никита и Луций обсуждают «Притчу о горчичном зерне» из «Нового завета». Луций, как образованный человек своего времени, разумеется читал эту книгу, но не со всем в ней пока согласен, все же влияние язычества еще сильно в мире. Никита, не являющийся жителем земли, знает вообще всё – и из прошлого, и из будущего.

* Имя Первуша или Первак означало в древности «первенец».

* Песенка про заиньку является народной, ее, например, исполняет группа «Иван Купала». Но Онфимка помнит только первый куплет, остальное он выдумывает на ходу, явно вспоминая свое недавнее прошлое и смерть семьи.

* Змиевы валы – древняя система укреплений многих народов, населявших наши земли. Это были высокие отсыпные валы вдали от городов и селений, чтобы их преодолеть, врагу требовалось время, которое защитники использовали для того, что передать весть о набеге. Сначала на валах по цепочке зажигали сигнальные огни, а самый последний гонец спешил в город со страшной вестью. За ним сразу уходили селяне и посадские, чтобы укрыться за надежными городскими стенами. С собой они несли провизию, таким образом город мог выдерживать длительную осаду, а враги лишались возможности добыть еду на местности.

Глава 3. Апофеоз войны

***

Может, конечно, когда-нибудь наступит на земле тот благословенный день, в котором человечество перестанет воевать. Но не сегодня, увы!

Княжий бой постепенно стихал и это вызывало все больший ужас у защитников крепости, ведь половцев при этом не становилось меньше – они все активнее прорывались к городу. Стрелы летели все чаще. Наступил момент, когда уже ничего их не останавливало – и они медленно, перегруппировывая силы, пошли на стены.

Онфим увидел, как маленький муромец Илюша поднялся на стену к старейшине Беримиру. У того же не было ни секунды, чтобы отвлечься на сына, и он только махнул рукой. Илья побежал на левую часть стены за тигроконем.

Еще Онфим заметил, как часть страшных гномов отделилась от основной своры и резво побежала к пристани. Видимо, жадность заставляла их прямо сейчас пограбить лодки, ведь стены когда еще возьмут! А тут можно поживиться чем-то ценным и почувствовать недолгую радость от захвата чужого добра.

Большая часть половцев полезла на стены – началась атака! Защитники переворачивали на головы врагов чаны с кипящей смолой, сотни стрел летели вниз, тех, кто добирался до верха, встречали мужественные воины! Онфим видел, как мелькает слева лиловый плащ Луция – его поставили руководить левым флангом обороны. Первуша стоял с мечом наготове, его задачей было сбивать добравшихся наверх. В другом месте тем же самым занимался Никитка – кого сбивал мощными копытами, на кого смотрел своим мистическим взглядом. Но пока он гипнотизировал одного половца, который немедленно становился ренегатом и, к великому удивлению своих черных друзей, переходил на нашу сторону, еще десять уже взбиралось по стене… Силы были неравными даже для чародея. Что уж говорить о простых людях!

Шайка гномов добралась до лодок и начала свое черное дело – они грабили все, что находили, ценное сразу складывали в огромные сумы, которые были перекинуты позади них через круп лошадей. Дошла очередь и до прекрасной кидекшской лодочки, грабители вскочили на борт и начали выворачивать сумы Онфимки и Луция…

Неожиданно один из них услышал за своей спиной какой-то тихий раздражающий свист. Он подумал, что это его сосед свистит, и на своем черном языке прикрикнул на него:

– Не свисти, ёлкины телогрейки, денег не будет! – и слегка стукнул товарища. Только рука его прикоснулась к какому-то скользкому и холодному металлу… Он медленно повернулся и встретился глазами с рубиновым взглядом Золотого Полоза! Глаза его вспенились и… лопнули! Дико заорав, недобрый половец выпал из лодки в реку и мгновенно был ею проглочен. За пару минут змей расправился и с остальными грабителями.

По всему было видно, что Полоз мирно спал на дне под лодкой, пока его не разбудили эти жадные мародеры. Он внимательно посмотрел на город своими рубиновыми огнями, нашел там Первушу, к которому подбирался один половец, пока он мужественно бился с другим, и стремительно пополз к городу. Ну… Это ему так показалось, что стремительно, но по земле у него совсем не получалось так быстро передвигаться, как по воде. Тогда он остановился, поднялся над полем боя во всю свою титаническую высоту и раздул зонт на своей шее. Со свистом бури дунул Полоз на город и поле перед ним. А из его рта, шеи и зонта посыпались сотни маленьких золотых змеек, почти ужиков. Они юрко забирались под одежду и кусали людей, а яд их был такой силы, что те падали мертвыми через секунду.

Первуша услышал голос Хранителя и закричал:

– Все в укрытия! Бежим со стены!

Луций и Никита побежали в разные стороны по стене и стали передавать этот приказ всем. Змей приближался к стене, а за ним ложились на землю сотни мертвых половцев. Наконец, они поняли, что этого врага им не одолеть и остатки войска поскакали обратно, восвояси, туда, откуда пришли.

Великий Полоз остановился и зашипел новую мелодию. Тысячи змеек, которые успели расползтись по всему полю, потекли к нему обратно и спрятались в своем родителе. Он величественно и спокойно вернулся к воде и исчез в ее бурлящих потоках.

Из-за всех этих великих событий, никто, кроме Онфимки, не заметил одного маленького подвига. Когда на Первушу уже летело сзади подлое вражеское оружие, мальчик Илья, схватив уроненный кем-то огромный меч, кинулся на злодея. И хоть росту он был еще подстольного, смог он проткнуть половца! Правда, сам не удержался, и качнувшись, полетел вниз со стены…

***

Мрачная оранжевая пыль медленно садилась на поле боя и глазам открывалась страшная картина – целое море мертвых тел, по которым в беспорядке носились ошалевшие кони. В двух местах из тел сложились целые холмы, и защитники крепости поняли, что здесь окончился боевой путь княжеской дружины.

Вскоре всю дружину отыскали на поле боя и с благоговением отнесли в город. В центре на свежесрубленных еловых лапах положили князя Воимира. Пришел откуда-то грустный Васенька и положил князю на грудь букет весенних первоцветов. Все горожане тянулись на площадь.

Онфимка побежал к стене, туда, где он видел падающего Илью. По дороге он встретил Первушу, который вовсе не видел ни помощи Ильи, ни его падения. Вместе они нашли ребенка под стеной, бездыханно лежащего на первой зеленой травке. Первуша поднял мальчика, крепко прижал и понес на площадь. Онфим прихватил с собой огромный меч, который был так тяжел, что он даже не смог его нести, а потому просто поволок по земле.

Когда они вышли на площадь, все расступились перед ними и стоявший в центре Беримир увидел сына, голова которого безжизненно болталась на руках Первуши.

– О нет! За что ты так наказываешь меня, Отче Перуне! – вскричал отец и упал на колени.

Ребенка положили рядом с князем на мягкие еловые ветки, к нему тоже пошел Васенька-блаженный, но не стал с ним прощаться, а неожиданно взял за ручку и сказал радостно:

– Поспи, Илюшенька, поспи! Тридцать лет не будет на земле нашей врагов! А потом встанешь, возьмешь меч свой великий, да пойдешь бить нечисть по многим землям – от севера до юга, от запада до востока.

Народ, понимая, что юродивый никогда просто так ничего не говорил, послал за доктором Воробышком. Тот еще осматривал дружинников князя в надежде найти раненных, но сейчас побежал за гонцами на лобное место. Доктор взял крепкие маленькие ручки ребенка своими тонкими шероховатыми пальцами и начал быстро мять и щупать – сначала запястья, потом голову, тело и, наконец, ноги.

– Жив мальчонка, жив, нечего тут убиваться, Беримир! – быстро зашепелявил Воробышек, слегка склоняя голову перед старейшиной. – Просто спит! – удивленно констатировал факт немолодой уже доктор, который такую болезнь видел впервые в жизни.

Беримир встал, взял ребенка на руки и пошел домой, горестно сутулив плечи, за ним побежал Воробышек, да Первуша понес меч, который теперь по праву считался илюшиным. Онфимка тоже пошел за ними, а Луций и Никитка продолжили руководить уборкой и подготовкой князя с дружиной к последнему великому походу – в Мир Мертвых.

***

Хозяйка дома, высокая, статная, спокойная женщина, при виде безжизненного сына изменилась в лице, но быстро взяла себя в руки. Мальчика устроили на печи, она укутала его одеялом и погасила свечи вблизи. Старшие дочери быстро накрывали на стол. Еда была холодной, потому что печь только начали топить.

Беримир уже взял себя в руки. Он поклонился всем, кто пришел с ним:

– Простите, гости дорогие, за дурную встречу! Проходите за стол, да чувствуйте себя, как дома! Ешьте и пейте вволю, буду рад, если мы сможем усладить друг друга разговорами!

Все – от мала до велика – почувствовали, что ужасно голодны! Ведь уже наступила ночь, а никто из них и маковой росинки во рту не держал, да еще столько нервов потрачено было за день, страшно представить! Никого не пришлось просить дважды, все накинулись на пусть и холодную, но невероятно вкусную пищу – щи суточные с большими кусками мяса и застывшего жира, утренний хлеб да пироги с луком и рыбой, каша пшенная с морковкой и луком. В тишине дома раздавался дружный хруст, даже доктор Воробышек медленно что-то жевал, хоть и показывал всем и каждому, что у него остался только один зуб и прежде чем есть, ему нужно перетирать пищу. Этот самый Воробышек вообще не мог не вызывать улыбку у всех, кто его видел – росту он был высокого, телосложения тощего, когда он садился, казалось, что он сейчас сложится вчетверо, а то и в восьмеро. Когда его длинная ручища тянулась за очередной порцией пирога, в темноте можно было спутать ее со змеей.

Насытившись, стали ждать, пока вскипит мед в печи. Тут уж начались разговоры. Онфим рассказал свою часть истории, потом Первуша свою. Все дивились, старейшина время от времени восклицал: «Что за диво!» или «Эка невидаль!», хозяйка с девочками охали и ахали на все лады, старики сидели невозмутимые, как белые ледяные глыбы – уж они-то всего на земле повидали! Самым благодарным слушателем оказался доктор – он то сидел, застыв как камень, то вскакивал и начинал судорожно бегать по комнате, не в силах унять охватившее его беспокойство.

– Ну хорошо, все мне понятно, – сказал, наконец, Беримир. – Но почему ваш Полоз не вышел на бой раньше? Не погиб бы тогда храбрый Воимир!

– Знаешь, отче, – ответил Первуша, – мы не видели Хранителя почти сто лет! И многое о нем позабыли. Но сейчас я вспомнил рассказы самых древних стариков о том, что мы – его потомки и он хранит нас от любых невзгод. Наши селения стоят по Нерли от святилища Кидекшы до буйных вод Клязьмы – и ни одно из них не огорожено даже деревянным частоколом. По преданию, нам не нужны заграждения, потому что как только кто-то чужой прикоснется к чему-то нашему – проснется древний змей и убьет негодяя. Сначала Онфимка прикоснулся к нашей лодке и разбудил Хранителя. А сегодня настоящий враг забрался в лодку и снова пробудил заснувшего змея.

Открылась дверь и впустила в дом прохладный ночной воздух и еще двух гостей. Луций и Никита сегодня весь день храбро сражались на стенах, а потому стали уже боевыми товарищами Беримира, а это вам не лапти пошить – воинское братство большая сила. Беримир встал им навстречу и крепко стукнул обоих своими лапищами, как это делали витязи, хотя никто из них формально витязем не был, а был лишь простым воином*. Они дали старейшине краткий отчет о последних работах и тоже сели вечерять.

Ночлег гостям хозяйка организовала на сеновале. И все уснули, едва коснувшись ароматных подушек и мягкой соломки – уж очень тяжелым был ушедший день.

***

Между бревен сеновала то тут то там мелькали щели, через которые ласковое утреннее солнышко проникло внутрь и заиграло на лицах наших друзей – Онфимки, который счастливо потягивался, Первушки, который резво вскочив, тут же начал разминать пудовые рученьки и ноженьки, Луция, который жмурился и хмурился, всегда слегка недовольный новым днем, и Никитки, у которого морда как бы была не совсем лицом, и она, в свою очередь, совсем не желала просыпаться, хотя всем было видно, что он уже проснулся. Первуша, видя жалкую игру тигра, хлопнул его по конскому крупу со словами:

– Ну-ка, подъем, ведьмино наваждение! Пора в путь уже, а мы еще и не пожрамши!

Никита открыл один глаз и окинул Первака своим самым презрительным взглядом, как бы давая понять, что таких неучей он не удостоит даже словом. Но веселый паренек не знал еще, что такое чинопочитание, поэтому схватил огромной ручищей коня за ногу и совсем неуважительно потащил на двор. Более того, там он поднял целый ушат воды и вылил его на ошалевшего Никиту, заверещавшего на всю округу.

Онфимка смотрел на свисающий с крыши мох, сквозь который проникали солнечные зайчики и думал: «Бревна нужно уже конопатить». Вот он – истинный мужик любого возраста! Он и в разгар битвы думать будет, как все поправить, да навести повсюду лад и красоту, а еще строгий порядок! И после рождения, и перед смертью будет у него вокруг все чинно и благородно.

После завтрака Беримир и его окружение пошли в поле, где еще затемно продолжились вчерашние работы. Под ближним к городу холмом раскапывали огромную яму для князя с дружиной. Часть горожан на телегах отвозила тела незваных гостей за дальний лес и бросала их прямо под небом – на съедение воронам да волкам. Разве можно такую нечисть Матери Сырой Земле предавать? Строители и плотники, кузнецы да краснодеревщики работали на стенах – латали дыры, покрывали известью, затирали кровь да зачищали прочие нечистоты.

Онфимка же с компанией отправились в святилище, где сегодня было много женщин и служителей, они громко плакали и пели красивые грустные песни. Когда друзья входили в белокаменный шатер, там под сводами струились звуки самой прекрасной песни на земле – какой-то неземной голос то мелодично плакал, то что-то тихо говорил, то громко задавал богам вопросы, то пел переливами и руладами так, что не верилось, что эти звуки издает человек – казалось, это райские птицы или злые русалки приманивают своих гостей…

Улетай, мой дивный витязь,

Возьми меня с собой

И дочку нашу.

Туда, где нет дождя,

Где ветра нету,

Где нет ни жара и

Нет больше хлада.

– Никита, кто это? – удивленно спросил Онфим.

– Это молодая княгиньюшка убивается по мужу Воимиру, – тихо ответил Никита. – Ты что-то чувствуешь вообще или как? Может этот камень находится вовсе не в городе? – вернул он Онфимку к цели путешествия.

Но Онфим в самом деле не чувствовал НИЧЕГО. Вернее, было такое ощущение, что камень уже при нем, как когда Бэр надел ему его на шею. Ровное тепло, разлитое по всему тему. Он поделился своими сомнениями с Никитой, Луцием и Первушей.

– И что же теперь делать? – громко спросил Первуша. На него обернулись с десяток человек и так убийственно посмотрели, что друзья сочли за благо поскорее покинуть святилище. В нерешительности остановился Онфим посреди Святой площади.

– А ты, мальчик, можешь плыть дальше, – раздался голос Васеньки-блаженного, но его самого видно не было. – Все твое уже с тобой.

* Витязи и воины – это были разные люди в древнем ополчении. Витязь – это рыцарь, тяжеловооруженный и имеющий коня. Витязи часто служили за деньги и большую часть времени проводили в подготовке к сражениям. Воином мог стать любой мужчина, который в обычной жизни был ремесленником, или купцом, или врачом.

Глава 4. Есеня Рязанская

***

Грустный и совсем ничего не понимающий Онфимка развел руками и посмотрел на Луция. Ромеин на правах самого мудрого в экспедиции, принял решение отправляться в путь – авось в пути что-то изменится или выяснятся новые обстоятельства.

По дороге зашли в дом старейшины еще раз – проведать напоследок Илюшу. Мальчик продолжал крепко спать, но при этом как только мама подносила ему еду, не открывая глаз, брал ее из маминых рук и жевал, как обычный ребенок. Что вселяло небольшую надежду на то, что закончится эта история лучше, чем началась. Доктор Воробышек готовил какой-то отвар для придания мальчонке сил.

Выйдя за ворота славного города Мурома, наши друзья попрощались со старейшиной и пошли на пристань. Сзади народ муромский в лад топал ногами и руками с кричалкой: «Гип-гип ура! Гип-гип ура!» и кидал в воздух шапки, провожая своих спасителей. И вам даже сложно будет представить, какие раздались крики, когда, повинуясь тихому шепоту Первуши, из Оки медленно поднялся Наг! Но, честно вам сказать, мало кто кричал от радости или благодарности – большинство кричало попросту от страха, многие падали ниц и закрывали голову руками!

Наши герои долго стояли в лодке и махали руками горожанам, даже видно было на самой вершине Священного холма, как стоял там Васенька и тоже чем-то махал им на прощание. Никитка изо всех сил прищурил глаза и все-таки рассмотрел, чем махал юродец – чьим-то кошелечком, ведь своего у него отродясь не было. «Что бы это значило?», подумал Никита, но ничего разумного придумать не смог. Полоз ускорял ход и ладья быстро и весело побежала по волнам большой реки.

К обеду погода испортилась, тучи заволокли небо и пошел легкий ароматный майский ливень. Временами к нему примешивался запах кострищ, путники долго гадали, откуда этот запах идет. Но за пеленой дождя не видно было даже берегов реки.

Наконец, дождь закончился и тучи стали медленно открывать перспективу Оки, но лучше бы они этого не делали! По обеим берегам то тут, то там мелькало множество крохотных селений – было даже одно совсем маленькое, хутор на одну семью. И все они горели или дымились, жестоко разграбленные нечистыми половцами! Люди в большинстве из них выжили, видимо, прячась в каких-то тайниках, выкопанных по берегам рек и ручьев, и сейчас где плакали, где смиренно занимались уборкой и восстановлением хозяйства.

К обеду совсем распогодилось, солнышко снова засияло на небосклоне, давая надежду всем, кто остался в живых. Наши путешественники привели в порядок лодку и достали нехитрый походный обед, оставшийся еще из запасов Прядвы. Даже корзинка с пирожками стояла на месте, под толстым кожухом. После обеда Луций снова развернул карту и, внимательно ее изучив, сказал:

– Следующий камень, который нам нужно добыть, находится в Смоленске. Я уже был там раньше. Скажу я вам, какой же это огромный город! Он даже больше Холмгорода и немного его старше. Смоленское княжество состоит в дружбе с Гостомыслом, хоть дань ему и не платит, а потому по моей грамоте сможем мы попасть хоть к самому Смоленскому князю. Но только у меня теперь большой вопрос в свете последних событий – как нам отыскивать нужные камни? Может ты нам подскажешь, посланник с того света?

– А что я? Меня никто не учил ни разбрасывать камни, ни их собирать! У меня даже рук нет, вот, пожалуйста, обратите внимание! – Никита стал вертеться на месте, показывая всем свои безрукие бока.

– Ну ты, ведьмин сын, – сказал Первуша, – не вертись, сейчас лодку перевернешь.

– Сам ты порождение ехидны! – обиделся тигроконь. – Между прочим, да будет тебе известно, что я потомок великого бога Хорса и прекрасной северной саблезубой тигрицы. Таких животных на земле больше не осталось, они вымерли еще в Ледниковый период, но воспоминания о них сохранятся в архитектуре северных народов… А, что я перед вами тут мечу бисер, все равно вы ничего не понимаете!

– Ладно, хватит впустую говорить, – сказал Луций и достал из бесконечных глубин своего плаща кошель. – Давайте сложим наши деньги вместе и оценим свое финансовое положение. Смоленщина – цивилизованное государство, там без денег долго не протянешь.

Он высыпал из своего мешочка пригоршню монет, многие из которых были очень ценными. Первуша тоже отрыл свой кошель и достал лишь одну ценную золотую денгу и еще несколько мелких монеток и полмонеток. Никита самоустранился из этого корыстного процесса. Онфимка растянул веревки кошеля, висевшего на поясе, сунул в него руку и охнул.

– Ребята, у меня же тут илюшина вещь, я случайно сорвал ее и совсем забыл отдать! – закричал Онфимка, доставая из кошеля ветхий кожаный шнурочек. Он высоко поднял его над головой, показывая всем.

– Вот и ответ на ваши вопросы, – сказал Никита. – Кстати, Васенька махал нам на прощание кошелечком, вот это и был его намек нам.

Все смотрели на шнурок с удивлением и восторгом. На нем висел незамеченный Онфимом в пылу битвы аккуратный белый камушек, обтесанный в виде сердечка!

Онфим протянул кошель Луцию, который стал заниматься финансами, а сам аккуратно снял камень с ветхой веревочки и закрепил на свой крепкий шнурок, на котором уже висела фигурка медведя. Теперь ему стало понятно, почему он все время испытывал тепло, ведь камень все это время был уже при нем! Значит, и в будущем можно будет не переживать относительно того, как распознать местоположение камня – он это почувствует! Просто нужно перестать представлять себе все камни одинаково, они не обязательно будут большими серыми валунами, стоящими посреди святилищ… Кстати, почему сердечко?.. Как оно связано с Муромом? Кто знает? Загадка.

Наступила ночь, но никакого большого селения на берегах так и не появилось. Останавливаться у ограбленных погорельцев нашим друзьям совсем не хотелось, поэтому Первуша попросил Нага остановиться прямо посреди реки и закрепить лодку. Скромно поужинав, все улеглись на дне, укрывшись плащами да грубой рогожкой и мирно уснули под укачивание волн.

Утром Онфим открыл глаза и подумал, что не открыл – попытался открыть еще раз. Мир вокруг заволок плотный белый туман, как будто кто-то пролил полную кадушку парного молока. На расстоянии вытянутой руки уже ничего не было видно. Мальчик нащупал рядом Первушу и тихонько потряс его за плечо:

– Первуша, гляди, что вокруг! Надо причаливать, пока мы не запутались, куда плыть.

Первуша беззвучно сказал Нагу оттащить ладью на левую сторону реки. По пояс в воде, они выбрались на берег, покрытый зеленой травкой. Судя по уклону здесь начинался довольно высокий холм. Друзья развели костер, приготовили совсем скудный завтрак и вскипятили травки с медом. Вскоре все согрелись и обсохли, а туман стал потихоньку рассеиваться, иногда кружа вокруг большими белыми хлопьями. Тут Луций заметил тропку, протоптанную от реки вверх на холм. Значит, рядом есть селение.

Вдруг в тихом и плотном воздухе выше по холму стали явственно различаться звуки топоров, пил и молотов, к которым постепенно добавились тихие мужские голоса – так обычно переговариваются рабочие на стройке, не желая тратить много энергии на бесполезные разговоры. Удивительно было вот что – среди немногих мужских голосов изредка раздавался повелительный женский! Баба на стройке? Да еще и руководит там всем? Бред какой-то.

Слова звучали вроде нашенские, поэтому решено было пойти наверх – возможно, удастся закупить продуктов. Поднявшись довольно прилично, в разлетающихся хлопьях тумана друзья увидели вот какую картину. Одна группа мужичков копала ров вокруг ровной площадки наверху холма. Другая откуда-то издали подвозила волоком вековые только что срубленные дубы да ели. Третья подготавливала бревна, четвертая выкапывала под них ямы и отбивала их кольями, по которым стучали большим молотом. Последняя группа вставляла бревна в ямы, подгоняла, закапывала и притаптывала. Все было так четко отлажено, что если бы в то время существовали часы, то можно было бы сказать, что все тикает как часики. Но часами тогда еще служили солнце и луна, поэтому так мы сказать не можем. Зато очевидно было, что вокруг совсем небольшого селения чрезвычайно медленно, но все же нарастает самый настоящий частокол – довольно мощная защита от захватчиков. Уже наросло целых три бревна, от кромки леса продвигалось к селению четвертое. Также было понятно, что ров несколькими витками выводится под течение реки, что позволит поднять в него воду и создать вокруг частокола дополнительную защиту. Года через полтора. Или два. И хоть рабочих было мало и это строительство явно растянется на много лет, но все подивились премудрости инженерной мысли, даже Онфимка, который половины не понимал.

– Мы братья! – выступили вперед Первуша с Онфимкой, как самые объективно местные, чтобы не напугать народ наверху. Они протянули вперед руки с отрытыми ладонями, показывая, что в них ничего нет, и двинулись к самому важному мужику на горе. – Мы путники, идем в Смоленск, хотели бы у вас прикупить припасы, если есть что, выставленное на продажу.

Огромный мужик посторонился, пропуская вперед тонкую девушку райской красоты, с огромными светящимися голубыми глазами и золотыми пшеничными волосами. Губы ее были плотно сомкнуты, видно было, что какое-то горе грызет ее изнутри. Стало понятно, почему ее голос было слышно, а саму не видно – одета она была в мужские порты и рубаху, на голове шапка-валёнка – едва ли различишь среди толпы народа. Звонким, как колокольчик, голосом начала свою речь девица:

– Ну привет вам, коли вы и в самом деле с миром идете! А не вы ли, случаем, отряд Золотого Змея, о котором идет слава на сто верст кругом?

– Да, пожалуй, что и мы, – отвечая, Первуша так сильно покраснел, что на его щеках чуть кожа не загорелась. Онфимка очень удивился – чего это он? Зато девушка усмехнулась, увидев смущение богатыря.

– Я Есеня, а это мой народ – рязанцы мы, местных краев дети – она поклонилась путникам, а за ней и все, кто был рядом. – Пойдемте, угостим вас, чем боги нас угостили сегодня.

Наши друзья отправились за молодой девушкой в едва видную за туманом деревню, а плотники продолжили свое важное дело. Деревня оказалась почти полностью сгоревшей, кругом валялись обугленные бревна, разбитые заборы, остатки дранковых и соломенных крыш. Целыми и невредимыми стояли посреди запустения лишь каменные печи – белые, цветные, разрисованные, смотрели они печально на разруху вокруг. А самым страшным было то, что поругано и попорчено было святилище в центре селения – половцы украли золото, серебро, драгоценные камни, а прекрасные лики богов порубили мечами да секирами. Здесь работали все – от мала до велика. Убирали, очищали несгоревшие бревна, устанавливали фигуры богов в святилище, служители молились и курили благовония. Сюда тоже подвозили бревна для новой стройки, но уже размером поменьше, чем на частокол.

Есеня пошла вдоль селения на небольшой лужок рядом, где наскоро устроили времянки – шатры из еловых лап, дранки и веток. Тут же сложили походные кострища, на которых готовился общий обед – сейчас никто не жил отдельно, все трудились вместе, ведь так намного быстрее и легче пережить любую беду. От опушки леса шли довольные охотники – сегодня они наловили много дичи, ее быстро разделывали опытные умелицы, насаживали на вертелы и устраивали над огнем. В крайней к полю печи несколько женщин пекли множество хлебов и булок из муки, собранной со всей деревни – из всех несгоревших сусеков*. В нескольких огромных чанах варили щи, пар подымался в самое небо. Запах над этим полем стоял такой вкусный, что у Онфимки кишки свернулись в трубочку от счастья.

Прямо посреди поля поставили грубо срубленные столы и скамьи – длинной буквицей «покоем»*, чтобы умещалось за обедом все селение. Есеня усадила гостей на край стола и попросила матушек и бабушек попотчевать их разными яствами, да собрать в дорогу немного снеди. Сама же села напротив и завела разговор.

– Мы народ мирный и много лет жили, бед не зная, трудились с утра до ночи да молились богам всевышним и Великой Матери. Но вот пришла черная туча нечестивых половцев, а мы ни к бою не готовы, ни к обороне… Мой муж был нашим старейшиной и собрав небольшой отряд самых сильных мужей, стал биться с проклятой саранчой, пока мы уходили в лесную чащу, где нас укрыла Мать Мокошь своим покровом невидимым. Не смогли они нас найти, только кто первыми шли – в болотах потопли! – Есеня зло рассмеялась, вспоминая это событие. – А как половцы ушли, увидели мы, что защитники наши все как один мертвы… И придумала я построить укрепления для нашей деревни, для детей наших малых, которые скоро подрастут и станут мужами великими. И жить им на этой земле в окружении врагов, от которых нужна защита!

От одной из палаток отделился и быстро побежал в сторону столов малыш лет полутора или двух от роду. Он радостно кричал: «Мама, мама!», а добежав, со всего маха прижался к есениным коленям. Она же погладила его по желтой вихрастой голове и сунула в руки пирожок с какой-то ягодой.

– Вот ради них мы строим наш город! И, надеюсь, все у нас получится!

– Получится, не сомневайся, – тихо пробубнил Никита, но никто его не услышал, потому что все были увлечены рассказом красавицы, которая к тому же оказалась такой умницей.

– Потом по обеим берегам реки пошел слух, что Золотой Змей побил в столице Муроме половцев, а его отряд идет по реке с какой-то великой миссией. Но мы не чаяли, что вы к нам свернете!

– Многоуважаемая госпожа, – вмешался в беседу на своем ломаном наречии Луций. – Я ромейский ученый Луций и я много чего повидал на своем веку. Я нашел вашу градостроительную задумку весьма неплохой. Но откуда вы знаете инженерные решения? Ведь для этого нужно было где-то учиться…

– Я даже грамоты не знаю, – усмехнулась Есеня и подмигнула Луцию. – Но поверь мне, друг Луций, выпишу себе из вашего Царьграда лучшего учителя нашим детям! И будут они поумнее многих ученых в мире!

– Будут! – таким же тихим эхом откликнулся Никитка, но его опять никто не расслышал.

– А строить мне помогает простая смекалка – смотрю и вижу, как надо. Только людей у нас мало, хоть и собрались здесь сейчас несколько разоренных деревень – все равно слишком медленно идет стройка… Но я не унываю, знаю, что и это все пройдет когда-нибудь!

– Все пройдет, как с белых яблонь дым*, – совсем уж тихо пробормотал Никита, что выглядело довольно некультурно с его стороны.

– Никита, что ты там все время бубнишь про себя? – одернул его Онфимка и толкнул в мощное конское плечо. Никита встал, склонил голову перед Есеней, а потом, важно задрав пушистый подбородок, начал очень официальную речь:

– Моя Великая Госпожа, которой я служу в вечности, передает вам привет и поклон, дорогая Есения! И просит вас и ваш род принять от Неё в подарок небольшую безделушку!

Никита забил передними копытами («Должно быть, Небесными», подумал про себя Онфимка) какую-то редкую барабанную дробь, отчего во все стороны полетели серебряные и алмазные искры. Раздался громовой топот копыт и неизвестно откуда понёсся по полю алый конь размером с гору! Все застыли на лужайке – кто от ужаса, кто от восторга. Конь поскакал к лесу, из которого пол часа назад вышли охотники.

Конь пылал огнем – огромные языки пламени вместо гривы окутывали его голову! Он махнул ею вправо – и ровными голыми стволами опалились деревья. Махнул влево – и попадали, покатились по полю вековые сосны, как трава, срезанная косой. Стукнул конь передними копытами – и подпрыгнули бревна в воздух, а приземлились уже у частокола. Стукнул конь задними копытами – и подскочили бревна, встали в вертикаль, да сами попрыгали в свои дырки, которые до этого мужики откопали да отбили… Хотел конь снова махнуть своей пылающей гривой влево…

Но тут раздался такой властный крик Есени, что даже у этого сверхсилача слегка задрожали задние ноги:

– А ну-ка ты, ядреная кочерыжка, куда лес портишь? Не видишь ты что ли, что он специально высажен для красоты! А ну пошел!

Да уж, времена меняются, проходят эпохи, а девочки всегда остаются девочками! В любой ситуации успевают подумать о красоте!

Конь удивленно посмотрел на Никитку, тот что-то ему промурлыкал на небесном. Он склонил свою пылающую башку и грустно поплелся в сторону частокола, рассчитывая найти понимание у мужиков.

– Ну, в общем, это Конь-Огонь, а ты уж сама его к работе пристраивай, как знаешь – пролепетал Никита, с жалостью глядя на великое животное. – Судя по всему, вы найдете общий язык.

– Почему никто не хочет видеть прекрасное на этом свете? Все только и соревнуются, как бы побольше загубить красоты, никто не думает ее приумножать…

Конь горестно бил ножкой, и с каждым ударом в земле образовывалась еще одна пробоина для частокола. Мужики его гладили и успокаивали, удивляясь тому, что огонь на его гриве не жег их руки, а также переживая, что от усердия он наделает больше дырок, чем нужно. Наконец, Есеня позвала Коня-Огня к себе, внимательно осмотрела со всех сторон, улыбнулась, схватила его огромную башку обеими руками и прижала к себе. Конь подбородком крепко обнял ее сзади за спину. Как и все лошади, Конь-Огонь был очень сентиментален, немедленно расплакался крупными лошадиными слезинами и сопливо расфыркался. Есеня же напротив, мальчишески присвистнула и ловко вскочила ему на спину. Кое-как пришпорив его крохотными лапоточками, поскакала она в дальний лес, откуда шла очередная телега с тяжелым трудом добытыми бревнами. Там она начала показывать и рассказывать новому члену команды его непосредственные обязанности. Работа закипела.

От толпы бабушек и матушек отделилась одна женщина, очень похожая на Есеню. Она подошла к путешественникам и поклонилась им в ноги:

– Спасибо вам, добрые люди, за мою дочь от всего нашего рода! Вот, примите от нас снедь в дорогу, скудный дар в тяжелые времена!

Туман уже почти рассеялся, солнце поднималось все выше и уже начинало припекать, нужно было выдвигаться в путь. Жители деревни пошли к реке провожать наших героев, а их бешенный руководитель с таким же как она бешенным помощником все не отрывались от своей работы – бревна летели в сторону стены и мощное заграждение росло на глазах. Под рогожку было аккуратно составлено несколько корзин с припасами, все, включая никиткину лохматую морду, были троекратно расцелованы на прощание. Из-под воды показался Золотой Полоз, что произвело неизменный фурор у зрителей, и лодочка быстро побежала против течения вверх по Оке. Онфимка все оборачивался и с удивлением видел, как стена растет вокруг нового города с небывалой скоростью.

Река петляла и изгибалась в самые разные стороны, но следы половцев уже исчезли. Повсюду снова стояли мирные сельца да городки, работали счастливые свободные люди. Где-то пели радостные песни, что-то кричали путникам и махали руками, лентами, шапками и платками. Луций постоянно сверялся по карте, потому что то тут, то там возникали довольно большие речные разветвления, кое-где пошли озера и болота.

Наконец, карта показала развилку на новую реку – Угру, здесь было нарисовано святилище с одним богом полностью красного цвета. И действительно, берег в этом месте подымался вверх крутым холмом и на фоне темнеющего неба резко показался высокий столб красного цвета без лика. Онфимке видеть таких богов еще не приходилось, и он удивленно уставился на Красного. Тот вдруг вспыхнул и стремительно приблизился к мальчику своим безликим рылом – без глаз, носа, рта, вызывая дикий первобытный ужас. Онфимка закричал от страха, но Никита слегка поддал Красному копытом, тот скрючился на своем холме и завыл, как шакал.

– Не бойся, Онфимка, это всего лишь Лесовик, он ничего плохого не сделает. Просто мы вступаем в мир Дебрей, их родину. Главное, не встретиться с местным царем – Дебрянским Лешим…

* Сусек – специальный деревянный ларь в пределах древнего дома, закрывающийся косой крышкой. Здесь хранили муку и другие сыпучие продукты, оберегая их от грызунов, плесени и прочего. И сегодня их еще можно видеть в деревнях, и даже в городах! Такие лари ставят люди на общей площадке этажа для хранения личного имущества.

* Еще до середины XX века в некоторых школах учили буквы по-старому, используя их названия (сейчас их нет). Буква «п» называлась «покоем». Начинался алфавит с букв «аз», «буки» и «веди», откуда и возникло наше название «Азбука».

* Читателю, разумеется, уже понятно, что Есеня будет родоначальницей семьи поэта Есенина, которая появится через тысячу веков. Поэтому Никитка, знающий и прошлое, и будущее, читает строку из его будущего стихотворения.

Глава 5. Бессилие нечистых сил

***

Угра у впадения в Оку – большая и величавая река, а дальше стала она сужаться, берега ее так обильно заросли древними деревьями, что порой ветки ивы или березы доставали до самой лодочки. В иных местах оба берега были скалистыми обрывами, а река так бурлила и бесилась, что если бы не Наг, давно бы уже перевернулась лодка, а ее пассажиры пошли на дно…

Быстро темнело, Луций с Никитой внимательно рассматривали берега, надеясь найти подходящее место для ночлега – оставаться спать в лодке при такой близости берегов было небезопасно даже под защитой Нага, мало ли какие силы придумают нападать под покровом ночи? Наконец, в одном скалистом берегу мелькнула довольно уютная пещера и Первуша повернул Змея к ней. Берега у речки песчаные и ровные, поэтому без естественных пристаней – снова пришлось вымокнуть по пояс в воде. Зато пещера оказалась выше всяких похвал! Маленькая, укрытая деревьями и кустами, сухая и чистая.