Лина Манило
Враг моего мужа

Пролог

Удар. Ещё удар.

Больно.

Я пытаюсь закрыться, отгородиться от человека, которого когда-то любила. Человека, который сделал всё, чтобы все чувства к нему окрасились в чёрный цвет. Теперь я знаю, что он никогда ко мне ничего не испытывал, но так хотелось верить.

Не пла́чу. Главное, не плакать, хотя держать себя в руках невыносимо. Я сжимаюсь в тугой комочек, абстрагируюсь от боли, но сильный толчок ботинком по рёбрам словно бы снимает с меня кожу, оголяет каждый нерв, превращает меня в кровоточащий кусок мяса.

Больно.

Я хочу закричать. Сделать хоть что-то, чтобы эта боль наконец-то прекратилась. Мечтаю умереть – лишь бы хоть так рухнуть наконец в небытие, прекратить эту кровавую вакханалию.

Но даже если я закричу, разве кто-то в этом огромном пустом доме услышит меня?

Бесполезно.

– Тварь, тварь! – муж выплёвывает слова, и они эхом над головой. Впиваются в кожу, ранят сильнее ударов. – Какая же ты бесполезная, мелкая дрянь. Уродка! Фригидная идиотка!

Он говорит ещё что-то, но я не слышу. Не могу слышать, не хочу, не собираюсь. Всего, что он уже сказал и сделал, достаточно, чтобы чаша переполнилась, и меня затопило с головой его злостью, разочарованием во мне, ненавистью.

Чужая ненависть отравляет, но и отрезвляет. И мне проще сейчас, лёжа на полу, под градом ударов, чувствовать себя дрянью. Потому что иначе можно просто не выжить.

А зачем я живу? Почему Коля просто не прихлопнет меня уже наконец-то? Пусть убьёт уже, уничтожит окончательно, тогда станет проще.

Тогда будет не так больно.

– Ко… Ко-ля, – хриплю, унижаюсь, пытаюсь достучаться до обезумевшего мужа, хочу, чтобы услышал меня, остановился. – Не-е… не надо. Пожалуйста.

Но он не слышит меня.

Больно.

Коля наклоняется ко мне, сжавшейся пружиной на полу, наматывает мои волосы на кулак и больно дёргает на себя голову. Приближается, и его мутные шальные глаза заглядывают в мои. Ищут ответов.

– Господи, какая ты жалкая тварь… ненавижу, – он улыбается, обнажая ряд белоснежных зубов. – Кому ты теперь нужна, ущербная? Папочки твоего нет, некому тебя защитить. И денег у тебя нет. Ты бесполезная, ни уму, ни сердцу.

И снова бьёт. С размаху, со всей силы, не жалея своих суставов и моих костей.

Сейчас он похож на сбесившегося дикого зверя, почуявшего кровь. Пьяный, невыносимо злой, жестокий. Разочарованный. И это мой Коля? Человек, которому я когда-то поверила? Человек, который клялся мне в любви? Превратившийся в жестокое чудовище – ненасытного дикаря, измазанного ритуальной кровью врага.

Невыносимо.

– Блядь, зачем я вообще с тобой когда-то связался? Тварина.

Он кричит и кричит, но голос его всё тише. Меня закручивает в вихре его злобы, ненависти, и, в конце концов, перестаю хоть что-то чувствовать. Меня поглощает сладостное небытие, и нитка боли наконец-то обрывается.

И единственное, что ещё остаётся во мне – ненависть.

А потом я выныриваю из тяжёлого марева, но в первые мгновения совсем ничего не чувствую.

Не чувствую.

Не помню.

Отказываюсь помнить.

Боль, приглушённая десятками уколов, капельниц почти не беспокоит. Физическую боль успокоить легко, а вот душевную… Время капает из невидимого крана, бьётся водой о стылый гранит, и вдруг… вдруг я вспоминаю что-то. Сначала неясное, смутное, с каждой минутой оно беспокоит меня всё сильнее.

А когда вспоминаю, боль прошивает меня насквозь, вонзается под кожу ржавыми иглами.

Ребёнок. Мой ребёнок.

Скрипит дверь в палату, я дёргаюсь изо всех сил, пытаюсь дотянуться до вошедшей медсестры, тяну к ней руку, а язык не слушается – онемел. Я хочу спросить, что с моим ребёнком, мне нужно знать, жив ли он. Готова ли я к правде? Нет. Мне просто нужно знать, что с моим мальчиком всё хорошо.

Я точно знаю, что это мальчик – чувствую это.

Медсестре не больше двадцати, она круглолица и улыбчивая, но в глазах тоска.

– Тише-тише, надо поспать.

Она хлопает меня по плечу, пытается уложить обратно, успокоить. Я же рвусь вперёд, кричу, но вместо громкого звука на волю вылетает раздирающий горло всхлип. Птичий клёкот.

– Всё будет хорошо, просто поспи, – просит медсестра, прежде чем вонзить под израненную кожу иглу и влить по тонким венам очередную дозу препарата. – Откуда в людях такая жестокость?

Она причитает, говорит и говорит, и меня снова утягивает на дно моей персональной адовой воронки. Меня обкалывают, усыпляют, снова обкалывают, словно всеми силами мешают очнуться, задуматься, понять. Кажется, даже кормят через трубочку, но всё это неважно. Я хочу, чтобы мне ответили, что с моим ребёнком, жив ли он? Но всё-таки сдаюсь – ни один младенец не выдержал бы такой жестокости родного отца и безумного количества препаратов, ни один.

И на смену жгучей тоске по несбывшемуся снова приходит ненависть. И иссушающее желание отомстить, выжигающее изнутри, превращающее душу в расколотую на части пустыню.

И чего бы мне это ни стоило, я это сделаю.

Даже если придётся продать душу Дьяволу, сделаю.

Глава 1

Злата.

Несколько месяцев спустя.

Я переодеваюсь в крошечной кабинке туалета на заправке. Взятая напрокат машина ждёт меня у обочины, я последние деньги отдала за бензин. У меня ничего больше нет, кроме цели впереди.

Не думай о плохом, Злата, не представляй. У тебя всё получится.

В заляпанном сколотом с одного края зеркале отражаются огненно-рыжие волосы и огромные испуганные глаза. Больше ничего, кроме этого, не вижу. Жмурюсь, после снова вглядываюсь в незнакомую мне девушку по ту сторону гладкой поверхности, но не узнаю в ней себя.

– Эй, красотка! Выходи, ты не одна тут! – противный голос, прокуренный до невозможности идентифицировать пол, режет по натянутым канатам нервов ржавой ножовкой.

Следом кто-то – наверное, тот же персонаж – бьёт по хлипкой двери, но я не даю ему возможности сорвать её с петель.

– Иду я, господи. Уже в туалет сходить нормально нельзя.

Подхватываю пакет с повседневными вещами и прижимаю его к груди, встряхиваю волосами, поправляю короткую юбку и опускаю вниз щеколду. На меня смотрит одутловатая личность. Всё-таки, кажется, женщина, но если она и была когда-то красивой, сейчас этого не увидеть.

– Это ж надо какую кралю в нашу Тмутаракань занесло, – присвистывает существо, осматривает меня гнусным взглядом и ухмыляется, а я бочком-бочком протискиваюсь мимо. – Тебе бы к нашему хозяину обратиться! – несётся мне вдогонку. – Говорят, он с красивыми бабами щедрый. Ещё и рыжая!

– Спасибо за информацию, – киваю и растягиваю губы в вежливой улыбке.

Мне нельзя ни с кем ругаться, я в этот город приехала не для того, чтобы врагов наживать.

Быстро прыгаю обратно в машину, пока снова какой-нибудь алкаш не начал давать мне советы. Слишком короткое платье задирается неприлично высоко, распущенные волосы щекочут шею и плечи, а помада на губах до ужаса яркая – совсем не мой стиль. Но такая амуниция – единственный шанс пробиться к тому, кто может помочь найти справедливость.

Потому больше мне обратиться не к кому.

Дорога впереди то сужается, то разветвляется, петляет, но я точно знаю, куда именно мне нужно ехать. Не зря почти неделю штудировала карту, просчитывала маршрут. Выучила путь наизусть, даже с закрытыми глазами найду нужную точку.

Впрочем, в этом городе каждая собака знает, как найти ночной клуб "Чёрное и Белое". Но мне нужен не только и не столько клуб. Мне нужен его владелец.

Я никогда не видела Артура Крымского, но я очень многое слышала о нём: о его жестокости, бескомпромиссности, ярости при умении хранить ледяное спокойствие. И о давней вражде с моим мужем тоже слышала. И это мой шанс. И я его не упущу.

Я так часто все эти месяцы повторяла слово “шанс”, так много думала о своём будущем, что, кажется, меня зациклило. Но однажды поняла, что это лучше, чем рыдать о прошлом.

Парковка клуба забита автомобилями, но больше всего здесь мотоциклов. Огромные, словно адовы кони, такие же чёрные, некоторые с заляпанными грязью колёсами – эпическое зрелище. Я никогда не видела столько мотоциклов разом, и невольно замираю в надёжном убежище арендованной машины. Что меня ждёт внутри? Когда ехала сюда, разбитая, уничтоженная, видела лишь конечную цель перед глазами. Воображала, что найду Крымского, скажу ему, кто я, расскажу о том, что знаю и всё будет решено. А сейчас?

Боюсь ли я? Нет. Все страхи выбил из меня муж своими тяжёлыми ботинками. Мне лишь хочется, чтобы мой путь сюда имел хоть какой-то смысл. Чтобы не впустую.

Снова смотрю на себя в зеркало и наношу на губы новый слой алой помады, натягиваю пониже юбку. От её экстремальной длины мне немного не по себе, но я пришла сюда побеждать, и короткое платье – моё самое главное оружие. Единственное.

За спиной остаётся парковка. Иду вперёд, гордо вскинув подбородок, не оборачиваюсь и не смотрю по сторонам. Гордячка, подумает кто-то. Идиотка, думаю я. Но моя внешняя уверенность позволяет добраться до входа в клуб без приключений. То ли толпящиеся на улице мужики в кожанках, с бокалами пива в руках и сигаретами, зажатыми в зубах, не интересуются подобными мне девушками, то ли просто боятся подступиться. Неважно, главное, что никто не пытается меня окликнуть, не хватает за зад и не отпускает сальные шуточки.

Уже хорошо.

Громадный охранник на входе, завидев меня, ведёт бровями, ухмыляется и отходит в сторону, пропуская внутрь. Я тороплюсь войти, высоченные каблуки цокают по плиточному покрытию, но вскоре этот звук тонет в громкой музыке и раскатистом смехе. Мне нужно найти Крымского, пока в беду не вляпалась.

Или с ним я вляпаюсь в неё быстрее?

Жмусь к стене, пытаюсь остаться незамеченной, хотя разгорячённому алкоголем и красивыми полуголыми танцовщицами контингенту клуба явно не до рыжей девицы в коротком платье. Пока что не до меня. Я осматриваюсь по сторонам и вдруг кто-то хватает меня за локоть. Больно держит, не вырваться. Медленно поворачиваюсь, встречаюсь с водянистыми глазами какого-то лысого громилы в чёрной футболке. Мне остаётся лишь смотреть на него, потому что говорить не получается – горло перекрыло спазмом. Громила наклоняется ко мне, вглядывается в моё лицо, словно пытается вспомнить, кто я такая, и вся эта ситуация отзывается дрожью в коленях.

Господи, помоги мне не упасть в обморок.

– Красивая какая цыпочка, – выдыхает мне в ухо, а я сглатываю и облизываю вмиг пересохшие губы. – Хозяину понравится.

И тащит меня куда-то, а я готова расхохотаться от того, как оказалось легко добраться до Крымского. Лишь бы он меня выслушал, лишь бы не прогнал.

Чужие пальцы так больно впиваются в мою руку, что наверняка останутся следы – моя кожа всегда была чувствительной к таким сильным прикосновениям. Стоит хоть немного стукнуться об угол, как назавтра проступает огромный синяк, который ещё неделю переливается разными оттенками от багряного до лимонного. Но сейчас это – меньшая плата за возможность использовать шанс на возмездие.

Тем более, после всего, что со мной случилось недавно, не только моя душа задубела, но и тело.

Музыка становится тише, громкие голоса и пьяный хохот уже не с такой силой бьют по барабанным перепонкам, когда меня затаскивают в узкий коридор. Он тесный и душный, но в нём не царит аромат алкоголя, а мягкое напольное покрытие глушит звук наших шагов. Я не сопротивляюсь – покорно следую за своим провожатым. Он ещё не в курсе, что невольно помогает мне, хотя, уверена, узнай он об этом, мне точно не поздоровится. Чего доброго, ещё шею сломает.

Я не знаю, что ожидать от этого человека, но он тот, кто приведёт меня к Крымскому – моя спасительная ниточка, потому подбираю нервы, делаю несколько поверхностных вдохов и закусываю изнутри щёки, чтобы ни звуком, ни словом не выдать своего нетерпения.

А если Крымский убьёт меня? Если слушать не захочет?

Но поздно об этом думать, когда до заветной двери осталось всего несколько шагов. Тем более бояться.

– Ц-ц, красотка, – провожатый останавливается, отпускает мою руку, а я растираю запястье и морщусь от боли. – Ещё и покорная такая. Немая что ли?

Я молчу. Пусть думает, что немая, потому что сказать мне ему всё равно нечего.

– Прости, какой бы милашкой ты не была, но есть кое-какие правила, – усмехается и принимается натурально лапать меня.

Стискиваю зубы, пока его лапищи якобы проверяют, нет ли на мне оружия, а на самом деле бугай просто пользуется своим положением, чтобы пощупать мою грудь и задницу.

Интересно, скольких девушек до меня вот так вот нагло и без спроса бросали в клетку с тигром? А скольких после?

– Снять бы с твоей сладкой попки пробу… – мечтательно улыбается, хлопает меня по ягодице, и мне приходится задрать голову, чтобы видеть его лицо сейчас. – Но шеф не любит порченый товар.

Товар, господи. Как просто и легко он бросается такими словами. Впрочем, я знала, куда шла – тут и не такое можно встретить.

На нём чёрная майка с серым принтом и потёртые на бёдрах джинсы. Ткань сильно натянута на внушительном животе, и мне даже представить страшно, что со мной может быть, если такой товарищ решит всё-таки снять с… меня пробу.

– Гляди, даже не орёт, мамочку не зовёт, – качает головой и отходит от меня на шаг. – Чего, привыкла, что тебя все, кому захочется, на член насаживают? Хорошо, что ты не трясёшься. Будешь умницей, шеф тебя озолотит.

Я морщусь в шумно втягиваю носом воздух, словно он меня ударил. Но что поделать, если я сама так вырядилась?

– Шеф точно будет доволен.

Он усмехается особенно плотоядно и берётся за ручку ближайшей двери. На ней нет ни табличек, ни каких-то других опознавательных знаков – просто чёрное деревянное полотно, но я кожей чувствую, что именно за ней находится тот, кто мне нужен.

– Шеф, можно? – просовывает лысую голову внутрь, а его пальцы снова держат крепко. До вмятин на коже. – Я тебе тут подарок привёл, а то ты злой в последнее время.

Я отключаюсь. Абстрагируюсь, как той ночью несколько месяцев назад, когда Коля… но при одной мысли о муже, о том, что он сделал, о выкидыше, тошнота подступает к горлу, и я зажимаю рот рукой, пачкаю помадой ладонь. Неважно.

Ненавижу, господи, как же сильно я его ненавижу.

– Проходи, красотка, – почти ласково выводит меня из ступора мужской голос, и я фокусирую взгляд на улыбающейся роже своего конвоира, а по сути похитителя. – Давай-давай, никто тебя тут не обидит.

С его голосом случилось что-то странное: из грубого он превратился в какой-то… визгливый, что ли. И тон такой заискивающий. Передо мной? Вот сомневаюсь.

И он добавляет:

– Отличного отдыха, шеф, – и уходит.

Дверь за спиной хлопает, я вздрагиваю, снова принимаюсь растирать покрасневшее из-за сильной хватки запястье и смотрю на человека, стоящего у окна. А он медленно поворачивается, наклоняет вбок голову и прищуривается, глядя на меня абсолютно холодным взглядом. Скучающим.

Артур Крымский. Это точно он, сомнений быть не может. Довольно высокий, широкоплечий, в сером модном костюме, на запястье заложенной в левый карман руки массивные часы. Светлые волосы, льдистые глаза, аккуратный нос, тонкие губы.

Я всё это успеваю рассмотреть, пока Крымский молчит. Его взгляд не блуждает по моему телу, не липнет к коже. Он… замораживает.

– Ты вообще кто такая? – раздаётся, когда мне кажется, что ещё чуть-чуть и замёрзну от его взгляда. Даже мурашки россыпью на голых плечах. Или это из-за кондиционера? Не может же обычный человек так смотреть на другого?

– Я Злата, – говорю.

Голос удивительно спокойный, не срывается. Молодец, Златка, умница. Крымский делает шаг в мою сторону, а я давлю в зародыше желание отпрянуть назад. Нет, я не для того такой путь проделала и рисковала, чтобы сейчас сдаться.

– И что мне делать с тобой, Злата? – усмехается, будто бы действительно здесь очень много вариантов.

– Артур… – я называю его по имени, а Крымский вроде бы удивляется. Какая-то тень мелькает в его стылых глазах, но он моргает и гасит эту эмоцию. – Нам надо поговорить. У меня есть информация для вас, очень важная. Мне… мне нужна ваша помощь.

Артур снова прищуривается и в одно мгновение оказывается напротив. Кабинет у Крымского небольшой, а шаг широкий, потому уже через мгновение меня волной властной энергетики относит назад. Словно бомба рядом взорвалась.

– Помочь? Я? Тебе? – разграничивает вопросы многозначительными паузами, наступает, и мне ничего не остаётся, как вжаться спиной в стену. – Я похож на филантропа?

В голосе ирония и лёд, но я киваю и, собрав всю свою волю в кулак, смотрю на Крымского.

– Ну? Что у тебя? Денег на новые сапоги не хватает? Или младшему братишке есть нечего? Маме в деревне нужно помочь? – он уже откровенно издевается надо мной. – А ну, смотри в глаза.

Резкий приказ подобен удару хлыста по обнажённой коже. Даже, кажется, свист в рассекаемом воздухе слышу.

– Думаешь, ты первая искательница приключений, которая приходит в мой клуб в надежде раздобыть лёгких денег? – его голос пугающе спокоен, но я ловлю себя на мысли, что мои колени вот-вот подогнутся, и я просто рухну на пол, как сломанная кукла. – Правда, ты не похожа на обычную шалаву, хоть и очень хочешь ею казаться, но…

– Мне не нужны ваши деньги! Мне нужна помощь, но это не деньги за секс, – стараюсь не кричать, но всё равно голос на последнем слове срывается, и я сглатываю нервный всхлип.

Дышу тяжело, облизываю пересохшие губы и не знаю, куда деть руки. Потому сплетаю пальцы в замок, до хруста в суставах, и изо всех сил прижимаю их к животу, а в нём что-то замирает и ёкает. Крымский же касается моих волос, собирает в пригоршню рыжие пряди и долго смотрит на них, словно заворожённый. И эта пауза позволяет мне немного привести мысли в порядок.

– Не верю, – хмыкает и, точно дикий зверь, втягивает носом воздух рядом с моей шеей. – Смелая… страхом совсем не пахнет, но пахнет отчаянием. Кто ты, Злата? Что тебе на самом деле нужно от меня?

Он отходит назад так же резко и стремительно, как и подошёл до этого. Снова возвращается к окну, опирается на подоконник и складывает руки на груди. Ждёт. Рукав пиджака задирается, обнажая кусочек золотистой кожи и тянущиеся к стальному браслету массивных часов язычки чёрной татуировки.

– Зачем ты сюда пришла, Зла-ата? – растягивает моё имя, раскатывает его на языке, а мне почему-то мерещится, что это меня саму расплющивают по стене, сминают кости.

Какое странное ощущение, Господи.

– В этот клуб таких, как ты, не заносит, – говорит с полной уверенностью в каждом своём слове. Так привыкли общаться люди, которым неведомо слово "нет" и любое сопротивление. – Опасное место для таких рыжих птичек. Хоть ты и пыталась изо всех сил стать "своей".

К чёрту все эти игры. Скажу сразу и как есть.

– Я жена Николая Романова, бывшая жена, – выдаю на одном дыхании и еле сдерживаюсь, чтобы не зажмуриться от накатившей паники. – Я помогу вам его уничтожить, мне многое известно о его делах, грязных делах. Артур, мне больше не к кому обратиться. Вы единственный, кто может помочь ему отомстить, найти справедливость. У меня нет ничего, я всё потеряла… из-за Коли потеряла всё. Помогите мне, а я вам.

Глаза Артура полыхают странным огнём – в них уже не остаётся вечной мерзлоты. Лицо каменеет, черты становятся чётче, скулы острее. Крымский шумно втягивает носом воздух, и это единственное, чем он позволяет выдать себя.

Моё горло сводит спазмом, и я так сильно прикусываю щёку, что рот наполняется вкусом соли и железа.

– Сделка, значит? – уточняет, растягивая слоги, и атмосфера в кабинете стремительно меняется. В воздухе отчётливо пахнет опасностью, и потоки чужой едва сдерживаемой ярости бьют наотмашь и точно в цель.

– Сделка, – говорю, собрав всю себя в кулак. Нельзя поддаваться, нельзя идти на поводу у эмоций. Я должна быть сильной, я не могу повернуть назад.

– И я должен тебе поверить? Должен развесить уши и поверить бабе, которая была замужем за моим злейшим врагом? Для чего мне это? Чтобы твой ненаглядный заманил меня в ловушку? Я что, похож на идиота?

Каждое его слово впивается в мою кожу ржавыми гвоздями, царапает, ранит. Какая же я дура, какая наивная идиотка. Надо было слушать внутренний голос. Я же знала, в глубине души знала, что этим всё закончится. Но так приятно было держаться за последнюю иллюзию – только из-за неё и выжила.

Всё, чего мне хочется сейчас – сжаться в комок, заползти в самый дальний угол и никогда-никогда оттуда не выходить.

Крымский злой – мне даже не нужно видеть его лицо, чтобы ощущать это каждой клеткой. И когда он подходит снова и на этот раз грубо прижимает к стене, обхватывает пальцами подбородок, фиксирует моё лицо и сверху-вниз заглядывает в глаза, всё что мне остаётся – выдержать этот молчаливый поединок.

– Он тебя прислал? Признавайся! – требует, а хватка на подбородке становится невыносимо болезненной.

– Нет! – выкрикиваю и пытаюсь вырваться, но кто бы мне позволил. – Нет-нет! Я сама!

Мне снова причиняют боль, снова чужая ярость разрывает мою душу на куски, но я одна в этом виновата. Во всём и всегда только моя вина. Лучше бы мне умереть на том полу или после в больнице, вместе со своим ребёнком умереть, честное слово, чем каждый миг рассыпаться на части, ненавидеть и не иметь возможности эту ненависть погасить хоть чем-то.

– Я не знаю, Зла-ата, какую аферу придумали вы с муженьком, но у вас явно не получилось. Я тебе не верю и не хочу верить, – усмешка на губах, от которой у меня мороз по коже. – Но я вот сейчас подумал и решил, что ты мне ещё пригодишься.

Глава 2

Злата.

Крымский достаёт из кармана брюк небольшой брелок и, не сводя с меня взгляда, нажимает на него. Раздаётся слабый писк, и вскоре слышится звук шагов. Он несётся издалека, стремительно нарастает, и ощущение, будто бы рота солдат грохочет сапогами по мостовой, не покидает меня.

Это нервы, убеждаю себя, но на сердце неспокойно. Ведь, когда мы шли с лысым сюда, даже каблуки мои не стучали по полу, а тут такой отчётливый и громкий звук.

– Неужели не боишься? – усмехается Артур, а я пожимаю плечами.

– Мне скрывать нечего, и я действительно пришла сюда сама. Ваша воля мне не верить.

– Такая упёртая, – качает головой, и взгляд полосует кожу. – Я же всё равно тебя сломаю.

Он заявляет это так легко и просто, будто бы для него это обычная практика – ломать людей, подчинять их своей воле, выкручивать, подобно мокрому пододеяльнику. И я верю, что при желании у него это получится. Только… только нельзя разрушить то, чего не существует. Меня уничтожил Коля. Вряд ли кто-то способен сделать со мной что-то похуже.

Но я молчу об этом, потому что сейчас Крымскому не нужны мои рассказы о горькой доле. Потом. Потом я обязательно найду способ его убедить, докажу.

Если жива останусь.

Дверь распахивается, и на пороге оказывается высокий короткостриженый мужчина. На нём кожаная куртка с, кажется, тысячей заклёпок и каких-то бляшек. Я смотрю на него искоса, а он не видит никого, кроме Крымского.

– Эту – на базу, – бросает короткий приказ Артур, а я смотрю прямо в его ледяные глаза и зачем-то провожу тыльной стороной ладони по губам. Не знаю зачем, неосознанно. На коже остаются красные пятна, я перевожу на них взгляд, и меня утягивает в чёрную воронку памяти, на дне которой пахнет кровью и падалью.

Меня снова пытаются схватить за руку, но я веду плечом и бросаю короткое: “Я сама”.

– Только не дёргайся, я нервный, – абсолютно равнодушно заявляет очередной провожатый и подталкивает меня к двери.

Господи, по уши вляпалась.

– Налево, крошка, – за спиной, и я следую очередному приказу. Перед глазами двоится, я едва разбираю дорогу перед собой, словно всё вокруг затянуло плотным смогом. Даже запах гари ощущаю.

И снова никого вокруг, и только многочисленные железяки на куртке моего провожатого грохочут набатом. Вот, что я слышала, оказывается.

Спиной я ощущаю липкий взгляд на себе – острое чувство дискомфорта, словно мне за шиворот кинули змею, и сейчас она ползает под платьем, извивается. Вздрагиваю, даже плечами передёргиваю, кручу головой – делаю всё, чтобы сбросить с себя эту иллюзию.

– Направо, – и я сворачиваю, ощущая себя отбывающей наказание за страшное преступление. Только руки за спину не заламывают и к стене лицом не прижимают, а так один в один.

Пока я плаваю в мареве тяжёлых раздумий, мы оказываемся у стальной двери, и она сама, без чей-то помощи, разъезжается.

Я делаю шаг вперёд, и свежий ветер бьёт в лицо. Волосы взлетают вспышками пламени, снова опадают на плечи, щекочут шею. Я закрываю на мгновение глаза и позволяю себе взять паузу и делаю несколько глубоких вдохов.

Почему я не пытаюсь вырваться? Почему не зову на помощь? Не угрожаю полицией?

Потому что слишком хочу возмездия и очень хорошо знаю, как умеет бездействовать полиция. Иначе бы Коля сидел в тюрьме, а не трахал очередную бабу в какой-нибудь сауне в компании “деловых партнёров”.

Разве поехала бы я к Крымскому, если бы тогда эти продажные твари хотя бы попытались завести дело? Если бы допросили больше одного раза, а протокол первой беседы не уничтожили? Нет, конечно. Мне бы и в голову не пришло. Но вышло так, что кроме Артура мне не на кого надеяться.

Зачем-то же я тогда выжила, может быть, и сейчас повезёт.

– В машину, – как сухой щелчок, и я оказываюсь в огромном салоне. Внутри пахнет кожей, дымом и немножко по́том.

Когда дверца за мной с грохотом захлопывается, а водитель занимает своё место, я зачем-то поворачиваюсь назад и вижу Крымского. Он курит и смотрит на меня. В глаза. Не отрываясь.

А после идёт в нашу сторону, а водитель мешкает, устраивается удобнее и ждёт. Я инстинктивно съёживаюсь, когда Крымский оказывается возле машины, и его энергетика проникает в салон. Он садится на сиденье рядом со мной, но приблизиться не пытается. А водитель поворачивается в его сторону и ждёт. Наверное, приказа.

– Саш, я знаю вас всех отлично. Её, – скупой жест в мою сторону, – не трогать. Никому. Ясно? Это мой приказ, так всем и передай. Шкуру спущу лично с каждого, если ослушаетесь. Она мне целая нужна.

И покидает салон.

Машина плавно набирает скорость и уносит меня куда-то далеко-далеко. Я не смотрю на часы, совершенно не слежу за дорогой, потому что за окнами слишком темно, чтобы хоть что-то рассмотреть. Толку тогда напрягаться?

Ощущаю себя рыбой, выброшенной на берег. И вдохнуть бы полной грудью, только вода далеко и никак до неё не добраться, как не бей хвостом о песчаный берег.

Иногда ловлю на себе цепкий взгляд водителя, но стоит ответить на него, как меня снова игнорируют. Но я понимаю: ко мне присматриваются. Только вот с какой целью? Как к забавной зверушке? Угрозе? Красивой женщине?

Я не умею считывать чужие эмоции, не могу разобраться, что в голове у другого, в сущности незнакомого, человека, потому прикрываю глаза, сбрасываю туфли, подтягиваю ноги и, согнув их в коленях, прикрываю глаза.

В голове звучат слова Крымского, его отрывистый приказ “её – не трогать”, и верю, что его послушаются. Даже не могу понять, почему так сильно доверяю этому.

Наверное, я засыпаю. Даже не сразу понимаю, что машина остановилась, и открываю глаза только тогда, когда с моей стороны распахивается дверца, и кожу холодит прохладный ночной воздух.

Лето в этом году что-то припозднилось, и ветерок ощутимо холодный— заставляет поежиться.

– Выходи, – всё тот же скрипучий низкий голос.

Саша даже не наклоняется ко мне, просто объявляет, что именно мне нужно делать. И так… проще, что ли, потому что я не способна сейчас к долгим разговорам с людьми. Мне всё ещё сложно держать себя в руках и не показать всему миру, насколько изранена изнутри и снаружи.

Нахожу туфли, кое-как засовываю в них ноги, а мой конвоир – именно такое слово ему больше всего и подходит – не торопит. А говорил, что нервный, надо же.

– Где мы? – спрашиваю без надежды на ответ, и в самом деле его не получаю. Похоже, я достойна лишь коротких приказов и руководств к действию, всё остальное не для меня.

Позади огромные ворота, наглухо запертые и непроницаемые. Впереди огромная площадь незнакомого мощёного плиткой двора с припаркованными то тут то там внедорожниками и всё теми же мотоциклами, что и у клуба. Или очень похожими. Сколько на территории человек, если столько транспорта? И они все… мужчины? Ох ты ж…

– Куда идти? – спрашиваю, и мне кивком головы указывают направление: вперёд и налево.

Не успеваю сделать нескольких шагов, как появляется невысокий сухонький мужичок, в клетчатой рубашке и с какой-то коробкой в руках. Окидывает нас взглядом и ускоряет шаг.

– Санёк, Артур звонил, он минут через пятнадцать будет здесь.

Его голос совсем не подходит внешности: низкий глубокий баритон с бархатистыми нотками. И ещё он… не вызывает страха, даже кажется симпатичным. Я не та, кто бросится к незнакомому человеку с дружескими объятиями, но этот старичок не кажется способным на злые поступки.

Так бы мог выглядеть мой дедушка, если бы он у меня был.

Хотя, что я понимаю в людях, если даже в Коле далеко не сразу разглядела самое настоящее чудовище?

Санёк отводит старичка в сторону, о чём-то быстро докладывает, низко наклонившись, а я растираю озябшие плечи и переступаю с ноги на ногу. Подошвы стоп жутко болят от высоких каблуков, хоть я и снимала их в машине, но физический дискомфорт снова спасает меня от внутреннего апокалипсиса.

– Пойдёмте, барышня, – почти ласково улыбается дедок и, отдав коробку Саше, предлагает пойти за ним. – Меня дядей Ваней кличут.

– Как у Чехова? – улыбаюсь в ответ, и дядя Ваня мне подмигивает. – А я Злата.

– Красивое имя, тебе подходит, – он намекает на мои рыжие волосы, и это мне кажется почему-то милым.

Я всегда была блондинкой, а выйдя из больницы, поняла, что не могу видеть себя, прежнюю, в зеркале. Вообще не могла смотреть на себя, тошнило от собственной внешности, от себя самой тошнило. Пошла в магазин, купила самый яркий оттенок краски и стала рыжей. И мне… понравилось.

Чем дальше мы углубляемся, тем громче и отчётливее слышатся мужские голоса, громкий смех, споры. И маты, да. В воздухе витает аромат чужой силы, тестостерона и алкоголя.

– Мальчики у нас шумные, – отвечает на незаданный вопрос дядя Ваня, будто бы извиняется. – Артур распорядился тебя пока в гостевой домик отвести. Там… безопасно.

Безопасно. Странное слово, исходя из того, что меня по сути похитили и привезли в место, где не меньше тридцати мужчин о чём-то громко общаются.

– Тут мило, – отмечаю, когда дядя Ваня распахивает дверь кажущегося совсем крошечным домика в самой глубине двора. Внутри всего одна комната, но довольно уютная. – Спасибо вам.

Дядя Ваня улыбается, обнажая довольно крепкие белые зубы, и, не сказав больше ни слова, просто уходит. Оставляет меня одну. Вот просто закрывает за собой дверь с той стороны и проворачивает ключ в замке, а я решаю внимательнее осмотреть своё пристанище. Только временное ли или мне тут до скончания века сидеть?

Светлая комната, в которой есть всё необходимое для жизни: небольшой стол у окошка, кожаный диван, подобное ему кресло с широкими подлокотниками и высокой спинкой, действительно очень уютная. Светлые стены, широкое окно, бирюзовые жалюзи в поперечную полоску и книжный шкаф. Почему-то это кажется мне удивительным – книги? Здесь?

Я не хочу ничего трогать в комнате, потому прохожу к креслу, присаживаюсь на самый краешек, как примерная девочка, складываю руки ладонями вверх на коленях и жду. Чего? Или лучше спросить “кого”?

Минуты текут, словно густой кисель. Теряю терпение, встаю, принимаюсь ходить из угла в угол. Растираю лицо руками, босые ноги щекочет мягкий ворс ковра, в котором утопаю практически по щиколотку, в горле пересыхает – безумно хочу пить. Если я начну кричать и биться в дверь, потребую воды, меня хоть кто-то услышит? Сомневаюсь, потому что звуки чужого веселья проникают даже сквозь стены моего узилища.

Я стою у стола, пытаюсь разглядеть хоть что-то в темноте за окном, а за спиной снова проворачивается ключ. Не поворачиваюсь, так и смотрю, точно завороженная, впереди себя, а чужие шаги всё ближе. Терпкий аромат щекочет ноздри, и я прикрываю глаза. Крымский.

– Повернись, – в голосе Артура ни капли мягкости или теплоты. Только вечные льды и требовательность.

Он совсем близко – спиной чувствую давление его ауры, тяжёлой и мрачной. Крымский злой и опасный, и я это понимаю прежде чем медленно оборачиваюсь и встречаюсь с его стылым взглядом. Совершенно холодным, чужим, но… не равнодушным.

Я делаю крошечный шажок назад, упираюсь попой в стол и хватаюсь за него руками так сильно, что ноют суставы. Но это не делает расстояние между нами больше – напротив. Крымский становится будто бы ещё ближе, и меня обжигает жаром его тела и почти звериным ароматом: острым и пряным. Он ставит свои руки поверх моих, между нами исчезают в этот момент даже жалкие миллиметры расстояния. Артур напирает всем телом, без намёка на ласку, в единственном желании подавить, и наклоняется ниже, к самому уху.

– Я бы мог тебя прихлопнуть за одну секунду. – Нет, это не угроза, это всего лишь констатация факта. – Я так и собирался сделать, веришь?

– Верю, – и не лукавлю. И даже почти готова к такому развитию событий.

– Зато я не верю тебе ни на грамм, Зла-ата Романова, – его тяжёлое дыхание щекочет мою шею, ощущается на коже, как ожог. – Но твоя гордость, упёртость и вместе с тем покорность… меня это, мать его, заводит. Я не могу понять, кто ты такая, какая ты. Меня это бесит, у меня не получается просчитать. Но я найду ответ, Злата, обязательно найду. И если это он тебя послал, я убью тебя.

Я пытаюсь оттолкнуть его, дёргаюсь вперёд, но Крымский обхватывает мой затылок рукой, крепко удерживает, спутывает волосы пальцами, и его губы сминают мои властно и неудержимо, с дикой яростью голодного хищника.

Терзают. Мучают. Пытаются подчинить.

Его бешеным напором меня вплющивает ягодицами в дерево так сильно, что даже больно. Я пытаюсь выпутаться, вырваться, хоть на мгновение спрятаться от этого урагана, который обязательно сломает мне все кости и вывернет наизнанку. Ёрзаю, и Крымский понимает это по-своему: отпускает мой затылок, и не прерывая поцелуя, усаживает на стол.

Сопротивляться бесполезно, но я всё ещё пытаюсь.

Он раздвигает мои бёдра, устраивается между, а слишком короткое платье задирается высоко. Между нами лишь жалкие клочки ткани, и реши Крымский взять меня сейчас, силой, я совершенно ничего не смогу с этим сделать – с Артуром мне физически не справиться. Но Крымский не переходит границу, только пьёт моё дыхание, таранит языком рот, трахает им меня до перекрытого дыхания, неутомимо и беспощадно.

Я не понимаю, что это. Насилие? Поцелуй? Секс? Это всё вместе и ничто из этого одновременно. Мужчины разве умеют так целоваться? Разве в одном человеке может быть столько силы и власти губами подчинять себе?

Кусаю его за нижнюю губу, но это, кажется, только раззадоривает Крымского: он приглушённо стонет, толкается вперёд, будто действительно трахает меня не только языком, и я ощущаю между ног твёрдую эрекцию под тканью серых брюк, и что-то совсем глубинное во мне отзывается. Пульсирует где-то на кончиках пальцев, течёт по венам, волнует.

В конце концов, мне же не пятнадцать, я никому ничего не должна, вот только…

Вот только после издевательств Романова я думала, мне казалось, что всё внутри отсохло и отвалилось напрочь, что никогда и ни за что, ни с кем больше. Думалось, что всё женское во мне умерло.

Это неправильно, я не должна это ощущать. Потому что пришла сюда за помощью, а не для того чтобы умирать от желания, истекать в руках совершенно чужого и злого мужчины. Мужчины, который не верит мне и в любой момент может просто прихлопнуть меня, как таракана.

Но я невольно подаюсь вперёд, Крымский шипит и, отпустив мой затылок, сжимает крепкими пальцами мои щёки. Отрывается от губ, упирается лбом в мой и тяжело дышит.

– В тот момент, когда ты стёрла совершенно по-блядски помаду со своих губ, я захотел тебя трахнуть, – в его голосе хрипота и злость. – Прямо там прижать к стене и вытрахать всю твою упёртость, гордость. Чтобы умоляла, чтобы горло сорвала, чтобы призналась, зачем на самом деле припёрлась в мой клуб. Потом убить захотел, потому что всё, что касается твоего мужа, мне противно. И ты мне должна быть противна.

Он слегка отстраняется – ровно настолько, чтобы мне удалось сделать глоток воздуха. Крымский снова ставит руку на стол, рядом с моим бедром, задевает его большим пальцем, чертит какие-то линии и круги по покрытой мурашками коже. А пальцы второй руки смыкаются на моём подбородке, как клещи.

– Течёшь, – усмехается, – по взгляду вижу, что течёшь.

И снова этот взгляд, от которого душа изморозью покрывается.

– Это такой был план? – снова усмешка с оттенком презрения. – Прислать ко мне рыжую бабу, посадить её на мой член, да? Или ты действительно пришла сюда сама, по личной инициативе, чтобы доказать Колюне свою любовь?

– Господи, нет! Вообще нет!

Я дёргаю головой, сбрасываю его пальцы, а волосы падают на лицо, закрывают меня на мгновение от Крымского. Он не верит мне, это правильно, это нормально. Но мне мерзко от мысли, что кто-то может считать меня любящей Колю.

– Можешь убить меня, – выкрикиваю и толкаю Крымского в грудь в бессильной попытке до него достучаться. – Можешь изнасиловать. Если хочешь, отдай своим ребятам, пусть они позабавятся, а ты посмотришь. Вон, меня лысый в коридоре лапал, ему отдай. Признавайся, ты же об этом думал? Прокручивал в своей голове такие варианты, представлял, как весело это будет, когда толпа мужиков по очереди меня трахнет?

Крымский отходит назад, закладывает руки в карманы брюк и смотрит на меня с интересом, что ли. Не понимаю, но что-то в его взгляде изменилось. Наверное, моя истерика кажется ему забавной.

– Ты можешь сделать со мной, что угодно, я ничего не боюсь. Ни тебя, ни твоих хохочущих неподалёку парней, ни твоей больной фантазии. Сдох во мне страх, умерло всё.

Я теряю терпение, потому что мне действительно нечего терять. Пусть делает, что хочет.

– Я многих баб видел, но такой странной никогда, – замечает задумчиво. – Ты сумасшедшая?

– Ещё какая. Ты даже представить себе не можешь, насколько я безумная и отчаявшаяся.

– И ведь не врёшь, действительно не боишься. Тебе Романов вообще обо мне ничего не рассказывал? Что я делаю с предателями не говорил?

– Ты можешь считать меня кем угодно, хоть шалавой, хоть предательницей. Вообще кем угодно, но я пришла к тебе только потому, что ненавижу Николая. Так сильно ненавижу, что дышать не могу. Каждую чёртову ночь уже шесть месяцев я молюсь, чтобы он перестал мне сниться, потому что я просыпаюсь в холодном поту всякий раз и до утра блуждаю по комнате. А ещё я молюсь, чтобы он сдох в муках. Ненавижу.

Крымский прищуривается и смотрит так, будто бы череп пытается вскрыть без медицинских инструментов, голыми руками. Его лицо каменеет, становится больше похожим на маску, а после он разворачивается на пятках и, не проронив ни слова, выходит из комнаты.

Глава 3

Злата.

Конечно, я могла бы броситься следом и долго биться в закрытую дверь. Кричать, истерить, даже зарыдать бы могла. Почему нет? Только… бесполезно это. Крымский не отпустит меня так просто, он мне не верит, и для него я – жена его врага и конкурента. Только хуже сделаю себе же в первую очередь.

Я не знаю, отчего Крымский и Романов так друг друга ненавидят, но очень хорошо запомнила, как однажды спросила об этом у Коли, а он… тогда он сказал, что это не бабское дело в мужские разборки влезать, разозлился и, громко хлопнув дверью, ушёл на всю ночь.

Не бабское дело…

Я влезаю на стол, через него переползаю на подоконник и, опершись на стену спиной, смотрю в окно. До рассвета далеко, и могла бы провести это время на диване, поспать немного, но я боюсь ложиться. Боюсь того, что за этим последует – жуткие сны, от которых я никак не могу избавиться.

Сколько проходит времени? Не знаю, но небо постепенно сереет, и в рассветной дымке начинаю различать не только нечёткие силуэты, но и то, что за ними кроется. Сквозь открытые жалюзи в комнату проникает свет, делает её просторнее, а картину за окном яснее.

Люди. Очень много мужчин в коже, джинсе и татуировках. Высокие и не очень, крупные, стройные – разные. Мне открывается отличный вид на просторный двор, но на меня, похоже, всем плевать. Они слушают Крымского. Тот стоит чуть поодаль, о чём-то рассказывает, а в воздухе ещё немного и искры начнут летать.

Напряжение. Самое подходящее определение тому, что вижу. Оно витает в воздухе, делает прямыми спины, провоцирует гробовую тишину – в мою комнату больше не проникает ни единого звука, хотя ещё совсем недавно хохот и даже песни не прекращались ни на мгновение.

На Крымском чёрные джинсы, идеально сидящие на заднице, светлая рубашка с короткими рукавами, и я на мгновение жмурюсь от того, как плотно забиты его руки татуировками. Узора в неярком утреннем свете не рассмотреть, и я обвожу взглядом притихшую толпу. Интересно, о чём он им рассказывает?

У Крымского странное выражение лица: злое и усталое одновременно. Периодически он взмахивает рукой и с какой-то только ему понятной системой дробит скупыми жестами фразы на отрывки – я понимаю это по крепко сжатым губам в такие моменты.

Может быть, обо мне? Может быть, как раз и разрешает им воспользоваться моей глупостью и… не знаю, я действительно не знаю, что можно ожидать от ситуации, в которую сама себя загнала.

Загнала, но ни о чём не жалею. И дай мне судьба возможность изменить этот момент, всё равно пришла бы к Крымскому, потому что он единственный, наверное, кто ненавидит Колю сильнее меня, а враг моего врага – мой друг, верно?

Утешаю себя мыслью, что кроме поцелуев – слишком жарких, волнующих, злых и настойчивых – Артур ничего не сделал мне. Пока что ничего. Чего он ждёт? Почему не прихлопнет, как грозился, если действительно не имеет причин мне верить? Если я на самом деле могу оказаться предательницей, засланным казачком, лазутчиком, почему не избавится от меня решительно? Почему он тянет?

Это тяжёлые вопросы, но я не вздрагиваю от открывающихся за ними перспектив. Даже если прихлопнет, то я в любом случае добьюсь того, чего хотела – избавлюсь от ненависти к Николаю и гнилой памяти о его жестокости.

Я смотрю на Крымского, неосознанно слежу за его движениями и пытаюсь прочитать хоть что-то по губам, но он вдруг замечает меня. Убегать – поздно, прятаться – глупо, потому отвечаю ему прямым взглядом, хоть внутри что-то и сжимается от подобия страха. Смотреть в глаза Артуру – нелёгкая задача, но мне пока удаётся с ней справиться.

Крымский взмахивает рукой, даёт отмашку, и толпа мужиков распадается на несколько кучек-группок, рассеивается по периметру, а Артур всё ещё не сводит с меня глаз. А потом снова, как несколько часов назад, резко разворачивается на пятках и уходит. Да что он за человек такой? То обвиняет, то целует, то сбегает.

А ещё кто-то меня странной называет.

Тем же путём сползаю с подоконника и становлюсь в центре комнаты, закрываю глаза, развожу руки в стороны и делаю размеренные глубокие вдохи. Это единственное, что мне хоть как-то помогает. Нужно обязательно представить перед глазами что-то приятное – какое-то место, где всё ещё хорошо. Так советовал психолог, и я благодарна ему. Рождаю перед глазами покрытый изумрудной зеленью покатый склон, куда меня водили когда-то родители. Там мы устраивали пикники, играли в волейбол и были счастливы.

Моя жизнь поделилась на до и после, но есть вещи, о которых я люблю вспоминать. Хорошие события прошлого, за которые держусь, чтобы не захлебнуться в тоске, делают меня сильнее. Помогают идти вперёд, не сломавшись.

Увлекшись, не сразу понимаю, что в комнате давно уже не одна, а когда до меня доходит, раскрываю глаза и вижу Крымского. Он сидит в кресле и смотрит на меня. Опирается согнутой в локте татуированной правой рукой на колено, а в левой держит какой-то свёрток.

– Что это?

– Одежда, – как само собой разумеющееся и кладёт свёрток на подлокотник. – В этом… – широкий жест, очерчивающий мою фигуру, – нельзя за пределы комнаты выходить.

– Ты меня отпустить решил? Или покажешь всем, как забавного зверька?

– Я решил тебя выслушать, – обрывает мои нервные вопросы точно таким же жестом, каким разогнал до этого своих архаровцев. – Ты же этого хотела? Разве не именно за этим ты пришла ко мне?

– Почему не здесь и не сейчас? Я готова всё рассказать, а ты можешь послушать.

– Потому что. Злата, ты задаёшь слишком много вопросов для человека в твоём положении.

Уголок его рта дрожит в призрачной улыбке, а во взгляде мелькает нечто тёмное и опасное. Взгляд этот, как лезвие бритвы, вонзается в плоть и медленно проходится ниже, ощупывает, гладит кожу от макушки до кончиков пальцев.

– Ты не выйдешь? – сглатываю, потому что совершенно не понимаю, что хочет от меня этот мужчина с ледяными глазами.

– Нет, – качает головой и откидывается на спинку кресла. Кладёт ладони на подлокотники и принимается выстукивать длинными пальцами какую-то мелодию с рваным ритмом. – Раздевайся.

– Ты вуайерист?

Моя неудачная шутка остаётся без внимания – всегда знала, что юмор не мой конёк. Но у меня не получается молчать, когда Крымский так странно смотрит на меня.

– Ты красивая, – замечает и поправляет натянутые в паху брюки, и жест этот как немое доказательство слов. – Но мне важно знать, нет ли на тебе жучков.

– Жучков? Ты точно параноик.

– Я просто человек, который знает цену безопасности, – пожимает плечами и облизывает губы, медленно, лениво. – Особенно, когда дело касается твоего муженька. Эта база… о ней ни одна живая душа не знает. Саша специально тебя вёз такими путями, чтобы даже если бы ты что-то и заметила, не смогла потом рассказать. Никому, даже если захочешь.

Что-то мне подсказывает, что не только это – главная причина, почему он сидит и смотрит.

– Прислал бы сюда кого-то из своих бугаёв, пусть бы ощупали меня с головы до ног, – повожу плечами, но приближаться не спешу.

– Отличный план, но рисковый. Для тебя в первую очередь. Я уверен, ты не хочешь на своей шкуре испытать, на что способен злой и возбуждённый мужик. Что бы ты не говорила и как бы не храбрилась, не хочешь.

Ха-ха-ха, это даже смешно.

– Поверь, уж это я могу представить в красках.

Крымский заламывает бровь – мои слова его удивили, и я внутренне ликую от этой маленькой, но такой важной для меня победы.

Так, крошечными шажками, я пробью его оборону.

– Значит, раздеться? – уточняю, а Крымский кивает и прищуривается. Указывает рукой на свёрток, лежащий на подлокотнике, ждёт. – Полностью?

– Абсолютно, – откашливается и снова поправляет брюки.

Ну, хорошо, Крымский. На это я тоже готова пойти.

Я делаю глубокий вдох, будто бы собираюсь нырнуть в бушующее море с высокого крутого обрыва, а Крымский потирает пальцами левый висок и вновь облизывает губы. А ещё сглатывает, и я вижу двигающийся вверх-вниз под кожей кадык.

Так смотрят охотники на своих жертв, только и я не так проста, как Артуру кажется. Грубить Крымскому, посылать его в далёкие матерные дали – отличный способ самоубиться, но я выбираю другую тактику.

Нащупываю пальцами замок платья и уверенно, но медленно тяну “собачку” до талии вниз. Под ним на мне ажурный комплект белья – единственное напоминание, что я ещё женщина, которой положено любить себя и баловать.

Я смотрю на лицо Крымского с резкими, но не грубыми чертами, а платье падает к моим голым ногам. Переступаю через уже никому не нужную тряпку, ступнёй откидываю её в сторону и на миг теряюсь – неужели действительно всё нужно снять?

Артур прикрывает глаза – велит продолжать, – и я избавляюсь сначала от бюстгальтера, а после и от бикини. Всё, дело сделано, я унизилась настолько, насколько могла. И только моя одержимость жаждой справедливости, невозможность жить, пока Коля не получил сполна, не дают возненавидеть саму себя ещё сильнее.

– Повернись, – хриплый приказ, и я слушаюсь и замираю.

Шаги за спиной, я прикрываю глаза. Не могу сдержать нервный рваный вдох, когда тёплые шероховатые пальцы дотрагиваются до моего плеча. Крымский проводит вниз по руке, кружит по контуру острого локтя, касается запястья, а после снова вверх. Сгребает мои волосы в пригоршню, наматывает на кулак и говорит тихо на ухо:

– Ровно два оборота.

Тянет на себя мои волосы, заставляет запрокинуть голову и обхватывает свободной рукой горло.

– Сейчас надавлю и не станет куколки.

– Надави, – почти прошу и этим снова сбиваю с толка Крымского.

– Ты точно сумасшедшая, – усмехается, а хватка на горле становится слабее. – Безумная рыжая ведьма. Неужели не врёшь? Или такая дура?

Он проводит рукой ниже, касается ключиц и замирает в опасной близости от обнажённой груди. Его ладонь горячая, с огрубевшей кожей, большая и тяжёлая.

– Засела в башке занозой, – признаётся, а я прикрываю глаза. Крымский не делает мне больно, но его власть пугает и выбивает из колеи.

Отпускает волосы и крепко обвивает рукой мою талию и прижимает меня к груди. Возбуждение твёрдой эрекцией упирается чуть выше ягодиц, а грубая ткань джинсов царапает кожу. Крымский так явно хочет меня, что это одновременно пугает и волнует. Я голая, зажатая в тисках мощных татуированных рук, где-то рядом толпа мужиков, а чужие губы касаются моего уха, опускаются всё ниже и ниже, а кончиком языка Крымский слизывает с кожи мой вкус.

Это всё неправильно, и я не должна ничего чувствовать, но что-то внутри откликается на первобытный призыв самца. Внизу живота раскатывается жар, отдаёт пульсацией в висках и шумом в ушах.

– Я никогда не брал баб силой, – признаётся Крымский и прикусывает нежную кожу на плече. – Зачем мне это? Но тебя так невыносимо хочется трахнуть. Стояк, как в пятнадцать.

Артур отпускает меня и толкает вперёд, к стене, и приходится упереться в неё руками, чтобы не упасть. Оборачиваюсь, ловлю взгляд Крымского, исследующий моё тело, полыхающий желанием и жаркой страстью. В его глазах даже не похоть – странная жажда. Она сметает меня, сминает, выкручивает наизнанку.

– Расставь ноги.

Крымский приказывает, я слушаюсь, и происходящее больше похоже на безумие, но… в этом столько порочной страсти, тёмной и горькой на вкус, что остаётся только подчиниться.

– Покорная и гордая, сумасшедшая и расчётливая – слишком сложный коктейль для подосланной бабы, – проводит пальцами вдоль позвонков, вниз к пояснице, кружит вокруг левой ямки, потом касается правой. Спускается ещё ниже, оглаживает выемку меж ягодиц, не проникая глубже, и замирает на внутренней стороне бедра, практически у входа. – Снова течёшь. Если ты не врёшь мне, чем же Колюня так тебя разозлил?

– Он подонок, – выплёвываю. – Я его ненавижу.

– Коля всегда был дебилом, хоть и хитрый, зараза. Ему, наверное, не объяснили, что злая и обиженная баба – самый страшный враг. Особенно, если она такая красивая.

Усмехается, глядя прямо мне в глаза. Снова облизывает губы, а я вторю этому движению, и взгляд Крымского туманится животным голодом. Артуру нужно сделать усилие – отчётливо вижу, – чтобы отойти от меня хотя бы на шаг.

– Одевайся, – бросает короткое и запускает руку в светлые волосы на затылке. Ерошит их, сканируя меня вновь заледеневшим взглядом.

Киваю, а Крымский идёт к двери, но в последний момент останавливается:

– К тебе придёт дядя Ваня, отведёт ко мне. Будь готова, поговорим.

И выходит, а я понимаю, что ничего не понимаю. Колени дрожат, ноги ватные, а перед глазами туман клубится. Господи, дай мне сил всё это выдержать и не рухнуть на ещё более глубокое дно.

Я не имею права к кому-то привязываться – я здесь не для этого.

В свёртке оказывается летнее платье в синюю полоску и лёгкие мокасины. И ничего больше. Никакого белья, ни чулок, ни других атрибутов возможных сексуальных игрищ: простая одежда, практичная и удобная. И это наводит на мысль, что Крымский действительно готов меня выслушать.

Вот только интересно, кто помогал ему с выбором одежды. Кто этот человек? Он сам? Не знаю и знать не хочу.

Отрываю бирки, быстро одеваюсь и спустя несколько минут уже готова к выходу. И, словно за мной всё это время наблюдали, практически сразу, как я расправляю последнюю складку на юбке чуть ниже колен, в дверь стучат.

Значит, не Крымский – тот себя любезностями не утруждает: когда хочет приходит, когда ему нужно уходит.

– Войдите! – кричу, а ладони почему-то потеют. Потираю их друг о друга и от нетерпения едва не пританцовываю на месте.

– Готова, Злата? – улыбается дядя Ваня, а мне становится немного легче. – Тебе идёт платье.

– Оу, спасибо большое. Оно… удобнее моего.

– И в этом месте – то, что нужно.

Да, мне определённо нравится этот мужчина. Дядя Ваня кажется добрым – то ли из-за возраста видится таким, то ли приятной улыбки, от которой кожа на лице складывается в морщинки. Ко мне давно уже никто не проявлял тёплых чувств, и даже Крымский демонстрирует мне что угодно, только не светлое и ласковое.

Я иду к двери, а руки приходится сцепить в замок перед собой, чтобы так сильно не дрожали. Но рядом с дядей Ваней я не чувствую себя ни узницей, ни пленницей. Мы просто идём рядом, и даже если не разговариваем, будто бы общаемся.

Мне хочется спросить у дяди Вани, чего ждать впереди, но вряд ли мне ответят. Крымский обещал выслушать, он сдержит своё слово – то немногое, во что я ещё верю. А дальше пусть хоть убивает.

Вдоль нескольких строений, похожих на домик, в котором меня поселили, мимо высокого забора и небольшого яблочного сада, налево.

– Это дом Артура, – объясняет дядя Ваня, а я рассматриваю домик, едва намного больше моего.

Светло-бежевые стены, тёмно-коричневая остроконечная крыша, несколько окон в простых белых рамах – самый обычный дом, как у многих и многих в этой жизни. Я слышала, что Крымский далеко не беден, но всё-таки как сильно он отличается от Коли с диким стремлением того к помпезной роскоши.

– Проходи, Артур тебя ждёт, – дядя Ваня касается моего плеча в немой поддержке и уходит, лишь разок оглянувшись на прощание.

Нервно вздохнув, я берусь за прохладную ручку двери, тяну на себя и через секунду делаю шаг в прихожую, а Крымский стоит в дверном проёме комнаты напротив и держит в руках стакан, наполненный жидкостью чайного цвета. Встряхивает рукой, и кусочки льда бьются о стенки, и тишину нарушает мелодичный звук.

Глава 4

Злата.

Артур делает большой глоток и плавным жестом отталкивается от дверного косяка. Кивком указывает на комнату и, не говоря ни слова, скрывается в ней.

Вот как у него получается отдавать распоряжения, не потратив ни единого слова?

Я тороплюсь за ним, потому что боюсь. Не Крымского, а того, что в последний момент передумаю. Кажется, во мне так мало осталось решимости, что в любую секунду она может иссякнуть, покинуть меня, и всё окажется напрасным.

Артур стоит у окна, ко мне спиной. Как и при первой встрече. В небольшой, но уютной комнате, обставленной просто и "по-мужски", в центре замечаю тёмно-зелёный диван, рядом с ним журнальный столик, в дальнем конце кресло, а в противоположном – книжный шкаф. Точно такой же, как и в моей комнате, даже корешки похожие. Кроме этого пара стульев и всё. Ни декоративных подушек, ни пыльных статуэток или картин на грубо оштукатуренных стенах.

Замираю в дверях, пока Крымский не поворачивается. Делает несколько ленивых шагов и оказывается в самом центре комнаты.

– Я обещал тебя выслушать, но не обещал тебе верить, – Крымский с громким стуком ставит стакан на стеклянную столешницу и, вытащив стул на середину комнаты, переворачивает спинкой вперёд и седлает его.

Вытягивает длинные ноги, а я, как загипнотизированная, смотрю на его обувь. Невероятно чистую, и это почему-то кажется таким странным.

Вот ещё, нашла о чём думать сейчас!

Откашливаюсь, пытаюсь сглотнуть плотный комок, но во мне бушует сейчас так много эмоций, а мысли настолько перепутаны, что боюсь не собрать их в кучу и потратить зря единственный шанс. Вряд ли Крымский ещё раз позволит мне высказаться.

– Понимаю, ты не обязан мне верить, – пожимаю плечами, будто ничего эдакого в его словах нет.

– Злата, послушай меня внимательно прежде, чем откроешь рот и начнёшь вешать мне лапшу на уши, – злые слова, а в глазах усталое безразличие. – Я каждое твоё слово проверю. Нарою о тебе даже то, что ты сама не помнишь. Уже рою. Потому, если соврёшь хоть в мелочи, потом плакать будет поздно.

Я снова сглатываю и киваю.

– Проверяй, пожалуйста, – смотрю прямо в глаза Крымского, чтобы понял: я не для лжи к нему явилась. – Можешь даже пытать, у меня всё равно только одна версия, и я от неё не отступлюсь.

– Рассказывай.

– А можно… можно мне попить? – решаюсь, а Артур молча выходит из комнаты и через минуту возвращается с пол-литровой бутылкой минералки.

Жадно пью, пузырьки щекочут язык, и должно стать легче. Должно ведь! Но внутри всё тот же пожар, который у меня не получается ничем затушить. Больно, горячо, будто голыми ногами ступаю по раскалённому пустынному песку, а невидимое солнце сжигает дотла.

– Спасибо, – закручиваю крышечку, а Крымский снова занимает свой “пост”, складывает руки на спинке стула, упирается в предплечье подбородком и ждёт.

– Напилась? Теперь присядь и расскажи мне, Злата, почему ты ненавидишь Романова?

Вздыхаю. Именно это – самый трудный вопрос, потому что в ответ на него нужно всё-всё рассказать, окунуться в это снова и снова. Но я собираю остатки воли в кулак, говорю себе, что так надо, и выталкиваю слова из онемевшего горла, а они прячутся от меня в гудящей голове, не хотят складываться в стройные фразы.

– Он… мы были женаты пять лет, а потом… Коля начал избивать меня. Сначала пощёчину даст, после толкнёт невзначай, ещё что-то.  Вскоре этого ему стало мало. А полгода назад у него сорвалась какая-то сделка, Коля слетел с катушек: вернулся домой пьяный, злой, выгнал всю прислугу и избил меня так сильно, что чуть не убил. Но лучше бы убил.

Всё, сказала. Только легче от откровенности мне не становится.

Я втягиваю воздух сквозь сжатые зубы. Касаюсь лица, надавливаю на кожу, но она онемела. Ничего не чувствую, совершенно. Может быть, тогда я всё-таки погибла, и всё это мне только мерещится? И долгие месяцы в больнице, и решение отправиться к Крымскому, и он сам?

– Почему? – простой вопрос, на который так сложно озвучить ответ.

– Я… я потеряла ребёнка, – кусаю щёку изнутри, чтобы заглушить душевную боль физической. – Из-за его побоев потеряла. Я так долго не могла забеременеть, так хотела этого, так радовалась. Хотела от Коли уйти, думала, что справлюсь сама. Это казалось хорошим знаком, толчком к действию. Мой ребёнок… ему уже было пятнадцать недель – не сразу к врачу пошла. И он… он уже не был горошиной, ещё немного и шевелиться бы начал.

Из меня льются слова мутным потоком, не остановить. Не могу понять, зачем вообще говорю всё это Крымскому – он мужчина, чужой человек. Не жилетка, не мой личный психолог, не духовник. Но остановиться сложно, когда так долго держала всё внутри и даже думать себе о многом запрещала, иначе бы с ума сошла.

Крымский не перебивает меня, но слегка прищуривается. Позы не меняет, только взгляд становится ледяным.

– Ты не похожа на беспринципную бабу, которая о таком может врать.

Нет, Крымский, о таком врать мало у кого получится. Господи, ну, поверь ты мне, послушай меня, услышь.

– Я хочу ему отомстить, мне больше ничего не надо. И для этого мне нужен союзник.

– То есть я?

– Ты.

– Значит, ты пришла, чтобы моими руками добраться до мужа? – улыбается, но со стороны больше на оскал похоже. А у меня чувство, что подо мной земля разверзлась, и пропасть с каждой секундой всё шире.

– Нет, я пришла, чтобы помочь тебе самому его уничтожить, – призываю на помощь свою способность держать себя в руках. – А ещё, чтобы предупредить. Артур, одной мне не справиться, правосудие бесполезно – я ведь пыталась, но это невозможно, когда все вокруг куплены. Да и времени прошло много, не смогу уже доказать ни факт побоев, ни выкидыша. Они ведь всё уничтожили: мою карту, результаты анализов, абсолютно всё. Нас даже развели заочно, без моего ведома. У меня ничего нет, но деньги меня волнуют меньше всего. Просто хочу справедливости. Мне кажется, я её заслужила.

Крымский молчит, не перебивает, и мне кажется, что вижу в его глазах, если не искренний интерес, но точно лёгкое любопытство. Это придаёт мне сил, и я перехожу к самому главному:

– Ты знаешь о тендере на застройку Савеловских пустырей?

Крымский напрягается и каменеет. Значит, я попала в точку!

– Коля выиграет его, я точно знаю. Он участвует в нём через подставных лиц. Ему нужна эта земля, но тебя он кинуть хочет сильнее. Увести у тебя из-под носа очередной объект, сорвать твои планы – этого он желает страстно.

– Откуда ты знаешь?

– Коля часто говорил, что лезть в мужские дела – не бабское дело. Он меня никогда всерьёз не воспринимал, думал, я глухая и слепая. Только я иногда слышала его разговоры, а складывать два и два умею. Я же не дура.

– Вижу, что не дура.

– Тендер через две недели, верно?

Облизываю губы, а Крымский медленно кивает.

– Выиграет компания “Стройхолдинг Воронцова”. Новый человек на рынке, тёмная лошадка, а по сути бабочка-однодневка. Коля однажды напился и хвалился, что ты у него вот где, – сжимаю кулак и потрясаю им в воздухе.

Внутри всё обмирает, когда меня полосует взгляд Крымского – злой, полный убийственной ярости. И даже кажется на мгновение, что Артур меня сейчас ударит. Я сжимаюсь в комок – инстинктивно, не нарочно, прикрываю глаза, а надо мной нависает тень.

– “Стройхолдинг Воронцова” говоришь, – слышится мрачное совсем рядом, а я распахиваю глаза и смотрю на злое лицо Артура.

– Да, если ты копнёшь в этом направлении, поймёшь, что я говорю правду. Коля этот план уже месяцев восемь вынашивает, колёса смазывает, чтобы до поры до времени никто ничего не вскрыл.

– Сука он.

– Артур, проверь, пока ещё есть время. Я уверена, что ты там его следы найдёшь. Он всё через Копытова делает, это его правая рука. Егор – удачно косит под неприметного лоха, но он хитрый и взятки давать не боится. Там сеть почище рыбацкой.

Крымский стискивает челюсть с такой силой, что кожа на скулах бледнеет и под ней ходуном желваки.

– Теперь ты понимаешь, почему я пришла к тебе? – зажимаю между колен бутылку с водой, сплетаю пальцы в замок и боюсь вздохнуть лишний раз. Главное, чтобы поверил. Пусть проверит, пусть убедится, что я правду говорю. – Я долго лежала в больнице, долго не могла ни о чём думать, всё время варилась в этом котле, сгорала от ненависти и не знала, как это прекратить. О тендере, сам понимаешь, потеряв ребёнка и будучи на грани жизни и смерти во всех смыслах, совершенно не помнила. А потом что-то щёлкнуло, и я начала думать о тебе. И приехала.

Внутри меня обрывается последний тросик самоконтроля, удерживавший всю правду внутри меня.

– Хотя я не думала, что так просто получится к тебе пробиться. Тот лысый… он оказался каким-то извращенцем, он решил, что рыжая баба, пришедшая в клуб, отличный подарок. Тебе часто дарят такие подарки? Просто выхватывают девушку из толпы и волокут в твой кабинет?

Крымский заламывает бровь и присаживается напротив. На корточки, и так мы становимся одного роста.

– В мой клуб не заносит красивых домашних девочек, – кривоватая улыбка кажется странной и должна, наверное, пугать, но я не боюсь. Никого. Только своего прошлого и воспоминаний.

– Я не домашняя девочка, – качаю головой.

– Ты сломанная кукла, – говорит и тяжело вздыхает. – Но, если тебе интересно, это было впервые. Просто Витя, он… в общем, у него с башкой проблемы. И вообще проблемы, потому он не знает, каким образом выслужиться.

Крымский поднимается на ноги, наклоняется вперёд и опирается руками на подлокотники. Он слишком близко, и меня обволакивает его терпкий аромат: щекочет ноздри, вытесняет собой кислород.

– Если ты сказала правду, у меня больше не останется причин тебя презирать.

Я вздрагиваю, когда он поддевает пальцем мой подбородок, принуждает смотреть в глаза.

– Красивая и безумная, одержимая, – замечает едва слышно, и взглядом исследует моё лицо. – И что мне делать с тобой?

Глава 5

Артур.

Найти больницу, в которой лежала Злата, оказалось просто. Взломать их электронную базу было труднее – на это ушло почти два часа, только ни о какой пациентке по имени Злата Романова информации не было. Вообще. Никакой.

Мне бы согласиться с внутренним голосом, что всё это – ложь, спектакль, умело разыгранный хитрой сучкой, самая грандиозная подстава. И всё, что нужно сделать – выкинуть её на хрен и не парить себе мозги, вот только…

Вот только информация, выданная мне Романовой, никак не даёт покоя.

Я не очень добрый, совершенно не милосердный и тем более не благородный. Не умею нежничать, совершенно не склонен к мягкости и, прости Господи, романтике. И не в моих привычках спасать утопающих девиц. Какими бы охрененными они ни были. В мире до черта красивых баб, которых можно трахать в любых позах и после не иметь никакого головняка. Но Злата… она заводит меня так, что дым из ушей валит.

Я многих повидал в этой жизни: наивных дур, мечтающих прокатиться на радуге, искательниц приключений, охотниц за большими членами, бабками, привилегиями. Кого-то просто заводит риск, потому ищут себе опасного парня, кто-то мечтает перевоспитать плохиша. Разные бывают, но Злата… она очень похожа на склеенную наспех фарфоровую статуэтку. На первый взгляд кажется, что всё нормально, но если присмотреться, все швы и стыки наружу.

– Саша, ищи давай, ты же у нас гений, – подгоняю своего зама, а он всё быстрее щёлкает клавишами.

Мы уже четыре часа торчим в моём кабинете, вертим инфу и так, и эдак, только ни одной зацепки не можем ухватить. Но ведь не бывает так, чтобы всё стирали подчистую, где-то всё равно останется след.

И здесь он есть, просто мы его не видим.

Пока Сашка тихо матерится и призывает на помощь весь свой интеллект и способности, я пробиваю со всех фронтов инфу о "Стройхолдинге Воронцова": подключаю адвокатов, вызваниваю своих людей в тендерном комитете – нагоняю скорость и делаю всё, чтобы не остаться в идиотах. Мне нужны эти пустыри, у меня на них грандиозные планы, и я просто обязан выиграть. А Романов пусть подавится, уступать я этому козлу не намерен.

– Альберт, я твой должник, – говорю своему адвокату, когда он находит всё-таки этот чёртов Стройхолдинг. – Да, я понял. Всё, до связи.

Похоже, рыжая ведьма всё-таки спасла мою задницу.

– Вот, шеф, смотри, – Саша поворачивает ко мне экран ноута и тычет пальцем в одну из граф. – Обезбола до хера ушло именно в это время. Сроки совпадают и другие препараты в списках соответствуют.

– Думаешь, оно?

– Расход, приход. Если сложить вот здесь, – щелчок мыши, выделяющий одну из колонок, – с вот этим, то даже без натяжки склеивается. И ещё… смотри, в этом периоде прошёл большой платёж на счёт клиники. Очень внушительный. Проведён официально, как благотворительность.

– От кого можешь выяснить?

– Да, сейчас.

Саша – гений, потому уверен: найдёт даже то, что спрятано на глубоком океаническом дне. Просто на всё нужно время.

– Туристическая компания “Марко Поло”, – находит Саша, а я сжимаю кулак.

– Романов, чтоб его, – едва слышно, но Саша кивает. – Меценат херов.

Я отхожу к окну и укладываю информацию по полкам. Значит, действительно заплатили и именно Романов – слишком много совпадений с версией Златы, хоть они все до паранойи косвенные.

– О, надо же! – восклицает Саша и что-то быстро-быстро печатает. – Вот же оно. Чёрт, как я сразу не догадался туда влезть.

Пока он бурчит себе под нос, я достаю папку с тем, что уже успели найти на Злату. И если верить бумагам – а я им верю, – после развода у неё не осталось ничего. И никого.

– Есть! Артур, я нашёл! Вот, смотри. В это время всё сходится по срокам, была у них тяжёлая пациентка Карелина Евгения Фёдоровна. Вот только нет такой бабы, её не существует. Я везде искал, липа это. Хитрые сволочи, грамотно сработали.

– У меня сейчас мозги вскипят.

– Мои уже расплавились, – Саша протягивает руку, хватает со стола большой стакан с кофе, делает несколько жадных глотков, а я смотрю на электронную карту этой самой Карелиной.

Я не посвящал в подробности диагноза Златы никого. Я просто умею объяснять так, чтобы не нужно было вести долгие разговоры, а Сашка смекалистый, не зря мой зам. И он ищет практически вслепую, по косвенным данным, но того, что успел найти достаточно, чтобы понять – если Злата и врёт, то точно не об этом.

– Рой дальше. И найди мне всех медсестёр, которые тогда дежурили.

Саша кивает, принимается выгружать базу сотрудников, и вскоре принтер выплёвывает тёплый листок со списком имён и кратким досье на каждую.

– Смотри, – Саша указывает концом карандаша на третью строчку, жирно выделенную жёлтым маркером. – Вот эта Марина Жарикова тогда работала в клинике, только её уволили по собственному очень быстро. Странно, да?

– Может быть, место себе получше нашла. Саш, тысячи людей то устраиваются на работу, то увольняются.

– Нет, ты не понимаешь, – качает головой Сашка и разминает уставшие плечи. – У неё бабушка больная, ей нужны деньги. Притом, что она сейчас в поликлинике работает, там зарплаты точно поменьше будут, а деньги на операцию нужны. Наверняка перебивается уколами, но это не то. Доход несопоставим, в клинике отлично платили.

И правда, очень странно.

– Саш, найди мне эту Марину Жарикову. Чует моя задница, что с ней будет просто договориться. Да, и ещё выясни, как много нужно на операцию.

Саша кивает, идёт к выходу, но вдруг будто бы вспоминает что-то. Останавливается у двери, смотрит на меня, мнётся.

– Есть какие-то проблем?

– Парни хотят собрание. Вечером.

Этого ещё не хватало.

– Причина?

– Артур, посторонний на базе, баба к тому же. Мужики нервничают, хотят пояснений. Ты же сам, когда мы эту базу строили, запретил сюда тёлок водить, парни терпели, слушались. А выходит, что кто-то равнее. Им это не нравится.

– Тебе тоже?

– Мне тоже, – пожимает плечами и смотрит прямо на меня. – Но по другой причине.

– Хорошо, мой башковитый друг, назначай тогда сбор на семь, сегодня вечером. Перетрём, что там кого не устраивает. И Жарикову найди, мне надо с ней поговорить.

– Отлично. Там ещё пара вопросов накопилась: груз задерживается в пути из-за проволочек с логистикой, и Романовские псы снова чудят на областной границе.

Вот, блядь, упырь.

– И это обсудим, – киваю, и Саша покидает мой кабинет.

Мне не дают покоя его слова, и атмосфера среди парней тоже не нравится. Они нечасто требуют общий сбор, и каждый раз причина более чем серьёзная. Мой авторитет был незыблемым, но с появлением Златы в народе пошли волнения, а они всегда чреваты революциями.

Нужно ли мне это? Нет. Даже ради самой красивой бабы такое терпеть я не собираюсь.

Я выхожу из кабинета, покидаю дом, и, не обращая ни на кого внимания, направляюсь к Злате. Здесь ей оставаться опасно, база точно не место для красивых женщин.

Злата сидит на ковре, подогнув под себя ноги, лицом к двери, и стоит мне войти, поднимается.

– Молилась?

– Приводила нервы в порядок.

Поправляет юбку, смотрит на меня вопросительно, а под голубыми глазами тени.

– Собирайся, ты уезжаешь.

– Хорошо, – кивает и осматривает комнату, словно размышляет, не забыла ли тут чего, а меня снова бесит эта горделивая покорность.

Злата проходит мимо меня, слегка задевает плечом, и вскоре мы оказываемся на парковке.

– Садись в машину, – и снова она покоряется, и это становится похожим на какую-то игру, в правилах которой я не разбираюсь.

Я всегда был доминантом, всегда давил и выламывал. Иначе не могу – так уж устроен. Вот только Злата, покорно склоняя передо мной голову, делает это так, что во мне кровь бурлит и пенится.

Мне впервые кажется, что передо мной достойный противник – женщина, которая одним взглядом способна поджечь мои вены. Та, в глазах которой я вижу отражение своего безумия.

Хочется её сломать, разорвать на части, посмотреть, как устроена эта непонятная и загадочная женщина изнутри. Хочется подчинить, опустить на колени, заставить делать всё, на что хватит моей больной фантазии.

И только её рассказ о зверствах Романова ещё способен остудить мой пыл.

Машина наращивает скорость, я слежу за дорогой в оба глаза, петляю мимо полей, выезжаю на узкие улочки на окраине города, и мне всё труднее не отвлекаться на сидящую рядом Злату.

Я не могу её понять, у меня никак не получается разобраться в хитросплетении её поломанного разума, и это похоже на бег по острому краю крыши, и каждый шаг, как обещание смерти. Но адреналин кипит, и манит скорость.

Чёртова рыжая ведьма. Все мысли мне попутала, засела в мозгах, на выдавить.

Ведь ещё и суток не прошло с того момента, как она вошла в мой кабинет. Двенадцать часов только, всего двенадцать.

Я останавливаю машину на площадке у заброшенных ещё в прошлой жизни гаражей. Не потому, что мы приехали, а потому что просто обязан был остановиться, чтобы не угробить нас обоих на первом же повороте.

– Мне нужно избавиться от тебя, – говорю, а Злата смотрит с таким удивлением, что впору картину писать. – Я хочу вытрахать тебя из себя. Мне это необходимо.

Злата закусывает губу и как-то странно ёрзает на сиденье.

– Грубый такой, – выдыхает и облизывает нижнюю губу.

Блядь, не баба, а чистый наркотик.

– Теперь я тебе предлагаю сделку, – мой голос вдруг становится похожим на хрип и рычание одновременно. – Одна ночь, Злата. Всего одна ночь. Ты и я.

Злата замирает, и даже нервные пальцы перестают теребить подол платья.

– Ну, Злата, докажи, что ты ничего не боишься. А ещё соври, что твоё тело не хочет меня. Ты же даже сейчас мокрая, я вижу это, я чувствую аромат. Ты безумно ведь хочешь меня, – я подаюсь вправо, всё ближе и ближе к ней. И, когда расстояния между нами не остаётся, а от моих губ до её уха всего несколько миллиметров, повторяю: – Одна ночь. Вытрахай из меня себя. Покажи мне своё безумие.

– Ты так просто об этом говоришь, – Злата не отодвигается от меня, напротив.

Быстрый взгляд из-под ресниц, влажный след от языка на нижней губе, нервно трепещущие ноздри – она, чёрт его дери, невероятна в своём возбуждении и желании его от меня скрыть.

– Я говорю, о чём думаю, – прикусываю мочку её уха, слегка посасываю, и на мгновение закрываю глаза. Сладко, до умопомрачения сладко. – А думаю я сейчас только о тебе. Мне надо избавиться от этого, необходимо.

Злата наклоняет голову вбок, открывает доступ к шее, и мне не нужно особое приглашение: провожу по коже языком, целую, оставляя красный след. Мать его, я даже в подростковом возрасте не ставил никому засосов.

– У меня из-за тебя бунт на корабле и вечная эрекция, – усмехаюсь, а Злата вздрагивает, когда на её коже остаётся новый засос. – Эта ночь будет только моя, и ты будешь моей до последней капли крови. Я сделаю с тобой всё, чем наполнена моя больная башка, и успокоюсь.

Злата снова ёрзает на сиденье, а я медленно спускаюсь рукой туда, где наверняка так мокро, что можно утопить целый город.

Я чувствую это, даже не касаясь – у меня странное чутьё на реакции и ощущения этой странной женщины.

Бесстрашной, несгибаемой, сильной. Пугающе сильной.

– Твоё тело хочет меня, правда же?

Провожу рукой по бедру вверх, юбка задирается всё выше и выше, открывая белизну и гладкость кожи. Нахожу кромку трусиков, и в памяти вспыхивают яркие картинки того, как Злата снимала их для меня, как выгибалась в пояснице, и тело молило о пощаде, ждало моих рук.

Ловлю взгляд Златы, а в нём туман клубится. Я накрываю рукой её влагалище, прикрытое влажной тканью, и острый запах возбуждения проникает в меня пьянящим коктейлем, сбивает с ног.

– Мне нужен твой рот вокруг моего члена, мне необходимы твои крики, искромсанные в кровь плечи и искусанная кожа. Ты дикая, я вижу это, даже если сама об этом не знаешь.

Надавливаю сильнее, буквально впечатываю ладонь в её лоно, а Злата стонет едва слышно и тут же испуганно прикрывает рот ладонью. Моя хватка становится слабее, нежнее, ласковее. Отодвигаю бельё в сторону, смотрю на открывшийся вид и снова понимаю, насколько эта женщина охрененная. Вся.

– Кричи, Злата, громко кричи. Делай, что хочешь.

Она запрокидывает голову, впивается пальцами в моё предплечье, но не отталкивает, нет. Наоборот. Меня сводят с ума её реакции, и я обвожу набухший клитор по контуру – взглядом, пальцем – и надавливаю на него. Сначала легко, и меня бьёт током, когда Злата вскрикивает. Мотает головой из стороны в сторону, и рыжие волосы, как вспышки огня вокруг.

Проталкиваю палец глубже, стараюсь не торопиться, хотя это равносильно самоубийству. Трудно удержаться, когда хочется ворваться в женщину скорым поездом и таранить членом, пока вся дурь из башки не выбьется.

Добавляю второй палец, наращиваю темп, а Злата так крепко держит меня, что кожа краснеет, несмотря на плотный слой чёрных татуировок. Больно, но это сладкая боль.

Движение пальцев в тёплом узком лоне, ещё одно, и Злата принимается двигать тазом навстречу, насаживаться на мою руку, а взгляд расфокусированный и горящий. Даже так она не подчиняется, а лишь ещё сильнее засасывает на дно, утягивает за собой.

А потом удивлённо открывает рот, замирает на секунду, и бурно кончает, заливая мои пальцы соками и сжимая их так сильно, будто бы в тисках.

Тяжело дышит, а я медленно вытягиваю из ещё пульсирующего влагалища пальцы и, не разрывая зрительного контакта, облизываю их.

– Сладкая.

Злата краснеет, точно маковый бутон, и краска заливает кожу до самых ключиц. Сглатывает, облизывает губы, а я поддеваю её подбородок и заглядываю на дно голубых глаз. Ищу там тень смущения, страха, ненависти, но Злата, как всегда, с горделивым достоинством принимает всё, что я даю ей.

– Это только начало, ты же понимаешь это?

Она медленно кивает, а я смотрю на её пухлые губы с одним желанием: растерзать, искусать до крови.

– Сегодня ночью. До утра. Ты и я. И забудем друг друга. Мы же забудем?

Злата тянется ко мне, упирается лбом в моё плечо.

– Обязательно, – чуть слышно, а я прикрываю глаза.

Рыжая ведьма.

***

Я оставляю Злату в своей квартире – одной из, – о которой мало кто знает. Не понимаю почему, но я не доверяю никому её безопасность – если уж мне так трудно противиться ей, создавать сложные ситуации для кого-то ещё не намерен. Мчу вперёд, вцепившись в руль, словно в спасательный круг, подальше от Златы.

Автомобиль набирает почти космическую скорость, только мне не скрыться от видений, желания и её аромата, пропитавшего, кажется, весь салон.

Мне нужно решить кое-какие вопросы, мне необходимо провести собрание – у меня вообще чёртова уйма дел.

Я повторяю себе это, напоминаю, чем должен сейчас заняться в первую очередь, убеждаю, что стоит свистнуть и десяток баб с умелыми руками, ртами и красивыми телами примчатся тут же. Секс – это просто, легко и понятно, и мне не нужно для этого придумывать сложности. Только…

Только всё равно это не поможет. Пока я не трахну Злату до звона в ушах, пока не попробую её на вкус и не дам волю всем своим фантазиям, не успокоюсь. Это наваждение, сумасшествие, но сейчас я хочу именно её.

Я не знаю, куда я еду – впервые в жизни не разбираю дорогу. Просто мчу, наворачиваю круги, миную улицу за улицей, но в голове странный гул стоит.

Я здесь, в машине, пытаюсь справиться с возбуждением и переключить мысли на что-то ещё, кроме женского тела и вышибающей дух свободной покорности, а Злата там, в моей квартире.

Интересно, она ждёт меня? Да, блядь, что за херня со мной творится.

Я кружу и кружу по улице почти час, я действительно пытаюсь абстрагироваться. Я даже звоню Сашке и решаю какие-то вопросы. На автомате, особенно ни во что не вникаю, а перед глазами затуманенный взгляд голубых глаз, а на пальцах ощущение сжимающегося горячего влагалища.

Проклятие.

И я вдруг, сам от себя этого не ожидая, бросаю в трубку: “Саш, перенеси собрание на завтра, сегодня не могу”. Чёрт, я же что-то совсем другое хотел сказать, но Саша не спорит. Он вообще редко спорит. Обрываю звонок и выкручиваю руль в другую сторону. Назад. К своей квартире.

Я сейчас это закончу, а утром буду свободен. Это же я, Артур Крымский – человек, неспособный быть долго с женщиной. Не моя это песня. Значит, одного раза мне хватит.

Точно хватит.

И я оставляю машину на подземной парковке, но как не пытаюсь держать себя в руках, почти бегом направляюсь к лифтам. Подношу брелок к значку двадцать пятого этажа, двери закрываются до бешенства медленно, коробка наконец плавно трогается с места и несёт меня вверх. Едва ползёт, и глухое раздражение внутри вытесняет почти все эмоции.

Сжимаю в кулаке связку с такой силой, что один из ключей больно впивается в ладонь. Но даже это меня не отрезвляет.

Перед дверью у меня ещё есть шанс передумать. Злата ведь спасла мой зад, а я должен её спасти от себя же самого. Но ключ, будто бы сам по себе, открывает замок, и я вхожу в квартиру.

Щелчок за спиной, огромные глаза Златы напротив – она под дверью, что ли, сидела? – и один мой шаг вперёд.

– Ведьма, – выдыхаю прежде, чем вжать в себя хрупкое горячее тело и смять голодным поцелуем податливый рот.

Глава 6

Злата.

Дверь распахивается так неожиданно, что я не успеваю никуда спрятаться. Так и замираю в коридоре, просторном и холодном, в котором каждая деталь – грубый кирпич, стекло и хром. Никакого тёплого дерева, ничего, что может сделать человеческое жильё уютным.

Крымский.

Он делает шаг в квартиру, не глядя захлопывает дверь, а я смотрю в его глаза, ловлю в них вихри зарождающегося цунами. Даже пол, кажется, под нашими ногами вибрирует.

Артур бросает куда-то ключи, они с громким перезвоном падают на плиточный пол, и наступает на меня неотвратимо. Как ураган, лесной пожар, водопад – стихия, от которой не скрыться, как ни пытайся.

Да я и не стремлюсь. Где-то в глубине души знала, что ночь наша начнётся задолго до захода солнца.

Не ошиблась.

Я успела принять душ – почему-то именно эта мысль сейчас самая главная. Но она покидает меня, как и все остальные, в тот момент, когда Артур снова называет меня ведьмой и лишает кислорода поцелуем, объятиями. Просто сносит волной, сбивает с ног, и мне ничего не остаётся как обхватить его руками и ногами и впустить в свой рот его жадный и горячий язык. И он кружит там, сплетается с моим, и из груди стоны, похожие то ли на львиный рык, то ли на волчий вой.

Не понимаю, кто из нас стонет – вообще уже перестаю что-либо понимать, когда Крымский кусает мою нижнюю губу, и солоноватый привкус на языке впервые за прошедшие полгода не пугает и не вызывает тошноту.

Артур грубый и жадный, яростный и злой, невероятно горячий и обжигающе ледяной – сумасшедшая гремучая смесь, но в его руках я впервые забываю, каково было мне тогда. И кровь больше не ассоциируется с болью. Иногда она может быть и частью наслаждения.

“Вытрахай себя из меня”, – вспыхивает в голове, и кажется снова слышу это наяву.

– Артур, – выкрикиваю на грани ультразвука, ловлю губами воздух, как лишённая кислорода рыба, бьюсь в его руках, а он тянет ворот моего платья вниз, рвёт его по шву и добирается наконец-то до груди. Но не трогает её, не целует, да и освободить от белья не торопится. Просто смотрит.

– Такая светлая кожа, – бормочет, и в тоне столько предвестников порока, обещаний утянуть на самое дно, что во рту пересыхает.

Соски такие твёрдые, как камушки, они царапаются о нежное ещё недавно кружево, требуют внимания, и я ёрзаю и тихо стону.

Мне отчаянно мало взглядов.

И Крымский чувствует мои позывы, безмолвные намёки: сдавленно матерится, сминая мою грудь, а на шее снова жгучий поцелуй-укус. Моё платье изодрано, грудь под кружевом бюстгальтера настолько чувствительная, что каждое прикосновение к ней Артура отзывается сладкой судорогой внизу живота. Прикосновение и следом разряд тока. И так раз за разом.

– Идеально ложится в ладонь, – усмехается и вгрызается в мой рот болезненным, но таким необходимым поцелуем.

Мы рвём друг друга на части, пожираем, как голодные звери, а я снова мокрая – так бывает всякий раз, когда Крымский касается меня. И это пугает, потому что никогда раньше не жаждала так остро ощутить внутри себя мужской член. Ни разу, ни с кем.

Всё, что происходит между нами сейчас, всё, что происходило до – сладкая мука и яростный огонь, сжигающий нас дотла.

Нежность на грани боли и наслаждение за чертой реальности. Этого слишком много для меня, но и меньшего мне недостаточно.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.