# Lorem Ipsum

Илья Андреевич Беляев

Как-то так интересно получается, что смех и смерть ходят рука об руку – внутри именно об этом. Начинается за здравие, а кончается за упокой.

Путь

В монохромных овалах памяти


Живут образы ярких дней


Полных отчаянных и веселых


Неповторимых любимых людей


Когда птица космической бури


Взмахнёт крыльями звёздных очей


Монолит бесконечности дрогнет


В ливне сна твоего плетей


Когда вырвешь из камня зубами


Тех, кого нельзя отпускать


Ярче глаз возлюбленной дамы


Вспыхнет дней былых вечная стать


Та девчонка, что в платьишке белом


Рядом сидит за одним столом


Губами сладкими в крошках печенья


Допивает своё молоко


В глубине ямы пыльных мыслей


Где–то там в бездонной ночи


Свиристель школьных дней лучистых


И приятельских шуток грачи


Друг, что был ближайшим когда–то


Остаётся теперь внутри


Тёплым эхом, которому рад ты


Когда гаснет задор детворы


Та пеленками кутана куколка


Принесена в лоно светлых идей


Из беспамятства силами рук одних


Бесконечно родных людей


И пребывают кометы в движении


Бороздят они пустоту


Лишь одни твои достижения


Честь родительскую стерегут


Мать с отцом, пролетая над крышей


Оставляя морозных след,


Разгораются жарче, и выше


Над головой не померкнет свет.


Серпантином у ног твоих ляжет


Пригласит по нему пройти


В мире нету приятней и глаже,


Чем у ног твоего, пути.


И ступня сама прикасается


И не внемлет голосу молодости


И морщинами покрывается


И на сердце рубцов неровности


И тогда ты сам превращаешься


В монохром овалов памяти


Тех, кого оставляешь взамен себя


Кому путь этот лишь начинать идти


Перерождение

Стоя во дворе дома по улице Мира, маленький карапуз, переминаясь в валенках на вырост и сдвигая с глаз упрямую меховую шапку, уставился на сидящих перед ним.


– Стоит–ь тут, вылупился, понимаешь! Ты поглянь на него, на несмышленыша. Поди удумал шо–то неладное, стервец! – замахала всем, что имела и чем гордилась, первая подруга.


– Черти его знают, что у этих паршивцев на уме! Птьфу! – отозвалась вторая.


Три подруги сидели, поджав ноги, иногда съеживаясь и вздрагивая от холода.


– Нет, вы на нее погляньте, а! Танька–то из третьего подъезда совсем гулящая стала! В ту пятницу с одним, вертихвостка, сегодня уже с другим вон идет! Смотреть гадко! Годков ужо двадцать  стукнуло, а у ей все гулянки на уме! Ну разве же мы такими были? Неужто в наше время такое было? Да ни в жизнь! – Ее шея вытянулась так, что сквозь пуховый шарф было видно красную горячую кожу.


Третья подруга чуть высунула голову из своей серой шубы:


– Что же ты, дура старая, тут брешишь? Кого Матрена Петровна тягала за космытья? От гулянок отваживала кого? Уж не меня–то!


– Ну ты вспомнила, вспомнила! Потому шо мамка меня так таскала, потому–то я человеком хорошим выроста! Воспитание нынче ужо не то!


– Была бы хорошим человеком, ты бы тут не сидела с нами, – подытожила третья, и снова спряталась в шубу.


Вторая, заметила скупую слезу на щеке первой подруги. Надо заметить, зная женский плаксивый характер, а также истинную глубину нанесенного оскорбления, первая подруга перенесла нападку стоически, ограничившись слезой и многозначительным молчанием. Вторая решила заступиться за первую:


– Зачем же ты так, а? Будто бы сама не знашь, покуда она такая вредная стала?


– Из–за чего енто? Из–за того, что дети бросили? Видимо и до того была вредная, раз дажа дети бросили. Сама им поди нервы вымотала! – третья не унималась, бубня себе под нос. Благо, что эти бубнения слышала только вторая подруга, сидевшая посередине.


– Зато вижу почему ты туточки.


– А вот не потому–то, калоша старая, я тута. Я здесь вообще–то не должна быть. Я всю жизню свою была правдорубом. В небесной канцелярии видно что–то напутали.


– Ничегой–то они не напутали, самое место тебе здеся. Плохой ты человек, очень плохой. Обижаешь всех. Шо раньше, шо щас. Птьфу на тебя!


У мальца по подбородку уже в три ручья стекала вода от сосульки, которую он нещадно употреблял внутрь рта. Глаз от подружек он по–прежнему не отводил, а те его уже и не замечали.


– Не виноватая я, что вокруг все неправы! Енто в них проблема, а не во мне! А коль ты такая правильная, что здесь забыла?


– А я не знаю. Видно нагрешила. Тот, кто сверху – ему виднее, – она вздохнула.


– Это потому шо бесхарактерность есть тоже разновидность вредности.


– Знаете шо? – встрепенулась первая, – шо мы тут забыли? Давайте лучше место поищем. Давеча пташка на хвосте принесла, что на конечной остановке пекарня есь. Там пекарь съестное выносит частенько на улицу.


– Хороша мысля. Тамарку только дождемся, должна вот–вот выйти, – пробубнила третья.


– Точно? – вторая сомневалась, – вчера вечором в окно ей заглядывала, здоровенькая была – и поленом не перешибешь. Возилась шо–то по хозяйству.


– Точно как в аптеке. В пятый подъезд скорая приезжала сугодня не единожды. Она тама одна старушенция, точно копыта двинет.


Вдруг, из форточки одного окна на четвертом этаже вылетел голубок. Неуверенно, мотаясь в воздухе то вниз, то вверх. Неокрепшие крылья не держались на ветру. Он упал в сугроб, начал биться из стороны в сторону. Малыш бросился к нему, выронив сосульку. Откопав голубка из сугроба, он погладил его. Птица остолбенела. Человечьими глазами голубь осматривал мальчика, ведь никогда он еще не видел ребенка таким большим и с этого ракурса. Мальчик подумал, что лучше будет голубю с его друзьями и отнес птицу на парящую крышку канализационного люка к гревшимся на нем трем серым подругам, за которыми малыш уже некоторое время наблюдал.


– Зоя? Нина? Галина? – свежеиспеченный голубок осматривал того, кого когда–то знал, но не надеялся уже встретить. – Что с вами? Это как? – он топал пурпурными слабыми лапками по металлическим буквам люка, всматриваясь в клювастые лица. – Вы изменились как–то, в толк не возьму токо как? Зоя, тебя же уже как года два нет! Нина… А ты прошлой весной ушла. Галина… Галина, так ведь и ты померла.


– Так сказать, с днем рождения, гадюка! На одну старую каргу меньше!


– Ты, Галина, не изменилась, скажу я тебе. – ответила третьей подруге Тамара.


– Не думала, шо спустя два года меня увидаешь? – засмеялась первая подруга.


– Надеялась, конечно, шо увижу, как говорится: «все там будем». Рай – он один для всех.


– Только это не он. Глянь сюда! – Галина указала Тамаре на маленькую оттаявшую лужицу, чтобы та воспользовалась ей вместо зеркала.


– Нет! Это же как? Я не верю! Сон поди!


– И ты помнишь как ты уснула? – спросила Зоя.


– Шо–то в груди опять закололо, уже не первый раз за день. Тогда вот и уснула. Сейчас проснусь.


– Не проснешься, – вздохнула Нина. – Привыкай.


– Да ежели и померла, то за что мне такое? – Тамара кидалась из стороны в сторону.


– Тамарка, – взялась пояснять Галина, как главный правдоруб поселка, – ты жаловалась в милицию на соседа, что у него громко в душе вода шумит?


– У меня слух чуткий, он мыться вздумал в восемь вечера, я сплю ужо в это время!


– Ты же жаловалась на детвору, что когда на качелях качаются, скрипят на весь двор и спаса от их нету?


– Они не только мне мешают, а всему двору!


– И ты же разбросала гвозди, чтобы машины проткнули колеса и не ездили под окнами?


– Потому шо дыхать нечем после них, надымят как пОровозы! Чай не в депо живу, шобы терпеть!


– Добро пожаловать! – произнесли все втроем.


Из первого подъезда вышел мужчина и направился к ребенку. Он взял мальчика за руку и повел к дому.


– Сынок, мама тебя зовет–зовет, а ты не идешь. Не надо маму расстраивать.


– Папа?


– Что сынок?


– А ты видел когда–нибудь детей голубей?


– Голубят? В смысле детенышей голубей? Нет, не видел.


– А откуда тогда голуби?


– Не знаю сына. Но они такие вредные птицы, только попрошайничать, курлыкать и гадить умеют.


Мальчишка, заходя в подъезд, обернулся к голубям, но на люке уже никого не было. Только откуда–то сверху доносился удаляющийся звук хлопающих крыльев.


Веселая работа

До того, как устроился на свою работу, я чувствовал себя очень некомфортно в подобных местах. Да и в самом начале странная дрожь пробегала по спине, когда уходил домой после смены. Ухожу, а позади меня все эти пластиковые цветы, глянцевые камни с бледными портретами, незанятые никем, но уже готовые ямы.


А потом напарник рассказал мне анекдот. Прямо тут. И анекдот был смешной, и рассказчик был хороший. Но я остолбенел. Как он мог позволить себе такое? В таком месте! Шутки шутить! Тут люди лежат, их покой нельзя нарушать! И с кем шутить вздумал? Ведь я христианин! Даже в церковь ходил. Да и сейчас хожу. Но не так, чтобы часто.


Потом прошёл не один день его стараний. На десятой шутке пробил он меня. Но так, не сильно. Я лишь прыснул слегка. И так стало стыдно! Быстро осмотрелся вокруг, посмотрел на людей вокруг – не осуждают ли? Ничего. Ни одна мускула на их физиономиях не дрогнула. Уходил в тот день с работы оглядываясь, будто ожидая преследования обиженного человека, которому из–за меня покоя нет.


Потом уже была тридцатая шутка, наверное, спустя месяц–два. Над ней я уже откровенно смеялся. И никакой ведь реакции от окружающих! Мы тут стоим, смеёмся, только ворон подымаем. А оно похоже на то, как в большом городе жить: ты на улице балдеешь, смеёшься в голос, кричишь белугой, плачешь навзрыд – а дела–то никому и нет. Одни каменные сооружения вокруг, да лица – одно бледнее другого.


К чему я это? Да вот какая штука до меня дошла: нет на кладбище ни привидений, ни мертвецов, которые по ночам слоняются. Даже плач покойницы ночью не услышишь – спят они все. Уж не знаю, есть ли вообще такие явления, но точно они не на кладбище. Тут ведь только нужные кому–то люди лежат, кем–то захороненные. Кто–то позаботился о том, чтобы они здесь лежали, чтобы фотография красивая на камне. Чтобы все видели, какой ты живой и веселый был когда–то. Значит, и вовсе не зря жил – потому и нечего тебе ночами завывать, да в белой простыне разгуливать. Тебя любят! А если нет на свете этом тех, кто любит тебя, значит, уже с тобой лежат тут – в земле. И то хорошо. А вообще, приятно лежать с кем–то рука об руку, даже с незнакомцем. Человеку нужен человек – так оно при жизни, так оно и после. Это же ведь как хорошо лежать, когда вокруг столько замечательных людей. Жалко только, что тихие все. Так оно и понятно, почему мой напарник шутит вечно – в такой тишине поживи–ка.


Эх, наверное, в таких местах даже очень хорошо шутку–другую загнуть, да от души посмеяться. Авось, и лежачего повеселишь. Не все же им слезные жалобы слушать, отпевания, да бабьи всхлипы.


На меня чихнула лошадь

Мне тогда только–только стукнуло 25 лет. Помню, как сейчас. Я недавно приехал в новый город, знакомых в нем нет – друзья остались далеко. Отпраздновал свой день рождения со своей женой, ждал каких–то перемен. Но пока работал там, куда взяли – на конюшне. Почему бы и нет? По образованию я ветеринар. Думал, что наберусь опыта здесь, а потом устроюсь в место приличнее. Плохих ведь профессий не бывает, везде кто–то, да должен быть.

Работа была не особо сложной, сугубо физическая. Главное, чтобы дома всегда ждали, и чтобы еда на столе была, да жена не голодала. Мужчине другого и не надо.

В один из дней меня попросили выйти в свой выходной поработать. Доплатить не обещали, но мне казалось, что лучше себя зарекомендовать. Согласился.

И вот, значит, стою я, лопатой размахиваю. По колено грязный, вспотел весь, а расстегнуться не могу, потому что под рабочим ватником чистая кофта, новая совсем. Шапку снял, бросил ее тут же, потому что повесить некуда. В руках силы полно, но задыхаться уже стал, потому что воздух в конюшне стоял забористый, дышать нечем было. Думаю, перетерплю. Одно стойло вычистил, второе, третье… Считать их перестал.