Светлана Хорошилова
Умирать не советую

В нашем оживлённом городке есть один немноголюдный переулок, где не бывает надоедливого шума и суеты… И когда я, ни для кого не заметная, брожу по его брусчатым серым дорожкам, когда останавливаюсь и подолгу разглядываю каждый объект, привлёкший моё внимание, то впадаю в самозабвение. Любовалась бы всю свою вечность, отведённую мне, его толстостенными фасадами в благородных тонах, окнами, горящими в минуты захода солнца безумно ярким оранжевым отблеском, от которого можно ослепнуть, многолетними деревьями, сменяющими окраску согласно сезону.

…Нижние этажи некоторых зданий заняты магазинами, пускай небольшими, но лучшими в городе – каждый раз я задерживалась возле витрин, чтобы получше разглядеть стилистически оформленные модели из последних поступивших коллекций, надетые намеренно со штрихами умышленной, так сказать, подчёркнутой небрежности на пластиковые длинноногие, длиннорукие манекены. Иногда соблазнялась и покидала излюбленное место с шуршащим пакетом, в котором лежала понравившаяся мне вещь.

Бывало, мы назначали встречи в этом районе, на аллее, где полукругом стоят скамейки весьма оригинальной современной конструкции и наблюдали за стаей воркующих голубей, баловней присевших отдохнуть горожан. Я кидала им хлеб…

Но те времена прошли, многое изменилось. Встречи назначать стало некому; в новые вещи одеться я уже не могла; голуби игнорировали весь мой хлеб. И, тем не менее, я вновь иду по знакомой брусчатке, ступая босыми ногами, изучаю застывших манекенов и чувствую себя в порядке хотя бы от того, что способна передвигаться и ощущать, как кожу холодит дуновение ветра – я есть! я живу! я существую! Теперь я стала часто бродить по улицам с целью наблюдения за процессом жизни. Все куда-то торопятся, а я разглядываю этот мир, людей в этом мире, пытаюсь угадать: что связывает их друг с другом, куда они бегут, о чём думают…

В отличии от них мне торопиться некуда. Я замедляю шаг, останавливаюсь – достаточно одной моей мысли, чтобы я почувствовала абсолютную невесомость. Закрываю глаза – звуки города смолкли и стало слышно биение моего сердца… Открываю – люди идут, как прежде, но теперь я смотрю на них с высоты, вижу, как они превращаются в поток, который постепенно изливается в море, в свою очередь море впадает в океан и так до бесконечности… Месяцы, или годы – я точно не помню. Теперь не имеет значения сколько времени я наблюдаю за жизнью со стороны. Поверьте, раньше я не обращала на эту каждодневную суету никакого внимания, тем более меня не интересовали мысли совершенно посторонних людей – тогда я не всматривалась в их лица, они меня нисколько не волновали. Но всё изменилось в один роковой день.

…С той минуты, как только закрылась дверь за убийцей, который незаметно проник в нашу квартиру, прошло час пятнадцать – данный промежуток времени, самый чудовищный в моём сознании, я не отслеживала – просто мой телефон, оставленный на подоконнике, отзвонил напоминанием, исполнил ненавязчивую мелодию из мира живых. Таймер я поставила за мгновенье до произошедшего, чтобы не прозевать время выхода из дома. Теперь неважно куда.

За обеденным столом сидело нас двое: я и моя сестра. Обе были мертвы. Всё ещё витал аромат душистых специй, которыми сестра любила приправлять свои блюда, а готовила она не хуже иного профессионального повара, используя какие-то там секреты. Мясная вырезка в развёрнутой фольге теперь остыла – я так и не успела её попробовать, так и не смогла оценить степень мастерства обожаемой мною сестры в ходе очередного кулинарного эксперимента. Взгляд мой сместился на руки, ранее принадлежавшие мне, которые вяло свесились вниз. Всё это время я ломала голову, глядя на них – как ими пошевелить, как заставить моё обездвиженное тело задействовать силы и как можно скорее позвонить кому-нибудь, чтобы позвать на помощь? Я взывала о помощи уже больше часа, надеясь, что примчавшиеся на вызов врачи подключат нас к аппаратам реанимации и оживят. Моментами бросалась к своему телу, трясла, толкала, орала: «Ну давай же, очнись! Кричи давай! Громко кричи!»

Всё бесполезно; я не могла ничего сделать. Ничего не получалось. Тело мне больше не принадлежало и меня не слушалось. Я впала в отчаяние, осознавая, что с каждой потерянной минутой всё меньше и меньше шансов.

На лице сестры застыла гримаса так похожая на улыбку – это постоянное выражение добродушия всегда было её визитной карточкой, когда она куда-либо входила, только в данный момент его скорее можно отнести к таким понятиям, как послесловие, послевкусие… Я бы даже выразилась: послесмертие. Она смотрела на меня своими застывшими полуприкрытыми глазами, касаясь щекой содержимого тарелки, и вместо упрёка её прекрасное лицо говорило мне: не беспокойся, всё хорошо. Она смотрела не на мой обмякший труп со свешенной вперёд головой, а именно на меня, сидящую на плиточном полу нашей кухни у окна в состоянии неопределённости… Кажется, за эти час с четвертью или уже час двадцать, или двадцать пять я прошла все этапы: сначала был шок, неожиданность, затем отрицание собственной смерти, теперь – апатия и безысходность.

Недавно сестра сообщила мне ошеломляющую новость, что она ждёт ребёнка. «От кого? – возмутилась я. – От этого безответственного и незрелого твоего бойфренда? От этой неженки, этого нарцисса?» Впрочем, сейчас мне было не до её весьма загадочного парня с набором его отрицательных качеств и отсутствием необходимого качества, такого, как желание стать отцом – я думала теперь о том, что в этой забрызганной кровью кухне мёртвых нас, получается, было трое. После прозвучавших выстрелов я бросилась реанимировать в первую очередь сестру, считая себя чудом выжившей и не заметив поначалу оставшееся на стуле моё тело. Я кричала, настойчиво сотрясала неподвижное тело сестры, пытаясь спасти её и зарождающуюся в ней жизнь, и, несмотря на мои попытки, ничего так и не сдвинулось с места. Разве что её каштановые волосы разлетелись по сторонам от моих лихорадочных движений под воздействием приступа, вызванного одержимостью вернуть безвозвратное.

Несчитанное число раз звонили телефоны: нас разыскивали. Сперва я на них реагировала, обрадованно, энергично, а когда осознала, что воспользоваться телефоном мне не удастся больше не вскакивала с места. Теперь мне стало не до них, кто бы это ни был: старший менеджер с работы, или неспособный к принятию решений и до сих пор сомневающийся дружок Вероники, а может банк с предложением кредита… Как мне им объяснить, что нам теперь не нужны кредиты, что на работу я прийти не смогу, что Вероника не отвечает потому что… мёртвая сидит?! Мой телефон, валявшийся на подоконнике, снова начинал маяться и настаивал, чтобы его взяли в руки, холодильник издавал клюкающие звуки, противно дребезжал. И опять всё стихало.

Я и она. Мы снова оказались в тишине. Будто в склепе. Когда-то я мечтала о, хотя бы недолгом, но абсолютном спокойствии, хотела побездельничать пару деньков без связи – исчезнуть для всех: для начальника, для клиентов, для друзей…

Мечта моя сбылась: я исчезла. И вывод мой теперь такой: надо быть осторожнее с желаниями – не ровен час и они исполнятся, только не так, как вы хотели. Наш прекрасный обед к этому часу заветрился, утратил вид первичной сочности, ароматного шедевра – в момент раскладывания по тарелкам я уже поедала его глазами, а теперь он вызывал у меня отвращение. Моя тридцатисемилетняя сестра была мне всегда как мать, заботилась обо мне, стремилась порадовать младшую сестрёнку и часто заморачивалась с поиском новых рецептов, зная, что я большая любительница вкусно поесть – нет, я не толстая, к вашему сведению, скорее даже наоборот – просто мне очень нравится вкусовое разнообразие. Исходя из этого, сестра не повторялась, а выискивала всегда что-то новое. Продукты для воплощения очередных своих блюд она выбирала с любовью, складывала в корзину – я скучно катила её перед собой, а думала только о работе: о выполнении плана, о долгожданной повышенной премии… о нашем истеричном начальнике. Помню, как, мы с ней вышли из магазина. Уложили в багажник сумки. Я вставила ключ зажигания, собралась трогаться, Вероника: нет, стой, фольгу забыла! Ещё ждала минут тридцать, а то и все сорок, пока она выполнит ещё один крюк по гипермаркету.

Телефон вновь заёрзал по подоконнику, прервав мои воспоминания. Сто пудов звонил кто-то нервный – этот вывод о темпераменте звонившего я сделала вовсе не потому, что проигрывалась безостановочно одна и та же мелодия, а потому что, неожиданно для себя, я ощутила вибрации где-то там, далеко, в глубине, на том конце связи, вероятно, выплёскиваемые в состоянии чрезмерного раздражения. Мне передались его эмоции странным образом, будто я сама, а не прибор, получила невидимый сигнал, и новое моё сознание устремилось к его источнику сквозь пространство иного мира. Никогда за собой не замечала ничего подобного – чтобы я так столь явно чувствовала настроение того, чей голос ещё не услышала. Кто я теперь? Почему улавливаю тех, кого не вижу? Чего это вдруг мне пришло в голову убеждение, будто в прошлом я была черезчур беззащитной и беспомощной? Всегда считала себя сильной, но, как показало время, по-настоящему сильной я стала только теперь – когда душа моя покинула тело. В данный момент я вспоминала себя прежнюю, как существо слишком уязвимое – на меня, на девушку, можно было вывалить всё своё недовольство, можно было незаметно пробраться ко мне в дом и вот так запросто пристрелить безо всяких на то пояснений. Мы (я живая и мёртвая) слишком отличались друг от друга. Меня откровенно удивляли появившиеся, новые мои, невероятные, я бы сказала нечеловеческие, способности.

В какую-то секунду у меня лопнуло терпение из-за непрерывного донимающего трезвона: я встала и подошла к телефону. Угадала – звонил мой начальник, самодур, самый нервный из тех, кого я знала. В очередной раз я попыталась приложить несуществующий свой палец к экрану, и в очередной раз мой палец упёрся, так и ничего не нажав. Телефон по-прежнему не умолкал; палец без толку давил в экран. И затем, по непонятной причине, свершилось чудо: к моему удивлению, где-то с двадцатой попытки произошло соединение, что заставило меня зависнуть над телефоном в недоумении.

– Ты куда провалилась?! – услышала я его ор. Телефон стал вибрировать в разы от одних его только воплей. – Сколько я должен тебе названивать?! Ало! Ты меня слышишь?! Ало! Что за связь… Безобразие!

Начальник отдела по работе с клиентами виртуально влетел в пространство ещё совсем недавно оживлённой комнаты, в которой собирались пообедать, шутили, смеялись, и где вскоре всё остановилось – стало слишком тихо. Его бессмысленная ругань тишину эту нарушила. Замечу, что я не устанавливала громкую связь, однако, слышала всё прекрасно: каждое слово, каждый выдох и вдох и ещё слышала голоса других сотрудников, вносящих свои предположения на дальнем плане о том, где меня искать.

Опомнившись, я наклонилась к телефону и начала умолять, в нетерпении бить кулаками по подоконнику, кричать в телефон, чтобы шеф срочно звонил в скорую, а заодно сообщил в полицию о том, как в нас стреляли, пояснила ему – кто стрелял в общих чертах. Только шеф меня не слышал вовсе и по-прежнему драл голосовые связки:

– Ты что там… пьяная в стельку?! Почему не отвечаешь?! Ты вообще где?! Вероника твоя тоже почему не берёт?! Вы что там… сдохли обе?!

Пошли гудки – шеф бросил трубку, видимо, устав на нас орать. Затух экран; скоро телефон совсем разрядится: процент его зарядки приближался к нулю. Солнце уходило за горизонт – мне была видна малая его часть, что оранжевела между двумя высотками, которые стояли напротив нашей. Вечерние лучи освещали посуду, расставленную у нас по полкам: вазы, бокалы, сахарницу с серебряной крышкой, банки с сыпучими продуктами – все они теперь светились жёлто-стеклянным отблеском. Закат добавлял тепла – с ним в помещении, если не обращать внимание на коченевшие трупы, становилось как-то уютнее. Я снова попыталась что-то предпринять: попробовала взять телефон в руки. Опять ничего не вышло. Попыталась задействовать боковые кнопки. Опять ничего не вышло. Всё, что было вокруг, стало миражом на расстоянии вытянутой руки – касаешься чего-либо и тут же осознаёшь: в твоих руках воздух – ничего нет. В результате оказалась опять на полу с ладонями, прижатыми к лицу, в обиде, что не смогла ни на что повлиять. «Да разве это сила?» – негодовала я, отчётливо осознавая, что из глаз льются слёзы, но, когда попыталась я их смахнуть, то заметила, что пальцы так и остались сухими. Странно было ощущать мои руки: будто они есть и как бы их нет. Одна сплошная иллюзорность.

При всём моём желании, при всей, казалось бы, нестерпимой боли разрыдаться я не смогла. В меня будто заселилось что-то, побуждающее меня к действию, внушающее мне, что я не должна больше проливать слёзы отчаяния, и теперь мне надо научиться владеть собой. Это та, что просидела в моём теле двадцать семь лет могла себе такое позволить. Я должна была забыть то, какой я была.

Пока окончательно не стемнело, я решила взглянуть на себя в зеркало. Увидев отпрянула, испугавшись собственного отражения, потому что не сразу себя узнала. Пригляделась: всё-таки это была я, вполне реалистичная, только в связи с пережитыми мною событиями весь трагизм запечатлелся на моём лице – не стоит забывать через что я прошла. В зеркале я отражалась страдающей, осунувшейся, несчастной, какими бывают люди, у кого случилась непоправимая беда. На мне сказался удар. Сначала я внимательно разглядывала своё лицо, лишённое мимики и не видела ничего, кроме застывшей в одном единственном образе печальной гримасы. Вспомнила себя прежнюю: смеялась, сыпала анекдотами, изображала и передразнивала забавные выходки наших знакомых – в таком настрое я была, когда вдруг услышала подозрительный звук, донёсшийся из прихожей. Дура! Даже не дёрнулась чтобы проверить! Лень было оторвать задницу! Впрочем… эта проверка ничего бы не изменила – я словила бы пулю минутой раньше. И вот, не среагировав на звук, я продолжала смешить сестру пока та раскладывала по тарелкам горячее, затем она садилась со мною обедать. Я продолжала улыбаться пока поворачивала лицо к убийце. Продолжала улыбаться, когда в меня летела пуля.

А теперь сникла, утратила блеск своих жизненных глаз, стала крайне серьёзной и до смерти мрачной – сказано в самое яблочко. Тут меня встревожила мысль: почему я одна брожу по нашей квартире? Почему одна отражаюсь в зеркалах? Где сейчас Вероника, где моя сестра, погибшая со мной в один миг? Я метнула на её тело настороженный взгляд: бездыханное, оно как и прежде пребывало в той же с головою в тарелке позе. Сестра, в отличии от меня, как отражающаяся в зеркале, так и сидящая за столом была одинаково безжизненна. Со мной же происходило странное несоответствие: глядя на себя в зеркало, я видела невредимую, без кровавых брызг на теле и одежде женщину в то время, как тем же способом убитая Вероника отражалась позади меня мёртвой и окровавленной.

Отражения своего трупа я с этого ракурса видеть не могла, потому что та часть обеденного стола не попадала в обзор. Однако, меня пробрал интерес, и я всё же воспылала желанием увидеть ту себя в зеркале, сочтя, что мы не должны отражаться вместе одновременно как двое близнецов. Я отошла максимально влево, только и с этого ракурса мне продолжала препятствовать стена, точнее дверной косяк загораживал моё неподвижное тело, но зато я начала видеть свою тарелку. Воображение у меня разыгралось: насмотревшись ужастиков про зеркала, я представила себе, что моё мёртвое тело в столь странных обстоятельствах может не отразиться вовсе. Я должна была удостовериться: на месте ли оно. Хочу признаться, что лучше бы оно действительно не отражалось, чем я увижу нас обеих сразу: двух одинаковых женщин, одна из которых пробита пулей, другая представляла из себя нечто особенное, двойника, эфирную и мыслящую субстанцию, которая вдруг стала мнить себя всесильной, однако, не способна была ни на что.

Я, субстанция эта, приложилась к рамке зеркальной двери виском – теперь я начала видеть отражающиеся мои колени в голубых джинсах, которые были сейчас на мне. Всё же я стала свидетелем этой пугающей противоестественности, своего раздвоения: неподвижный мой труп и это бледное существо, которое будто заново постигало природу мироздания, или другими словами, мёртвая я и полумёртвая я – иное определение, как «полумёртвая» бродящему своему двойнику я пока не придумала. Утратив всякую надежду на возвращение к жизни и продолжая скитаться, я оглядывала наши неподвижные тела, что сидели в сплошной тишине: я, повисшая над блюдом, сестра – в тарелке головой. Запах душистых Вероникиных специй забила кислая вонь. Кажется, я ощущала привкус крови, хотя сочилась она изо рта той, что была уже не мной – она была до боли родной, но, увы, уже не мной. Я рассматривала её, скользя жалеющим взглядом по складкам знакомой рубашки, по утратившей естественный цвет коже… Мысли были бредовыми, начиная от желания побыстрее застирать кровь на моих любимых вещах пока она глубоко не въелась, заканчивая: я пропустила уже три таблетки для бросающих курить.

В квартире поселился мрак. Немного света проникало благодаря разбросанно горящим окнам из соседнего высотного дома и мощным светильникам, что висели над каждым подъездом. В окнах мелькали живые люди – не везде было зашторено, и я наблюдала, как двое на шестом этаже собираются ужинать. Она накрывает на стол: достаёт из шкафов посуду, раскладывает приборы. Мелькнула бутылка. Что там у них в тарелках – не разобрать, не дают рассмотреть заставившие окно предметы быта, возможно, на ужин у них сегодня мясо – аппетитное, горячее… не окровавленное. Смеются. В оконном проёме виден фрагмент небольшого, подвешенного к кронштейну телевизора – смеются над передачей. Он пригубил напиток, налитый из сокового пакета, ей тоже налил. Какие они счастливые!

Я обернулась к тьме. Наша входная дверь успела раствориться в глубине рябящего мрака, и во всей прихожей остался видимым лишь маленький блик – единственное пятно, частица уличного света, отражаемого в зеркальном полотне шкафа-купе. По столу и фасаду кухонного гарнитура разбросался узорчатый ажур от расшитой занавески из органзы, которую Вероника прикупила на какой-то ярмарке, и сама закрепила на кольцах карниза пару дней назад. Занавеска трепетала от ветра – он сквозил в щели приоткрытого пластикового окна, её ажур начинал активно играть своими замысловатыми орнаментами. По рукам и лицам сидящих, по всем светлым поверхностям, способным к отражению света, пробегали тени. На секунду мне показалось, как эти двое тоже шевелятся, подрагивают от вечерней прохлады. Ветер усиливался: занавеска взлетала в воздух с каждым его вторжением всё энергичней, на мёртвых телах шевелилась лёгкая ткань рукавов, воздушные пряди Вероникиных волос колыхались.

В темноте мне стало с ними жутковато. Оттого, что они сидели неподвижно было не по себе само собой, но… становилось куда страшнее из-за глупых моих фантазий: вдруг кто-то из них шевельнётся, а затем медленно встанет с места и откроет глаза? Я начала вспоминать фильмы с такими названиями, как, например, «Зловещие мертвецы» – оно подходило к ним просто идеально, и холод – не тот, что дул из окна, пробрал меня насквозь до кончиков пальцев.

Всё началось с нелепого конфликта на дороге. Сестра, в отличие от меня, водила недавно. В тот день она была за рулём моего новенького Ниссана, а я сидела рядом, потому как выпила по окончании рабочего дня вместе с коллегами – был повод: проставлялась наша сотрудница за повышение в должности. Я уговорила сестру, чтобы та забрала меня, потому как она работала совсем неподалёку, всего в пяти минутах ходьбы и вышло, что не я заехала за ней, как обычно, а она пришла за мной, и соответственно домой мы поехали на моей машине, только с той разницей, что за рулём была Вероника.

Итак, будучи навеселе я развалилась в непривычном для меня пассажирском кресле, словом, была не внимательна, как стоило бы, посадив за руль человека без опыта. К тому же я успела заново проголодаться и с аппетитом наворачивала оставшийся с банкета треугольник пиццы. Попутно я, конечно, отдавала команды, руководила – когда притормозить, как перестроиться из ряда в ряд, но даже, покончив с едой, зависла с телефоном под ухом, разъясняя сотруднику, новому моему подчинённому, тонкости нашей работы. До него я всё, что требовалось, донесла, до сестры не успела.

В какой-то момент она, плохо сориентировавшись, слегка подрезала мчащийся по средней полосе серебристый Инфинити. Нас тут же догнали, прижали к обочине. Со страху Вероника растерялась и по моей команде припарковалась. Руль, в который она крепко вцепилась, видимо, выполнял для неё защитную роль, был чем-то вроде парапета, за который цепко хватаются при падении – Вероника будто приклеилась к нему трясущимися руками намертво.

Из Инфинити вылетел взбесившийся крепкий мужик в тёмном костюме с расстёгнутым воротничком рубашки, без галстука, с взъерошенными как у клоуна волосами – а вообще сарказм здесь неуместен. К лицу его прилила кровь, на лбу блестела испарина, глаза у него, как у голодного зверя, выражали намерение сожрать любого, кто попадётся на пути. Первым делом он размашисто направился прямиком к водителю. Я быстро выскочила из машины, устремилась ему наперерез – если бы не градусы в голове, вряд ли я была бы настолько смелой: выставила вперёд себя, чтобы он разбирался со мной, а не с сестрой в её то состоянии.

Дальше происходила долгая разборка. Я извинялась, объясняла, что моя сестра новичок – ведь все поначалу совершают ошибки, рассказала о её деликатном положении, но тот не слушал, он твердил своё, размахивал руками и угрожал нам обеим. Из него изрыгались оскорбления, помноженные на пять, на десять, и я испытала чувство жалости к этому неврастенику: что же такого могло произойти с человеком, насколько плох был его день, раз он выдаёт настолько негативный обратный выброс? Когда он начал цинично угрожать нам, жалость к нему рассеялась, сменилась жалостью к нам самим: насколько невезучими оказались мы, попав под этот выброс? Всё то дерьмо, что он в спешке куда-то вёз, было по дороге скинуто на нас, на случайных автомобилисток, движущихся с общим потоком на скорости в рамках допустимого. У меня сложилось впечатление, что я общаюсь с диким бешенным зверем, лишённым разума, в ком заложены одни инстинкты – в данной ситуации у зверя включился инстинкт нападения. Он у меня ассоциировался с кабаном, вепрем, наделённым силой, но не имеющим интеллекта – разъярённый кабан, если на него нарваться, думаю, будет вести себя так же. Странно, чем он заработал на дорогое авто, если никого не слышит, не видит и ни секунды не думает? Скорее всего на том и разбогател: на угрозах, да на запугиваниях.

Пару раз он грубо толкнул меня в плечо. Сестра продолжала сидеть в машине, тряслась от страха за нас обеих, а я, подставив себя, её загораживала. Вокруг начали собираться свидетели с направленными на нас камерами телефонов. Может это и к лучшему – пускай снимают! Мне-то чего волноваться: я веду себя адекватно, извиняюсь, упрашиваю, как могу, а этот мерзавец, если зайдёт далеко, нарвётся на резонансное осуждение общества, попадёт на страницы новостных происшествий, и видео свидетелей подтвердят, как безобразно себя он вёл.

Завидев, что нас снимают, взбесившийся кабан переключился на них и начал разгонять глазевшую на нас молодёжь. Затем, видно, сообразил, что одному ему становится сложнее с нами разбираться, когда стало очевидным, что люди готовы принять нашу, а не его, сторону. Тогда он заснял на камеру своего телефона меня и сестру, и номер моей машины, после чего прошипел мне в лицо: «Можете считать себя покойниками!» И так же энергично уехал. Если бы он куда-то не торопился, не представляю, чем бы закончилось наше с ним разбирательство…

Правда, как оказалось, на тот момент оно ещё и не закончилось – покончили с нами, в полном смысле этого слова, на другой день. Дальнейшие события, произошедшие у нас дома, вогнали меня в состояние глубокого потрясения, и речь идёт не сколько о расправе над людьми, что в какой-то степени я могу представить в нашей действительности, а о том, что происходило со мною после выстрела. Я не верила в подобное перерождение, принимала толки о посмертном существовании за выдумки, основанные на страхе людей, которым свойственно боятся, что со смертью всё может для них завершиться. Считала забавной фантазией тиражируемые истории о призраках, не воспринимала всерьёз всевозможные версии о нематериальных субстанциях, предложенные многочисленными авторами и режиссёрами с богатым воображением, которые на самом деле и понятия не имеют – куда мы всё же отправляемся, когда умираем.

Я многого не понимала, даже когда мне открылось – что на самом деле с нами происходит. На данном этапе моя душа, назовём это так, продолжала скитаться в стенах своего жилья в то время, как тело постигла очевидная и безвозвратная смерть – её я не ощущала каким-либо образом, не ощущала физической боли, да и воспоминания все остались: кто я, что происходило сегодня, что вчера, что было давно – всё как в обычном живом человеке. Но кое-что появилось: новые возможности или, иначе говоря, возможности, что были у меня раньше, преобразовались в нечто усложнённое: то, чего мне не доставало добавилось, то, что казалось лишним, исчезло.

Как вы уже поняли, я отделилась от своей плоти – в ней в дальнейшем происходили некоторые посмертные процессы, впрочем, как и в теле сестры, и это заставило меня признать: никакие врачи нам уже не помогут. Пришёл конец. Смерть наступила. Медицина здесь уже бессильна. На своё безжизненное тело я смотрела не глазами отдельного существа, а каким-то призрачным сознанием. Моментами мне казалось, что это сознание живёт само по себе, оно будто оторвано от ходячего моего призрака, как и от тела. Если вспомнить, что со мною происходило на момент смерти – это было весьма странное ощущение… Мне не с чем сравнить. Возможно, всё изменилось с той самой секунды, как в голову влетела пуля. Её внедрение я не почувствовала никоим образом, но явно помню ощущение потёкшей по передней стенке гортани жидкости. Ощущение мерзкое. Сознания я не теряла и продолжала всё слышать вокруг себя, слышать даже острее, чем раньше – как удаляются осторожные шаги убийцы и так же осторожно закрывается дверь. Однако то, что я почувствовала или не почувствовала физически не имело никакого значения по сравнению с тем, какую душевную муку мне пришлось испытать за несколько секунд до своей гибели, когда на моих глазах первой убили Веронику, заменившую мне мать с девятилетнего возраста. Не только Веронику, а вместе с ней – её нерождённое дитя, пускай оно едва достигло в своём размере, по выражению самой Вероники, тыквенную семечку… И всё же я собиралась стать для него лучшей в мире тётей.

Выходит, что тот сукин сын, устроивший разбирательство на дороге, не смог успокоиться: нас нашли и прикончили – так запросто, неожиданно, без пояснений. Плохо, что убийца ничего не сказал напоследок – я бы меньше ломала голову: кто и за что? В моих ушах до сих пор звенели истеричные вопли этой твари, орущей на всю дорогу – он аж надорвался, охрип – так орал. Перед глазами всё ещё стояла его перекошенная от гнева физиономия: ноздри раздувались, грубая кожа его лица была натянута от нервного напряжения, блестела от того, что он из-за своей вспыхнувшей ненависти даже взмок. Помню его дёрганные движения при каждом вопле и безустанно мельтешащие руки, которые он выкидывал направо и налево.

Вынуждена признать в отсутствие других версий, что я оказалась той крайней (оказались мы с сестрой), на ком этот взбесившийся зверь сорвал свою накипевшую злость. Не знаю, что там у него стряслось на самом деле, или он сам по себе просто конченый псих… Но только сейчас, растворяясь в ночном полумраке, я, убитая горем, начала действительно осознавать, что нас постигла чудовищная несправедливость и нам отомстили образом, до которого додумается только самый отпетый мерзавец. Ярость, какая вскипала сейчас во мне, была несравнима с нервозным дёрганием этой высокомерной свиньи, не поскупившейся и не поленившейся заслать к нам убийцу для расправы уже на следующий день. Я начала понимать, что не отступлюсь. И неважно… какой бы бестелесной я не стала, ясно было одно: моих врагов уже не спасти.

На следующий день я снова пыталась что-либо предпринять. Начала с того, что решилась выйти на улицу – ничего не получилось. Дверь для меня стала бронёй – я билась в неё: локтями, плечами, ногами, царапала поверхность ногтями, дёргала за ручку… Мой дом превратился в тюрьму. Кто знает – может навеки. До чего всё казалось нелепо – дверь же не заперта: открывается изнутри всего лишь поворотом ручки, а я ничего не в силах сделать.

Окна! Я ринулась очертя голову на наш уютный застеклённый балкон, окрылённая пришедшей на ум идеей (балкон я выбрала, потому что на всех остальных подоконниках стояло множество горшков с фиалками, которыми моя сестра дорожила, и я боялась их случайно задеть). Балконные створки мне так же не поддавались. Я прильнула лицом к стеклу и удручённо уставилась на оживлённую улицу, которая теперь стала для меня недосягаема. Люди проходили мимо, заворачивались в плащи, придерживали раздувающиеся шарфы возле шеи… Надо полагать, градус снизился, на вид заметно похолодало, а я стояла на бетонном полу босиком и не чувствовала: замерзают или нет мои ноги. О приближении осени говорили появившиеся на деревьях жёлтые листья – не замечала раньше таких мелочей, не могла позволить себе вот так часами стоять и растрачивать драгоценное время на подробное разглядывание городского пейзажа.

По тротуару ковылял, опираясь на трость, наш сосед по площадке, мутный такой субъект: любит позадавать вопросы, а о себе ничего не расскажет. Шёл он размеренно, привычно переставляя палку с одним и тем же интервалом. Остановился, пропустил машину, вновь двинулся в направлении нашего дома. Я начала истошно взывать к нему, прыгать, размахивая «белым флагом» (сдёрнутой с верёвки рубашкой), чтобы он поднял глаза и обратил на меня внимание, но нет… Сосед по-прежнему, не поднимая головы, приближался к подъезду. Перед ступеньками достал ключи, прислушался, насторожился – в этот миг во мне опять заискрилась надежда, и я усилила крики о помощи. Обмякла, когда заметила, что руки мои пусты, а рубашка как висела, так и висит на бельевой верёвке. Восприятие стало обманчиво, либо я видела, что хотела. Через несколько минут, по возвращении в прихожую, я услышала, как закрылись двери лифта, провернулся ключ и щёлкнул замок в квартире справа от моей.

Телефоны беспрестанно звонили, пока не разрядились вовсе. По нашему вчерашнему обеду, уже не вызывавшему аппетит, скитались нахальные мухи, которые лазали без разбора по пище и трупам. Меня это возмутило, и я начала прогонять их, но на мои движения среагировала лишь одна, хотя могу ошибаться – наблюдая за мухами можно сделать вывод, что взлетают они иной раз без всякого смысла. Тела сидели на местах в тех же позах. Кажется, я уже привыкла к ним, даже поймала себя на неожиданных, случайно вырвавшихся словах, обращённых к Веронике. Заняться мне было нечем. Я могла бы отвлечься просмотром телевизора до тех пор, пока нас кто-нибудь, да обнаружит, но пульт меня не воспринимал, как, впрочем, и всё остальное.

В какой-то момент я, нервозно взметавшись по квартире, опрокинула стакан с соком, в котором уже плавала одна незадачливая муха, а потом я стояла, застыв в одном положении и удивлённо наблюдала, как сок стекает со стола, капает прямо на следы крови. Я встрепенулась и начала пробовать сбивать с мест другую посуду… Опять без изменений. Однако, я отнеслась настороженно ко всем случаям, где был какой-то ответ на мои действия. Ну допустим, с мухой вышло случайно, допустим, соединение с начальником произошло тоже случайно, из-за сбоя в электронике, но насчёт стакана сослаться мне было не на что… Сам он опрокинуться никак не мог – с таким-то широким днищем, да при утихшем ветре. После я так же в оцепенении наблюдала, как он очень медленно покатился на край стола, полежал, подумал и улетел вниз. Раздался звон. Теперь, помимо прочего хаоса, царящего в нашей, вымытой недавно, кухне, на ней появились ещё и осколки. Я, согласно привычке, решила через них перешагнуть – кому-то придётся всё убирать.

Мои скептические предположения, будто бы все эти странности произошли случайно, рассеялись вмиг, когда я со злости ударила по деревянной оправе кухонной двери, проходя мимо неё. За спиной я услышала протяжный скрип, обернулась: та медленно закрывалась. Закрылась. Уж теперь-то я окончательно убедилась, что с помощью своих бестелесных усилий я всё же могу влиять на окружающие меня предметы.

В зеркалах прихожей больше не отражалось всё, что было на кухне, теперь там появилось матовое стекло. Исчез кровавый натюрморт, а я оказалась от него отрезана переставшей слушаться меня дверью. Если бы я могла додуматься – с чем связаны эти удачные попытки что-то сдвинуть? Из-за чего вдруг мне поддаются предметы, какова причина, как происходит взаимодействие с миром живых?

Отрезанная от кухни, я стала ощущать себя в тесном ограниченном пространстве. Прихожая-гостиная-балкон – вот всё, что у меня осталось. И не в площади было дело – мне так не хватало этих молчаливо покоящихся трупов, без них я чувствовала себя замкнуто, одиноко. Я была привязана к ним, и кто знает, увижу ли их ещё, а если увижу – надолго ли…

Во второй половине дня в дверь позвонили – я лишь озадаченно вскинула голову, но не двинулась с места, слушая мелодию звонка, которая не умолкала, что говорило о приходе кого-то из своих. Не дождавшись ответа, вставили ключ в замочную скважину и начали вертеть им туда-сюда – это заставило меня вдвойне насторожиться. В дверях показалась Катя, наша двоюродная. Нет, только не она! Я разволновалась. Катя – пугливый зайчонок, робкая студентка-первокурсница, мимоза парниковая, доморощенная… Страшно было представить Катину реакцию, когда перед ней откроется место расправы во всей красе, когда она войдёт и увидит нашу кухню ангельскими своими невинными хлопающими глазками.

– Ни-и-ка-а! – негромко позвала она, вылезая из трогательных своих туфелек-тапочек с поблёскивающими бантиками. – Софья, Ника, вы дома?

Катя стала принюхиваться – запах ей не понравился, судя по образовавшейся кислой мине. Но зная её, она наверняка приписала его к какому-нибудь провонявшему пакету с мусором, который мы иногда забывали взять с собой при выходе на работу, а специально затем идти выбрасывать было лень. Первым делом она направилась в сторону гостиной, видимо, уже по привычке, так как туда её всегда приглашали во время визитов к нам, причём, шла она очень настороженно, вслушиваясь в звуки, будто нутром уже почувствовала неладное. Ей никогда не приходилось пользоваться ключом, что мы ей дали, объяснив его назначение так: для разных непредвиденных обстоятельств. И теперь такие обстоятельства настали – мы не отвечали на звонки вот уже вторые сутки. Она заглянула в гостиную. Убедившись, что там никого нет, вежливо постучала в дверь спальни.

– Софья, Ника! Ау!

На её неумело накрашенном лице проявлялся по большей части интерес. Неладное она, возможно, почувствовала, но противилась дурным предположениям, будучи оптимисткой. Катя знала по себе, что существует масса причин, по которой люди не отвечают на звонки. Могу сказать с уверенностью – это родители её заставили проехать через весь город, уставшую после трудного учебного дня (первый семестр первого курса Катю просто выматывал), чтобы проверить: почему мы не отвечаем, не случилось ли чего… Её мать, наша тётя, вечно сеяла панику и каждый раз по пустякам, созванивалась с кем-нибудь из нас ежедневно и, если мы обе, не дай бог, не ответили на звонки, поднимала шум. Для неё мы были сиротками, рано потерявшими мать (в какой-то степени и отцов – отцы у нас были разные), поэтому её чрезмерная опека, начиная с моих девяти лет, до сих пор не прекращалась. Не удивлюсь, если она вынудила Катю сорваться с лекций, потому что обычно Катя заканчивала слишком поздно. Абсурд в данном случае состоял в том, что в этот раз наша вечно паникующая тётя была права на все сто.

Во второй комнате Катя также никого, разумеется, не обнаружила. Следующей на очереди была кухня – по пути она задержала внимание на Вероникином телефоне, разрядившемся, что лежал на комоде и наверняка сделала какие-то для себя выводы.

– Остановись, не ходи туда! – Я наивно надеялась, что она услышит мой крик. Препятствовала движению, мельтешила, преграждая ей путь. – Тебе не надо этого видеть! Не надо на это смотреть!

У двери кухни Катя сильно насторожилась, стала принюхиваться, морща нос – скорее всего, именно сейчас она заподозрила, что с нами случилась беда, потому как последний шаг её особенно замедлился. А дальше она просто толкнула дверь…

Первые несколько секунд она смотрела на представленную ей картину широко открытыми глазами, не производя никаких движений – Катя всегда долго соображала, и чем сложнее был случай, тем больше ей требовалось времени, чтобы мозг обработал полученную информацию. А затем, я в отсутствии сил и возможностей, чтобы чего-либо дальше предпринимать, стояла и наблюдала, как лицо моей двоюродной сестры искажается в гримасе величайшего ужаса, как её грудная клетка вбирает глубокий-преглубокий вдох, и из лёгких вырывается невероятно истошный крик. Этот крик оказался подобием землетрясения – его, наверняка, слышал весь дом.

После увиденного Кате стало дурно – цвет её лица изменился, дышать она начала через силу. Катя попятилась назад, не отрывая глаз от ужасающего зрелища. Вскоре, упёршись в преграду, привалилась всем своим телом к мебели, к боковой части шкафа-купе с вешалками и полочками, съехала вниз. На площадке за дверью послышалась возня, кто-то начал звонить, затем стучать. Я не могла безучастно смотреть на потерявшую сознание Катю и стала хлестать её по бледным щекам. Глаза её разомкнулись – мне показалось, что она смотрит именно на меня, а не приходит в себя, вспоминая случившееся. Затем её губы зашевелились…

– Сонь… ты?.. – произнесла она, глядя мне прямо в глаза.

Мне показалось, будто она ещё хотела мне что-то сказать, но во входную дверь громко задолбили – уже не костяшками пальцев – по звуку я догадалась, что колошматить так может не что иное, как знаменитая на весь подъезд гравированная трость нашего соседа. Катя перестала фокусировать на мне внимание, она цеплялась за одежду, висящую на вешалке, тянулась к двери, чтобы её открыть. Ручка ей поддалась – Катя, как только открыла дверь, на ней повисла. Сосед удивлённо уставился на неё, однако, перепуганная до обморока сестра попыталась, но не смогла объяснить ничего внятного. Наш бдительный сосед прослыл мужиком быстро соображавшим и, несмотря на имеющийся у него недуг, его можно было смело назвать человеком расторопным – он не стал тратить время на застопорившуюся Катю, ждать, пока она придёт в себя, а глянул ей за спину и, ковыляя, поспешил пройти внутрь. Экспозиция двух мёртвых девушек, сидящих за столом с подпорченной едой и со следами от пуль в головах, вызвала в нём не такую шоковую реакцию. Сосед даже подошёл ближе и, склонившись, внимательно всмотрелся мертвецам в лица, прошёлся пытливым взглядом по окружающей обстановке, полез в карман за телефоном, бросив Кате: «Смотри, ничего не трогай!»

Я примостилась на спинку дивана, поджав под себя ноги, чтобы не мешать приехавшим на вызов оперативникам выполнять свою работу. Среди них был кинолог с собакой, разговаривающий с ней, ну, честное слово, как с равным, как с умным взрослым человеком, и, главное, собака всё понимала с полуслова, что заставило меня наблюдать за ней с умилением и позабыть о причине, собравшей нас всех. Никогда ещё наша квартира не была такой оживлённой, ни в один крупный праздник столько народу одновременно не собиралось. Эти люди изучали наши вещи, разглядывали фотоальбомы, наснимали кучу разных отпечатков… Пару раз я в бешенстве соскакивала с дивана, когда брали в руки наши сугубо личные вещи, но затем возвращалась назад: моё разрешение, оказывается, никому и не требовалось. Катя всхлипывала, найдя себе уголок в спальне – её утешала соседка, жена хромого инвалида. Только сегодня я подметила, наблюдая за ним, что он не так-то прост, что ведёт он себя в этой отвратительной обстановке как-то привычно. Я догадалась каким был род его занятий до отставки по состоянию здоровья. Версии, выдвинутые им, были близки к истинному положению дел: кто-то из нас с сестрой кому-то перешёл дорогу, но другие участники расследования склонялись к тёмному прошлому в нашей семейке, правда, к какому я понятия не имела.

В минуты скучные для меня я размышляла о будущем, продолжая следить за работой эксперта, рутинно собирающего материал, и вдруг подумала, что мне придётся жить в этих стенах целую вечность – если не вечность, то, по крайней мере, весь период существования нашей многоэтажки. Я буду душить по ночам новых въехавших сюда жильцов, портить энергетику своим негативным присутствием, поскрипывать дверьми, сшибать со столов фужеры, устраивая беспорядок. Неужели, в этом весь смысл загробной жизни? Разве мне не предоставят возможность выбора: чем я займусь, пока здесь буду ошиваться?

По коридору понесли накрытые тела. Не помню, почему я рванула вслед за носильщиками, вероятно, считала себя привязанной к этим бренным пустым оболочкам, с гибелью которых продолжаешь вести весьма непонятный образ жизни. Меня порадовало то, что я могу выходить беспрепятственно, если двери передо мной открывали живые люди. Но то, с какой лёгкостью я оказалась на улице и какое испытала блаженство, обретя свободу, всё-таки прояснило: в это место я возвращаться пока не намерена – нечего мне здесь делать, тем более, когда у меня была безудержная цель, и мне необходимо было разобраться: на что способны такие, как я, можем ли мы повлиять на жизнь живых?

Я чуть было не запрыгнула вслед за носилками в служебную машину. Хорошо, что помедлила – задние дверцы трупоперевозки закрыли у меня прямо перед носом. Тела отвезут в морг – это хуже, чем наша квартира, делать в морге тоже абсолютно будет нечего. Я и так еле перетерпела томное пребывание в одном месте, в компании двух покойниц, а тут специальное учреждение с покойниками в ассортименте. А вдруг я увижу, как, достав из камеры холодильника, вскрывают моё любимое тело, вытаскивают внутренности, которые я так берегла… Как оказалось, берегла напрасно. Мне не легко далось решение бросить курить – я беспокоилась о сохранении здоровья, а не для того, чтобы наблюдать посмертно, как, раздвинув рёбра, достают мои порозовевшие от здорового образа жизни лёгкие. Когда машина с трупами начала покидать нас, я даже всплакнула. Не думала, что это будет настолько болезненно – прощание с дорогими для меня телами, которых я, скорее всего, больше не увижу. Ощущение я испытала такое, будто меня рвали на части, разъединяли две половины, не способные к существованию друг без друга. Умирать не советую.

Столпившиеся вокруг оперативных машин любопытные граждане по мере рассасывания следственно-оперативной группы начали расходиться, оставив меня в конечном результате одну, стоящую в полной растерянности посреди дороги. Уличный свет был другим, не таким, как при жизни. Мне казалось, что теперь я смотрю на мир сквозь солнечные очки с бледно-коричневыми стёклами. Смеркалось. Накрапывал дождь. Низко стоящее солнце едва проглядывало сквозь рваную облачную поволоку, только теперь всё выглядело как-то иначе: мой сумеречный город отражался в каких-то неестественных тонах. Ветер гулял и здесь. Люди проходили мимо, пытаясь удержать распахивающуюся одежду на груди, придерживали волосы, чтобы не разлетались куда попало, но меня никакие ветра не обдували, и волосы ничто не лохматило. Это был не мой ветер, не из моего мира. В моём мире, кажется, не существовало никаких ветров и вообще стихий – я могла за этим лишь наблюдать. Погода вокруг неизбежно портилась, а я всё время чувствовала себя в комфорте – что-то подобное было у меня, когда я встречала закат на берегу моря. Отдалённый гул автострады, проходящей за соседними домами, напоминал мне не что иное, как шум прибоя.

Я и сама не заметила, шагая босиком, как очутилась далеко от своего дома – всё время куда-то шла и шла, не зная куда и зачем. Глянув на свои босые ноги, вдруг почувствовала себя среди обычных прохожих какой-то умалишённой, сбежавшей из психиатрической клиники, но ноги не жаловались, им было нормально, хорошо, к тому же они нисколько не запылились. Мне стало интересно – при этом я усмехнулась, ведь одежда на мне оставалась той, в которой я была застигнута на момент расправы – получается, ворвись убийца часом раньше, когда я принимала душ, и мой фантом бродил бы по улицам голым?.. Может поэтому в народе ходят разные байки, что мёртвого надо хоронить, не сочтите за оскорбление, укомплектованным по всем пунктам. Была свидетелем, как в гроб к покойнику, лишённому обеих ног, положили обувь – на тот момент я не понимала, к чему такая бессмысленная традиция, а сейчас подозревала, что есть в этом смысл: здесь умершие, должно быть, снова обретают утраченные при жизни органы. Разные слышала истории. Хотела бы я сейчас получить свои любимые белые кроссовки – не привыкла я ходить босиком, не освоилась должным образом.

Мост был бесконечно долгим; внизу блестела вода. Я только тешила себя иллюзией, будто иду вдоль берега чистой реки, что шумит течением в лоне природы. На самом же деле понимала – это плескающаяся промеж свай грязная городская вода, от которой разило гнилыми водорослями, а ил в ней был из осевшей дорожной пыли и ещё, бог знает, чего. Загаженная и замусоренная мрачная река. С резким порывом ветра понесло над водой пустой целлофановый пакет – на миг он взметнулся, упал и прилип к её зыбкой поверхности. Люди постепенно пропали из виду – их распугал накрапывающий дождь. Остались одни автомобили с зажжёнными фарами. Я даже не заметила, как зашло солнце.

Не дойдя до конца моста, я остановилась. Идти было некуда. Мне стало нестерпимо больно от одиночества, я была совершенно одна – пленницей на свободе. Былой мир по чужой воле обернулся проекцией; теперь ты – зритель и не больше: смотреть можно, пользоваться нельзя. Мне стало больно и от отсутствия рядом Вероники и от щемящего осознания того, что мои друзья мне больше никогда не составят компанию в нашем уютном баре, родной отец – не Вероникин, мой, с которым у меня были вечные разногласия, не сможет поучать меня – это я так считала, а теперь осознала, что не поучал – он только пытался уберечь от опасностей. А я была упрямой ослицей, огрызалась, вдалбливала ему, что жизнь теперь другая, в которой он ничего не смыслит, одним словом, говорила ему, что он устарел. Сейчас мне захотелось отцу набрать, посетовать на случившееся, рассказать всё, как было и донести до него, что я по-прежнему рядом, я живу…

Больше всего я не понимала почему до конца не умерла. Моя сестра… Нет, будем говорить так: астральное тело моей сестры, раз существуют эти тела, как показал мой случай, куда-то переместилось, а я до сих пор пребывала здесь, среди людей, продолжавших жить. И кроме меня, по крайней мере в диапазоне трёх кварталов, такие, как я, не скитались. Мне бы не составило труда отличить нормального человека, несущегося по улице с телефоном под ухом, от зомби в одежде не по погоде с обвислыми руками и глазами ошалелого туриста, которого водят по экскурсионному Бухенвальду.

В момент этой острой душевной боли я, склонившись над чёрной водой, решила попробовать добить себя окончательно и перелезла через ограждение. Пальцы сжимали грязный от выхлопов парапет, мышцы ног и рук деревенели, а я колебалась, взвешивала последствия. Куда попадают самоубийцы из мира мёртвых? В небытие, в определённый таксон самоубийц второго ранга? В любом случае терять мне было нечего. Раздосадованная, что сделала выбор не в пользу мести – скорее не верила в возможность её осуществления, я всё-таки разжала пальцы… Падение превратилось в парение. Гравитация существовала только в моём сознании – в моём новом мире законы физики уже не действовали. Меня поразило то, какими нереальными возможностями я стала наделена, но пользовалась ими неумело, как на первом каком-либо уроке – я же не знала как толком управлять этим новым непривычным для меня телом и вообще что с ним делать. Я была в полнейшем отчаянии, поэтому не разобравшись и не изучив свою новую форму существования кинулась искать лёгкие пути – бросилась с моста. Однако, я коснулась воды без малейшего плеска, после чего провалилась во мрачную слепую глубину.

В сентябре вода должна быть прохладной. Только не для меня. Я парила под водой, как птица в небе, широко открыв глаза и не чувствуя холода: подводное царство выглядело весьма однообразно, и кроме мутной воды я не видела ничего. Теперь я так же успешно существовала в водной среде, полагая, что отсюда, от чего-то схожего, могли пойти сказания о русалках. Я, захваченная водным пленом, водила руками, ждала своей смерти внутри смерти, как бы глупо оно не звучало. И ничего не менялось. Потеряв терпение, я стала двигаться вверх, пытаясь отсюда выбраться. Всплыла на поверхность и взяла курс к ближайшему берегу.

Под самим мостом, куда почти не долетали городские источники света, полосой легла тень. Сколько я здесь просидела, обняв колени и спрятавшись от людского мира, сказать сложно. Одежда, которая по ощущениям по-прежнему была на мне, так и осталась сухой, что меня удивляло – здесь всё было извращено – она должна была намокнуть и облепить моё тело, а заодно вогнать в холодную дрожь. Внезапно за спиной я услышала хруст, затем до меня донеслись мужские голоса: сюда же, в укромную тень мостовых опор, по тропинке спускались два наркомана, подыскивая место поудобнее, что стало понятно из диалога, который они вели между собой. Две тёмные фигуры прошли вплотную мимо меня – я чуть отпрянула, испытав отвращение к ним, особенно из-за вони, что сопровождала этих немытых, впитавших в себя обилие употребляемой ими дряни, представителей из низших слоёв общества. Я слишком остро ощущала всякий запах с момента смерти – то была одна из появившихся способностей: запахи я стала улавливать будто хищник, чья жизнь проходит в постоянной охоте.

Анализируя произошедшие во мне преобразования и разорвавшуюся связь с окружающим миром, я слишком увлеклась и отбросила на дальний план причину своего нынешнего состояния, можно сказать, забылась. Страстное желание мести, вероятно, оно и удерживало меня на этом свете – это был подаренный мне шанс, чтобы я могла разобраться с убийцами, предоставленный мне по какой-то неизвестной причине… Может быть, связанный с несправедливостью и жестокостью, может быть, именно я должна покарать виновных за содеянное. Не поверите, подобные мысли меня только утешали. Пора перестать горевать, пора перестать уничтожать себя. Надо заняться делом и довести его до конца.

Наркоманы расположились у основания бетонной опоры. С их появлением я, разумеется, стала ощущать дискомфорт – они мне мешали мыслить. Мне вздумалось проверить на них: а получится ли у меня в этот раз повлиять на что-то? Я имею ввиду физический контакт – как со стаканом, с дверью. Как с чёртовой мухой, которую мне удалось прогнать! Обычные движения, с помощью которых я пыталась воздействовать на этих двух, гниющих заживо, доходяг: удары, пинки, толкания, не приводили ни к чему – я вновь осознала свою беспомощность и впала в отчаяние. Парни поочерёдно раскуривались, а я, глядя на них, собиралась с духом. Искала связь между своим сегодняшним состоянием и этими двумя, потому что такие, как они, способны на всё, способны убить кого угодно. Не на шутку разозлившись, набросилась на них и долго не могла успокоиться: била и била босыми ногами по рёбрам, в живот, в пах, орала одному из них прямо в ухо: «Я убью тебя, сволочь! Я доберусь до всех вас! Ненавижу, ненавижу тебя, тварь!»

На месте наркомана я воображала ту скотину, что заказала убить нас, эту бессердечную тварь, чьего имени даже не знала. Зато в моей памяти намертво запечатлелось его ненавидящее и ненавидимое мною лицо, которое я узнаю среди тысячи, среди миллионов лиц… Да! Я нацелилась обязательно его разыскать и придумала как: я знала номера его роскошного Инфинити – их я, слава богу, успела запомнить. Значит, зацепки у меня всё же были. Пока я избивала этих двоих (в моём воображении), наполнялась энергией мести, замыслом, целью, желанием поквитаться. Наркоши в это время над чем-то посмеивались, им было хорошо в сухой тени бетонного укрытия – за его пределами уже вовсю тарабанил дождь. Я остановилась. Они продолжали затягиваться: в сумерках то и дело загорался огонёк самодельной папиросы. Сверкающие разряды молнии на мгновение озаряли наше временное убежище, что позволило мне разглядеть: до какой же степени эти двое себя обезобразили. Глядя на них, я начала философствовать: кем лучше быть – изгоем, зато живым или сознательной, активной, ценимой руководством за исполнительность, ухоженной, чистенькой, но убитой? Себе я не завидовала вовсе – эти хотя бы улыбаются, чешут языками, не страдают от одиночества так, как я.

Тот, что был выше ростом, такой мерзкий, прыщавый, с множеством болячек на лице, одетый в разорванную, не своего размера, куртку, продолжал едко посмеиваться, вспоминая одного школьника, у которого он приспособился вымогать деньги, запугивал – по этой причине наркоманы «хорошо сегодня нагрелись, и им теперь есть на что вмазаться».

– Чем ты хвастаешься, мразь?! – выкрикнула я, разозлившись, в лицо этому упырю, у которого не было ни стыда, ни совести. На этот раз я не проводила экспериментов, а крикнула эмоционально, в сердцах, искренне презирая его за совершённое им. Обращалась я именно к прыщавому, не воображая вместо него других, ненавидимых мною, ублюдков.

Сразу за этим вспыхнула молния и озарила физиономию наркомана, к кому я обращалась. Не знаю как его друг, но лично я успела заметить насколько сильно он поменялся в лице и нахмурился. Сначала он протянул окурок своему дружку и, когда тот его принял, неожиданно набросился на него, схватив за горло. Я наблюдала, нисколько не удивляясь, как этот псих душит своего, так называемого, братана со всей злостью – не удивлялась, по той причине, что у наркомана под воздействием химии может перемкнуть в любой момент. Но прыщавый, сдавливая горло приятеля, произнёс слова, основательно перевернувшие моё сознание:

– Как ты меня назвал? А?

– Ты чего-о, Бобё-ёр? – хрипел тот, что был пониже ростом.

– Ты обозвал меня мразью, сука?! – Прыщавый шипел сквозь зубы, к этому времени привалив своего напарника на спину. – Ты сказал, что я хвастаюсь, сука?.. Я – хвастаюсь? Последи за языком! Как на халяву накуриваться – так ты первый прискакал!

Наконец, он отпустил свою жертву, точнее, отбросил с силой. Вроде поостыл.

– Что за дерьмо?! – высказался его дружок, пытаясь отдышаться и прокашляться. – Ну Бобёр… Тебя реально клинит! Чуть насмерть не задушил.

Я больше не могла составлять им компанию – надоело слушать всякую дичь и идиотский смех двух, поехавших рассудком, кретинов, в связи с чем я решила покинуть это место, усеянное использованными шприцами. Я стала карабкаться вверх по скользкой тропинке и воображала, что ещё чуть… самая малая, малейшая чуточка… и я взметнусь, полечу, не касаясь больше ногами потоков грязной дождевой воды, струящейся по земле. Однако, мне мешало моё сознание, потому что оно вбило мне в темечко, что моё тело не сможет просто взять и оторваться от земли – мне никогда не позволит гравитация. Сознание долбило мне: во время дождя утоптанная земля должна обязательно скользить. И я скользила по ней, резко взмахивала руками, пытаясь держать равновесие. На самом крутом подъёме чуть не упала, но удержалась, слава богу. Добралась-таки до обочины, где заканчивался мост.

Прямо по курсу горел заманчивыми огнями новый двадцатиэтажный дом в красивом архитектурном исполнении – всегда мечтала побывать внутри, ещё на этапе строительства. Мечтала, чтобы мы с Вероникой когда-нибудь поселились в нём – я даже интересовалась планировкой и метражом, хотя прекрасно знала: жильё в таком доме нам не потянуть – слишком заоблачными были цены. Здание меня приманило к себе. Я уже стояла прямо перед ним, поливаемая неощутимым дождём и рассматривала окна – горела малая их часть, потому что дом только начал заселяться. Представила, какие, должно быть, новенькие ремонты в каждой заселённой квартире – везде свой интерьер, один шикарней другого. Зайти бы взглянуть…

У первого подъезда на моих глазах припарковалось авто: дворники стихли, погасли фары. В темпе выскочил молодой мужчина, лет тридцати, пикнул сигнализацией, затем, съёжившись от ливня, устремился в подъезд – я не упустила такой возможности и юркнула вместе с ним. Дверь за нами плавно закрылась. Только он собрался нажать кнопку лифта, как погас свет, видимо, во всём доме. Мой спутник выплеснул проклятия на пошлом диалекте – противно было слушать.

Пока мы ждали с ним в потёмках подачи электричества, он продолжал поругиваться сам с собой, полагая, что его здесь некому слышать, при этом я размышляла: а не на меня ли отреагировала электрика? Может я источаю особые волны, из-за которых она выходит из строя? Если бы я умела, запустила бы электричество снова, только не знала – как. Он достал телефон, начал себе подсвечивать. Я удивлялась его утомительному ожиданию – ведь молодой, давно бы поднялся по лестнице! Со страшной неохотой он всё-таки пустился в путь, тяжко вздыхая и проклиная виновных, бормоча себе под нос всякие недовольства. Пару раз останавливался, чтобы как следует отдышаться. Я поднималась вместе с ним – мне было не сложно, я не ощущала и капли физической нагрузки, моментами поджидала, когда он меня нагонит. Оказывается, речь шла о последнем этаже, двадцатом, куда мы с ним прибыли – он, так сказать, в поте лица.

Жилец основательно выдохнул последним матерным словом, когда ступил на свой этаж, зазвенел ключами, одновременно подсвечивая фонариком на телефоне, вошёл в квартиру – я вместе с ним. В эту секунду подали свет – он выругался и по этой причине, психованно ударил в стенку шкафа, однозначно жалея напрасно потраченные при подъёме усилия, злился, что не стал ждать. Затем скинул куртку, разулся. Тем временем я начала изучать интерьер. Да, сбылась мечта идиотки – я оказалась внутри. Я видела, как он толкает дверь спальни и откровенно удивляется – пришлось подойти к нему, чтобы узнать – чему.

– Зачем ты пришла? – Вопросительно уставился он на девушку, поднимающуюся с кровати, заспанную, в одежде, видимо, она прилегла в ожидании.

Хозяин зажёг в спальне свет, отчего та прикрыла рукой глаза.

– Я просил тебя кинуть ключи в почтовый ящик, а не открывать ими!

Оказавшись на кухне, он обнаружил накрытый перевёрнутыми тарелками ужин, вероятно, приготовленный девушкой.

– И не надо было здесь хозяйничать! – рявкнул он снова.

Свет опять погас.

– Как вы уже задолбали!

Хозяин полез в шкафы. Через минуту щёлкнула зажигалка и начала разгораться свеча – он разместил её на середине стола.

– Сделать тебе чай? – Непрошеная гостья, разозлившая его своим появлением, пыталась быть максимально любезной.

– Не тупи! – рявкнул он в ответ. – У нас дом на электричестве. На чём ты собралась кипятить воду?

Оба присели за кухонный стол напротив друг друга – мне это напомнило нашу недавнюю кухню, лишённую жизни, в которую в ближайшее время я точно не желала бы возвращаться из-за тяжёлых воспоминаний.

– Ну что, так и будем сидеть, на свечку пялиться? – Каждое его слово с самого начала было дерзким, как у той красномордой свиньи, и, что сразу мне показалось неизбежным, понеслось выяснение отношений, из которого я мало чего поняла.

Девушка за время встреч с ним «делала всё не так». Сейчас она пыталась оправдывать свои поступки, за что-то извиняться, умолять, обещать… Но я уловила главное: она его бесила сама по себе, чего бы она не делала – просто бесила. Мне захотелось бежать из этого дома, я успела устать от его проблемных обитателей. «Как же мне теперь отсюда выбраться?» – думала я.

Эти двое молчали – каждый чего-то ждал. Девушка никак не хотела уходить, глядя телячьими глазами в глаза своему возлюбленному сквозь дрожащий огонь свечи. «Да не нужна ты ему!» – пыталась я её вразумить, крича ей над ухом, которым она всё равно не слышала. Она не слышала не только меня, но и себя. Она будто не слышала своего бывшего и продолжала сидеть на месте. «Не нужна говорю! Беги от него! Забудь! – настаивала я. – И он тебе не нужен… козёл такой! Ты на него посмотри – хам! Слышала, как он тебя обозвал: «овца тупая»? И чего ты от него ждёшь? Лучше вали быстрей отсюда!»

– Где ключи? Давай сюда! – Он вынудил её достать ключи из сумочки и положить их ему на стол. Затем он подошёл к выходу, демонстративно и цинично распахнул перед ней входную дверь.

Пара стояла в полумраке прихожей, довольствуясь долетающим светом, что им давала свеча, оставшаяся на столе в кухне.

– Лифт не работает, – предупредил он в последний момент с фальшивой доброжелательностью, на самом же деле – я просто уверена – он ещё раз её уколол, дескать, она такая недалёкая: не смогла сообразить, что воду на чай вскипятить не удастся.

Раздавленная морально, потерянная, оскорблённая, униженная, непрошенная гостья медленно выплелась на площадку, как будто надеялась, что он её в последний момент остановит. И я вместе с ней. Куда она сейчас направится? Довольно-таки поздно; дождь продолжается – я слышу его водопадный грохот за стенами дома. Девушка начала спускаться по лестнице, споткнулась, чуть не упала. Держась за перила, постояла, подумала, снова двинулась вниз. Пройдя все двадцать этажей с заданной ею черепашьей скоростью, мы обе очутились на опустевшей улице.

Она всё время шла впереди, без зонта, поливаемая проливным дождём, будто его не замечала, и я испытывала к ней жалость. По дороге я думала ещё об одном: при жизни я становилась вовлечённой в чью-то частную жизнь только при желании её участников, когда они нуждались в моей помощи, совете или им просто не терпелось выговориться, а после смерти я могла вторгнуться в любую семью без приглашения и узнать самые сокровенные тайны, любые пикантные подробности… Я могла собрать информацию о каждом – тут снова перед глазами возникли образы моих врагов. Появившаяся возможность давала мне преимущества: я смогла бы шпионить за своими обидчиками, смогла бы выведывать их преступные планы. Мне стало импонировать моё теперешнее состояние. Вопрос состоял только в том: как всё это осуществить?

Спутница прибавила шаг. Куда-то улизнула, пока я, задрав голову, сквозь завесу ливня изучала мерцающую лиловую вывеску одного ночного заведения, известного многим. Достаточно дорогой стрип-клуб – всегда хотела в нём побывать, но женщин здесь не жаловали, о чём говорил высокий ценник за вход для лиц женского пола и свободный вход для мужского. Я вошла с одним из посетителей абсолютно бесплатно, начала прогуливаться от столика к столику, рассматривая присутствующих, заглядывая им в лица, чего никогда бы не позволила себе при жизни: наклонялась к ним, слушала о чём говорят… Не удержалась и похлопала по лысому затылку одного из клиентов клуба в ответ на его россказни о многочисленных любовницах.

В данном стрип-клубе я провела свою вторую посмертную ночь. Устроилась в тёмном углу, где размещалась декорация фривольного характера с голубой подсветкой, где не ходила ни чья нога, но откуда открывался хороший обзор. Скучая, наблюдала за выступлением сменяющихся танцовщиц, периодически устремляя внимание на вход, когда кто-то там появлялся. Я не прерывала своих поисков ни на минуту, вытягивала шею увидев похожий силуэт, но осознав, что ошиблась, вновь расслабляла плечи и возвращалась к просмотру номера стриптизёрши. Меня не покидала надежда: вдруг он появится именно здесь. Понимаю, что вероятность успеха была невелика, но ничего другого я пока не могла придумать – не скитаться же мне всю ночь по сырым опустевшим проулкам.

По моим расчётам, за сегодняшний день я пропустила ещё шесть таблеток для бросающих курить. За столиками некоторые дымили, а меня нисколько не тянуло схватиться за сигарету, несмотря на то, что в сущности я успела выпить только одну единственную таблетку… незадолго до смерти. На основании этого я сделала вывод: чтобы в кратчайшие сроки и эффективно избавиться от пагубной привычки, надо всего лишь умереть.

На рассвете я вышла на улицу с кем-то из персонала. Вслед за нами высыпало ещё трое, изнурённых ночною работой и всё же весьма довольных тружеников стриптиз-бара. У входа их ожидало такси с очень свежим водителем, должно быть совсем недавно вышедшим в смену. Я услышала, как одна из официанток проговорила маршрут следования, и, правда с задержкой, но всё же я сообразила, что поедут они той самой дорогой, на которой мы впервые столкнулись с нашим злодеем. Таксист уже начал давить на педаль газа, когда я запрыгивала на крышу автомобиля, хватаясь за рейлинги. Я ощутила в себе небывалую ловкость, которую будет не под силу продемонстрировать даже самому лучшему профессиональному каскадёру. Поначалу у меня сильно сжималось всё в груди от такого экстремального передвижения, пока я не осознала, что лечу, словно на перевёрнутом дельтаплане – только тогда я почувствовала настоящий восторг и удовольствие, даже закричала: «Эге-ге-е-е!». Разница была лишь в отсутствии сопротивления воздуху, который при движении должен, по идее, сносить всё с крыши. Мой новый мир походил на вакуум, но я закрыла глаза и мне удалось представить тот свежий ветерок, нежно обдувающий моё лицо, треплющий волосы. Я будто летела ввысь, навстречу восходящему солнцу.

Под колёсами вздымалась волной дождевая вода: таксист гнал на приличной для города скорости. В такую раннюю рань, да ещё в субботний выходной, когда на улицах тишь да пустота, гнать ему ничто не мешало. Предварительно себя подготовив и набравшись храбрости, я всё-таки спрыгнула почти-что на полном ходу, не дожидаясь остановки, в том участке дороги, где произошла роковая встреча с нашим убийцей. Приземление оказалось неощутимым – что в очередной раз меня удивило, будто я с одного облака перепрыгнула на другое. У меня возникло предположение: он мог вообще проезжать здесь единожды и никогда больше не появится. Но каких-либо других идей пока не появилось. Я расположилась прямо у дороги, чтобы терпеливо ждать. Когда-нибудь он проедет – среди потока многочисленных легковых и грузовых, белых и чёрных, серых и цветных, высоких и низких автомобилей, троллейбусов и автобусов, мелькнёт его серебристый Инфинити, если, конечно, он не меняет машины как перчатки.

Так я провела две недели (судя по смене дней и ночей), прилепившись к бетонному бордюру неподалёку от светофора, прижав к щеке кулак и бесперебойно водя зрачками вправо-влево. Я вглядывалась в каждый автомобиль серебристого цвета. Вскакивала с места завидев такую же марку машины такого же цвета и снова разочарованно опускалась, увидев другие номера. Моё зрение ещё никогда не было настолько зорким, скорость взгляда никогда не была настолько стремительной, что позволяло мне считывать буквы и цифры на едущих достаточно отдалённо автомобилях. Но больше всего меня поражала острота моего зрения в тёмное время суток – мне вполне хватало того бледного света, сочащегося с высоты фонарных столбов, чтобы продолжать наблюдение не хуже, чем днём. Наблюдая за обстановкой, я анализировала свою новую форму жизни. Мой организм перестал нуждаться в пище, воде, сне… Перестал тяготеть к удобствам – в принципе, мне стало абсолютно безразлично: лягу ли я на мягкую постель или устроюсь прямо на сыром асфальте. Но, несмотря на отсутствие потребностей, я ох как хотела бы вспомнить вкус любимой еды, понежиться в тёплой постели – видимо об этом я мечтала по старой памяти.

Мне стало любопытно: а как идёт следствие? Может злодея уже арестовали, и я напрасно его поджидаю? Надо было примкнуть к следователю и жить в его кабинете, торчать там целыми днями, присутствовать на допросах, тогда я знала бы все детали расследования по нашему делу. Я вспомнила о телах. Теперь жалела, что была настолько нерасторопна и не поехала с ними в трупоперевозке, а направилась бродить чёрт знает где. Останься я при телах у меня появилась бы возможность поприсутствовать на организации наших похорон от начала и до конца, где я могла бы оценить степень любви и дружбы по отношению ко мне со стороны коллег, друзей, ухажёров… В данной ситуации я бы выяснила: кому из них я действительно дорога. И придёт ли кто вообще на мои похороны кроме самых близких.

На светофоре, через три полосы от того места, где вела я своё дежурство, остановился похожий серебристый Инфинити, что заставило моё несуществующее сердце энергично забиться. Я встала и вытянулась, замерла, высматривая лицо водителя сквозь лобовое стекло. Номер совсем некстати загородила стоящая впереди него Мазда. За рулём оказался совершенно другой, незнакомый мне человек, абсолютно ничем не схожий с объектом моих поисков. Снова разочарование, подумала я, как вдруг Мазда подкатилась ближе к отчерченной белой линии на асфальте, и номер стоящего за ней Инфинити мне весь открылся.

Это был тот самый Инфинити! Это был он! Я нашла его наконец-то! Спасибо моему терпению, что позволило мне неуклонно следить за дорогой и добиться желаемого! На данный момент совершенно не имело никакого значения, что автомобилем управлял другой человек – сейчас меня радовала любая зацепка, неважно какая, лишь бы зацепка, ведь она могла привести меня к цели. На двух полосах с моей стороны продолжалось движение – я не знала, как мне их пересечь, оттого металась вдоль дороги. Светофор, регулирующий ближние полосы, переключился на жёлтый – сейчас эти остановятся, поедут те. Как только движение остановилось, я ринулась через дорогу. При жизни подобными действиями я привлекла бы всеобщее внимание: мне начали бы сигналить, визжали бы тормоза, кто-то столкнулся бы по моей вине, но теперь я могла делать всё, что угодно – у меня появилась полная свобода действий!

На высокий кузов Инфинити сложнее было карабкаться, чем на кузов низенького такси. Смею предположить, что, будучи живой, я не смогла бы, да и вообще ни за что не решилась бы забраться на движущийся внедорожник, а теперь я смело проделывала трюк, присущий ловким каскадёрам. Инфинити вовсю набирал скорость, когда я брюхом ползла по крыше, придерживаясь за рейлинги. Мне не терпелось заглянуть внутрь. Я подползла к лобовому стеклу, свесила голову. Водитель никак не реагировал. Ещё бы! Меня же нет. Но тут в глубине салона мелькнули белые листы бумаги. Я вгляделась: вот оно, то самое лицо, благодаря которому вся моя сущность превратилась в нечто маниакально-одержимое – это был он, наш убийца, мой кровный враг. Он копался в документах и понятия не имел, что на него сейчас пристально смотрит та, кого он на днях оскорбил, а затем отправил на тот, вернее на этот, свет. Всё-таки я до него добралась, всё же я на кое-что способна, и я обязательно устрою так, чтобы жизнь его превратилась в сущий ад, если не хуже.

Вскоре город остался позади, и остальная часть пути пошла по загородной трассе. Дорога меня забавляла – я стала воображать себя орлом, поймавшим добычу: её я будто бы несла под собою в цепких когтях. Ещё немного и я приволоку её в лес – там с ней покончу, невзирая на все её трепыхания. Умолять меня бесполезно.

Уже стемнело, когда мы прибыли на место – перед нами открылись автоматические ворота. Инфинити вкатился на территорию, затем остановился у входа в трёхэтажный особняк с эркерами, с фигурно подстриженным топиарием перед ним. Повсюду млечным холодным светом горели массивные электрические фонари круглой формы.

Свинья эта вылезла из машины, направилась в дом. Незнакомый мужчина, что был за рулём, после высадки пассажира куда-то уехал. За время поездки я убедилась – то был нанятый водитель-профессионал. Работу свою он знал и водил первоклассно, придерживаясь правил и соблюдая осторожность. Если бы в тот день за рулём был именно он, а не его психованный работодатель, то ничего бы не случилось. В тот день за руль по какой-то причине сел этот ненормальный. Представив картину в целом, я начала понимать, что, будь моя сестра трижды опытным водителем, той ситуации всё равно было бы не избежать. Она говорила истинно, что Инфинити нёсся, как по взлётной полосе и надо отдать должное Веронике – несмотря на свою неопытность, она успела встроится в ряд, освободив ему эту «взлётную полосу» для проезда, избежав сильного удара сзади. Но Его Величеству Королю Дорог не понравилось даже кратковременное препятствие на пути, из-за которого он вынужден был убавить скорость.

Я быстро сориентировалась и заскочила внутрь вместе с ним. Всё моё внимание было приковано к этой персоне, спешным шагом пересекающей дом, поэтому я даже толком не успела разглядеть убранство особняка, людей, попадающихся на пути… Мы оказались в кабинете, консервативно обставленном, где преобладали кожа и дерево, но никак не современные стекло, пластик, металл. Нервный сразу закинул бумаги в сейф. Только потом, сменив деловую задумчивую физиономию на расслабленную, он-таки перевоплотился в семьянина, хозяина, вернувшегося в свою обитель, чтобы узнать: как обстоят дела в его свинской норке?

Он направился в гардеробную, где переоделся в тёмно-синий халат, затем в столовую, где уже начали сервировать стол. Смугленькая горничная подала горячее на одну персону, спросила, не желает ли хозяин ещё чего и удалилась. Я расположилась с ним за одним столом, внимательно наблюдая, как он приступает к ужину. Чем дольше я находилась с ним в одном пространстве, тем сильнее во мне закипала злость при виде этого монстра, приказавшего совершить расправу над двумя беззащитными женщинами. Теперь он сидел в своём роскошном особняке и жрал как ни в чём не бывало. Я впилась в него взглядом, следя за каждым его движением – должно быть глаза у меня сейчас полны были не сколько ненависти, сколько грусти оттого, что мне уже пришлось пережить. Да и теперь глядеть на него, сидеть с ним за одним столом и видеть насколько у него всё на высшем уровне было не меньшим испытанием для моей покалеченной психики.

Он подавился, откашлялся.

– Вкусно? – вырвалось у меня. – Дайка гляну, чем там тебя сегодня кормят! – Я встала и пересела на один из ближайших к нему стульев. – А-а… Мясо, овощи, картошка…

Я подложила кулак под подбородок и стала пристально наблюдать за тем как он ест. Он продолжал распиливать мясо ножом, забрасывать его в глотку, а я продолжала смотреть с огромным вниманием. Не удержалась, изъявила желание:

– Дайка попробую!

В составе сервировки были другие вилки – я взяла одну из них, отделила на его тарелке с другой стороны кусок мяса, затем кусок спаржи… И то, и то положила в рот. Отделённые мною части исчезли лишь в моём представлении, а свежий взгляд показал, что с моего боку никто ничего не трогал. Должна сказать, несмотря на это, я ощутила вкус еды в полной мере. Тогда я плеснула в пустой бокал аперитива, выпила залпом.

– Уф! То, что надо! – произнесла я, удовлетворённо вытирая рот.

Следом я потянулась к варёному картофелю, обсыпанному паприкой, и вкус его меня вполне устроил.

– Скажи своему повару… – продолжала я жевать и говорить одновременно, – что картофелины надо сначала пробороздить вилкой – вот так, – провела я по картофелине, – и затем смазать маслом… Затем только обсыпать паприкой, а не как твои повара… припудрили на отмахнись! Поверь, всего лишь маленькая такая изюминка, а выглядеть будет оч-чень аппетитно!

Я снова выпила, даже с большим удовольствием, закусила крупной маслиной, украшающей блюдо – та спустя секунды появилась на прежнем месте, хотя я её продолжала жевать.

– Моя Вероника знает кучу разных приёмов насчёт готовки, – добавила я. Осеклась. Поникла. – Моя Вероника… знала… – Я уставилась в сторону, забыв про еду.

Человек, имя которого мне до сих пор было неизвестно, доедал оставшееся. В мою сторону он не бросил ни малейшего взгляда, ни разу не насторожился, что, к сожалению, свидетельствовало об отсутствии, извините за тавтологию, присутствия воздействия любой моей силы на мир живых. В его понимании он ужинал в одиночестве. Вот именно, пустое место, подумала я про себя. В столовую вплыла горничная с подносом, на котором был сервирован чай. Аккуратно выставила заварочный чайник и чашку, всю остальную посуду она собрала на тот же поднос.

– Пожалуйста, Олег Маратович! – обходительно сказала прислуга и опять удалилась.

– А-а-а, значит, тебя зовут Олег… – злорадно произнесла я, – Маратович. Ну теперь знаю для кого хлопотать местечко в Аду. Ты пока, Олежек, готовься… Рано или поздно я найду способ как тебя туда… определить. Мы теперь с тобой связаны воедино как сиамские близнецы – куда ты, туда и я! Ты хотел от меня избавиться, а вышло наоборот: прилепил к себе крепко накрепко. Мы с тобой теперь будем есть за одним столом, спать на одной кровати… Кстати, ты женат? Хотя не имеет значения, – отмахнулась я. – Втроём будем спать. – Я потянулась, выгнув спину. – Ну что, наш ужин завершился?

Насытившись, он вытянул из подставки салфетку, протёр себе губы, скомкал её, швырнул, вылез из-за стола. Не спехом направился… куда же он теперь идёт?.. К массивной представительной двери. Я не стала туда входить, заметив, когда он открыл дверь, стоящий там унитаз. «До чего докатилась… –подумала про себя, – стою и караулю возле туалета собственного убийцу. Слышу, как он кряхтит, смывает, затем шумит водой – такую я себе выбрала жизнь после смерти?» Наверно будет правильнее сказать, что такую жизнь я не выбирала – меня принудили к ней. Доживи я до старости – занялась бы после смерти чем-то более увлекательным.

Вышел он из туалета уже не таким степенным, а как бы простым, подобревшим, но только я по-прежнему смотрела на него с дикой ненавистью – ненавидела больше за то, что теперь вынуждена ждать его, пока он удовлетворит свои человеческие потребности (человеческие – громко сказано, так как речь идёт о ком угодно, только не о человеке), ненавидела его за страдания моих родных в связи с утратой, ненавидела за то, что он продолжает безнаказанно вести привычный образ жизни, тогда как по справедливости должен сидеть в тюрьме!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.