Ольга Цыбина
Прививка от манной каши

Все права защищены. Никакая часть этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного согласия правообладателя

Цыбина Ольга Владимировна

Прививка от Манной каши

для детей от 0 до 99 лет.

Цыбина О.В текст 2024

Изюмченко А.Ю иллюстрации 2024

Животворящие рассказы для взрослых и детей. Гарантируют мыслетворение и светлые мысли.

Эти рассказы из детства – мостик между современными родителями и их детьми. Шанс вспомнить что-то светлое из своего детства и хоть чем-то удивить наших детей.

Мир без интернета, супермаркетов, гугла и мобильного телефона кажется им настолько странным, что может и заинтересовать.

А возможно даже стать предметом важного разговора. Что в наше время – самое ценное.

Автор Цыбина Ольга

Переводчик, предприниматель, мать и писатель.

И всё это одновременно и в единственном числе. Как, собственно, и вы.

ISBN  ….

2025

ПРИВИВКА ОТ МАННОЙ КАШИ

Москва

2025

Посвящается Лидии Георгиевне Добржинской, моей бабушке, которая считала детей Важными людьми, что не всегда распространялось на их родителей и остальных взрослых.

Меня она видела достаточно значимым человеком уже лет с 5-и, чтобы говорить со мной о жизни. Такой, какая она есть.

А также маме и папе, и всем родителям, которые растили нас, как могли, совершая ежедневные маленькие и большие родительские подвиги.

Содержание

Введение

Прививка от манной каши

Счастливые хачапури

Слабое звено

Про страшных пастушек и технику безопасности

Осторожно, талант!

Любовь и борщ

Нелегкий процесс

Когда они молчат

Мир серебряных ложечек и любви

Фартук

Затерянный мир по вторникам

Выбор без выбора

Что лечат пломбиром?

Крылья

Котлетная запрещенка

Суперсила

Груз на шее

Про солянку и непарламентское большинство

Посмотри в глаза

Давно ли вы сидели на дереве?

Обычно-необычный мир

Еда для бедных

Идеальная пара

Эпилог

Послесловие, которое годится в предисловие

Введение

У всех нас есть воспоминания о детстве. Разные.

Тошнотворно-садиковские, волнительно-утренниковые, солено-морские. Тревожно-школьные, солнечно-майские, усыпанные блестками или с запахом жареной картошки. Совсем разные воспоминания.

Удивительно, но то, что мы помним, не всегда совпадает с реальными событиями и тем, что помнят об этом другие. Дети запоминают эмоции. Именно они и окрашивают события в тот или иной цвет, оставаясь потом на всю жизнь в памяти со знаком плюс или минус.

Когда было страшно, тепло, радостно или спокойно. Так тревожно, что начинало тошнить, или так хорошо, что хотелось зажмуриться и не двигаться, прижавшись щекой к теплой бабушкиной ладони.

Все истории в книге – реальные и произошли в моем детстве, хотя я уверена, что похожие были и в вашем. Изменены только некоторые имена, ведь герои повествования выросли, стали взрослыми серьезными людьми. И, возможно, не обрадовались бы, упомяни я их в рассказах про манную кашу, горшок или примерзший к качелям язык.

Мне повезло с памятью – она избирательна и защитна. Большинство того, что я помню из детства, все-таки хорошее.

В этих историях много света и прекрасных людей. И было бы замечательно, если, читая истории из моего детства, вы вспомнили что-то Светлое из своего. Ведь в любом самом сложном детстве была хоть одна капля хорошего, хоть один добрый человек. Это имеет смысл помнить. И, возможно, именно тот теплый солнечный свет из глубин нашей памяти поможет хоть на минуту рассеять облака в нашем взрослом Настоящем.

Прививка от манной каши

За соседним столом, на завтраке в большом южном отеле, сидела девочка лет четырех. Мама кормила ее кашей из большой столовой ложки. Насильно. Девочка тихо плакала. Я плакала внутри.

Маленькое, хрупкое существо с двумя светленькими мышиными хвостами, в розовой футболочке с разноцветными бабочками и сланцах, которые все время сваливались под столом, покорно открывало рот и заливало слезами тарелку со склизкой овсяной жидкостью. Мама раздраженным голосом громко шипела: "Сначала каша, потом все остальное", угрожая всеми кругами детского ада: "Никакого моря и бассейна!". Дальше, барабанная дробь, великое садистcкое: "Будешь тут сидеть, пока не доешь. Весь день" и психопатийное: "Я СкаЗааала"!

Мне захотелось взмахнуть волшебной палочкой, выкрикнуть защитное заклинание "Экспекто Патронум!" и вызвать на защиту от мамаши мою подружку Наташку Игнатову из нашего детского сада «Лучик». Она была моим соратником по сопротивлению манной каше. Или, чего мы тогда не знали, социальному насилию.

Воспитатели нашей группы не разрешали нам выходить из-за стола, пока не доедим до конца манную кашу. Мы покорно сидели на маленьких, разрисованных под хохлому деревянных стульчиках, склонившись над остывшей массой, превратившейся в покрытый пленкой блин. Кто-то давился, рыдал, но доедал и вставал из-за стола. Ряды маленьких голов потихоньку пустели, одногруппники убегали гулять. Мы же с Наташкой не ели и стоически выжидали, когда у воспетки закончится терпение.

Каждые десять минут она появлялась на пороге покричать и поугрожать. Опустив глаза в тарелку, мы старательно ковыряли в ней алюминиевыми ложками, измеряли высоту ненавистной каши, но не ели. Наташка рассказывала смешные истории, время шло. Мы откуда-то знали, что сдаваться нельзя, ни в коем случае, надо ждать. Наконец, проходил час и нас освобождала добрая, как нам казалось, повариха. На самом деле, вряд ли она это делала ради нас, ей нужно было просто побыстрее помыть посуду. Мы же чувствовали себя непобежденными героями и неслись сломя голову на уличную площадку.

Я из того времени, в котором насилие оправдывалось социумом. Моих сверстников было позволено унижать и наказывать публично. Детей ругали при всех, могли лишить еды, ударить, или дать подзатыльник – то есть ударить сзади по голове. Такое было разрешено не только родителям, но и учителям, воспитателям, наставникам. Дети стояли в углу коленями на горохе, сидели в темных чуланах или стояли голыми на морозе. И это за сравнительно небольшие поступки и в самых обычных семьях. Но мне казалось, что варварские методы безосновательного физического насилия давно канули в прошлое. Вместе с детскими садами, пахнущими мокрыми тряпками, супом с перловкой и страхом.

Я сидела и думала, что мамаша, наверное, просто не могла по-другому, не знала, как. Она была сама в детстве инфицирована манной кашей и причиняла добро в следующем поколении, которое тоже должно было насильно доесть «все до конца». И оно уже тоже не сопротивлялось и покорно ело. Инфекция распространялась дальше…

За редким исключением, большинство из нас было все-таки инфицировано холодной манной кашей. Или травмировано борщом, как говорит моя подруга. Звучит смешно, но борщ у нее вызывает тошноту до сих пор.

Конечно, тогда никто не писал про пищевое насилие, нарушение границ, разрушение личности и другие последствия подобных действий. Зато сейчас огромные деньги получают специалисты по работе с расстройством пищевого поведения, и мы, поколение Манной каши, дружно выстраиваем личные границы на тренингах, работаем над собой с психологами. За наши же, кровно заработанные, деньги. Учась до сих пор, не позволять засунуть в себя чужую волю. Сорри, алюминиевую ложку с манной кашей.

Счастливые хачапури

Я завидовала Ладо Сахамберидзе, моему однокласснику. Его мама была обладательницей лучшей в мире профессии – она пекла хачапури.

Каждую пятницу мы, трое первоклассниц во главе с Ладо неслись после уроков к небольшому кафе неподалеку от школы. Приклеивались носами к витрине и ждали…

Мы «незаметно» топтались около входа, думая, что нас совсем не видно, в надежде получить горячий слоистый кругляш с чудесным тягучим белым сыром внутри.

Люди входили и выходили, хлопая узкой стеклянной дверью. Нас обдавало теплым воздухом, пахнущим чем-то прекрасно-маслянисто-жареным. Мы торчали цветными ранцами из-за спин людей и завороженно смотрели, как в дальнем углу за низким прилавком месит тесто высокая красивая женщина с иссиня-черными вьющимися волосами, в белом, чуть присыпанном мукой, фартуке.

По локоть в пушистой белой муке, наклонив голову над тестом, она время от времени поправляла краем ладони темный локон, упавший на лоб из-под белой шапочки, и продолжала делать плавные и одновременно энергичные движения руками. Для нас она была героиней какой-то сказки про строгую тетушку-печку, вокруг которой, все само прыгало и вертелось. Мы были ее тайными поклонниками. Затаив дыхание смотрели, как из-под ее рук, а по нашему детскому пониманию – буквально из ничего, появляются и становятся золотистыми невзрачные блеклые лепешки.

Наши родители занимались скучными, непонятными работами, на которые нельзя было прийти, похвастаться одноклассникам и уж, конечно, там не было большой печи с хачапури цвета солнца.

Ладо гордо смотрел то на маму, то на немое восхищение на наших лицах: “Видали, какая у меня мама!” И тогда, в первом классе, нам с Юлькой и Светкой тоже представлялось, что прекрасней работы для мам существовать не может.

Мы, дочери музыканта, финансиста и инженера спутниковой связи, вздыхали с завистью, что нашим родителям не досталась такая выигрышная во всех отношениях работа.

Сыну категорически не разрешалось туда приходить и отвлекать маму от работы. А может быть, она не хотела, чтобы одноклассники из престижной французской школы знали, что его мама работает простым пекарем в маленьком кафе.

Наш смышленый друг поступал хитро. Он приводил c собой тяжелую артиллерию. Нас. Трех очевидно положительных барышень в белых гольфах из 1”A”. А у двоих из нас были еще более положительные белые банты размером с голову – убийственное сочетание, способное растопить сердце любой мамы и бабушки. В какой-то момент Ладо подталкивал нас сзади по ранцам, выпихивая из засады в зал, и отбегал. Мы же оказывались почти перед самым прилавком. И перед Ней, повелительницей этого тепло-сдобного мира.

Сцена всегда разворачивалась примерно одинаковая. Сначала его мама поднимала большие черные глаза, сердито смотрела через наши головы на сына-нарушителя порядка и продолжала работать дальше, не обращая никакого внимания на переминающиеся с ноги на ногу белые гольфы.

Но, видимо, в наших семилетних глазах было столько искреннего восхищения и, смущенно замершая, троица смотрелась так комично, что через пару минут она начинала потихоньку улыбаться сначала одними губами, потом медленно поднимала уже и улыбающиеся глаза. Мама Ладо вытирала руки о длинный фартук, выходила из-за прилавка и приобнимала нас за плечи большими мягкими руками, как-то очень тепло, по-матерински. И, наконец, выдавала, казавшийся нам тогда огромным, тот самый большущий вожделенный желтый Хачапури.

Самая ответственная из нас, Светка, держала его в листочке коричневой бумаги, который быстро промасливался, а мы по очереди откусывали горячее слоеное тесто. Белый сыр тянулся длинными смешными ниточками из-под золотистой корочки, и не было вкуснее тех хачапури с Сыром и Счастьем.

Недавно встретившись, мы все трое обнаружили, что оказывается, до сих пор помним и улыбающуюся маму Ладо и те самые вылазки за хачапури. И единогласно решили, что как важно, чтобы в жизни каждого маленького человека встретился хотя бы один взрослый, которого, улыбаясь с теплотой, ты можешь вспомнить через тридцать с лишним лет. За удочку из палки, за корону из проволоки, за починенный велосипед, за то, что можно было прийти c детскими горестями в любое время, за теплые руки и поцелуй в макушку.

Потому что именно c того момента у тебя навсегда с собой в душе навсегда поселится тот самый согревающий Счастливый хачапури.

Слабое звено

 "Cо мной что-то не так" – размышляла я, тоскливо волоча ненавистную коричневую папку с нотами по сугробам. Мне было восемь. И шла я в музыкальную школу.

В бабушкиной гостиной на почетном месте стояло торжественное черное фортепьяно с резными лапами и золочеными подсвечниками. Надо сказать, вся моя семья, включая многоуважаемое старинный инструмент, была музыкальна и не представляла себе жизни без скрипичных струн или клавиш цвета слоновой кости. На семейных праздниках бабушка вдохновенно играла и пела, а старший брат Алеша, стоя рядом, на радость всей семьи, выводил «Пой, ласточка, пой». Заставляли его, конечно, шантажом, но баритон-то был чудесный.

Мама и дядя блестяще закончили музыкальную школу по классу фортепьяно, о чем гордо оповещали их дипломы, бережно хранимые бабушкой. Двоюродный дядя много лет играл на альте в Государственном симфоническом оркестре, гастролируя по всему миру, а младшая сестра уже ходила на подготовительные занятия в музыкальной школе и её, конечно же, хвалили.

Я же, год назад, стоя с мамой перед входом в музыкальную школу, не увидела свою фамилию в списках принятых.

Листочек с напечатанными на машинке фамилиями еле держался на одной канцелярской кнопке, свисая с пробковой доски, а я еле держалась на ногах. Невероятно. Моей фамилии в списке не было. Не веря своим глазам, мы два раза перечитали весь список, мама даже сходила уточнить в приёмной комиссии и получила в ответ сухое «Не зачислена».

Мне казалось, я пела прекрасно и все задания выполняла на отлично, в общем-то, как всегда. Бабушка всегда называла меня Звездой. Я ходила на танцы и устраивала с сестрой домашние спектакли, меня везде хвалили, давали главные роли на утренниках. А тут категоричное «Не зачислена». Занавес.

Родственники, сплочённым музыкальным фронтом, не поверили в такую генетическую аномалию, и на переговоры с директором музыкальной школы отправилась Бабушка. А так как моя бабушка обладала невероятной харизмой, французскими духами и некоторыми свободными средствами, то в сентябре я с энтузиазмом пошла в музыкальную школу с красивой бежевой папкой для нот.

Следующие два года были наполнены моим ужасом и неподдельным удивлением родственников. В любую погоду я шла в красивое здание на бульваре и мне казалось, что страшнее места на свете нет. У меня не получалось категорическое Ничего. На специальности в воздухе витала безнадежность. Преподавательница Ада Львовна просила повторить арпеджио, громко вздыхала и продолжала надеяться. А на сольфеджио казалось, что со мной разговаривают на иностранном языке. Я получала двойку за двойкой. Мне всегда все легко давалось, но тут…

Сдаваться перед трудностями в семье принято не было, и я продолжала несколько раз в неделю ходить в музыкальную школу.

Единственной причиной не пойти на любые занятия было всесемейно действующее железное правило «Температуры». Только при высокой температуре разрешалось хоть что-то пропускать. А так как ребенком я была на редкость здоровым, я и не пропускала. Ходила, зубрила, рисовала карандашом ноты в длинной узкой нотной тетрадке и всё равно получала двойки. Я раз за разом чувствовала себя тупой неумехой, но, главное, в своих глазах перестала быть Звездой.

Моя самооценка летела с ледяной горы, как первоклассник на картонке.

Но хуже всего было по воскресеньям. Младшая сестра смотрела по телевизору детскую передачу «Будильник», и вся семья, сидя, за большим круглым столом ела чудесно пахнущую жареную картошку. Есть я категорически не могла, меня тошнило от страха. Перед Хором.

Все вокруг искренне не понимали, как же так. Просили стараться и заниматься побольше. Я и занималась. Время от времени пытаясь говорить родителям, что несчастна, что не хочу ходить в музыкальную школу, что у меня совсем ничегошеньки не получается. А почему так происходит, объяснить родителям я не могла. В голове было так много всего, что не получалось сложить в стройные предложения и так необходимые взрослым, убедительные аргументы. Я говорила, как могла: “Не хочу больше ходить. Не получается”. Родители рассеяно слушали, но бросать не разрешали.

Ещё через год я начала получать тройки в школе даже по любимому французскому. Куда мне было о нем думать, я же часами учила гаммы! Учебный год я закончила, рыдая в объятиях бабушки. Захлебывалась от жалости к себе и унижения, что я тупая, и никакая совсем больше не Звезда.

Бабушка жила на другом конце города и не сильно была в курсе моих ежедневных музыкальных терзаний. Она спросила только одно – "Объясняла ли я это родителям?"

В тот же вечер бабушка высадилась из такси перед нашим домом, как армия Наполеона в испуганных Антибах. Моих родителей строго пригласили на кухню, а мне выдали шоколадку «Алёнка» и отправили читать книжку. С того самого дня я больше никогда не ходила в красивое здание на бульваре.

Свое освобождение я отпраздновала засовыванием ненавистной папки для нот за длинную чугунную батарею. В моем детском понимании это было самое противное, жуткое место, откуда не возвращаются.

Что было дальше? Я могла снова вместе со всеми есть жареную картошку за большим круглым столом, а потом, сломя голову, нестить на любимый теннис. Теннисисткой я не стала. А стала счастливым ребенком. И начала получать пятерки по французскому. Но главное, снова начала чувствовать себя Звездой.

P.S Моя Бабушка вряд ли что-то знала про популярную сейчас цитату "Лучше укреплять свои сильные стороны, а не исправлять слабые". Зато она точно знала все про детей и Хорошую самооценку.

Про страшных пастушек и технику безопасности

Резкий, дребезжащий звук телефона раздавался в прихожей, звенел и звенел, истерично разрывая воздух громкими трелями.

Я сидела, свернувшись калачиком, в самом дальнем углу в гостиной, в кресле у окна и старательно зажимала уши ладонями. Мне было пять и я повторяла про себя, что сейчас, вот уже скоро этот ужасный звук, наконец, прекратится. И он затихал. Но иногда почти сразу же начинал снова иcтошно извергаться на всю трехкомнатную квартиру и приходилось еще несколько минут сидеть с зажатыми ушами. Потом тихонько сползать с кресла и надеяться, что этот кошмар больше не повторится.

Я очень любила, когда меня оставляли в большой бабушкиной квартире одну. Это было редко, буквально на час, когда бабушке нужно было срочно сбегать в магазин или на почту. Мне нравилась тишина просторной квартиры, и я торжественно расхаживала по ней, наряженная в скатерть с бахромой, завязав ее вокруг шеи как королевскую мантию, представляя себя самой главной принцессой и повелительницей огромного дворца. В обязательном порядке все куклы и плюшевые звери высаживались в ряд на диване, и я принималась рассказывать им поучительную историю или проводила инструктаж по технике безопасности работы с электроприборами. Дедушка был преподавателем радиотехники в училище и автором учебника. Я гордо открывала тонкую книжечку и громко произносила перед плюшевым классом: “Автор Георгий Ростиславович Добржинский”. Назидательным тоном важно читала что-то про электромагнитные волны – малопонятное, но звучащее весомо. Читать я умела давно и хорошо и считала своим долгом нести полезные знания в игрушечные массы.

Испортить чудесное время могло только одно – врывающийся в успокоительную домашнюю тишину дребезжащий звонок красного телефонного аппарата. Его я боялась просто панически.

Точно помню, что, когда взрослые в очередной раз спрашивали, почему я не могу подойти к телефону и ответить на звонок и чего я, собственно, боюсь, я не знала, как им объяснить. Вернее, в голове-то у меня было много мыслей. Например, что не знаю, как отвечать, если услышу чужой незнакомый голос, что страшно, когда в мой мир врывается неизвестное и слишком громкое, и я не понимаю, что с этим делать. Да и много еще чего. Но, детские мысли путались и не складывались в объяснение, подходящее взрослым.

Почему взрослые вырастают и забывают, что, когда тебе страшно, не обязательно понимать, почему именно ты этого боишься? Ведь достаточно того, что тебе просто очень страшно. Можно ведь бояться необъяснимо, до тошноты, до мурашек, до сидения под столом.

Но объяснить им это практически невозможно. Взрослые могут сделать внимательные и порой даже очень заинтересованные лица, а потом погладить по голове и выдать что-то вроде: “Нечего тут пугаться” или “Это же просто звук”. Даже если они понимающе покивают головой и попросят больше не бояться соседнего деревянного дома с разбитыми стеклами, темного озера, старой куклы или чердака, от этого же менее страшно не станет. Казалось, что взрослые иногда просто спрашивают, а не хотят действительно выяснить, что с тобой происходит. У каких же вечно спешащих взрослых найдется терпение на распросы, на подобную несерьезную и потерявремятельную возню? Проще же отмахнуться фразой: “Да ну, нечего тут бояться, ты же не маленькая”.

Жаль, что они не помнят, как боялись в детстве сами. До боли в животе, до мурашек, до оцепенения. Безотчетно, безнадежно и бессмысленно. У каждого обязательно было что-то большое или маленькое, но пугающе свое. А ведь воображаемое ничуть не менее страшно, чем реальное.

Я не боялась темных комнат, мышей, разбойников всяческих мастей, огромных бродячих собак и крови из ссадины на коленке. Меня не пугали походы в лес, перспектива вырасти неучем или заболеть чахоткой. Последние два не пугали совершенно точно, хотя стараниями папы вроде как раз и должны были.

Кроме ужасного звонка телефона, я боялась еще картины на стене. Это была любимая дедушкина картина в плоской деревянной раме, и висела она в спальне. Элегантная женщина с пышной прической начала двадцатого века, в платье с глубоким вырезом и прозрачной газовой накидке смотрела на меня с нее слегка прищурившись. Совсем вроде ничего пугающего, но казалось, что она следит за мной внимательным взглядом, куда бы я ни пошла. Мне становилось не по себе, и я на всякий случай побыстрее выскальзывала из комнаты.

Когда я была совсем маленькая, то боялась музыкальной пластинки со сказкой про козу. Даже обложки боялась. Потом боялась и даже почти совсем оправданно – продавщицу из универсама Людмилу. Бабушкину знакомую.

У нее была высокая прическа, громкий голос и навыки управления очередью. Жестом полководца-регулировщика, а конкретнее, ребром огромной ладони вытянутой правой руки, она молча и безапелляционно показывала очереди, куда сдвинуться. Разношерстная очередь торопливо гуськом cмещалась вправо или влево так, как было удобно Людмиле. Она жила в соседнем подъезде и когда мы с бабушкой проходили мимо магазина, улыбалась и приветливо махала нам рукой из-за огромной деревянной бочки с селедкой иваси. Но от этого мой тайный страх Людмилы не проходил. Я не могла даже поднять на неё глаза.

Однажды я проснулась среди ночи и долго лежала без какой-либо возможности подтянуть под одеяло свесившуюся с кровати правую ногу. Я совершенно точно помню, как мне казалось, что ее кто-то держал. Причем двумя когтистыми лапами. Пришлось долго звать маму, объяснять, что меня кто-то держит, и просить включить свет. Я до сих пор помню реальность этого страха и маму в ночной рубашке, пришедшую включить свет. И потом ее глаза, когда под кроватью ничего не оказалось.

Моя подруга в детстве боялась керамической лампы c нарядным розовым абажуром, стоящей на тумбочке рядом с ее кроватью. На ней были вылеплены три изящные пастушки в пышных платьях. Эти пасторальные создания в чепцах с разноцветными лентами и с тросточками внушали ей необъяснимый, безотчетный, но совершенно конкретный страх. Ей казалось, что по ночам они сходят со своего фарфорового пьедестала в мелкую розочку и начинают творить что-то жуткое.

Я провела опрос среди друзей, спросив, что же необъяснимо пугало их в детстве. Список оказался не маленький, и это только его часть: звук гимна, играющий по радио утром, старые двери подъездов. Да, именно сами по себе высокие деревянные двери. А еще полная луна в ночном небе, звонки в дверь квартиры, большой красный почтовый ящик, старый потертый чемодан с металлическими замочками, музыка из “Сердце Данко”, аквариум с рыбками в доме тети. И все это до оцепенения, до зажатых ушей, до дрожи в коленках.

Кто-то из мудрых сказал, что если мы чего-то не видим, это не значит, что этого не существует. Существовать оно может в воображении, а страшно то бывает наяву.

И если вашему сыну боязно засыпать в темноте, просто купите ему красивый ночник. Только пусть он сам его выберет, чтобы без всяких там подозрительных пастушек. И если вас просят, проверьте перед сном большой шкаф на предмет монстров. Пошарьте показательно под кроватью и объявите, что инспекция прошла успешно и никаких монстров не обнаружено. Не спрашивайте все эти ваши взрослые «почему», а определите обидчика и просто спасите от Хоки, недружелюбно косящейся женщины с картины или подкроватного чудовища. И разрешите заснуть в блестящем пластиковом шлеме пожарника. На всякий случай.

Очень скоро сын вырастет и это пройдет. Он будет бояться совсем другого – увольнения, инфляции, неудач и много чего еще, такого же, столь же неосязаемого, но не менее пугающего. Но вот от этого у вас уже не будет простого действенного средства. А от ночного Хоки пока точно есть.

Осторожно, талант!

Однажды в детском саду в трескучий мороз мой одногруппник Сева намертво прилип к металлическим качелям не только языком, но и обеими ладонями. От ужаса он замер, вращая одними глазами из-под съехавшей на лоб синей шапки с большим бубоном и белыми оленями. В тот самый момент олени на шапке тоже замерли от ужаса.

Немая сцена была нарушена девчачьим визгом и немедленным появлением воспитательницы Риммы Федоровны. Она рассерженно всплеснула руками и торжественно изрекла: “Ну, Сева, ты и талант!”

Скорее всего, ни Сева, ни красная металлическая труба, покрытая льдом, ни воспитательница, ни даже олени не понимали до конца, что имелось в виду. По вопросу “зачем?”, Сева по понятной причине ни сразу, ни впоследствии комментарии давать не желал.

У талантливых людей есть одна давно замеченная мною особенность. Они обычно крайне неудобны для социума, ведь их поступки этому самому социуму совершенно необъяснимы. Они никак не вписываются в стройные ряды одногодок, а поэтому у среднестатистических взрослых граждан вызывают целую палитру разнообразных и неудобных для них самих эмоций – от удивления и раздражения до полного неприятия.

В данном конкретном садиковском случае это подтвердилось довольно скоро. Когда воспитательницы начали поливать красный Cевин язык и ладошки из двух чайников с теплой водой, одновременно употребляя выражения, не совсем подходящие для ушей старшей группы детского сада и демонстрируя высокий уровень эмоциональной неустойчивости. На самом деле они, конечно, просто волновались за Севу, его язык и вызывающее тревогу асоциальное будущее.

С талантами всегда сложно, а с маленькими талантами особенно. Они другие. Обычно сосредоточенные на чем-то своем, неудобные, не всегда окружающим приятные, не сильно человеколюбивые и дружелюбные. А кому же понравится, когда страстно любят цифры, прыжки в три оборота, шахматные этюды или Cтравинского. А вас нет.

Таланты незримо отличаются от остальных соплеменников, но если приглядеться, их можно заметить в любом детcком коллективе. По особому погружению в свои мысли, организованности и сосредоточенности, или, наоборот, витанию в облаках и взрослом взгляде. Их не выстроишь в общую линейку, не заставишь жить по общему расписанию и ходить строем. Их нельзя усадить ровно на стульчик или за письменный стол, а скорее всего, вообще силой никуда нельзя усадить.

Они не переносят уравниловки, утвержденного кем-то режима дня, парт, сна по расписанию, стандартных мыслей и бессмысленных задач. Не любят, когда заставляют лепить одинаковых ежей, говорить: “Здравствуйте” и улыбаться совершенно незнакомым людям. А потом, кстати, нелогично просят остерегаться незнакомцев. Отступать именно две клеточки от полей в тетрадке по математике, вместо того, чтобы думать о красоте цифр и узоре алгебраических примеров.

Таланты бывают разные. А растить их приходится одинаково. Как редкий цветок – внимательно, заботливо и преданно, c поливом по часам. К ним нужно особое отношение, все наше время и терпение. Возиться, укрывать от ветра и оберегать от внешних температур.

Вероника рисовала ангелов в тонкой тетрадке по русскому языку. И в толстой тетрадке по литературе тоже. Очаровательно-забавных созданий в ночных рубашках до пят и длинных колпачках с бубоном-звездочкой. Они смотрели на нее, улыбаясь, из всех неинтересных тетрадок и обзаводились на разлинеенных листочках своей независимой жизнью. Ангелы водили хороводы, пили чай с печеньем в креслах перед камином, летали над домами и подбрасывали подарки детям. Один особенно непоседливый ангел-садовод даже сажал вишневое дерево прямо под задачей по алгебре. Они жили своей уютной жизнью в домиках с розовыми кустами в белых палисадниках, ходили друг к другу в гости, переходя со страницы на страницу тетрадок. И озабоченно собирали упавшие с неба звезды в маленькие холщовые мешочки.

Вероникина мама не обращала внимания на двойки по математике и литературе и тройки по всем остальным предметам. А на улыбчивых ангелов обращала. Таких вдохновенных, живых, веселых, задумчивых. По вечерам они вместе с дочкой рассматривали их, придумывая им имена.

Художественная школа Веронике категорически не подошла, она упорно не хотела рисовать неодушевленные натюрморты с персиками, а хотела только одушевленных ангелов в очаровательных домиках.

Тогда мама решила, что пусть пейзажи и натюрморты рисуют другие дети, и нашла ей обычную небольшую студию рисования в старом дворе, но с прекрасной девушкой Анастасией, которая, увидев Вероникиных ангелов, чуть не расплакалась и сказала, что они непременно должны жить у нее.

Так ангелы нашли свое место и потихоньку начали обживаться. Потом перебрались на открытки и сумки, деловито прикрепляя на них свои звезды, бережливо собранные в мешочки. А Вероника пошла не в художественную академию, а на курсы иллюстраторов. Через пять лет она получила первый приз на международном конкурсе иллюстраций к детским книгам, а ее непоседливые ангелы расселились в детских комнатах по всему миру.

Для взращивания талантов очень нужны правильные окружающие. Мамы, ждущие после танцев с термосом сладкого чая, бабушки с бутылочкой свежевыжатого гранатового сока перед заплывом. Папы, везущие через вес город на тренировку по теннису в шесть утра промозглым утром, дедушки, тянущие тяжелые сумки на колесиках с хоккейной амуницией, пробираясь сквозь метель.

Многим не повезло родиться в том месте, где твой талант никому не понятен и не нужен. Как если бы в обычном огороде вдруг зацвел непонятно откуда взявшийся изящный редкий цветок. Среди картошки и кабачков. Неуместный, слишком яркий и совершенно бесполезный. Чужестранец, практически сорняк. И что с ним делать? Ни сварить, ни пожарить.

В любое свободное время мальчик Саша рисовал батальные сцены. В мельчайших подробностях воспроизводя на листочках из обычной зеленой школьной тетрадки сцены известных битв и сражений. По клетчатым листочкам летели скакуны в яркой упряжи и бравые кавалеристы с саблями, ехали орудия, шла со знаменами пехота.

После школы Саша бежал в районную библиотеку за книгами про всевозможные войны и сражения. И уже дома старательно вырисовал карандашами знаки отличий, кольчуги, шлемы, оружие. Вырезал, склеивал и раскрашивал в правильные цвета обмундирование, знамена полков и королевских армий. Каждый аксельбант, меч или миномет были на своем, положенном ему месте. Он знал столько, что учитель истории позволял ему рассказывать о сражениях перед всем классом.

Фигурки можно было переставлять, располагая, как в настоящей битве – Бородино, Сталинград, осада Константинополя. Весь Сашин стол был уставлен ожившими полководцами, солдатами и орудиями, соединенными в единую диораму знаменитого сражения, сделанную c мельчайшими подробностями.

На одну битву требовалось много времени и целая толстая тетрадка в клеточку. Кто-нибудь из мальчишек всегда отдавал свою, несмотря на подзатыльник, явно ожидающий его дома, ради того, чтобы прийти и послушать вдохновенный рассказ про знаменитую битву под Верденом.

А потом наступал вечер, приходил отец и старшие братья и говорили, что пора отправляться на работу. Саша родился в семье домушников, домашних воров, и семью, конечно, не выбирал. И не выбирал, когда ему приказывали лезть в форточку или в узкую щель забора. Эта была роль самого младшего члена семьи, а он подходил идеально – маленький, худой и легкий. И никто не спрашивал Сашу, насколько страшно ему было в чужом темном доме красться к двери по грозящим заскрипеть в любой момент половицам, а не вдохновенно рисовать битвы и полководцев. Как замирало от страха сердце и хотелось только одного – оказаться дома со своими верными солдатиками. Но у маленьких людей взрослые вообще мало что спрашивают.

Однажды что-то пошло не так, и хозяева оказались дома. Все убежали, а заброшенного в форточку Сашу застали на месте преступления. Его отправили в колонию для несовершеннолетних, а всех полководцев – в мусорное ведро. Жизнь навсегда разорвалась на мелкие клочки, как листочки, брошенные на дно того самого серого металлического ведра.

Бывает, что талант может и сам пробиться в жизни. Но нужно, чтобы ему, как минимум, не мешали, не вырывали с корнем. Не выбрасывали в форточку.

Талант – дело хрупкое. Cо стороны, представители талантливой касты могут иногда казаться успешными, высокоорганизованными, сосредоточенными и даже слишком правильными. А на самом деле они очень хрупкие и незащищенные, ибо живут чем-то то одним, самым для них важным, единственно значимым миром. И если это отнять, у них совсем ничего не останется.

Талантам нужен проводник и преданный поклонник. Тот, кто будет с трепетом покупать на всю зарплату струны для скрипки, акварельные краски и пуанты, заказывать на Амазоне атлас по анатомии Неттера, реактивы для опытов или расшитый стразами лазурный купальник. И не лететь в отпуск к морю, а ехать на соревнования в Саратов, на сборы в Зеленоград или на прослушивания в Казань. Вытирать слезы умиления, хлопать в ладоши до звона в ушах, по ночам рисовать красками поддерживающие плакаты, приводить всех друзей на соревнования и истошно вопить с трибуны.

А еще терпение. Много терпения. Годами вынимать детальки «Лего» из носа, пальцы из розетки, кота из стиральной машины, оттирать первые пейзажи на обоях и мазать коленки йодом. Удовлетворять природное любопытство будущего естествоиспытателя, отвечая на тысячи вопросов про мироздание, и в третий раз идти на туже самую лекцию в планетарий. Слушать сложный такт в полонезе Огинского две тысячи раз, а сам полонез – как минимум тысячу. Приютить двух ящериц, сделанный для них дом, муравьиную ферму и виолончель прямо у себя в гостиной.

Это время, силы, энергия. Олимпиады, соревнования, сборы, отчетные концерты, конкурсы. Падения, взлеты, победы, проигрыши, слезы. И так по кругу, много лет. Холодное утро, волнение, полонез, медаль. И снова. Холодное утро, волнение, полонез, медаль.

И терпеливо и настойчиво годами втолковывать таланту, что он талант. Напоминать, убеждать, вкладывая всю веру, силу и душу. Вешать грамоту и диплом на самую видную стену и ставить кубок на лучшую полку. И непременно гордиться, обожать, надеяться и верить.

P.S. Кстати, та самая воспитательница из садика, то оказалась права.

Сева сейчас возглавляет собственную высокотехнологичную компанию с непроизносимым названием где-то в районе Силиконовой долины.

Любовь и борщ

Во времена моего детства редкие взрослые выражали свою любовь к детям открыто, говорили об этом вслух им самим или окружающим. Например, что любят своих детей или гордятся ими. Было не принято прилюдно обнимать и целовать отпрысков, проявлять нежность и эмоциональность.

Вместо «Я тебя люблю» мои родители говорили: «Доешь овощи до конца», «завяжи шарф», «ешь чеснок», «не снимай шапку». Мне покупали импортные желтые дутые сапоги, красивую шапку с бубоном и модное пальто. Привозили из другого города яркий портфель, зеленые теннисные мячи и особенную школьную форму. Родители всячески заботились обо мне: cтояли в очередях после работы, чтобы купить что-то вкусное или иногда просто, чтобы хоть что-то купить на ужин, платили за мои секции, не забывали про подарки на день рождения и Новый год. Я понимала, что меня любят. Но они почему-то не произносили вслух эти самые слова «Я тебя люблю». Никогда.

Вместо «Я за тебя беспокоюсь и переживаю» говорили: «Если зайдешь дальше той улицы, заберут цыгане». Еще «не лезь на горку – сломаешь шею», «не заходи далеко в море – утонешь», «cлезай с дерева или упадешь». Ваши тоже?

Среднестатические взрослые не могли или не хотели выражать свои мысли по-другому. К тому же их этому никто не учил. За устрашениями и запугиваниями они прятали свои заботу, любовь и переживания за твое будущее. “Не будешь хорошо учится – станешь дворником, не умеешь за себя постоять – не преуспеешь в жизни, боишься идти в магазин – вырастешь мямлей”.

Страх становился весомым, часто единственным аргументом и способом управления детскими массами. Так же проще и короче.

На всякий случай нас пугали чужими людьми, выдуманными животными, страшными болезнями. А потом убегали на работу. «Пойдешь в школу без шапки, будет менингит. Промочишь ноги – простудишься, не наденешь гамаши- подхватишь цистит, съешь холодное – заболит горло, не помоешь яблоко – отравишься». Cудя по словам взрослых, заболеть можно было от любого лишнего движения. И даже без него. «Не будешь есть чеснок, будет цинга». То, что даже в теории цинга мне не грозила, ведь я совсем не была похожа на средневекового мореплавателя, никого не волновало. В их воображении меня со всех сторон захлестывало волнами ужасных болезней. Это были страхи из их собственного детства, страхи их родителей, и взрослые усиленно продолжали нас защищать.

В детстве очень хотелось услышать: “Чего ты боишься?”, “Что тебя волнует?”, “Почему переживаешь?”. А я слышала: “ Как прошла контрольная?”, “Ты поела?”, “И что же ты ела?”. Это недостаточно питательно”.

В поколении наших бабушек и даже родителей – накормить значило позаботиться. Еда была ценностью, ведь много лет в стране не все ели досыта. Добыть еду, приготовить еду, отдать еду, поделиться едой как важной частью жизнеобеспечения было важно и даже необходимо.

В любые голодные времена еда – это коммуникация любви и заботы. Приходящим в дом говорили: “Сначала садись поешь, а потом поговорим”. Вместо “Как дела?”, у детей спрашивали: “Ты ел сегодня?” В военные, послевоенные, другие сложные годы пришедшего в дом нужно было сначала накормить, удостовериться, что он не упадет в голодный обморок, а уж потом продолжать задавать вопросы, обмениваться новостями и просто жить. Потому что не факт, что, например, школьный приятель сына, зашедший в гости, сегодня вообще ел. Детям на прогулку всегда вручали яблоко или кусок хлеба с солью, а бабушка перед выходом выдавала мне всего по две штуки. На всякий случай, вдруг кто-то из соседских детей голодный.

Мой папа – ребенок войны, голода и лишений. Он всегда хочет накормить окружающих на всякий случай и впрок, включая меня. Потому что любит. Так он выражает свою любовь и заботу. О нем заботились именно так, поэтому по-другому он просто не умеет. И на это бесполезно обижаться, а можно только принять.

Я уже взрослая и у меня есть своя дочь, но как только я приезжаю к родителям, прямо с порога слышу: “А Олечку накормили? А что она ела? Как без горячего? И без хлеба?”. “Мама, скажи ей, чтобы она съела борщ и заверни с собой все, что осталось”.

Я выросла и все время пытаюсь перейти с привычного мне с детства языка борща и страхов на человеческий. Делаю паузы, подбираю слова. Говорю своей дочери, что переживаю, тревожусь за нее и эта лексика тоже иногда дается мне с трудом. Мне нужно останавливать себя, чтобы не выпалить: “Cрочно все бросай и улетай”, “Не ходи одна”, “Куда так поздно?”, “Что у тебя в холодильнике?”, “Не забывай есть суп”, “Так нельзя, это опасно”.

Не уверена, что в детстве я совершенно точно понимала, что меня любили. Если бы меня тогда спросили, ответила бы «да», но скорее от обратного – не делали же ничего плохого. Кормили, развлекали, покупали красивые платья. Только когда я выросла и осознала, что именно стоит за родительскими поступками и словами, я поняла, что, конечно же, любили. И старались изо всех сил, и жертвовали многим, и отдавали лучший кусок. Было время, когда моей маме-инженеру в ее НИИ перестали платить зарплату. Вообще. Это было в бушующие девяностые годы, когда старая экономика уже развалилась, а новую еще не придумали. Деньги обещали, но не платили. И так шесть месяцев подряд. На одну зарплату папы, которую тоже выдавали с перебоями, семье из четырех человек выжить было сложно. Чтобы оплатить мои подкурсы в университете и купить нам с сестрой зимние сапоги, папа пошел на базар и продал скупщикам несколько семейных антикварных вещей. И так было почти во всех семьях моих друзей. А мама, инженер-электронщик высочайшей квалификации, после работы шла подрабатывать на рынок – продавать пластиковые пакеты. На выходных она ездила на автобусе на оптовую базу, закупала их большими пачками, а каждый день после работы ехала на вечерний рынок, стояла рядом с торговцами разной едой и продавала разноцветные пакеты с ручками. И так всю промозглую зиму. Она никогда не жаловалась, а наоборот, возвращаясь домой только к девяти вечера, с энтузиазмом рассказывала, сколько удалось заработать и что можно купить на эти деньги. Как ей это давалось? Я не знаю. Но знаю ради кого.

Я выросла, сама стала родителем и теперь то я уверена, что это и есть настоящая родительская любовь и забота – Действия. Но слов любви и нежности я не слышала, и сама не научилась их говорить. Логично же. Будучи уже взрослой, я потратила много лет и сил, чтобы научиться артикулировать свои чувства голосом, а не борщом. И до сих пор завидую людям, которые легко подобные слова произносят. Но это были мои взрослые. Чьи-то может и говорили о любви. Не запихивали чеснок через слезы, не заставляли надевать гамаши и колючий шарф, но зато уезжали и оставляли на несколько лет в другом городе c родственниками, забывали в садике, на продленке, отвести на тренировку или купить еду.

Кто-то выражает любовь словами, кто-то борщом, кто-то запретами лезть на дерево. Главное, конечно, чтобы выражали. Но хорошо бы при этом все-таки прямо спросить принимающую сторону: А понимает ли она этот ваш язык? Точно ли ваш ребенок знает, что вы его любите? Он вырастет, станет взрослым человеком и обязательно поймет, что было для него сделано, какими силами и как именно родители выражали свою любовь. Но сможет ли он когда-нибудь сам эти слова произнести?

Давайте тренироваться. Простые слова вроде «Я тебя люблю» еще никому не мешали и напоминания об этом без конкретного повода тоже.

Нелегкий процесс

“Легче, девочки, легче!“ – громкий, но, непостижимым образом, одновременно низкий и звонкий голос нашего преподавателя по хореографии, Елены Александровны, заполнял все пространство балетного класса. Он разлетался в разные стороны звенящими струнами и уносился к бесконечному потолку.

– “Релевэ девяносто градусов, четче, фиксируем, не спим!”

Очень возможно, что голос усиливался самим залом, которому явно нравилось, когда кто-то решительно управляет залитым светом помещением с огромными полукруглыми окнами, паркетными полами и высоченными потолками. Безоговорочно царит и властвует в нем.

У зала с Еленой Александровной было полное взаимопонимание, о чем он всегда напоминал ей почтительным эхом. Когда она стремительно и легко перемещалась вдоль зеркальной стены, потертые полы заискивающе не скрипели, тяжелые двустворчатые высокие двери открывались бесшумно, а огромная люстра с многочисленными подвесками старательно подсвечивала нужные ракурсы.

Очень давно тут танцевали мазурку, устраивали приемы, звучали звуки рояля, и по залу кружились нарядные пары. Зал помнил и был благодарен за свою вторую жизнь, пусть даже и с неуклюжими маленькими танцовщицами в черных балетных купальничках. Звуки фортепьяно все же звучали, окна пропускали солнечный свет, а пол исправно поливался из огромной лейки. Зал был благодарен и поэтому всегда на ее стороне.

Дело происходило во Дворце пионеров, который размещался в большом, когда-то явно белоснежном и помпезном, а сейчас немного потертом, особняке с лепниной и барельефами на фасаде. С него на прохожих сурово смотрели мавры в тюрбанах и разинувшие пасти львы, а широкая мраморная лестница сразу же настраивала на серьезный и торжественный лад. Некоторым залам и комнатам особняка повезло меньше, чем балетному классу на третьем этаже, а особенно тем, где располагались секции юных любителей хомяков, ящериц и другой, подвижной, пахнущей и категорически не аристократичной живности.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.