Ольга Эр
С точки зрения чудовища

Пролог

Здороваться по утрам с Висконти уже традиция. Я не спеша ступаю по дорожке, мощеной плиткой кофейного цвета, и вдыхаю полной грудью аромат чайной розы.

Висконти ждет меня, как всегда. В чашечках его цветов блестит утренняя роса, крупные шипы и толстые стебли полны животворной травяной крови. Я смотрю в глубину закрученных бутонов ровно пять минут, и в эти пять минут я снова жив и свободен.

Затем часы в библиотеке громко отбивают девять утра – стекла в распахнутом окне дребезжат – и я возвращаюсь в реальность.

К увитым диким виноградом стенам, на разрушенных верхушках которых уже давно свили себе гнезда вороны. К частично заросшим клумбам, к величественному уцелевшему фронтону дома и левому крылу за моей спиной.

Когда я смирился с тем, что случилось, я начал заново знакомиться с домом. Каждый кирпич в стене, каждый осколок витража, каждая резная панель внутри. Перила, ступени, гобелены и даже подсвечники – все обрело новое звучание и свою историю. Возможно, именно история спасла меня от безумия, а вовсе не пятеро преданных слуг, не побоявшихся на свою голову остаться вместе со своим непутевым виконтом.

Их могилы находятся возле часовни, прямо в дальнем конце поместья. Часовня давно не действует, да и тел в могилах нет – но мне легче представлять, что свидетели моего несчастья там, рядом со мной, а не на деревенском кладбище. Мой дворецкий Поль, великолепная кухарка Хелена, Сониа, чья твердая рука не дала развалиться этому бедному дому вконец. Марел, умевший слушать меня, как никто, и младший садовник Олех, без которого розарий, мое утешение, погиб бы.

Конечно, будь Лоза настоящим поместьем пять человек ничего не смогли бы сделать, но вся Лоза это два этажа и два крыла дома, крошечный парк, пруд и часовня. Совсем не похоже на Большие Ключи, в которых прошло мое детство.

Был ли я разочарован?

Нет.

Денежные затруднения дядюшки дали мне свободу, а свобода закончилась…вот этим. Не имея возможности купить для меня патент в армию или хоть какое аббатство, он выслал меня с глаз долой. Туда, где я мог без всяких препятствий перечитывать Альтера, выбросить парик и предаваться разнообразным развлечениям.

Возможно, вы слышали обо мне. Я что-то вроде жутковатой истории, которую рассказывают детям на ночь. Даже удивительно, насколько быстро она превратилась из реальности в страшилку, а из страшилки – в сказку. Всего-то несколько десятков лет, да немного фантазии и вы наверняка узнаете этот сюжет о прекрасном, но черствым сердцем юноше, который в наказание за свое равнодушие был превращен в Чудовище. И только любовь прекрасной девушки может спасти его от этой участи и вновь вернуть ему человеческий облик. Впрочем, я слышал, что несколько лет назад приезжие купцы в Большой Долине рассказывали эту сказку уже иначе, и моей гипотетической возлюбленной оказалась дочь феи.

Интересно, если бы феи в самом деле ходили среди нас, хоть одна бы захотела полюбить человека с моим прошлым?

Есть кое-что приятное в том, чтобы быть частью знатного и уважаемого семейства. Пусть ты и живешь в таком захолустье, как Малая Долина. Видели бы вы лица гостей, которым я разослал приглашения к своему двадцатилетию: столько дней тащиться по местным дорогам, чтобы вручить мне аляповатую, дорогую безвкусицу, и принять участие в безумной пирушке, которую закатили мои друзья.

Да, у меня было когда-то много друзей, они гостили у меня месяцами, и бесчинствам нашим не было конца и края.

По пьяной прихоти я распорядился продать всю эту воняющую ненавистью и раболепием кучу барахла, и приказал наполнить вырученными монетами ванну, дабы и скупаться в золоте – оно-то и спасает меня теперь.

Вижу удивление на твоем лице. Садись ближе, спрашивай, что тебя смутило в моем рассказе? Я чувствую, от тебя пахнет розой, моя милая. Это так нежно и так трогает мое сердце. Ты позволишь обнять себя? Всего лишь на мгновение?

Винсент обнял руками воздух, изобразил поцелуй и открыл глаза.

Фарфоровый паж смотрел на виконта со столешницы, растянув покрытые краской губы в ухмылке.

Винсент кивнул.

– Да, наверное, с поцелуем я переборщил. Возможно, мне стоит просто упасть на колено и простереть руки?

Паж молчал.

– В прочем, что толку? Никто и никогда не придет сюда послушать мою историю, кроме тех, кто давно ее знает, – горько усмехнулся виконт.

Паж молчал.

– Ты знаешь, когда я был маленьким, мама говорила мне, что каждая изящная вещь – это красота, застывшая вне времени, – продолжил мужчина. – Но важно, чтобы она по-настоящему трогала твое сердце.

Паж все еще молчал.

Винсент, нога за ногу, подошел к столу и присел, заглянув фигурке в глаза.

– Она любила сравнивать людей с яблоками. Самое ценное в косточках, из которых появилось яблоко. Самое ценное в сердце и душе, все остальное – сор и трава.

Паж издевательски молчал.

Виконт выпрямился и взял фигурку двумя пальцами.

– Жаль, я не мог тогда сказать ей, как она ошибается, мой милый паж.

Фигурка упала на пол и хрустнула, раздавленная под ногой Винсента.

– Сердце и душа – такой же сор.

Виконт покачнулся с носка на пятку.

– А что делать, если прекрасная девушка, что однажды придет сюда, будет нестерпимо вонять козой? – спросил он у обитых расползшимся шелком стен.

Стены удрученно молчали.

Глава 1

Нагруженная корзинами телега, поскрипывая колесами, остановилась у мельницы. С телеги, не дожидаясь помощи возницы, спрыгнула высокая, дородная женщина, в богато расшитой накидке. Алый платок на голове и пышущие алым же щеки, вместе с зеленой тканью платья, придавали женщине сходство с маком .

– А неплохо, неплохо сестрица устроилась, – окинула цепким взглядом прибывшая окружающий пейзаж.

Местность и впрямь была замечательная: мельница стояла на берегу реки, носящей интригующее название Затейка. Цветущий кустарник отражался в вечерней воде, перекинутый чуть поодаль невысокий мост разбивал поток, и река ворчала, шумела, спрашивала и пела на несколько голосов сразу.

Мельничное колесо молчало – мельник свято верил, что местным водяным никак не понравится, если к закату работа все еще будет кипеть. А кому охота связываться с тайным народцем и навлекать на свою голову беду?

– Милютка, душенька, наконец-то добралась! – от справного на вид двухэтажного дома к телеге, подобрав подол сарафана, бежала молодая женщина.

Сестры обнялись и расцеловались.

– Ох, добра-то ты привезла, добра, как на несколько месяцев, – растянула губы в кривой улыбке мельничиха.

– Ежели мне понравится, неужто прогонишь, Малена? – фальшиво огорчилась Милютка.

– Ну что ты, нет конечно, нам на мельнице всегда нужны лишние руки, – пропела Малена.

Возница только крякнул.

Сестры снова обнялись.

– Ну, пойдем, пойдем, ты как раз к ужину, муженек мой страсть как не любит, если опоздать, – заторопилась мельничиха, увлекая сестру за руку. Позже, разомлев от сытной еды и горячего питья, Милютка соизволила благосклонно признать, что муж у вредной младшей сестрицы не так уж и плох, разве что молчалив слишком, да задумчив. Да и дом, сразу видно с достатком, и целую комнату Милютке отдали, и перину толстую на сундук постелили, и кадушку притащили, и угли в жаровне горячими держали.

– Странность у нас одна в дороге приключилась, – вспомнила Милютка, когда мельник, пожелав доброй ночи, ушел спать, а сестры еще остались поговорить, да вспомнить девичьи времена.

– Странность? – подняла голову штопавшая мужнину рубаху Малена.

– Возница мой, дурак, свернул сперва не туда, так спасибо нам подмастерье кузнецов встретился. Аж позеленел, говорит, чего это мы прямиком к Чудищу удумали ехать, в проклятое место.

– Ах, это, – протянула сестра. – Ну дак ясное дело, что вам у виконта безобразного делать. Еще проклятье перешло б на тебя – тьфу-тьфу, охрани боги!

– Ась? – не поняла Милютка. Малена со вздохом отложила в сторону штопку.

– У покойного маркиза Докуло, благослови боги сына его кузена, Юджиса, что он не присылает никого, кроме сборщика налогов, был родной брат, граф Юлиан.

– Не слышала о таком, – сморщила озадаченно нос Милютка.

– Да откуда ж тебе слышать, если он помер давным-давно? – удивилась Малена. – Туточки они с покойной графиней несколько лет жили.

– Вот странность какая, я бы будь графиней, носа б не высовывала из роскошных поместий, да из столицы, – мечтательно вздохнула Милютка. Малена тоже на несколько секунд позволила себе замечтаться. Однако о жизни светских особ она знала мало, разве что они точно могли бы купить на ярмарке ту шитую цветами рубаху, о которой она вздыхала несколько дней, поэтому мысли мельничихи быстро вернулись обратно к реальности.

– В общем, как граф с женой богам преставились – маркиз виконта Винсента забрал к себе на воспитание, а затем и сюда отправил, – бойко продолжила Малена перечислять титулы так, будто всю жизнь при дворе и прожила.

Сестра пошевелила губами, запоминая.

– Зачем отправил-то?

Малена нанесла последний стежок и обкусила нитку.

– Да откуда ж мне знать-то, что у господ в головах творится? – удивилась она. – Знаю только, что от виконта того одни неприятности были.

– А почему виконт, если папаша его графом был? – продолжала любопытствовать Милютка. Мельничиха раздраженно повела плечами.

– Что ты все вопросы задаешь. Может, принято так у них, у господ! Ты слушать будешь или нет?

– Буду, – скривила губы Милютка.

– Ну вот. Любил виконт веселиться без продыху, да женщин, прости боги, красивых. И женщины его любили. Только вот, где господин, да простая девица, там несчастные семьи и беды. Да только боги недолго на это смотрели спокойно, – перешла на зловещий шепот мельничиха.

Милютка подалась вперед, жадно слушая сестру.

– В одну ночь, прямо в разгар праздника, дом загорелся. Говорят, виконт очень сильно пострадал, а большинство слуг разбежалось. Остались лишь самые верные, и маркиз поручил им, за неплохое жалование, ухаживать за племянником. Вот, поди, лет двадцать все ухаживают. Сами-то слуги уж умерли, так теперь их дети по наследству за виконтом смотрят.

– Сколько ж за ним еще ухаживать будут? Такую прорву денег на калеку тратить!

Малена пожала плечами.

– Говорят, он уже старик. Только старик старику рознь. Ему спину в жизни не надо было горбить. Хоть до восьми десятков лет живи. Как свекровь моя, утка старая. Все крякает, крякает, крякает, тьфу!

– И что, так прям там с виконтом настоящие слуги и живут? – Милютка пошевелила губами, пытаясь представить, сколько могут платить за уход за капризным, нездоровым умом стариком. Пойти, что ли, счастья попытать?

– Да какие там слуги. Из деревни и ходят помогать. Видать, у господ свои заморочки. Господин Юджис так платить и продолжает. Не знаю уж, лично присылает посыльного или еще как.

– А Юджис, это… – уже забыла Милютка.

– Сын кузена маркиза. А маркиз был братом графа. Который отец проклятого виконта, Чудовища, – снисходительно повторила Малена. Сама она впервые услышала историю о Чудовище несколько лет назад, выйдя замуж и переехав из своей деревни сюда, следом за мужем. И потратила целый день, заучивая титулы и родственные связи, чтобы перед местными кумушками больше с глупым лицом не стоять.

– И много этот сын кузена платит? – хищно поинтересовалась Милютка. Мельничиха покачала головой.

– Кто ж скажет? Они странные эти, кто из деревни в поместье ходит. Как ни спросишь у них про Чудовище, глаза отводят. Мол стар, немощен, требует ухода. Да только вот, что я тебе скажу. У нас все знают, нехорошее там место, проклятое. Вот с того самого пожара и проклятое. Про это еще сами освященники говорят. Мол, нечего там делать, боги отметили поместье своим гневом!

Малена зевнула.

– Давай-ка спать, сестрица. Вставать рано, да и глаза у меня за работой устали.

Сестры расцеловались в щечки и разошлись – одна в соседнюю комнату, вторая поднялась по скрипучей лестнице, аккуратно держа в руке чадящую свечу. Муж уже спал, раскинувшись на сдвинутых сундуках и тихонько похрапывая. Малена откинула тонкое, стеганое одеяло и замерла. На перине, заботливо сложенная, лежала шитая цветами рубаха.

Мимо поместья никто не ходит. Сюда не добираются всадники, здесь не гуляют влюбленные парочки. Мне кажется, что даже вороны скоро перестанут кружить над домом, а уж они-то птицы не привередливые. Воспоминания становятся совсем размытыми и тусклыми, но пока что еще я помню, как дядя стоял перед воротами – и не мог войти. Я помню, как он разевал рот, беззвучно, словно рыбина в пруду, как побагровело его лицо, и как он дернул в ярости воротник, словно тот душил его. А я тогда улыбался, я еще не понимал сути произошедшего, все казалось мне забавной шуткой, которая вот-вот закончится. Конечно, дяде не нужен был скандал вокруг его имени. Он поспешил объявить всем, что я пострадал при пожаре и тронулся умом. Освященник это подтвердил, а в храме, как я слышал, появился новенький алтарь.

Людская молва быстро превратила мое поместье в проклятое место, куда честным жителям лучше не соваться, если хотят сохранить свою душу целой. Первое время меня это устраивало, а потом стало очень страшно от прикованного ко мне одиночества, но было уже поздно.

Дядя приказал тем, кто мог пройти в поместье, следить за мной и за тем, чтобы я ни в чем не нуждался. Приказал и уехал, и за все время ни разу не прислал мне ни одного письма. Словно я и правда сошел с ума или умер. Я оказался прозорливее, и прибавил к приказу неплохое жалование. Правда, вряд ли только за жалование Марел дважды вытаскивал меня из петли и один раз выбил нож из моих рук. Я уже молчу об… остальном. О том, чего никто не видел.

Впрочем, все без толку.

Последние годы единственный вопрос, который мучает меня: что я буду делать, когда мои деньги кончатся? Если все уйдут, если я останусь один. Придет ли смерть ко мне, когда мое тело истощится, или, лишенный последних сил, я останусь навечно заперт в своей черепной коробке?

Время покажет.

А пока что…пока что Агнес разбила огород неподалеку от розария.

Петрушка, правда, завяла, но вот лук растет себе и растет.

Исабель положила в сторону книгу, загнув уголок на недочитанной странице, и на цыпочках прокралась в соседнюю комнату. Отец спал, скинув во сне одеяло и хрипло дыша. Девушка сняла с его лба высохшую тряпочку, окунула в стоящий у кровати кувшин с водой, отжала и положила отцу на лоб.

Мужчина шумно вздохнул и открыл глаза.

– Как ты? – шепотом спросила Исабель, садясь на край кровати.

– Мне кажется, лучше, чем утром, – слабо улыбнулся отец. И беспокойно приподнялся на локте.

– Скупщик приезжал?

– Тш-ш-ш, лежи спокойно, – погладила Исабель отца по руке. – Я все распишу в срок. Утром закончила с последним кувшином. Кстати, приходил Жель, принес тебе лекарство.

– Освященник? – гончар кивнул. – Он достойный человек, спасибо ему.

Говорить было тяжело, мужчина надсадно закашлялся и бессильно

откинулся на подушки.

– Пойду, приготовлю лекарство, – вскочила Исабель и чуть ли не бегом вышла из комнаты. Гончар прислушался к звону склянок.

– Четвертый день уже, а я просил два. Как бы он не осерчал… или не сделал чего, – пробормотал мужчина. – Но имею ли я право… Но деньги… Я не могу рисковать будущим Исабель.

– Исабель, – позвал гончар, решившись.

– Что случилось? – почти сразу появилась у порога девушка.

– Сядь-ка рядом, на минутку, – попросил отец, похлопывая рукой по одеялу. Исабель села и принялась нервно наматывать локон пушистых каштановых волос на палец.

– Есть один вопрос, который я хотел бы обсудить с тобой, – начал мужчина нерешительно. Начать разговор оказалось трудно.

– Тебе нравится твоя… то есть, мамина скрипка? – зашел издалека гончар.

Исабель сдвинула брови домиком.

– Она напоминает мне о маме, о том, как она играла на ней. Как она смеялась, как… обнимала меня, – Исабель запнулась.

– Но ты хотела бы обучаться в городе? – продолжал допытываться отец.

Девушка вздохнула.

– Папочка, я правда все понимаю. Где мы – и где город? Я знаю, что ты много работаешь, чтобы отправить меня учиться туда, но… жизнь в городе совсем другая, и я знаю, что не смогу попасть туда.

– Ты боишься, что над тобой будут смеяться?

– Надо мной и здесь смеются. Я боюсь, что ты погубишь свое здоровье, – ласково ответила Исабель. – Я благодарна маме за то, чему она научила меня, но я не хочу, чтобы ее… наша мечта сбывалась такой ценой, как твоя жизнь.

Гончар закашлялся.

– Видишь ли… по правде… за службу у виконта я получаю несколько… больше, чем ты думаешь, – решился он, наконец, признаться.

– Еще с годик и денег хватит на то, чтобы ты смогла отправиться в город, нашла самого настоящего учителя, и даже сняла пусть скромное, но свое жилье. Я верю, что твой талант будет оценен. Как говорила мама? Удача приходит к смелым? Кто знает, может быть это изменит твою судьбу и ты найдешь что-то… или кого-то… кто увидит, какая ты у меня удивительная.

Исабель улыбнулась, смаргивая подступившие к глазам слезы.

– Я довольна своей судьбой уже потому, что ты так искренне веришь в меня, отец. Но я не понимаю. Что значит больше? Ты приходишь в поместье помочь с садом, с домом…

Девушка осеклась. Она вдруг поняла, что никогда не расспрашивала отца, что именно он делает в поместье. Она росла со знанием, что ее дедушка когда-то служил у виконта и остался помогать тому после ужасного несчастного случая. А когда дедушка Марел умер, как-то само собой получилось, что вместо него начал приходить отец. Иногда на несколько часов в день, иногда на целый день, а иногда и вовсе пропадал в гончарной мастерской, наверстывая упущенное время.

Отец взял Исабель за руку.

– Ты думаешь, я смог бы начать гончарное дело, не получай мой отец хорошее жалование у виконта? А потом пристроить новую мастерскую? А Арел? Думаешь, это его старший сын с невесткой так хорошо стараются, что у них в доме всегда есть кусок свежего мяса? А младший так хорош в плотницком деле?

– Твои изделия хорошо покупают в городе, – тихо ответила Исабель. Это было правдой. С юного возраста, еще бегая к старому, бездетному гончару в деревне, отец Исабель влюбился в гончарное дело. Сначала таскал глину, потом старый гончар доверил помогать с заготовками, а потом талант юного гончара расцвел во всей красе. Не настолько, чтобы открыть свое дело, но достаточно, чтобы к нему сами приезжали скупщики и чтобы его товар выставляли в первых рядах.

– Этого все равно не хватило бы, чтобы твоя мама, храни боги ее душу, могла покупать на ярмарке хорошие отрезы на платья, а я – привозить тебе книги. Чтобы мы починили наш дом, чтобы ты и мама помогали мне, а не горбатились от зари до зари в поле, да в огороде.

– Что ты хочешь рассказать мне, отец? – спросила Исабель встревоженно. Ей не нравился этот разговор. Он обещал перемены, а перемены хороши только в книгах. Когда ты можешь в любой момент перелистнуть страницу или просто перестать читать. Гончар снова хрипло закашлялся и Исабель поспешно поднесла ему попить.

– Ты знаешь, что поместье зовут логовом Чудовища, – начал он, продышавшись.

«За безобразную, полную распущенности, чревоугодия и непристойности жизнь, боги покарали виконта безумием и тот, кто при жизни развращал и уничтожал все невинное, обречен на вечные муки. И всякая чистая душа не должна приближаться к поместью, чтобы зло не осквернило чистоты», – заученно прочла часть проповеди освященника Исабель.

– А теперь я расскажу тебе, как было на самом деле, – провел ладонью по намечающейся лысине гончар.

– Отец мой служил у виконта, у господина Винсента, с самой юности и говорил, что хоть тот вел жизнь разгульную, но никогда, никого силой ни к чему не принуждал и был, на самом деле, человеком одиноким и несчастливым.

Очень одиноким. Он и его приятели частенько устраивали роскошные праздники в поместье. В эти дни отцы запирали дочерей по домам, потому что немало влюбленных в виконта дурочек готовы были на все, лишь бы одним глазком взглянуть на него. В один из таких праздников в поместье оказалась и Азария, дочь самой благочестивой семьи в нашей деревни. Ну, так уверял отец. Что именно случилось в ту ночь отец не знал, но только в одном крыле поместья вспыхнул пожар, и Азария не успела убежать, в отличие от гостей и слуг. Отец рассказывал, что нареченный Азарии сам вынес ее из огня, но было поздно, и девушка умирала. Тогда, в отчаянии, нареченный проклял Винсента.

– Проклял? – зачарованно повторила Исабель, в воображении которой полыхал огонь и на руках высокого статного мужчины обмякла без сознания прекрасная девушка в белоснежном платье.

– Он пожелал, чтобы виконт был обречен на вечные муки за то, что по его вине Азария оказалась в поместье.

– Вечные? – как эхо повторила Исабель. Пожар в воображении сменился деревенским кладбищем, могилы уходили далеко к горизонту, голые деревья тянули ветки к луне, и загадочный виконт рыдал возле одного из надгробий

– Но проклятье ведь не сбылось? – посмотрела она на отца вопросительно.

Тот облизал пересохшие губы.

– Еще как сбылось. Странно, но сбылось. Вечные муки это муки одиночества и бессмертия. Виконт ни шагу не может сделать за пределы поместья, и никто из людей в поместье пройти не может. Вот уже двадцать лет ему по-прежнему двадцать три и смерть не приходит за ним. Он даже не может покончить с собой, и при этом его разум по-прежнему ясен. Винсент дышит, ест, пьет, спит, все понимает… и ничего не может сделать с этим проклятьем.

У Исабель перехватило дыхание. Надгробие превратилось в могилу, которую, однако, никто не торопился закопать.

– Покойный маркиз сам приезжал, как услышал о пожаре и несчастье. Он боялся, что освященник сообщит о произошедшем. Что имя рода будет опозорено. Что из города прибудут другие освященники и попробуют убить виконта. Подожгут поместье или что-то придумают. Проклятье-то это происки дьевона, не божественная воля. Мало ли… Но как-то… – тут гончар смутился, примерно представляя, как именно, – как-то удалось договориться не навлекать беду на всю деревню. О проклятии ведь знали совсем немногие. Те слуги, которые были рядом в тот момент, когда Азарию вынесли из огня и слышали, как нареченный проклинает виконта. В общем, освященник сказал, а маркиз подтвердил, что виконт обгорел, сошел с ума и больше никогда не покинет поместье. Что маркиз будет щедро платить нескольким слугам, которые согласились продолжать ухаживать за виконтом. Потом освященник провел проповедь. Где сказал, что боги покарали виконта. И что каждый, кто позволит своему любопытству взять вверх и приблизится к поместью – запятнает свою душу. Кроме нанятых слуг. Те, мол, благословлены проявить милосердие.

Гончар снова закашлялся. Исабель слушала, почти не дыша. История была волшебнее и страшнее всех сказок мамы и всех рассказов в книгах, что ей когда-либо приходилось читать. Даже не верилось, что она могла произойти на самом деле. Что она краешком коснулась и ее семьи, ее дедушки, папы. И что это был самый настоящий секрет!

Вороны кружили над воображаемым парком и домом, горелый остов дерева и камня покрывался вьюном и мхом, а по дорожкам, среди некогда живых кустов, бродил призрак ни живого, ни мертвого виконта.

– Так и повелось, – продолжил гончар. – Старый освященник скоро уехал, сюда назначили нового. Проповедь о Чудовище читают каждый Великий Праздник, чтобы прихожане не забывали. История стала сказкой, страшилкой. Помнишь, ты сама боялась, когда я ее рассказывал?

– Не боялась, – возразила Исабель рассеянно, все еще плавающая где-то в глубинах своего воображения. – Пыталась представить, как выглядит Чудовище. Есть ли у него рога как у козы? Густая длинная борода как у кузнеца?

Гончар только головой покачал.

– В общем, ни маркиз, ни его родня ни разу больше тут не появлялись. Ни словечка от них, ни весточки все эти двадцать лет и не было.

Воображаемая книга со стуком захлопнулась. Исабель растерянно нахмурилась, возвращаясь в реальный мир.

– Но кто тогда тебе платит? И если проклятие сделало так, чтобы виконт остался один, то как к нему вообще кто-то может приходить?

– Ходили слухи, что мать Азарии обладала некоторыми способностями…

– Колдовала? – жадно уточнила Исабель.

– Этого я не говорил! – осенил себя священным знаком отец, слова «колдовство», как истинный прихожанин, боявшийся как пожара. – Знаю, что Азария, умирая, просила помочь виконту и мать сделала, что могла. Я уже рассказывал. Пока полыхал пожар, все гости и слуги разбежались, кроме пятерых, самых верных. Они с Винсентом и попытались потушить пожар. Ничего бы не вышло, не пойди тогда дождь. Но все равно, они остались рядом с господином, несмотря ни на что. Азария сделала так, что эти пять слуг и их близкие родственники могли приходить в поместье. Марел, отец, был одним из тех слуг. Теперь я, его сын, прихожу вместо него. Ну а платит нам сам виконт. Весьма щедро.

– А что будет, когда у виконта кончатся деньги? – спросила тихо Исабель.

Отец беспомощно развел руками.

– Я знаю, что отец оставался с Винсентом потому, что, как ни странно это звучит, по-своему любил его. Он ведь виконту еще в Больших Ключах, совсем юношей прислуживал, да сюда за ним перебрался. Вытащил его из петли, стал из простого слуги его ка-мер-ди-не-ром, – с запинкой выговорил сложное слово гончар.

– Он, конечно, почти ничего не умел, когда начинал. Но говорил, что для виконта главное, чтобы было с кем поговорить. Чтобы кто-то разделил его одиночество и боль. По-настоящему. Я стал служить виконту ради денег и не смог заменить для Винсента моего отца. Все мы, дети и близкие родные его верных слуг, не живем в поместье, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания тут, но приходим к виконту регулярно. Покупаем для него еду и прочее, что он просит. Что-то он даже готовит сам. Прибираем дом, возимся с садом, насколько можем. Получаем за него письма, если он кому-то пишет. И говорим с виконтом. Отец первые месяцы давал виконту успокаивающих трав, чтобы разум не помутился, но Винсент оказался крепче, чем все думали.

Гончар опять закашлялся и помолчал немного, пережидая приступ.

– Мне кажется, что виконт нашел какой-то выход. Последние несколько лет он стал намного более спокойным. Иногда более злым, но хотя бы не пытается повиснуть в петле или утопиться в пруду, как это было, когда у него служил отец.

Исабель поежилась.

– Папочка, зачем ты рассказал мне это все?

– Я не могу служить виконту, пока не поправлюсь. Я отпрашивался у него на пару дней, а прошло уже четыре. Я очень боюсь, что Винсент со злости решит прогнать меня, и я не смогу отправить тебя в город. Не смогу оставить денег на старость, когда не смогу больше работать в мастерской.

– Ты хочешь, чтобы я заменила тебя? – спросила Исабель.

Отец испуганно замахал руками.

– Нет, нет, что ты! Но я прошу тебя прийти туда и извиниться за меня, вместе с Ханной.

Исабель зябко повела плечами. Она всегда немного робела перед Ханной. Ее муж работал вышибалой в постоялом дворе, неподалеку от Малых Топей, их деревни. Огромный, молчаливый и… покорный перед женой, которая железной рукой держала и его, и пятерых детей, и хозяйство.

– Представляешь, – тут отец улыбнулся. – Наша суровая Ханна прогнала Арела от розария виконта и не пускает к нему. Кто бы мог подумать?

– Розарий? – глаза Исабель загорелись, и гончар с запозданием вспомнил, что розы – любимые цветы девушки. Как-то раз, в детстве, мама рассказала Исабель историю про Королеву Роз. История была грустной, страшноватой и странной, но Исабель так полюбила ее, что решила пересказать другим детям. Правда, те, не поняв, о чем толкует странная девчонка, закидали ее грязью. Именно в тот день покойная мать Исабель стала учить ее играть на скрипке – напоминании о своей не столь давней бродячей юности.

– Не волнуйся, я все сделаю, папа, – Исабель положила руку на руку гончара. – Я попрошу виконта не злиться на то, что ты заболел. Надеюсь, у него осталось еще в сердце доброта и сострадание?

– Не уверен, – пробормотал гончар. И лег, укутавшись в одеяло.

– Теперь, когда я рассказал тебе все, мне стало намного легче. Главное – держись рядом с Ханной, – попросил он.

– Я понимаю, отец. Но ты сам сказал, что виконт никогда, никого ни к чему не принуждал. Я думаю, что мне ничего не грозит, – улыбнулась Исабель.

– Пойду, смешаю, наконец, твое лекарство, – сказала девушка и поцеловала отца в лоб.

– Люди меняются, дорогая. Особенно, обреченные люди, – прошептал гончар дочери в спину.

Подойдя к столу, Исабель взяла с него расписанный цветами кувшин.

– Розарий, – произнесла она нараспев. – Розарий, где цветет королевская роза, и в сердце ее живет прекраснейшая из фей. И если загадать ей желание – то оно непременно сбудется. И мама снова сможет учить меня играть на скрипке.

Глава 2

Мелеха нет уже пять дней – и это меня раздражает. Мелех, конечно, не чета Марелу, тот умел слушать и знал, что и когда можно и нужно сказать. Марел служил мне еще в Больших Ключах. Точнее, сначала был на побегушках по самой черновой работе. А потом я заметил, что он всегда держит язык за зубами, умеет слушать и от него можно не ждать сплетен за спиной. И сделал его своим камердинером. Ох как хохотал дядюшка. Щенок прислуживает щенку, так он говорил. Да и наплевать. Мы вместе перебрались в Лозу, а через пару лет Марел женился. Я подарил ему золотой на свадьбу, правда, этот олух его аккурат перед свадебной ночью и посеял.

Я думаю, что Марел по-своему любил меня. Во всяком случае, я всегда чувствовал, что жалование, установленное мной, лишь вторая причина, почему Марел день за днем терпел мои нытье и жалобы.

Мелех другой. Он честный малый, но я вижу, что пугаю его. И все же, он напоминает мне своего отца – это достаточная причина, чтобы терпеть его взгляд.

О, у Мелеха такой взгляд, как будто я побитый щенок, которого пришлось взять в дом, и он пачкает все лапами, опрокидывает тарелки, грызет вещи, но покалеченного жаль выставлять вон. И приходится, стиснув зубы, мириться. Вытирать лужи, тыкать носом в миску и оттаскивать от свежих коровьих лепешек на дороге.

От Ханны я знаю, что Мелех совсем расхворался и меня странным образом задевает, что он не попросил передать мне ни словечка.

Помню, когда Марел отпросился на несколько дней, провести время с новорожденным Мелехом, он каждый день передавал мне несколько простых сообщений, написанных корявыми буквами на клочках бумаги. Между прочим, я сам научил его писать и считать.

– Детские пятки очень смешные, господин.

– Не забудьте, что настойка перед сном дает вам спокойствия, господин.

– Не советую сегодня выходить в парк – говорят, будет сильный ливень.

– Господин, можно я скажу, что вы захворали, и я должен быть при вас неотлучно, даже ночью? Мелех плачет без перерыва, и мне кажется, я скоро глохну.

Боги, как же мало я ценил эту трогательную заботу…

Солнце давно встало, день, как любит говорить Ханна, свеж и пригож, но я полон злости. Злости на себя и на всех вокруг.

Я иду к Висконти, срываю розу и давлю ее каблуком сапога. Когда красные лепестки превращаются в кашицу и красота обезврежена, я успокоено выдыхаю.

По сравнению со мной – все тлен.

Позади раздается тихий кашель. Ленно, долговязый внук дворецкого Поля, переминается с ноги на ногу. Рыжие волосы торчат в стороны как иголки у ежа, веснушчатый нос то и дело шмыгает. Остается удивляться, как при такой неординарной внешности и незамутненных воспитанием манерах, он умудряется постоянно путаться с деревенскими девицами. Возможно, все дело в улыбке? Да и вообще, он добрый малый.

– Господин, там пришла Ханна и…– тут Ленно округляет глаза как филин. – И какая-то девушка.

В первый момент я с трудом сдерживаю желание дать Ленно по шее.

– Ты что, мой ликер стащил из кабинета? – сдвигаю я брови, и запоздало вспоминаю, что Ленно, чей вечно пьяный отец кончил свои дни напившись и скатившись с крыши амбара, алкоголь на дух не переносит.

– Нет, господин, там правда девушка, – бормочет паренек.

Я огибаю его и быстрым шагом иду к дому, с трудом сдерживаясь, чтобы не побежать. Ханна, величавая и монументальная, стоит у заднего входа на кухню, скрестив руки на груди.

У Ханны пятеро детей и муж-вышибала, страшно ревнующий жену ко всем, к кому только можно, но пасующий перед жалованием, которое плачу я. Меня он не боится. Я прошу не рассказывать мой секрет тем членам семьи, которые не могут заменить приходящих слуг. Так что для мужа Ханны я немощный сварливый старик, со стекающей слюной, день и ночь лежащий на подушках. Или сварливый шаркающий уродец, бродящий по комнатам поместья. Не знаю, что именно придумала Ханна. Но есть же еще Ленно. Ленно, живущий здесь, потому что жить ему больше и негде – его дом, судя по рассказам, проще спалить дотла, чем привести в порядок. Да и сам Ленно не очень-то хочет возвращаться туда, где из него регулярно пытались вышибить дух. Не повезло Полю с сыном, зато повезло с внуком. Сложно представить, чтобы Ленно положил глаз на Ханну, разве что на ее пирожки. Но когда у мужа выходной, он приезжает за Ханной прямо к воротам Лозы, на скрипучей телеге. Видимо, чтобы напомнить потенциальным соблазнителям о своем существовании.

Рядом с Ханной, мечтательно вперившись куда-то вдаль, стоит высокая девушка с аккуратно заплетенными в две короткие косы каштановыми волосами. Я скольжу взглядом по простой рубахе с незатейливым узором у ворота и на рукавах, по сарафану, из-под подола которого выглядывает край кожаной сандалии.

Не красавица – бледновата, запястья тонкие, как у мальчишки, а таз наоборот, широковат – хотя в сарафане трудно оценить наверняка.

Но осанка хороша, и лицо приятное. Хочется посмотреть еще раз, и обязательно, чтобы улыбнулась и опустила ресницы.

– Кто это, Ханна? – спрашиваю я, прищурившись, чтобы понять, кажется ли мне или волосы девушки и впрямь на солнце отливают бронзой? – И какого дьевона она тут делает?

– Это Исабель, дочь Мелеха, – отвечает Ханна степенно и неодобрительно смотрит на меня.

Ну да, все слуги в курсе того, что сказала мне мать Азарии, но я давно перестал надеяться на спасение и чудо. По крайней мере, в том виде, в каком его ждут.

– Я пришла извиниться за своего отца и сказать, что он все еще болеет, – разжимает губы Исабель.

И переводит взгляд на меня. Глаза у нее темно-карие, с золотыми крапинками на радужке. И понять, о чем она думает – невозможно.

Непроницаемость этого взгляда имеет что-то родственное с бездной, в которую я падаю последние годы, и я невольно делаю шаг вперед.

Розами от Исабель не пахнет, козами, к счастью, тоже.

– И долго он собирается болеть? – спрашиваю я, размышляя, сколько еще смогу обходиться без общества человека, готового сносить мои придирки, жалобы, приступы злости и нытье и маскировать все это обязанностями камердинера. Так сложилось. Сперва моим спасательным кругом, в который я мог выплеснуть всю боль и ярость, был Марел. Его участие и невозмутимость уберегли прочих от моего дурного настроения и безумия и немало поспособствовали тому, чтобы они продолжили работать в доме. Мелех отдувается теперь вместо Марела, зато и жалование у него выше. Конечно, прошли те времена, когда я вообще не мог оставаться один. Да и теперь в доме постоянно торчит Ленно. Но это не то, совсем не то. Мне нужно, чтобы мне не просто отвечали, а чтобы меня слышали. Не выполняли приказы, не получали монеты, а были рядом. Мелех справляется в разы хуже Марела, но граница между мной и безумием еще недавно была слишком близко, чтобы я мог привередничать. Хотя бы так. Хотя бы немного. А теперь, Мелех лишил меня и этого. И что, эта девчонка так спокойно говорит мне, что он неизвестно сколько не придет?!

Исабель разглядывала облака, плывущие над сгоревшим крылом дома. Само крыло, конечно, было намного интереснее: увитое дикими виноградом, как и остальные стены дома, приютившее птичьи гнезда, оскалившееся разрушенной кладкой и балками. Но тяжело фантазировать о том, каким поместье было до пожара, если за твоей спиной сердито сопит провожатая.

– Кто это, Ханна? – раздался резкий недовольный голос слева. Исабель вздрогнула. Замечтавшись, она и не услышала, как подошел хозяин поместья, а в том, что голос принадлежал Винсенту девушка и не сомневалась. – И какого дьевона она тут делает?

Ханна что-то ответила, а Исабель, сделав глубокий вдох как перед тем, как нырнуть в пруд, выпалила:

– Я пришла извиниться за своего отца и сказать, что он все еще болеет!

И наконец-то осмелилась поднять глаза на виконта.

Почему-то она представляла его брюнетом. Бледным, изможденным юношей с тенями, залегшими под глазами. Юношей с тонкими запястьями и дорогими кольцами на пальцах; печальным и равнодушным. Юношей, похожим на господина, который как-то раз проезжал вместе со своими друзьями через их деревню. Исабель запомнила тогда его взгляд – цепкий, изучающий, неприятный.

И губы – ярко-красные, как будто он наелся вишен и забыл промокнуть рот. Эти губы потом преследовали ее в липких, вязких кошмарах: кусали яблоко, облизывались, причмокивали и при этом висели в абсолютной черноте и темноте, отдельные от остального лица.

Винсент оказался высоким, широкоплечим и загорелым. Волосы у него были светлые, выгоревшие на солнце и перевязанные сзади узкой лентой, чтобы не лезли в глаза. Брови – густые, нахмуренные, взгляд недобрый, а на скулах играли желваки. Когда Исабель была маленькой, примерно так же смотрел на нее отец, когда обнаружил ее макающей сына пекаря головой в бочку.

Одет виконт был в темные штаны, невысокие сапоги и темную рубаху, выпущенную сверху. Винсента можно было бы принять за зажиточного селянина, привыкшего к тяжелой физической работе, но ткань была слишком хорошего качества, обувь выглядела крепкой и дорогой, и простой человек никогда бы не смог держать спину так, будто проглотил палку.

– И долго он собирается болеть? – шагнул виконт вперед с таким лицом, словно хотел задушить Исабель.

Та вздрогнула.

– Я… я не знаю… ему трудно дышать из-за кашля, и он все время лежит, и…

– Видишь ли, – перебил девушку Винсент. – Я привык к тому, чтобы мой камердинер был рядом. Рядом, чтобы выслушать меня. Твой отец и так-то приходит шесть дней в неделю вместо семи.

– Но… – начала было Исабель. Да, это было правдой. Когда умерла мама, Мелех попросил у виконта несколько выходных для похорон. А потом и вовсе выпросил один день в неделю, чтобы проводить его с дочерью. Исабель тогда была маленькой и не задумывалась, нормально ли это, чтобы господин так отпускал слугу. А сейчас, глядя на виконта, девушка подумала, что для отца такая просьба была сродни тому, чтобы подойти и попросить разрешения у медведя поделиться ульем. Даже странно, что медведь и впрямь поделился, а не сожрал. Виконт раздраженно махнул рукой перед ее лицом, словно отгоняя муху.

– Но – что?

– Отец ведь не специально заболел, господин, – смело посмотрела в глаза виконту Исабель. – Он много работает, не только у вас, но и в мастерской. Он совсем не обращал внимание на свое здоровье.

– Неужели я так мало плачу, что Мелеху надо возиться с этой дурацкой глиной? – вздернул брови Винсент.

– Отцу нравится быть гончаром. И он использует все возможности, чтобы я могла поехать в город, – твердо ответила девушка. В глазах виконта промелькнуло что-то вроде слабого интереса.

– И что ты забыла там? Олуха, который соблазнится твоими сомнительными прелестями и введет себя в свой дом?

– Господин, Исабель – невинная, порядочная девушка, – неодобрительно сказала Ханна. – Не стоит говорить ей такие вещи.

Винсент перевел на Ханну тяжелый взгляд.

– При всем уважении, – запнувшись, добавила та.

– Я мечтаю играть на скрипке, – ответила Исабель, ничуть не смутившись. – В городе есть учителя. Но нужно много денег, очень много денег, чтобы брать уроки и жить там. Я бы предпочла, чтобы отец меньше работал и больше следил за своим здоровьем, но его мечта – осуществить мою мечту. Я помогаю ему как могу.

Винсент заложил руки за спину.

– Скрипка? Я могу понять красивый наряд, или богатенький суженый, или удачная торговля, своя лавка в городе, наконец. Но деревенская девчонка и скрипка? Ты хоть знаешь, как она звучит по-настоящему, хорошая скрипка в умелых руках? Или просто услышала бродячих музыкантов на заезжей ярмарке?

– Моя мать была прекрасной скрипачкой, и нет ничего позорного в том, чтобы быть бродячим музыкантом. Позорно – стыдить чью-то работу, – отчеканила Исабель. Иногда ее слова соскакивали с губ быстрее, чем она успевала подумать. Но никто, никто и никогда не имел права говорить гадости про ее семью. Если не хотел оказаться головой в бочке с водой.

Виконт прищурился.

– Твоя мать родилась здесь? – пропустил он мимо ушей реплику про позор. Или сделал вид, что пропустил.

Исабель перевела взгляд на дерево за спиной Винсента. Ее глаза потемнели.

– Мама пришла в деревню вместе с бродячей труппой артистов. Познакомилась с папой и… осталась. Вместе со своей скрипкой.

Исабель улыбнулась воспоминаниям и снова посмотрела на виконта.

Тот хмыкнул.

– Хочешь посмотреть на настоящую скрипку? – неожиданно предложил он. – Не на поделку, а на творение настоящего мастера?

– Господин, – растерялась Ханна, которую Мелех умолял не спускать с Исабель глаз.

Винсент устало вздохнул.

– Боги, Ханна, видимо, я потерял остатки власти, если ты вклиниваешься в каждый мой разговор.

Женщина приосанилась.

– Даже будь вы… не вами, а господином с домом, полным слуг, и самым грозным и суровым, я все равно бы…

– Я жду свой завтрак, – отрезал виконт. И посмотрел на Исабель.

– Так ты идешь или боишься?

– У вас нет рогов и грязной длинной бороды, – ответила Исабель спокойно. – Не вижу, чего мне стоило бы бояться.

И, наклонив голову, посмотрела за спину виконта.

– А это правда, что у вас есть розарий?

Я действительно не знаю, зачем пригласил ее в дом. Да еще и после непонятного замечания про рога и бороду, на которое я решаю просто не обращать внимания. Какие-то деревенские суеверия, не иначе. Может, все дело в том, что последние двадцать лет бреда, отчаяния, равнодушия и самообмана я все равно знал, что я – самое странное, с чем это захолустье когда-либо сталкивалось. Потом, когда я понял и успокоился, я даже стал гордиться тем, что могу наблюдать, как жизнь проходит передо мной, не причиняя мне вреда. Как бог, наблюдающий за своими подопечными.

И вот – она. Деревенская девчонка, дочь гончара, со складной речью и мечтой о скрипке.

С жизнью, намного более короткой, чем моя.

Вероятно.

Она смотрит на меня – и все равно, будто сквозь меня. Ее ресницы не трепещут, дыхание не сбилось, и я не знаю, что больше взволновало ее: рассказ об ее отце, упоминание о моей скрипке или вопрос о том, есть ли у меня розарий.

Я не думаю, что мои слуги обсуждают это между собой, но у каждого, ладно, почти у каждого, живого и покойного, находилась близкая родственница, которая не ленились приезжать из соседних деревень, из города, сюда, ко мне. Все было по обоюдному согласию: я платил, они оставались со мной, и мы проводили несколько приятных дней вместе. Разумеется, перед отъездом они клялись именем богов, что будут держать язык за зубами. Да и кто бы им поверил.

Деньги открывают много возможностей и всегда есть те, кто согласен их получить. К тому же, я недурен собой. Но ни одна из этих женщин не принесла с собой ничего, кроме короткой вспышки надежды, веселья и, следом, ледяного разочарования. Последние годы я запретил даже упоминать при мне про очередную племянницу, которая могла бы… Нет. Хватит. Точка. Близкие родственники, способные пройти мимо проклятья, когда-нибудь закончатся, так что лучше я брошу это все сам, первым. И опять-таки: что будет, когда и у меня закончатся деньги? И некого будет посылать в город за одеждой, вещицами и просто за сплетнями? Нечем станет платить?

Скрипка всегда лежит в моем кабинете. Я иду впереди, быстрым шагом и не оглядываясь, но затылком чувствую, что девушка от меня не отстает. Осколки пажа все еще лежат у стола, а недопитая мной бутылка вина стоит рядом. Не устаю радоваться богатству винного погреба поместья. Обычно, за обедом, я пью простое вино, которое из деревни приносит Ленно. Но когда у меня особое настроение, я спускаюсь в погреб. За двадцать лет осталась четверть запасов – но и особое настроение у меня теперь бывает нечасто.

А первые лет десять из Малой Долины мне приносили кое-что намного крепче вина.

Я достаю скрипку, открываю футляр и бережно передаю инструмент Исабель. Скрипку я купил во время одного из своих путешествий. Это то немногое важное, что у меня осталось от прежней жизни, но я давно научился без пиетета относиться ко всем этим вещам. У меня есть все шансы увидеть, как они обратятся в пыль.

– На ней можно играть, если сумеешь, – небрежно бросаю я. Сам я давно не брал инструмент в руки, не за чем и не для кого.

Исабель бережно берет скрипку, гладит ее и зачем-то обнюхивает, медленно втягивая воздух ноздрями. Затем кладет скрипку на плечо, закрывает глаза, опускает подбородок и проводит смычком по струнам. Меня будто бьют в спину с размаха, да так, что на несколько мгновений у меня темнеет перед глазами.

Проклятая девчонка действительно умеет играть. Хуже того: она выбирает ту единственную мелодию, которую я никогда больше не хотел бы слышать.

За всю свою жизнь Исабель видела вблизи всего три скрипки: одна осталась от матери, вторую дал рассмотреть заезжий музыкант на ярмарке. Третью, пару лет спустя, Исабель подержала в руках уже на рынке, у задумчивого неразговорчивого старьевщика. Что у него делала скрипка, тот так и не признался. Инструмент был изрядно потрепан жизнью, но старьевщик, утверждавший, что это одна из скрипок «ученика мастера Ивари», запросил за нее стоимость хорошей коровы. Скрипка Винсента была инструментом особенным, Исабель поняла это с первого взгляда. Девушка бережно коснулась теплого деревянного бока скрипки, вдохнула успокаивающий запах лакировки и нежно провела смычком по струнам.

Скрипка отозвалась чистым глубоким звуком.

Исабель не созналась виконту, что умела играть только три мелодии: колыбельную, отрывок из «менуэта», как его называла мама, и бравурную песенку, на «ура» принимаемую на всех шумных деревенских торжествах.

Исабель выбрала колыбельную.

Закрыв глаза, она вдохновенно водила смычком по струнам, купаясь в чистейшей, совершенно по-другому зазвучавшей на этом благородном инструменте музыке. Где-то в середине мелодии Исабель открыла глаза и вздрогнула, столкнувшись с ненавидящим взглядом виконта.

Девушка оборвала игру и опустила скрипку.

– Дай сюда.

Виконт бесцеремонно вырвал смычок из рук Исабель, дернув его так, что у девушки заболела рука. Поморщившись, девушка молча наблюдала за тем, как тот укладывает скрипку обратно в футляр и запирает в шкафу. Вспышка злости Винсента напомнила Исабель о том, что дом, в котором она находится, обстоятельства ее появления в нем и человек, стоящий перед ней принадлежат к иному миру. Миру, в котором то ли боги, то ли, все-таки, дьевон отозвались на одно полное горя желание и явили чудо. Правда, обернувшееся для предмета чуда самым настоящим проклятьем.

– Тебе пора, – буркнул виконт и широким шагом вышел из комнаты. Исабель ничего не оставалось, как последовать за ним.

У верхней ступени кухонного Винсент внезапно остановился, загородив дверной проем. Исабель встала на цыпочки, глянула через плечо виконта и увидела трех котят, деловито пьющих молоко из миски у нижней ступени.

Дымчато-серая настороженная кошка сидела рядом.

– Пусть попьют. Они не любят людей и убегут, если подойти, – сказал виконт сухо.

– Любите животных… господин? – осведомилась Исабель. Переход от непонятной и беспричинной злости к голодным котятам был слишком стремителен.

– Ни да, ни нет, – пожал плечами Винсент.

– Тогда откуда такая забота?

Виконт повернул голову и смерил Исабель внимательным взглядом.

– Я сильнее. Они слабее. Они пришли туда, где у меня есть сила и возможности. Я могу дать им тот минимум, который позволит им жить.

Выход ты найдешь сама, – ткнул Винсент пальцем в сторону, за деревья.

За их спинами раздалось сердитое покашливание Ханны.

Исабель склонила голову.

Не попрощавшись, виконт развернулся и ушел обратно, вглубь дома. Ханна, замешивавшая тесто, кинула на девушку извиняющийся взгляд и развела испачканными в муке руками.

– Это еще не самое его плохое настроение, – сказала она шепотом.

– Что я могу ответить отцу? – крикнула Исабель в пустоту.

Ответа, разумеется, не последовало.

Девушка вздохнула. Оглядевшись, она достала из кармана завернутые в кусок ткани остатки вчерашнего ужина и разложила под кустом.

Ханна предупредила ее, что обитающие в поместье кошки очень уважают куриные хрящи и лапки, а Исабель очень уважала кошек. И больших собак с умными глазами.

Десять лет назад я бы сломал скрипку о голову девчонки, а потом выкинул бы ее вон, спустив со ступенек. Не потому, что ярость застилает мне глаза и я перестаю контролировать себя, как красочно расписывал Поль Ленно, думая, что я не слышу. А потому, что это был бы самый быстрый способ избавиться от раздражителя, не вдаваясь в объяснения.

Ну, по крайней мере, мне так кажется.

Я не люблю, когда что-то заставляет меня грустить.

Не важно, что Исабель никак не могла знать о том, что колыбельная приходит вместе с каждым ночным кошмаром. Важно то, что она огорчила меня, а в моей жизни и так хватает огорчений.

Честно говоря, я думаю, что она испугается, или попытается узнать, в чем дело, или заплачет, в общем, проявит хоть немного эмоций.

Но она послушно отдает скрипку, и я не замечаю в ее глазах ничего, кроме отстраненности. Как будто все, что происходит, не имеет к ней прямого отношения, и она всего лишь наблюдатель. Обрушившаяся стена, дерево, облака – вот что интересует Исабель куда как больше меня. И розарий, на вопрос о котором я даже не отвечаю. Честно говоря, мой розарий мне тоже интереснее куда как больше, чем эта девчонка. Пусть даже от него остались лишь Висконти, да несколько других кустов. В ней нет огня, в ней нет нежности, в ней нет вызова. Она похожа на мой пруд. Я знаю, что над ним летают птицы, что в нем размножаются лягушки и раньше жила какая-то рыба. Но каждый раз, как я прихожу посмотреть на него, поверхность идеально ровная. Ни круга, ни всплеска. Возможно, эмоции Исабель как рыба – где-то на дне. А может быть, она просто не в себе.

У порога я замечаю кошку с ее семейством. Я уже привык, что к моему поместью приходят все, кому не лень. Коты каждую весну метят по периметру стены, вороны вьют гнезда, жабы отдыхают в тени, кошки приволакивают котят к крыльцу, точно зная, что я опять буду выносить им остатки обеда. Я не против. Я помню, что такое абсолютная, всепоглощающая беспомощность и мне нравится, что все эти существа могут ходить по моей территории ничего не боясь.

Я не беру их на руки, не глажу, не умиляюсь. Когда шесть лет назад, зимой, ко мне притащился обмороженный кот, я пустил его к огню, и он всегда мог рассчитывать на рыбий плавник от моего ужина.

Я сделал это не из жалости. Не от одиночества.

Я сделал это потому, что я мог это сделать. Вот и все.

Не знаю, почему я стал пояснять это Исабель. Но мне вдруг захотелось объяснить. Разбить возможную иллюзию, что я храню в своем сердце нежность и сентиментальность, что в нем горит огонь, ну и прочую чушь, которую мне вменяли мои… партнерши.

Хотя, мне кажется, я мог бы не стараться.

Отчего-то мне становится душно, и я тороплюсь уйти. Воспоминания накатывают волна за волной, и я начинаю шататься под их тяжестью. Мне уже не до Исабель. Она что-то кричит вслед, но я уже не слушаю. Боги с ним, с Мелехом. Придет, когда придет.

– Ну что ж… По крайней мере, он не сказал, чтобы я больше не приходил, – Мелех тяжело закашлялся. Исабель кинула обеспокоенный взгляд на женщину, деловито ощупывающую горло отца. Киана была местной знахаркой – красивой, властной, надменной и глухой.

Ее мать, а до нее и бабка, и прабабка пользовались огромным авторитетом не только в Малой Долине, но и в Большой. Лет десять назад старший освященник, объезжающий вверенные ему храмы, заикнулся было, о том, что негоже верующим прибегать к услугам сомнительных травниц вместо храмовых лекарей, но был вынужден отступить. Во-первых, знахарки действительно помогали. Во-вторых, с почтением относились к богам и замечены в поклонении их антагонистам не были. А в-третьих, своего лекаря в Малой Долине все равно не было.

– Очень плохо, – растягивая слова, высоким голосом сказала Киана, поворачиваясь к Исабель.

Говорила она не очень четко, но понятно.

– Лежать ему надо, месяц, не меньше. Пить, что я дам. Греться на солнце, когда будет. Не делать ничего, что заставляет часто дышать.

– И он поправится? – с надеждой спросила Исабель. Киана, привычно следившая за ее губами, пожала плечами.

– Я не знаю. Я могу сказать, где ему смогут помочь, но туда можно попасть только за деньги.

– Где? – вскинулась Исабель. Киана покачала головой.

– Черная грязь. За Аской. Храмовые лекари, покой, целебные процедуры.

Киана наклонилась и приложила ухо к груди Мелеха.

Гончар хрипло вздохнул.

– Ну нет, Исабель. И так пройдет. Слышал я про эту Черную грязь, местечко разве что для городских богачей. Я и раньше болел, и сейчас поправлюсь.

– Но первый раз так серьезно, – возразила Исабель горячо. И тронула знахарку за руку, прося посмотреть на нее.

– Ты знаешь, сколько денег они берут там? – спросила она медленно. Киана хмыкнула.

– Твоему отцу надо побыть там хотя бы дней десять. Возьмут не меньше двух золотых.

Мелех сдавленно охнул.

– И думать нечего!

– Ну, почему же… – Исабель села на краешек кровати. – Я думаю, Жель не откажется довезти тебя до Аски. Он все равно периодически бывает в городе, какая ему разница, ехать в телеге одному или с попутчиком. Ты говорил, что Винсент щедро платит. Сколько всего денег у нас есть, отец?

Гончар взял руку дочери в свою и слегка сжал.

– Десять золотых. Исабель, дорогая, прости меня, – Мелех тяжело вздохнул. – Если из-за моей болезни виконт решит, что может и вовсе обходиться без меня…

– Какая глупость, в самом деле! – вскочила Исабель на ноги – Использовать человека, чтобы плакаться ему весь день, вываливать на него все, что есть в голове, а потом злиться на то, что тот заболел!

– Твой дед считал это самой важной работой, – ответил Мелех. – Видя его рядом с собой, виконт успокаивался, а его спокойствие позволяло прочим работать без опасения. И получать свое жалование. Каким бы высоким оно ни было, никто не остался бы в поместье, если бы виконт стал неуправляем. Не уверен, что Винсенту так уж нужно видеть меня рядом с собой. Это просто привычка. Знать, что все накопившееся в душе можно поведать мне, выплеснуть на меня все эмоции и затем, очистившись, суметь встретить новый день. Ну и, потом, все-таки, родня виконта тоже жива…

– Так вы все на него работаете, жалеете его, или боитесь, что однажды тут все-таки появится маркиз и накажет вас всех за то, что вы нарушили слово, данное вашими родителями? – не поняла Исабель.

– Думаю, всего понемногу, – помедлив, честно ответил гончар.

Исабель представила, чтобы подумал Виконт, слышь он их разговор. Оценил бы он искренность отца? Огорчился бы, что рядом нет никого, кто любит его? Лишь долг, жалость и деньги. Или он сам прекрасно все понимает?

Исабель прикусила костяшку пальцев зубами.

Как вообще можно столько лет жить вот так и не сойти с ума?

– Ты отправишься лечиться, а я вернусь к виконту и скажу, что это время буду работать вместо тебя, – решительно поставила точку в разговоре Исабель. – И я буду работать вместо тебя до тех пор, пока ты не станешь окончательно здоров. И не важно, сколько на это потребуется времени и сколько денег. Я буду слушать виконта, буду помогать, если попросят, и буду делать это честно и старательно.

– Нет и не спорь! – поднял Мелех ладонь. – Я не потрачу ни медяка из твоих денег, и ты не будешь одна рядом с виконтом!

– Мелех… – Киана, переводившая взгляд с одного лица на другое, следя за спором, положила гончару ладонь на лоб.

– Ты веришь мне, Мелех? – голос знахарки звучал успокаивающе и ласково.

– Конечно верю, тебе все верят, – растерялся тот.

– Тогда послушай свою дочь. У вас может быть еще много времени. Не бросай ее одну из-за своего упрямства. Винсент не причинит ей зла, я знаю это точно. И кто знает, куда повернет дорога, и что случится дальше, – последние слова знахарка сказала почти шепотом.

– Иначе я вообще никогда больше не прикоснусь к скрипке, – добавила Исабель дрожащим голосом. – И трать собранные деньги куда хочешь.

– Твоя мать была такой же… упертой, – со вздохом откинулся на подушки гончар.

И по его тону Исабель поняла, что он сдался.

Глава 3

Мне снится, будто бы я превратился в Чудовище.

Утро во сне ясное и теплое, солнце светит прямо в окно, и я выглядываю, чтобы посмотреть на небо. Я смеюсь, потому что день обещает быть хорошим, потому что я голоден и знаю, чего хочу на завтрак. Потому, что что-то изменилось вокруг.

У меня странное чувство, что произойдет нечто очень радостное. Давно забытое ощущение предвкушения распирает мне грудь. Я подхожу к зеркалу и вижу свое отражение. На меня смотрит обезображенное лицо, покрытое ожогами и рубцами. Отвратительная физиономия, искаженная болью и отчаянием.

Свет вокруг меркнет, у меня подкашиваются ноги, и я кричу, что было сил. Я кричу, потому что понимаю, что все кончено. Я кричу, потому что понимаю, что остался только один выход, а во сне он, почему-то, перестает казаться мне привлекательным.

Я просыпаюсь от крика.

Первый мой порыв позвать Марела, но я вспоминаю, что Марел уже годы как мертв. Я думаю, что, когда придет Мелех, я смогу поделиться с ним сном, но потом я вспоминаю, что Мелех болен.

Я мог бы дождаться Ленно, или позвать Ханну, Агнес или Арела, но это было бы глупо. Им не нужно меня слушать. Им не нужно меня знать. Я лежу какое-то время, натянув одеяло на глаза и вжавшись в подушку. Когда сердце снова начинает биться ровно, я сажусь и тру лицо руками.

Боги, какой же я все-таки слабый.

Я заставляю себя одеться, спуститься вниз и сделать себе нехитрый завтрак. Агнес и Ханне не нравится, когда я готовлю. Во-первых, я виконт, а сословные различия в их голове неистребимы, несмотря ни на что. Во-вторых, получается у меня так себе. Больше перевод продуктов и это режет рачительных хозяек по сердцу. Но в такие дни, когда меня снова настигают кошмары, я не обращаю внимание на их ворчание. Мне нужно делать что-то, что требует полной сосредоточенности. Что не оставляет места посторонним мыслям.

Сегодня все валится из рук. Я режу себе палец ножом, роняю хлеб на пол, проливаю молоко, разбиваю кружку и, вконец взбешенный, хватаю со стола яблоко, выбегаю из кухни через вход прислуги и бросаю яблоко вперед, надеясь, что оно расплющится о дерево и мне станет хоть чуть легче.

И только потом я замечаю Исабель. Она стоит возле сирени, наклонившись к цветкам, и яблоко пролетает в метре от нее.

– А ты что тут делаешь? – кричу я в бешенстве. Можно подумать, мое поместье – какая-то поляна в лесу, куда можно прийти на прогулку. – Пошла вон!

К сожалению, вместо того, чтобы подобрать сарафан и броситься прочь, Исабель поворачивается, и смотрит на меня, не мигая, как змея. Честное слово, с этой девчонкой явно что-то не так.

– Мой отец тяжело болен, – размыкает губы Исабель. Хоть бы что новое сказала.

– Я готова использовать любые средства, чтобы помочь ему.

– В моем саду не растут исцеляющие цветы, – отвечаю я. Мне не хочется знать о том, что происходит в жизнях моих слуг там, за пределами поместья. Если Мелех умрет так же, как Марел, я не хочу, чтобы перед моими глазами вставали картины этой смерти, любезно подброшенные рассказами.

Исабель наконец-то моргает.

– Отца могут вылечить храмовые освященники. В Черной грязи, – добавляет она. Название ничего мне не говорит, и я пожимаю плечами.

– Это дорого, – продолжает девушка.

Я пожимаю плечами. Просит о безвозмездной помощи? Ну что ж, несколько монет я пока могу позволить себе подкинуть.

– Я хочу работать вместо отца, – неожиданно заявляет Исабель.

У меня колет в сердце и я морщусь.

– Я умею слушать, – торопливо добавляет девушка. – Я могу рассказывать истории, я могу говорить о разных вещах и я… честная, добавляет она, запнувшись.

– Я знаю, что вам надо, чтобы было c кем поговорить. Чтобы кто-то был рядом, если вдруг вам захочется чем-то поделиться, или чтобы… усмирить ваш гнев… или печаль. Я могу быть с вами постоянно, пока отец будет лечиться.

Я закрываю глаза.

Годы назад я мечтал о том, чтобы прекрасная девушка пришла в поместье, чтобы отдать мне свое сердце, и мы влюбились бы друг в друга так, чтобы не расставаться ни на секунду.

И вот девушка пришла. Только ей нужны деньги, а мне – не нужна она.

С другой стороны… я не хочу этого одиночества. Снова. А уж как это воспримут в Малой Долине – не моя забота.

– Ты умеешь читать? – спрашиваю я. Я заключаю контракт с каждым из слуг, где прописываю их обязанности и свои обещания. Бумажка абсолютно бесполезна сама по себе, но я клянусь над ней именем богов, и слуги делают то же самое. Это моя гарантия того, что я не проснусь однажды брошенный всеми.

До тех пор, пока у меня есть деньги.

Это их гарантия, что я не позволю и не попрошу лишнего. Пока они выполняют свои обещания.

До сих пор из всех, кто работал на меня, читать умели лишь Марел и Мелех.

Первого научил я, второй – выучился у отца.

И я не удивляюсь, когда Исабель утвердительно кивает. Остается только взять бумагу и чернила в кабинете, да вспомнить: как описать словами то, что мне нужно от Исабель.

Исабель решила отправиться в поместье прямо с рассветом, одна. Несколько минут, пока девушка умывалась и приводила себя в порядок, она обдумывала, не заплести ли ей волосы в красивую прическу и не надеть ли праздничную юбку.

Потом Исабель вспомнила лицо виконта и отмела эту мысль в сторону. Если что и должно было убедить его взять ее на службу, так это страстность речи и желание работать, а не вплетенная в косу лента и яркая одежда.

Под утренним солнцем дорога к поместью показалась быстрой и приятной. Исабель поздоровалась с пекарем, раскланялась с женой ткача и даже остановилась ответить на пару вопросов о здоровье своего отца. Исабель подумала, что если Винсент согласиться взять ее на службу, то ее образ любящей дочери быстро превратится в образ жертвующей собой дочери.

«Такая молодая и в проклятом месте, вроде поместья», – покачают головой женщины у колодца.

Интересно, знай они, что дряхлый выживший из ума виконт на деле – угрюмый, но вполне цветущий мужчина, что тогда бы они принялись говорить?

Малая Долина осталась позади. Исабель вышла на дорогу, шедшую мимо вызолоченных колосьев пшеницы, тянущихся до самого горизонта. Солнце начало пригревать, и Исабель приспустила платок с плеч. Велик бы соблазн снять обувь и пройтись босиком, но покойная мать ненавидела, если Исабель пачкала ноги. Для бродячей артистки она была слишком щепетильна в вопросах чистоты, и Исабель переняла эту черту. Когда Исабель была совсем маленькой, мать рассказывала ей перед сном, вместо сказок, истории о своих путешествиях. Особенно девочку впечатлил рассказ о прекрасном замке, в котором люди ходили в дорогой одежде, носили изысканные украшения и смердели при этом как дряхлые козы.

Дорога сделала поворот. Девушка прошла сквозь наполненную светом и птичьим гомоном рощу, и свернула с дороги на петляющую среди холмов тропинку. Отсюда уже было рукой подать до поместья, вверх к холму и спуститься, и Исабель сделала глубокий вдох, унимая волнение. Массивные кованые ворота, скрипнув, открылись, едва Исабель толкнула их рукой. Высокий, рыжеволосый парень подметал ведущую к дому дорожку, больше гоняя воздух, чем убирая высохшие листья и веточки. Увидев Исабель, парень выронил метлу и замер, открыв рот.

Исабель помахала рукой.

– Привет. Ленно, да? Ты встречал нас с Ханной вчера,– вспомнила девушка имя рыжеволосого.

Ленно кивнул.

– Я тебя напугала? – подошла ближе Исабель. Парень шмыгнул носом.

– Немного, – признался он. – Не думал, что ты вернешься.

– Я тебя видела в Малой Долине, – Исабель заложила руки за спину и покачнулась на мысках. – По-моему, это тебя обещал оттаскать за вихры отец Лианы. Но я не знаю, где именно ты живешь.

Ленно покраснел.

– Я живу тут, – пробормотал он. – Здесь тихо и можно думать. Дед очень любил это поместье.

– А твой дед, это… – Исабель вопросительно глянула на юношу.

– Поль. Он служил у господина Винсента. Когда случилось все…это, он остался с виконтом. Дед редко покидал поместье, только если надо было купить что-то особенное для господина.

– А твои родители?

Ленно потупился.

– Мама жила в городе. Отец встретил ее, когда был там… Однажды она привезла меня к воротам поместья и оставила. Навсегда.

– Ужас, – вырвалось у Исабель. Девушка зажала себе рот рукой.

– Извини…

Ленно пожал плечами.

– Да ничего. Я ее плохо помню. Отец пил все время, и я постоянно проводил время с дедом. Винсент разрешил оставить меня тут. А когда дед умер, я стал работать вместо него. У меня пока что не получается следить за поместьем так, как он. Но я стараюсь. Да и, честно говоря, у виконта и выбора особого нет, – тут юноша обаятельно улыбнулся.

– Кстати о виконте… Он проснулся? – спросила Исабель. – Я бы хотела поговорить с ним.

Ленно махнул рукой, показывая за дом.

– Если проснулся, то он на кухне. Только я не знаю, в каком господин настроении. Если в хорошем, то, может, тебя и послушает. А если в плохом – так и запустить чем может.

– Учту, – кивнула Исабель, зябко поведя плечами.

Во внутреннем дворе, где и находился вход для прислуги, вовсю цвела роскошная сирень. Исабель не выдержала и зарылась лицом в ветку, вдыхая сладкий запах. Вот бы лечь и заснуть под этим деревом, чтобы солнце светило сквозь ветки, грело кожу, и не было бы ничего, кроме тишины и покоя…

Слева от Исабель что-то ударилось о ствол соседней яблони.

– А ты что тут делаешь? – раздался злобный окрик. – Пошла вон!

Исабель вздрогнула.

Итак, виконт проснулся в плохом настроении.

Девушка медленно выдохнула и повернулась к Винсенту. Она собиралась улыбнуться, или сказать что-то, вроде: прекрасно выглядите, виконт. Но, по правде, выглядел Винсент пугающе, и слова застряли у Исабель где-то в горле.

– Мой отец тяжело болен, – смогла, наконец, разлепить губы Исабель.– Я готова использовать любые средства, чтобы помочь ему.

У Винсента задрожала верхняя губа.

– В моем саду не растут исцеляющие цветы, – процедил он.

Интересно, выкинет ли он ее за ворота, когда услышит предложение?

– Отца могут вылечить храмовые освященники в столице. В Черной грязи. Это дорого, – продолжила девушка, внимательно следя за виконтом.

Тот пожал плечами.

– Я хочу работать вместо отца, – решилась озвучить цель своего прихода Исабель.

Винсент брезгливо сморщился.

– Я умею слушать, – торопливо продолжила Исабель. – Я могу рассказывать истории, я могу говорить о разных вещах и я… честная.

Аргументы кончились. Виконт молчал

– Я знаю, что вам надо, чтобы было c кем поговорить. Чтобы кто-то был рядом, если вдруг вам захочется чем-то поделиться, или чтобы… усмирить ваш гнев… или печаль. Я могу быть с вами каждый день, - Исабель надеялась, что Винсент хотя бы на несколько мгновений решит всерьез подумать над ее предложением. То ли она утомила виконта, то ли что-то в ее словах показалось ему убедительным. Винсент закрыл глаза. Неприязненное выражение его лица сменилось на задумчивое. Исабель, затаив дыхание, ждала.

– Ты умеешь читать? – открыл глаза виконт.

Исабель ничего не понимала в том, что Винсент называл контрактом, но, на первый взгляд, виконт изложил все верно. Она обязалась проводить каждый день в поместье, с утра до вечера, пока Мелех не сможет приступить к работе. Все, что ей было нужно – находиться рядом с виконтом, помогать, если будет нужно, в доме, и не покидать его днем, если только на то не будет особой необходимости.

В свою очередь, Винсент обещал платить жалование в конце каждой недели, не переступать рамок приличия и не нагружать девушку чужими обязанностями против ее желания.

И она, и Винсент прекрасно знали, что то, зачем Исабель нужна виконту, не изложить на бумаге. Ему нужен был друг, но друга не было, и он покупал себе внимание. Внимание, чтобы не сойти с ума.

– Мой отец приходил шесть дней в неделю. Что вы делали в седьмой день, господин? – спросила Исабель, когда обещания богам были принесены над контрактом.

– Жил, – коротко ответил Винсент, ставя перо в подставку рядом с чернильницей.

– Почему вы разрешили отцу брать выходной, господин? – задала не дававший ей покоя вопрос Исабель.

Виконт подошел к Исабель вплотную.

– У меня мало выбора, – медленно, четко выговаривая слова, ответил он.

Винсент взъерошил волосы.

– Идем, я покажу тебе поместье. И прекращай называть меня господин.

– Почему? – искренне удивилась девушка.

– Потому, что мне не нравится, как от тебя это звучит. Можешь звать меня виконт или Винсент.

– Как скажешь, Винсент, – без запинки перешла на простецкое «ты» Исабель.

Винсент поморщился, но промолчал.

– Иди за мной, – виконт вышел в коридор. Знакомство с домом они начали с комнаты рядом с кабинетом и дальше, в сторону кухни.

– На первом этаже кухня, обеденный зал, библиотека, гостиная и мой кабинет, его ты уже видела. Еще были комнаты для слуг, но я закрыл их, как и все неиспользуемые в доме. Осталась только комната Ленно, я позволил ему обставить ее всем, что он захочет взять. Ты сможешь потом внимательнее все осмотреть, – прибавил виконт, когда Исабель застыла на пороге обеденного зала, завороженная видом огромного, отполированного до блеска стола.

– А что тут? – полюбопытствовала Исабель чуть позже.

Они как раз шли мимо комнат, где когда-то жили слуги, и девушка, не сдержавшись, приоткрыла одну из дверей. За ней оказалось помещение с вымощенным плиткой полом. На возвышениях красовались прямоугольные дыры, аккуратно выложенные мозаикой.

– Туалет для слуг, – гордо, будто демонстрировал произведение искусства, похвастался Винсент.

– К нему проложены трубы и подведена вода, поэтому нет запаха. Конечно, наверху, в моей комнате и в гостевых, есть настоящие ванные. Да и туалеты с сидением помягче… ничего, что я с тобой говорю о такой части жизни? – голос Винсента звучал извиняющееся, но в глазах была насмешка.

– Я не знаю, что такое ванная, – спокойно ответила Исабель. – Покажешь?

– В былые времена я бы воспринял этот вопрос с энтузиазмом, – пробормотал виконт.

– Наверное, ты потратил много денег на это все, – сказала Исабель. – Оно того стоило?

– Еще как. Не выношу, когда воняет, – без обиняков признался Винсент.

– Ты как моя мама, – Исабель закрыла дверь и повернулась к виконту. – Она рассказывала про богатые дома. Некоторые люди там были роскошно одеты, но пахли как старые козы. Ей это не нравилось.

– Твоя мама была…

– Путешествовала с труппой, – напомнила Исабель. – Иногда их приглашали дать представление на каком-нибудь празднике. Пару раз даже на похороны звали, представляешь?

Виконт недоверчиво поднял бровь, но промолчал.

– В конце крыла была оранжерея, – он показал рукой вперед. – Ханна занимается ей по мере сил, вместе с Арелом. Правда, большая часть растений все равно погибла.

– А розарий? – Винсенту показалось, что Исабель заволновалась.– Ты покажешь мне розарий?

Виконт пожал плечами.

– От розария тоже мало что осталось. Покажу, как дойдем. На втором этаже спальни и малая гостиная.

– Ты спишь там? – ткнула Исабель пальцем в потолок. – А где будет моя комната?

Впервые за все время она увидела, как Винсент растерялся.

– На кой дьевон тебе комната, если ты будешь уходить домой? – раздраженно спросил он.

– Мне нужно место, где я смогу оставить необходимые мне вещи. На всякий случай, – перевела на Винсента безмятежный взгляд Исабель.

– Зачем? – виконт сверлил ее глазами.

– Например, тебе приедет в голову кинуть в меня чернильницей и мне надо будет спокойно переодеться, – пояснила девушка.

– А ты думаешь, я буду кидаться в тебя чернильницей? – уточнил Винсент недоверчиво.

– Я думаю, что все может быть, – серьезно кивнула Исабель, мысленно прося богов, чтобы такого никогда не произошло. Хотя в ее голове сказка про виконта уже обрела первые очертания и чернильница в ней точно была. Привычка переносить жизнь в сказку появилась у Исабель с того момента, когда над телом матери захлопнулась крышка гроба. Это не Исабель, а девочка по имени Иса стояла у могилы. А девочка Исабель просто рассказывала эту сказку.

– Потом выберешь любую, – сдался Винсент. – Идем дальше, прибавь уже шагу, наконец.

В какой-то момент мне кажется, что Исабель кокетничает. Она так спокойно осматривает дом и пропускает мимо ушей мой пикантный рассказ о чудесах туалетной комнаты, что я решаю, что она пытается произвести на меня впечатление таким образом. Лет десять назад, я и впрямь бы заинтересовался, что за женщина не испытывает ни страха, ни смущения, ни неловкости, попав в поместье с такой историей. Оказавшись в моем обществе, в конце концов.

Потом я вижу, как Исабель старается скрыть волнение при упоминании о розарии и понимаю, что кокетство и Исабель далеки друг от друга как небо и земля. Она просто не понимает ни намеков, ни подтекстов, ни попыток поддеть ее. Плавает где-то в своей голове и боги знают, что именно она там себе придумывает. Ну, хотя бы становится ясно, что что-то все-таки способно тронуть эту рыбу с чрезмерно развитым чувством дочернего долга. Розы, кто бы мог подумать!

Вопрос об комнате застает меня врасплох. Как же ее звали… Мира? Мари? «Ах, Винсент, я чувствую себя такой разбитой с дороги. Не могли бы вы показать мне мою комнату?». А потом это нежное создание втолкнула меня в комнату с неожиданной силой, рванула на себе вырез платья, ударила себя по губам и, завизжав, выбежала в коридор, перегородив мне выход. Пока ее отец и мой дядя бежали по лестнице, мне пришлось выпрыгивать из окна в кусты. Хромал я тогда долго. И ведь не доказал бы, что я не настолько мерзавец, чтобы вот так, средь бела дня… Может, Исабель тоже на что-то надеется? Но рыба в постели – это пошло. Отец запрещал мне принимать пищу в кровати. Даже когда я болел.

Все оказывается намного проще и безумнее одновременно. Рыбина решила, что я буду запускать в нее разными предметами: почему чернильница?! Я не позволял себе такого уже много лет, но, разумеется, знать об этом рыбине не нужно. Сдаюсь. Хочет, пусть выбирает себе любую комнату. Мне-то с того что.

Дом Исабель понравился. Его стены были обиты чудесными деревянными панелями и тканью, мебель в комнатах была изящна, окна впускали много света, а главное – ни намека на грязь и запустение, которые она ожидала увидеть.

Возможно, они были в закрытых комнатах, но Исабель решила отложить знакомство с ними на потом. Если Винсента не будет рядом.

Дом был полон старых воспоминаний, безделушек, и намеков. Идеальное место для того, чтобы придумывать захватывающие истории. Тишина, в которой никто не будет тревожить и отвлекать.

Вещи, приятные на ощупь, изящные, непохожие на все, что Исабель видела раньше.

О да. Дом ей понравился по-настоящему, и она ожидала, что и прочие места в поместье придутся ей по сердцу. Что Винсент покажет первым? Розарий? Пруд?

Виконт решил начать с парка.

– Ты знаешь тех, кто приходит в поместье? – спросил он, когда они обогнули дом и ступили на узкую аллею, по бокам которой шумели толстые, в несколько обхватов дубы.

– Ленно, Ханну и Арела, – кивнула Исабель. Винсент хмыкнул.

– О, Ленно. Ему несладко приходится. На его деде держался весь дом. Если что выходило из строя, ржавело, подгнивало, ломалось – Поль всегда знал, как это исправить. В прошлом году над моей спальней прохудилась крыша и Ленно пытался заделать дыру сам. Скатился вниз, сломал пару ребер. Пришлось звать на помощь Арела, тот хотя бы знает, как молоток в руках держать, да гвозди забивать. Ты знала, что он был плотником, пока с ним не случился несчастный случай?

Исабель покачала головой.

– Он помогает Ленно следить за прудом, за трубами, чистить стоки, чинить ограду. В общем, эти двое не дают поместью развалиться.

Еще Арел занимается садом. Кроме розария – у Ханны особо нежные отношения с розами. Еще Ханна и Агнес убирают дом, иногда готовят и приносят еду.

– А прочее? – Исабель увидела впереди за деревьями ограду – парк оказался небольшим.

– Смотря что. Чинить одежду Агнес относит домой, к своей дочери. Я плачу за это отдельно. Твой отец и Ленно покупают для меня вещи на ярмарке. Несколько раз в году я отправляю кого-то из них в город, если нужно что-то особенное. Еду приносят из Малой Долины – здесь не хватит рук, чтобы содержать скотину и птицу. В общем-то, это хорошо, что дом небольшой, – резюмировал Винсент. – Для поместья, по крайней мере.

– Почему ты не наймешь больше людей? – Исабель свернула вслед за Винсентом с аллеи, и теперь они шли вдоль ограды. – У Ханны есть сестра в Больших Топях, и племянники.

– Не хочу, чтобы деньги кончились быстрее, чем могут. Это раз, – загнул палец Винсент.

– Чем больше народа тут будет – тем больше внимания я привлеку к себе. Зачем дряхлому, умирающему виконту столько людей? Это два.

– Но ведь все равно никто не сможет причинить тебе вреда, – заметила Исабель. Виконт хмыкнул.

– Не уверен. Не хотелось бы, чтобы сюда пришла толпа освященников, жаждущих сжечь мое поместье и меня. Или решивших объявить меня проклятым богами, а не человеком. Мало ли, что придет в голову церкви. Я не хочу проснуться утром и обнаружить, что сюда запрещено приходить под страхом смерти или отлучения.

Исабель прикусила нижнюю губу.

– Но дряхлый виконт не может жить вечно, – заметила она. – Смертному положено умирать. Или же придется снова напомнить всем о том, что ты… вечно молод и вечно жив. И тогда, если слухи пойдут дальше, церковь все равно узнает о тебе.

Винсент помолчал.

– Проповедь о виконте, который был проклят за свои деяния безумием, была создана для того, чтобы удержать любопытных дальше от поместья, – сказал он, наконец. – Те, кто знал об истинной сущности проклятья, поклялись молчать. Церковь ничего не узнала. Деревня успокоилась. Я не знаю, что будет, когда присутствие в поместье людей невозможно будет объяснить исполнением долга. Заботой о дряхлом безумце, которому давно полагалось умереть.

– И ты никогда не думал об этом? – тихо спросила Исабель.

– Думал. Но я не хочу об этом говорить, – резко ответил виконт.

– Почему все считают, что ты уже старик? – чуть позже не удержалась от нового вопроса девушка. – Разве никто не знает, сколько тебе было лет, когда… это все произошло?

Винсент пожал плечами.

– Думаю, это получилось само собой. Сначала я был просто безумцем. Но безумные старцы встречаются чаще, чем безумные юноши. Поэтому в какой-то момент из молодого виконта я превратился просто в виконта. А потом и в старика.

За разговором Исабель не заметила, как они вышли к небольшой часовне, одиноко стоящей среди деревьев. Чуть поодаль возвышались пять смертин, пять знаков умерших над могилами.

– Кто… кто похоронен здесь?– тронула Исабель виконта за рукав. Тот дернул рукой.

– Никого. Могилы пусты. Это дань уважения тем, кто остался со мной. Третья справа могла бы принадлежать твоему деду.

– Часовня открыта? – Исабель поднялась по ступеням и потянула за кольцо на двери.

Та, скрипнув, приоткрылась.

– Ну и зачем спрашивать, если не дожидаешься ответа? – прищурился Винсент.

– Для вежливости, – безмятежно ответила Исабель. И переступила порог часовни.

Внутри было прохладно и сумрачно.

Дневной свет проходил через узкие витражи окон, тонкие солнечные лучи плясали по мозаике пола и резной скамье, оставляя статуи богов и алтарь меж ними в тени. На алтаре лежал высохший букет роз.

Девушка провела рукой по спинке скамьи, повторяя пальцами узоры, окинула взглядом светлые стены и почтительно склонила голову перед богами. Солнечный луч упал ей на лицо, погладив выбившуюся из косы прядь волос.

– Ты бываешь здесь?– повернулась Исабель к застывшему у входа виконту.

– Нечасто, – голос Винсента, усиленный эхом, прокатился вдоль стен.

– Почему?

– Не твое дело, – казалось, у виконта резко испортилось настроение.

Исабель вздохнула.

– Витражи очень красивые. В нашей церкви, в деревне, раньше было не цветное стекло, а простое, – предприняла она попытку вернуть Винсента к разговору. – Но потом назначили нового освященника, Желя, и он очень много сделал для нашего храма. С цветными стеклами намного красивее.

– Идем, – отвернулся виконт и вышел из часовни.

– Ты хотела посмотреть розарий, – виконт ускорил шаг, и Исабель вприпрыжку догнала его. – У меня есть к тебе вопрос.

– Почему я люблю розы? – догадалась девушка и улыбнулась.

– Мне наплевать, что ты любишь, – отозвался Винсент.

Улыбка Исабель померкла.

– Мне интересно, почему у тебя такая связная речь, – продолжил виконт. – Ты деревенская девка, дочь гончара. Я же общался с такими как ты: «положено умирать», «или же придется напомнить», «тебе придет в голову». Деревенские так не говорят. Да и не стала бы простая девчонка рассуждать о витражах и поддерживать беседу о моей возможной смертности.

Исабель остановилась и недобро посмотрела на виконта.

– Я не девка. Меня зовут Исабель. Мой отец – достойный человек, и дочь гончара это похвала для меня, – голос ее зазвенел от сдерживаемых эмоций.

Винсент встал напротив Исабель и взял ее за подбородок. Глаза девушки расширились.

– Ты не боишься меня, верно? Ты злишься? – виконт прищурился.

– Так что с тобой не так? – изучающее окинул он взглядом лицо Исабель.

Та сделала шаг назад, и Винсент опустил руку.

– Это плохо, что я могу поддержать беседу с вами, господин? – голос Исабель снова звучал ровно.

– Я же сказал, не зови меня так, – оборвал ее виконт. – Это не плохо. Это необычно. Чего я не знаю о тебе, Исабель?

Та еле заметно поморщилась.

– Моя мама учила меня всему, что я умею. Связная речь, так смущающая ва… тебя, это ее заслуга.

– Ты много знаешь о жизни своей матери? Как она попала в труппу, где родилась? – полюбопытствовал Винсент. Исабель покачала головой.

– Нет.

– И она ничего не рассказывала о себе? Даже перед смертью? – продолжил расспросы Винсент. Нижняя губа девушки задрожала.

– Только то, как гордится мной.

– А отчего она, кстати, умерла? – виконт почесал кончик носа.

– Простудилась, – голос Исабель пресекся.

– От всех этих разговоров у меня голод разыгрался, – Винсент, похоже, снова обрел хорошее расположение духа. – Думаю, знакомство с розарием подождет. Мне нужен второй завтрак.

– И это все? – подняла на него глаза Исабель.

– В смысле? – не понял виконт. Девушка набрала в грудь воздуха.

– Ты не хочешь узнать больше о маме? – выпалила она. Винсент рассмеялся.

– Боги, Исабель, это твоя мать, а не моя. Что мне может быть интересно?

– Она была хорошей, – пробормотала Исабель. – Я люблю говорить о ней.

– Это не значит, что я хочу слушать, – пожал плечами Винсент. И, заложив руки за спину, быстро зашагал в сторону дома.

Исабель провела рукавом по глазам и поспешила следом за виконтом.

Пока мы идем к часовне, Исабель не устает задавать вопросы о моей жизни. Удивительно складные вопросы, надо признать. Может она и рыба, но точно не дурочка. Мне даже становится интересно: сможет ли она поддержать одну из тех светских бесед, которые, в свое время, я вел с таким блеском. Честно говоря, я не рассчитывал заходить внутрь часовни. Последний раз я был там, будучи абсолютно пьяным, и помню только, что рыдал перед статуей богини как мальчишка.

Исабель часовня нравится, я вижу это по тому, как она смотрит на витражи и как гладит спинку скамьи. Солнечный свет падает на девушку, выхватывая из полумрака прядь волос, Исабель оборачивается, и я вижу вместо нее свою мать. Точно такой, какой запомнил ее.

Ненавижу, когда воспоминания врываются в мою жизнь.

Исабель задает бессмысленные вопросы о часовне, а я раздумываю, не приказать ли ей обрезать волосы. Потом отбрасываю эту мысль в сторону. Один солнечный луч, да схожесть цвета волос не повод для того, чтобы лишать рыбину кос. Часовня остается за спиной, видение пропадает из памяти, и я возвращаюсь к своим мыслям об Исабель.

Мои слова о деревенских девках, разумеется, задевают ее. Можно подумать, что она родилась не в Малой Долине, а где-нибудь в столице. Потом Исабель высказывает мне, что она вовсе и не девка, и звать ее Исабель, и я понимаю, что только что увидел у рыбы эмоцию.

Обиду.

Это так интересно, что мне хочется рассмотреть лицо Исабель ближе. Увидеть, есть ли на нем еще эмоции, или же ей обидно только потому, что правильных, хороших девушек церковь учит, на что следует обижаться, а на что – нет. На какую-то секунду мне кажется, что я улавливаю что-то в глазах Исабель, но затем они снова становятся непроницаемы. Однако любопытство уже охватывает меня. Давно что-то не занимало меня так, как простой вопрос: как дочь гончара могла научиться поддерживать беседу не хуже знатной девицы? И не просто поддерживать, пустая болтовня тоже наука, но не великая. А так складно выражать свои мысли, простирающиеся намного дальше предметов, которые могут волновать девушку ее возраста и происхождения.

У меня был период, в который я отправлял сперва Марела, затем Мелеха в город, скупать все сочинения, в которых речь шла бы о любви.

У меня были и запрещенные книги, и те, которые покупались тайком, и развратные сочинения, и целомудренные. Но любви там не было. Была страсть, было морализаторство, была наивность. Все, что угодно, кроме того, что я ожидал там найти.

Единственное, что мне действительно понравилось, было сочинение «Освященница», написанное неким неизвестным Дейро, и запрещенная церковью к изданию.

Правда, и в нем было отнюдь не про любовь.

В рассказе о матери Исабель мне чудится недоговоренность. Что-то, похожее на одну из тех слезливых историй, которые я читал. Я готов согласиться с тем, что бродячая артистка могла иметь талант к игре на скрипке и выучить дочь. Но научить ее думать и говорить так, чтобы я ощущал почти что равенство с ней…

Мне хочется выпытать у Исабель, рассказывала ли ее мать что-то о своей жизни до Малой Долины, но Исабель ничего такого не помнит.

А смерть от простуды – что за унылый конец истории?

Исабель, похоже, готова говорить о матери бесконечно долго, но слушать о чужих покойниках, когда рассказ не приближает к отгадке – зачем? Да и, может быть, я все придумал от скуки. В конце концов, Марел оказался очень сообразительным человеком. Возможно, у них это семейное.

Размышления над вероятным секретом матери Исабель неожиданно пробуждают у меня аппетит. Мне ведь так и не удалось толком позавтракать, да и ужин накануне был весьма скуден.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.