# Неопалимая

Маргарет Роджерсон

Духи умерших не дремлют.
Артемизия учится быть Серой Сестрой, монахиней, которая очищает тела умерших – так их души могут уйти на покой и не восстанут хищными, голодными духами. Она скорее будет иметь дело с мертвыми, чем с живыми, которые шепчутся о ее покрытых шрамами руках и беспокойном прошлом.
Когда на монастырь нападают, Артемизия пытается защитить его, пробуждая могущественного духа. Но все выходит из-под контроля, и теперь он – единственный, кто в силах помочь ей спасти тысячи жизней.
Разгадывая зловещую тайну темной магии, Артемизия понимает: ей придется предать все, во что она верит… Если только дух не предаст ее первым.

Margaret Rogerson

VESPERTINE


Vespertine Copyright © 2021 by Margaret Rogerson

Jacket illustration © 2021 by Charlie Bowater

All rights reserved

© Л. Войтикова, перевод на русский язык, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2022

* * *

> Всем, кто предпочитает сидеть в углу, поглаживая собаку, а не разговаривать с людьми на вечеринке: эта книга для вас.


## Глава один

Если бы я не пришла на монастырское кладбище, чтобы побыть в одиночестве, то не заметила бы серебряного блеска кадильницы, валяющейся у основания надгробия. Каждая послушница и сестра носили их с собой на цепочке, чтобы защититься от Мертвых. Эта кадильница была знакома мне по форме и черному потускневшему узору – она принадлежала Софии, одной из самых молодых послушниц, которую привезли в монастырь лишь прошлой зимой. Когда я наклонилась и коснулась ее, металл был еще теплым. Чтобы удостовериться, мне пришлось прижать к кадилу запястье, так как мои покрытые шрамами руки плохо распознавали температуру.

Я сразу поняла, что София не выронила ее, лазая по деревьям или играя среди надгробий. Она не стала бы жечь ладан, если бы что-то не напугало ее всерьез; даже дети знали, что это благовоние слишком ценно, чтобы тратить его впустую.

Я выпрямилась и посмотрела в сторону часовни. Пронизывающий ветер хлестал по лицу выбившимися прядями косы, высекая слезы из глаз. Мне понадобилось лишнее мгновение, чтобы определить местонахождение воронов, ютившихся под карнизом и прижавшихся к мшистому серому камню. Все они были черного цвета, кроме одного – тот сидел отдельно от остальных, нервно расправляя свои белоснежные перья, которые то и дело топорщились от ветра.

– Беда, – позвала я.

Нащупала в кармане корку хлеба. Ворон спустился с крыши с порывом ветра, как только я протянула ее, и приземлился на руку, а его когти вцепились в рукав. Расправившись с хлебом, птица взглянула на меня, ожидая добавки.

Он не должен был выжить. У него уже не доставало нескольких перьев, жестоко выщипанных другими птицами. Когда ворон впервые прилетел в монастырь, они превратили его в кровавый ворох пуха, бросив в крытой галерее, и тот едва не умер. Я забрала его в свою келью и каждые несколько часов кормила и поила с рук, потому что сам есть и пить он не мог. Но я стала старшей послушницей, и навалилось слишком много обязанностей – не могла присматривать за ним постоянно. Как только ворон выздоровел, я поручила его Софии. Теперь, куда бы та ни пошла, Беда следовал за ней. Даже внутрь, куда послушница брала его, скрывая в своих одеждах и неимоверно расстраивая этим сестер.

– Я ищу Софию, – сказала я ему. – Думаю, она в опасности.

Ворон распушил перья на шее и издал серию глухих щелчков и рокочущих звуков, словно обдумывая мои слова. Затем, подражая голосу маленькой девочки, произнес:

– Хорошая птичка. Красивая птичка. Крошки!

– Правильно. Можешь отвести меня к ней?

Он посмотрел на меня ясным и внимательным взглядом. Вороны были умными животными, священными для Серой Госпожи, и благодаря Софии Беда различал человеческую речь лучше, чем остальные. Наконец, похоже, поняв, что от него требуется, ворон расправил крылья и перелетел на насыпь, что подпирала заднюю стену часовни. Он спрыгнул на одну из плит и заглянул в темное пространство под ней.

Дыра. Должно быть, вчерашняя буря размыла фундамент часовни, обнажив старый проход в крипту. Птица оглянулась на меня.

– Мертвый, – прохрипел ворон.

Кровь в моих венах похолодела. София не учила его этому слову.

– Мертвый, – настаивал Беда, распушив перья.

Другие вороны зашевелились, но не стали поднимать тревогу.

Должно быть, он ошибся. Благословение освящало каждый камень монастырских стен. Наши ворота были выкованы святыми сестрами в Шантлере. И все же…

Проход зиял под бахромой свисающих корней. Я приблизилась без раздумий. Знала, что нужно делать – бежать назад и предупредить матушку Кэтрин. Но София слишком молода, чтобы носить кинжал, а кадильницу она потеряла. Времени не было.

Отцепив кадильницу от пояса и стиснув зубы, я заставила свои неуклюжие пальцы открыть крошечную дверцу и принялась возиться с кремнем и ладаном. На левой руке, там, где блестящая красная плоть, опутывавшая мою ладонь, усохла со временем и превратила пальцы в когти, шрамы были хуже всего. Я могла сжимать пальцы в неплотный кулак, но не могла разжать до конца. Разжигая огонь, я подумала о сестре Люсинде, которая носила кольцо со старым потрескавшимся рубином. Внутри него была запечатана святая реликвия, сила которой позволяла зажигать свечи простым мановением руки.

Наконец искра загорелась. Я подула на ладан, пока не вспыхнули угольки, а затем, окутанная дымом, шагнула в проход.

Меня поглотила тьма. Запах влажной земли давил, душил, словно влажная тряпка, обернутая вокруг лица. Тусклый, слабый свет снаружи померк почти сразу, но, как и все девушки, которых брали к себе Серые Сестры, я обладала Зрением.

Нити света кружились вокруг меня, подобно паутине, их призрачные формы обращались то в искаженные лица, то в протянутые руки. Тени. Они собирались группами в подобных местах, притягиваемые к могилам и руинам. Они были разновидностью духов Первого Порядка, хрупкими и почти бесформенными. Их пальцы пощипывали мою кожу, словно ища свободную нить, которую можно было бы распустить, но не представляли особой опасности. Я поспешила мимо, и дым от моего кадила смешался с их полупрозрачными силуэтами. Вздыхая, они рассеивались вместе с благовониями.

Тени были настолько привычным явлением, что Беда не отреагировал бы на них. Лишь что-то более опасное – дух Второго Порядка или выше – могло привлечь его внимание.

– София? – позвала я.

В ответ раздалось лишь эхо.

В неясном призрачном свете виднелись ниши, полные пожелтевших костей и обрывков истлевших саванов. По традиции монахинь хоронили в туннелях, окружающих крипту, но возраст этих останков удивил меня. Они были многовековыми, рассыпающимися и заросшими паутиной – более древними, чем сама Скорбь, – когда Мертвые восстали впервые, чтобы преследовать живых. Если эта часть туннеля была запечатана когда-то в далеком прошлом, то дух мог восстать из горы костей и бродить по катакомбам долгие годы.

Сквозь густую подземную тишину прохода пробился звук, настолько тихий, что его едва можно было различить. Детский всхлип.

Я побежала.

Тени проходили сквозь меня, оставляя ощущение резкого холода. Кадильница билась о рясу, пока я не обмотала цепочку вокруг руки, вытянув ее перед лицом в защитном жесте, которому научила меня сестра Айрис, боевая мастерица монастыря.

Изгиб туннеля впереди был залит светом. Когда я обогнула угол, желудок камнем рухнул вниз. София, спасаясь, забилась в нишу и сидела, уткнувшись лицом в подол рясы. Парящая чуть в стороне, на нее взирала омерзительная фигура. Макушка лысой головы виднелась над сгорбленным и узловатым позвоночником, а саван невесомо струился вокруг мертвенно-бледного тела, сияя неземным серебристым светом.

На мгновение я замерла. Последние семь лет словно растворились, и я вновь стала ребенком. Ощутила запах горячего пепла и горящей плоти; мои руки запульсировали от фантомной боли.

Но это было до того, как Серые Сестры нашли меня. Они спасли и научили давать отпор.

Кинжал выпорхнул из ножен. Дух вздрогнул и обернулся ко мне, услышав звук удара стали о кожу. У него было впалое лицо истощенного трупа. Его губы сморщились, обнажая огромные зубы, занимавшие почти половину черепа, и оскалились в вечной гримасе. Глаз не было – на их месте зияли чернотой лишь пустые глазницы.

София подняла голову. Слезы блеснули сквозь грязь на ее щеках.

– Артемизия! – закричала она.

Силуэт духа превратился в размытое пятно и исчез. Инстинкт спас мне жизнь. Я развернулась и взмахнула кадилом; дух вновь появился перед моим лицом на расстоянии вытянутой руки, но благовония не дали ему приблизиться. Из пасти призрака вырвался стон. Он снова растворился.

Прежде чем дух успел вновь обрести форму, я сделала выпад кинжалом и бросилась к нише, в которой сидела София, размахивая кадилом во все стороны. Лишь самые могущественные духи могли пройти сквозь барьер из дыма благовоний. Чтобы добраться до Софии, ему пришлось бы сначала сразиться со мной.

Теперь я знала, с чем имею дело. Обычный дух Второго Порядка, так называемый Изможденный – искалеченная душа человека, погибшего от голода. Хотя изможденные славились своей скоростью, они были хрупки. Одного хорошо поставленного удара было достаточно, чтобы с ними справиться.

И у меня имелось подходящее оружие – кинжал Серых Сестер с длинным и тонким клинком, созданным именно для таких ударов.

– София, ты ранена?

Она громко шмыгнула носом, а затем ответила:

– Кажется, нет.

– Хорошо. Видишь мой кинжал? Если со мной что-нибудь случится, обещай, что воспользуешься им. Я надеюсь, что тебе не придется, но ты должна пообещать. София?

Она не ответила. Изможденный снова появился у поворота туннеля и мелькнул ближе, приближаясь к нам зигзагами.

– Обещаю, – прошептала она. Девчушка понимала опасность одержимости. Если духу удавалось завладеть телом человека, он мог прорваться сквозь защитные барьеры и даже какое-то время ходить среди живых незамеченным. К счастью для большинства людей, лишь Зрячие были уязвимы для одержимости. В противном случае Лораэль давно бы уже заполонили мертвецы.

Еще одна вспышка. Я полоснула кинжалом воздух в тот самый момент, когда Изможденный материализовался передо мной, пытаясь ухватить костлявыми руками. Освященный клинок прочертил линию золотого огня по его савану. У меня перехватило дыхание, когда ткань растворилась в воздухе, обнажив невредимую плоть. Я зацепила лишь рукав.

Пальцы духа сомкнулись вокруг моего запястья. Ледяные иголочки пробежали по руке, вырывая непроизвольный крик из моего горла. Я попыталась освободиться, но призрак крепко держал мою кисть, прижавшись своим телом к моему. За когтеобразными ногтями я рассмотрела его лицо: когда Изможденный приближался, его огромные челюсти разжимались, словно дух втягивал в себя мою боль, пробуя ее на вкус. В любой момент мои онемевшие пальцы могли не удержать рукоять кинжала.

Я нарочно уронила его. София закричала. Когда внимание Изможденного привлек блеск падающей стали, я схватила кадило покалеченной рукой и вогнала его в грудь духа. Призрак удивленно воззрился на меня, затем выкашлял струйку дыма. Я вдавила кадильницу сильнее, не чувствуя жара металла. Изможденный пронзительно завопил – жутким, отдающимся эхом звуком, от которого по туннелю прокатилась волна холода, всколыхнувшая истлевшие саваны в нишах. Выгнувшись дугой, он пытался выцарапать когтями кадило из груди. Силуэт его начал расплываться, распадаясь на части, пока вдруг не обратился в клочья мреющего тумана.

Свет погас окончательно, все стихло, и неровное дыхание Софии осталось единственным звуком. Я знала, что должна что-то сказать, дабы успокоить ее, но едва могла пошевелиться от боли в замороженном запястье. Она вновь и вновь накатывала волнами покалываний. Там, где Изможденный осквернил мою кожу, уже появились багровые линии синяков.

– Артемизия? – Голос Софии был не громче шуршания мыши за стеной.

– Я в порядке.

Я надеялась, что говорю правду на случай, если придется сражаться еще раз, но сомневалась. От внимания матушки Кэтрин мог ускользнуть один Изможденный, но она не могла не почувствовать присутствие сразу нескольких. Я повернулась к Софии и помогла ей спуститься из ниши.

– Можешь встать?

– Я не ребенок, – запротестовала она, храбрясь теперь, когда опасность миновала. Но когда я отпустила ее, она резко ухватила меня за рясу, отчего запястье пронзила боль. – Смотри!

Впереди в туннеле, отбрасывая корчащиеся тени на стену, сочился свет. Пляска теней сопровождалась хриплым, неразборчивым бормотанием. Меня захлестнула волна облегчения. Я знала лишь одного человека, который мог бы бродить здесь, разговаривая сам с собой.

– Не волнуйся. Это не дух, а просто сестра Жюльенна.

София прижалась ко мне крепче.

– Это еще хуже, – прошептала она.

Когда сестра Жюльенна появилась в поле зрения, все еще бормоча, ее лицо скрывалось за растрепанными волосами, освещенными белым фонарем, и я вынуждена была признать, что София права.

Жюльенна была священницей. Она жила отшельницей в крипте часовни, охраняя священную реликвию святой Евгении. От ее нестиранных одежд так сильно пахло бараньим жиром, что невозможно было сдержать слез.

Широко распахнув глаза, София смотрела на нее, а затем опустилась на колени и подхватила кинжал, молча вложив в мою руку.

Сестра Жюльенна, казалось, ничего не заметила, словно мы были невидимками. Она прошаркала мимо нас к нише, из которой только что выбралась София, настолько близко, что подол ее рясы зацепился за наши туфли. Я напрягла слух, силясь разобрать, что она бормочет, приводя в порядок потревоженные кости.

– Здесь, внизу, годами слышались стенания и завывания… Теперь наконец-то тихо… Сестра Розмари, не так ли? Да, да. Тяжелый год, ужасный голод, так много мертвых…

По коже пробежали мурашки. Я не знала никого по имени сестра Розмари. Но подозревала, что найду это имя в самых старых архивах монастыря.

София потянула меня за рясу.

– Правда, что она ест новеньких послушниц? – прошептала она мне на ухо, не отрывая взгляда от сестры Жюльенны.

– Ха! – воскликнула та, поворачиваясь к нам. София задрожала. – Так вот что теперь говорят обо мне? Ну ладно! Нет ничего лучше, чем славная, вкусная послушница. Ну, идемте, девочки, идемте.

Она развернулась и зашаркала в обратном направлении, фонарь покачивался в ее морщинистой руке.

– Куда она нас ведет? – спросила София, неохотно следуя за мной и все еще не выпуская подол рясы.

– Мы должны пройти через крипту. Это самый безопасный путь обратно в часовню.

По правде говоря, это было лишь предположение, но по мере того, как сестра Жюльенна вела нас через ряд дверей, встроенных в грубо вытесанные туннели, оно казалось все более вероятным. Я убедилась в этом, когда мы подошли к последней двери – тяжелому черному чудовищу из освященного железа. Свет фонаря запрыгал по ее окованной поверхности, когда Жюльенна открыла дверь и проводила нас внутрь.

В воздухе вились ленты дыма от благовоний, настолько густого, что у меня заслезились глаза, а София закашлялась в рукав. Мы вошли в каменную залу с высокими сводами, подпираемыми колоннами. В арках между ними стояли одетые в рясы статуи, их лица скрывались в тени наброшенных капюшонов, несмотря на свечи, что поблескивали у их ног в лужах воска. София подозрительно огляделась вокруг, словно ища спрятанный в одном из углов котел или, быть может, разбросанные по полу обглоданные кости послушниц. Но камни были голыми, если не считать вырезанных тут и там священных символов, очертания которых с годами стали почти неразличимы.

Сестра Жюльенна позволила нам осмотреться лишь мгновение, затем нетерпеливо поманила вперед.

– Теперь прикоснитесь к святыне, чтобы получить благословение святой Евгении. Только быстро.

В центре крипты возвышался алтарь: белый мраморный постамент с изваянием святой Евгении в полный рост. Оно располагалось на крышке саркофага, и прекрасный каменный лик статуи нес на себе следы посмертной безмятежности. Свечи, расставленные вокруг ее тела, отбрасывали переменчивые отблески на лицо святой, придавая ему легкую загадочную улыбчивость. Она умерла мученицей в возрасте четырнадцати лет, пожертвовав собой, чтобы привязать к своим костям духа Пятого Порядка. Говорят, он был настолько силен, что сжег все ее тело дотла, кроме единственной фаланги пальца – святыни, которая теперь покоилась внутри саркофага, скрытая от людских глаз. Фаланга – это не мелкий артефакт вроде камня в кольце сестры Люсинды, годящегося, чтобы зажигать свечи. Он представлял собой высшую реликвию, которой пользовались лишь во времена крайней нужды.

София торжественно шагнула вперед, чтобы коснуться сложенных рук изваяния. Там, где к мрамору притрагивались бесчисленные паломники на протяжении последних трех столетий, он блестел.

Сестра Жюльенна на Софию не смотрела. Она наблюдала за мной, а ее глаза сверкали сквозь вуаль спутанных волос.

– Твоя очередь. Давай.

От жара свечей кожа под рясой вспотела и начала зудеть. Но эти ощущения меркли перед холодом в запястье и пульсирующей в такт биению сердца боли, которые нарастали по мере приближения к святыне. Странно, но мне не хотелось прикасаться к ней. Чем ближе я подходила, тем сильнее тело пыталось отстраниться от изваяния без моего на то согласия; даже волосы, казалось, пытались встать дыбом. Я предположила, что так чувствует себя большинство людей при мысли о прикосновении к огромному волосатому пауку или трупу. А я испытывала такие чувства при мысли о прикосновении к святыне. Может быть, со мной все же что-то не так?

Эта мысль гнала меня вперед, подобно кнуту надсмотрщика. Я шагнула на возвышение, положила руку на мрамор. И в ту же секунду пожалела об этом. Ладонь прилипла к камню, словно он был весь покрыт птичьим пометом. Я ощутила резкий толчок в живот, и крипта провалилась в темноту. Ничего не видела, ничего не слышала, но знала, что была не одна. Меня окружало чье-топрисутствие… присутствие чего-то огромного, древнего и голодного. Мне показалось, что в темноте шевелятся перья, это был не столько звук, сколько ощущение – удушающая тяжесть заточения и пожирающая, мучительная ярость.

Я знала, что это было, чем оно должно было быть – дух Пятого Порядка, прикованный к реликвии святой Евгении. Восставший, один из семи когда-либо существовавших, каждый из которых теперь был уничтожен или заточен в тюрьму кем-то из высших святых, давным-давно отдавших себя в жертву.

Я почувствовала, как дух медленно, словно маяк, пробивающийся сквозь темноту, поворачивается в мою сторону. Ужас сдавил горло. Я оторвала руку от саркофага и вслепую попятилась прочь, едва не запалив рукав о свечи. Свет и звук хлынули обратно. Я рухнула бы на пол, если бы костлявая рука не схватила меня за плечо.

– Ты чувствуешь его. – Голос сестры Жюльенны прошелестел у меня над ухом, обдав щеку кислым дыханием. – Ты чувствуешь его, не так ли? – В ее голосе звучало нетерпение.

Я хватала воздух. Свечи в крипте горели ровным пламенем. София наблюдала за мной в замешательстве, начиная тревожиться. Очевидно, она ничего не почувствовала, когда касалась святыни. Я давно подозревала, но теперь была уверена – то, что случилось со мной в детстве, каким-то образом изменило меня, оставив внутри пустоту. Неудивительно, что у меня такая сильная связь с духами. Во мне уже было место для них, которое только и ждало, чтобы его заняли.

Я мрачно уставилась в пол, пока сестра Жюльенна не отпустила меня.

– Не понимаю, о чем вы, – ответила я, солгав так нагло, что щеки вспыхнули.

Я отодвинулась и взяла Софию за руку. Та выглядела по-настоящему испуганной, но когда вновь прижалась ко мне, я с облегчением поняла, что ее пугала только сестра Жюльенна.

– Как знаешь, – пробормотала старуха, прошаркав мимо нас, чтобы открыть другую дверь, за которой находилась лестница в часовню, уходящая вверх по спирали. – Но ты не сможешь скрываться вечно, девочка. Госпожа сделает с тобой то, что захочет. В конце концов, она всегда так поступает.

## Глава два

Весть об Изможденном распространилась быстро. На следующий день на меня глазели все, пытаясь разглядеть метки осквернения на моем запястье. После того как мы вышли в часовню, матушка Кэтрин велела отправить нас с Софией в лазарет, но со скверной мало что можно было сделать: она заживала сама по себе, со временем медленно желтея, словно синяк. Мне дали какие-то настойки от боли, но я их не принимала. И никому не рассказала о том, что произошло в крипте.

Жизнь шла своим чередом, за исключением пристальных взглядов, которые я ненавидела, хотя и привыкла к ним. Я научилась избегать их, выбирая запутанные маршруты по узким мощеным дорожкам, что петляли между зданиями монастыря, пока занималась своими делами. Иногда другие послушницы вскрикивали при моем появлении, словно я специально пряталась поблизости, чтобы напугать их – к этому привыкла тоже.

Но я не могла избегать их вечно. Три раза в неделю мы тренировались в закрытом дворике монастыря. Сестра Айрис следила за нами, словно ястреб, пока мы отрабатывали стойки с кадилами и кинжалами. В часовне ежедневно читались молитвы. Затем, каждое утро, открывались монастырские ворота, чтобы впустить в центральный двор повозки с трупами.

Последние триста лет священную обязанность по уходу за мертвыми выполняли Серые Сестры. Души, не получившие необходимых обрядов, в конце концов разлагались и становились духами, вместо того чтобы естественным образом перейти в загробный мир, как это было до Скорби. Когда прибывали повозки с трупами, наиболее разложившиеся тела немедленно доставляли в ритуальные покои часовни, где они исчезали за освященной дверью, окутанной дымом. Те, что не требовали подобной срочности, отправлялись в фуматориум, где их омывали и оставляли ожидать своей очереди.

Фуматориум был назван так за вечный туман из благовоний, который замедлял процесс разложения. Нижний уровень, где хранились тела, был построен под землей подобно погребу – сухой, прохладный и темный. На надземном уровне были установлены большие мансардные окна, заполняющие выбеленный зал потоками света. Здесь, в длинной комнате, заставленной столами, которая очень напоминала трапезную, где мы ели, проходили еженедельные занятия. Однако я держала это сравнение при себе, потому что столы были завалены трупами.

На этой неделе мне достался молодой человек, возможно, восемнадцати или девятнадцати лет, всего на год или два старше меня. Слабый запах гнилостного разложения витал над ним, смешиваясь с ароматом благовоний, просачивающимся сквозь половицы. Некоторые послушницы морщили носы и пытались убедить своих напарниц заняться наиболее отвратительными аспектами осмотра тел самим. Лично я не возражала. Я предпочитала компанию мертвых живым. Хотя бы потому, что они не сплетничали обо мне.

– Как думаете, она пройдет аттестацию? – Маргарита говорила шепотом, или, по крайней мере, думала так. Я прекрасно могла слышать ее через два стола от себя.

– Конечно, пройдет, хотя все зависит от того, позволят ли ей это сделать, – прошептал в ответ кто-то другой. Это была Франсин.

– А почему бы и нет?

Я открыла рот мертвеца и заглянула внутрь. Франсин позади меня еще сильнее понизила голос.

– Матильда пробралась в канцелярию на прошлой неделе и прочитала учетную книгу матушки Кэтрин. Артемизия действительно была одержима до того, как появилась здесь.

За этим заявлением последовало несколько вздохов ужаса. Маргарита пискнула:

– Чем? Там было написано, убила ли она кого-нибудь?

Несколько человек одновременно шикнули на нее.

– Не знаю, – сказала Франсин, когда шум стих, – но я бы не удивилась.

– Я уверена, что она кого-то убила. – Голос Маргариты звенел убежденностью. – Что, если именно поэтому семья никогда не навещает ее? Быть может, она прикончила их всех. Наверняка она убила много людей.

К этому моменту я уже перевернула труп на живот – с трудом, без чьей-либо помощи – и осматривала его ягодицы. Не хотела это слушать и размышляла, что бы такого можно было ответить, чтобы они прекратили. Наконец, в глубокой тишине, наступившей после рассуждений Маргариты, я произнесла:

– Хотела бы сказать, сколько, но я не считала.

Позади меня раздался хор вскриков.

– Девочки!

Все разом смолкли, кроме Маргариты, которая издала последнее неуверенное блеяние, прежде чем Франсин зажала ей рот рукой. Я видела, как это произошло, потому что подняла голову – проследить, как сестра Айрис спускается к нам из другого конца зала. Она шла, расправив плечи, строгая, в простом сером одеянии, без украшений, если не считать серебряного кулона с окулусом на шее и маленького кольца с лунным камнем, сверкавшего на фоне темно-коричневой кожи. Сестра Айрис вызывала всеобщий страх и уважение среди послушниц. И чем старше мы становились, тем больше к ужасу перед ней добавлялось и восхищения. Большинство из нас поняли, что, несмотря на ее суровые манеры и испепеляющий взгляд, она была доброжелательной. Однажды, когда Матильда тяжело заболела потницей, Айрис всю ночь просидела в лазарете, вытирая ей лоб и, вероятно, стращая девушку загробными тяготами, чтобы та не умирала.

Теперь она перевела взгляд на нас, задержав его на мне на пару секунд. Она благоволила мне, но знала, что крики устроили из-за меня. Я была виновата почти всегда.

– Позвольте напомнить вам всем, что через месяц из Бонсанта прибудет священник, чтобы оценить каждую из вас на предмет принятия в Круг. Возможно, вы захотите использовать свое время более разумно, потому что второго шанса покинуть Наймс у вас не будет, – заявила она резко.

Девушки переглянулись. Никто не хотел остаться в Наймсе и провести остаток жизни, ухаживая за трупами. Кроме меня.

Если бы меня избрали для получения высшего образования в Круге, мне пришлось бы разговаривать с людьми. Затем, после завершения обучения, меня посвятили бы в жрицы, что подразумевало бы общение с еще большим количеством людей, а также попытки разрешить их духовные проблемы. Это звучало ужасно – вероятно, я заставляла бы их плакать.

Никто не мог отрицать, что роль Серой Сестры подходила мне гораздо больше. Проведение посмертных ритуалов было важной работой, более полезной, чем безделье в золоченом кабинете в Бонсанте или Шантлере, которое только создавало лишнее беспокойство. Была у Серых Сестер еще одна обязанность, к которой я с нетерпением ожидала приступить. Они изучали доклады о детях со Зрением.

Я потерла шрамы на руках, уделив особое внимание тем местам, где ничего не чувствовала. Это напоминало прикосновение к ремню или чужой коже. Если бы кто-то искал повнимательнее, если бы меня нашли раньше…

Завалить аттестацию намеренно было бы сложной задачей. Едва ли священник сможет вытащить меня из Наймса силой.

Сестра Айрис наблюдала за мной так, словно точно знала, о чем я думаю.

– Я вижу, вы закончили осматривать тела. Артемизия, расскажи мне о своих заключениях.

Я посмотрела вниз.

– Он умер от лихорадки.

– Да?

– На его теле нет никаких следов, указывающих на смерть от травм или насильственных действий.

Я чувствовала, как другие девушки смотрят на меня, некоторые склоняются друг к другу, чтобы обменяться замечаниями. Я могла догадаться, что они говорят. Они обсуждали мое каменное, неулыбчивое выражение лица, мой ровный безэмоциональный голос.

Мало кто знал, что альтернатива была не лучше. Однажды я уже пробовала улыбнуться в зеркало, и результат оказался крайне плачевным.

– И? – спросила сестра Айрис, бросив на послушниц взгляд, который сразу же заставил их замолчать.

– Он молод, – продолжила я. – Вряд ли он пережил пароксизм сердца. Он был бы худее, если бы умер от истощающей болезни или дизентерии. Его язык и ногти не обесцвечены, так что отравление маловероятно. Но в его глазах есть лопнувшие вены, а железы опухли, что указывает на лихорадку.

– Очень хорошо. А что насчет состояния его души?

Шепот возобновился. Сестра Айрис резко развернулась.

– Маргарита, не хочешь ли ты ответить?

Щеки Маргариты запылали красным. Она была не такой бледной, как я, но ее светлая кожа могла демонстрировать впечатляющее разнообразие цветов – как правило, оттенки розового, но иногда и яркий багровый румянец, и интересный зеленоватый оттенок, когда то, что я ей говорила, вызывало у нее приступ тошноты.

– Не могли бы вы повторить вопрос, сестра Айрис?

– В какой дух превратилась бы душа этого человека, – отрывисто произнесла сестра Айрис, – если бы Сестры не очистили ее до того, как она поддалась разложению?

– В тень, – промолвила Маргарита. – Большинство душ превращаются в духов Первого Порядка, независимо от того, как они умерли. Если она не стала бы тенью, то…

Девушка бросила панический взгляд на Франсин, но та избегала встречаться с ней взглядом. Она тоже не слушала.

В келейной я жила с Маргаритой в одной комнате, настолько тесной, что наши жесткие, узкие койки почти соприкасались. Каждый вечер перед сном она осеняла себя знамением «против зла» и все время многозначительно на меня посматривала. По правде говоря, я не винила ее. В основном мне было ее жаль. Будь на моем месте кто-то другой, я уверена, что тоже не захотела бы жить с ней в одной комнате.

В последнее время мне было жаль ее еще больше, чем обычно: я не думала, что она пройдет аттестацию. Не могла представить, что она станет монахиней, и не менее трудно мне было вообразить ее в качестве сестры-мирянки, несущей на себе бесконечное бремя монастырской стирки, готовки, садоводства и ремонта. Но если бы она не справилась, то ей остались бы лишь эти два варианта. Госпожа даровала ей Зрение, а это означало жизнь, посвященную служению. Никто из нас не смог бы выжить без защиты монастырских ворот, благовоний и освященных кинжалов, предоставляемых нам Кругом. Риск одержимости был слишком велик.

Сестра Айрис стояла ко мне спиной. Когда отчаянный взгляд Маргариты сместился в мою сторону, я подняла руку ко лбу, имитируя проверку температуры. Ее глаза расширились.

– Лихорадочным! – воскликнула она.

Губы сестры Айрис поджались. Она бросила на меня подозрительный взгляд.

– А к какому Порядку принадлежат Лихорадочные, Артемизия?

– Третий Порядок, – послушно по памяти повторила я. – Порядок душ, погибших от болезней и чумы.

На это последовал отрывистый кивок, и сестра Айрис перешла к опросу других послушниц. Я слушала с пристрастным вниманием, пока те описывали причины смерти: заражение, голод, дизентерия, случай утопления. Ни один из предоставленных нам трупов не погиб насильственной смертью; эти души могли превратиться в духов Четвертого Порядка, и их сразу же перемещали в часовню.

Трудно представить себе время, когда духи Четвертого Порядка были не самой большой угрозой в Лораэле. Но духи Пятого Порядка были в разы опаснее. Во время Войны Мучеников семь Восставших пронеслись над страной подобно урагану, делая безжизненными целые города. Смертельная жатва не оставляла шанса ничему живому. В скриптории висел гобелен, изображавший святую Евгению, стоящую перед связанным ею Восставшим, ее доспехи сверкали на солнце, а белый конь встал на дыбы. Картина была настолько старой и выцветшей, что Восставший выглядел словно неясное облако, поднимающееся над холмом, края которого были выделены истертой серебряной нитью.

Я все еще ощущала его голод, ярость и отчаяние от того, что он связан. Мне казалось, что если внимательно прислушаюсь к тишине, что зияла под будничной суетой монастыря, то смогу почувствовать, как он гноится во тьме своего заточения.

– Есть еще вопросы?

Голос сестры Айрис вернул меня к реальности. Нас собирались отпустить. Когда все остальные в предвкушении потянулись к двери, уже начиная шептаться между собой, раздался мой вопрос.

– Из-за чего душа становится духом Пятого Порядка?

Тишина опустилась на комнату, словно топор палача. Все повернулись, чтобы взглянуть на меня, а затем на сестру Айрис. За все годы, что мы пробыли послушницами, никто не осмелился спрашивать об этом.

Сестра Айрис поджала губы.

– Это справедливый вопрос, Артемизия, учитывая, что наш монастырь – один из немногих, где хранится высшая реликвия. Но ответить на него нелегко. Правда в том, что мы не знаем наверняка.

И снова поднялся шепот. Послушницы обменивались неуверенными взглядами. Сестра Айрис не смотрела на них. Она изучала меня, слегка нахмурившись, словно снова знала, что было у меня на уме. Мне стало интересно, рассказала ли сестра Жюльенна кому-нибудь о том, что произошло в крипте.

Когда сестра Айрис продолжила, лицо ее не выражало никаких подсказок.

– Однако вне всяких сомнений, что со времен Скорби Богиня смилостивилась, и ни один Восставший больше не оживал. – Она начертила на своем лбу четырехконечный знак окулуса – третий глаз, олицетворяющий Госпожу и ее дар Зрения. – Ученая Жозефина Биссалартская считала, что их появление связано с катаклизмом, что принесла Скорбь, – древним магическим ритуалом, проведенным Королем Воронов.

Все затаили дыхание. Все мы знали, как появилась Скорбь, но эта тема обсуждалась редко и потому носила оттенок запретности. Когда мы были младше, среди нас было популярно осмелиться стянуть книгу по истории из скриптория и прочитать вслух отрывок о Короле Воронов в темноте при свечах. Когда-то Франсин убеждала Маргариту, что если трижды произнести его имя в полночь, то можно его призвать.

Я была уверена, что сестра Айрис знает обо всем этом. Она завершила свою речь, перекрывая суровым голосом возобновившийся шепот.

– Ритуал разрушил врата Смерти и изменил законы естественного мира. Возможно, некоторые души были настолько сильно осквернены этим актом, что превратились в Восставших. Жозефина была права во многих других вопросах, – тут она устремила взгляд на перешептывающихся послушниц, – и я полагаю, что нам не стоит опасаться повторения, особенно пока все вы своевременно выполняете свои ежедневные обязанности.


Несколько недель спустя я сидела в монастыре, рассматривая белые облачка своего дыхания. Прохлада каменной скамьи просачивалась сквозь рясу и касалась бедер. Меня окружали десятки других послушниц моего возраста, и их нервная болтовня наполняла предрассветный сумрак, подобно пению птиц ранним утром. Некоторые приехали на аттестацию издалека, из Монтрпрестра, и солома в телегах, служившая им постелью, все еще виднелась в их волосах. Девушки с благоговением оглядывали монастырь и разглядывали рубин на пальце сестры Люсинды, скорее всего, гадая, действительно ли это реликвия, как утверждала послушница, сидевшая по соседству. Большинство северных монастырей были настолько малы, что лишь их настоятельницы носили реликвии, да и то только по одной. Матушка Кэтрин же носила целых три.

Маргарита сидела рядом со мной, сгорбившись и дрожа. В попытке сидеть как можно дальше от меня она едва ли не падала со скамьи на пол. Я отодвинулась, чтобы дать ей побольше места, но не думаю, что она обратила на это внимание.

– Я никогда никого не убивала, – сказала я. Вслух это прозвучало менее обнадеживающе, чем в моей голове, потому я добавила: – И никого серьезно не покалечила. По крайней мере, не навсегда. Полагаю, все они уже оправились.

Маргарита подняла глаза, и на какое-то ужасное мгновение я решила, что она действительно попытается заговорить со мной. К такому я не была готова. К моему облегчению, в этот момент появился священник; раздались звуки бодрых шагов по камню, и мы повернули головы, чтобы увидеть его величественную фигуру, вышагивающую по центру прохода. Я успела заметить надменно струящуюся черную рясу и вспышку золотых волос, прежде чем он исчез в вихре ткани в оценочном зале.

Как только дверь закрылась, благочестивая тишина, охватившая монастырь, растворилась в хихиканье.

– Девочки, – спокойно промолвила сестра Люсинда, однако приглушенный шум продолжился, даже когда в комнату позвали первую послушницу.

Хихиканье резко прекратилось, когда спустя минуту или две девушка вышла оттуда, побелевшая, с лицом, выражавшим недоумение. Сестре Люсинде пришлось взять ее за плечи и направить в сторону трапезной, где на полу были разложены соломенные тюфяки для приезжих послушниц. Спотыкаясь, девушка уткнулась лицом в ладони и расплакалась.

Все широко распахнутыми глазами смотрели, как она уходит. Маргарита наклонилась к Франсин, сидевшей на скамейке напротив нас.

– Тебе не кажется, что все прошло слишком быстро?

Все действительно случилось стремительно. Этого времени не было достаточно, чтобы успеть ответить даже на несколько беглых вопросов, а уж тем более пройти аттестацию. Словно священник оценил ее способности с первого взгляда. Скрытые ото всех, мои руки сжались в кулаки.

Пока быстро пустели скамейки, в монастырь прокрался рассвет. Его розовое сияние струилось по каменным стенам двора, вспыхивало в окнах и било мне по глазам. К тому времени, когда свет разлился по утрамбованной траве, где мы отрабатывали позиции, нас осталось меньше четверти. Последние послушницы выходили одна за другой, пока не остались лишь мы с Маргаритой. Когда сестра Люсинда назвала ее имя, я попыталась придумать что-нибудь ободряющее, но и в лучшие времена у меня это выходило из рук вон плохо. Я все еще пыталась подобрать слова, когда через несколько секунд дверь распахнулась, и она пронеслась мимо меня, стоящей в ожидании; ее пунцового цвета лицо было залито слезами.

Сестра Люсинда взглянула ей вслед и вздохнула. Затем кивнула мне. Я переступила порог, и мои глаза с трудом привыкали к обстановке. Теперь, когда взошло солнце, помещение казалось темным, даже несмотря на жарко натопленный очаг и несколько зажженных светильников, расставленных вокруг и отбрасывающих дрожащие отблески на зеркала и полированное дерево.

– Это та самая девушка? – спросил силуэт перед огнем.

– Да, Ваша Светлость.

Щелкнула дверная задвижка. Сестра Люсинда заперла меня внутри. Теперь я могла видеть лучше – достаточно хорошо, чтобы разглядеть священника. Его бледное, суровое лицо будто парило в темноте над высоким воротником строгой черной рясы. Он был высок, осанка безупречна, а щеки выглядели впалыми в тени острых скул. Его взгляд уже вернулся к учетной книге матушки Кэтрин, на потрепанных страницах которой теснились записи о каждой девочке, принятой в монастырь. Не поднимая глаз, формальным жестом он указал на свободный стул перед столом. На руке сверкнуло кольцо с крупным драгоценным ониксом.

– Сядь, дитя мое.

Я повиновалась, благодарная за свое вечно пустое выражение лица. Я привыкла к тому, что меня называла «дитя» седовласая матушка Кэтрин, но священнику никак не могло быть больше двадцати – почти ровесник нам, послушницам. Это объясняло хихиканье.

Он поднял голову.

– Что-то случилось? – спросил он холодным и властным тоном.

– Простите меня, отец. Вы первый мужчина, которого я увидела за семь лет. – Когда он лишь уставился на меня, уточнила: – Первый живой мужчина. Я видела множество мертвых.

Он сузил глаза, приглядываясь ко мне заново, будто я была чем-то непонятным и подозрительным, что он только что соскреб с подошвы своего ботинка.

– Правильное обращение ко мне «Ваша Светлость». Я клирик, а не аббат.

Учетная книга с шумом захлопнулась, поднимая в воздух клубы пыли.

– Артемизия, – произнес он с неодобрением в голосе.

– Это имя не давали мне при рождении, Ваша Светлость. Матушка Кэтрин выбрала его для меня, когда я прибыла в монастырь. Это имя…

– Легендарной воительницы, – перебил он, выглядя слегка раздраженным. – Да, я в курсе. Почему ты не назвала имя, данное тебе при рождении?

Я не хотела отвечать. Не была готова сказать незнакомому человеку, что не хочу носить свое имя, потому что людям, которые дали мне его, я была не нужна.

– Не могла, – произнесла наконец. – Я не разговаривала больше года после своего прибытия сюда.

Священник откинулся назад, пристально изучая меня, но – к моему облегчению – больше не задавал никаких вопросов. Вместо этого достал из своей рясы шелковый платок, с помощью которого выбрал из стопки на столе небольшую деревянную шкатулку с замысловатой резьбой. Быстро вытолкнул ее между нами, словно желая покончить с этим как можно скорее, и я увидела в зеркальной инкрустации на ее поверхности свое отражение: белое, словно труп, с неряшливой черной косой, перекинутой через одно плечо.

– Формат аттестации может показаться тебе странным поначалу, но уверяю, это очень простой процесс. – Его голос звучал скучно, с оттенком раздражения. – Все, что тебе нужно сделать, это провести рукой над шкатулкой, вот так.

Он продемонстрировал, а затем отстранился, наблюдая за мной.

Я не понимала, как это могло быть настоящим испытанием. И подозревала, что он, должно быть, смеется надо мной. С опаской я протянула левую руку вперед, не обращая внимания на то, как пристально он взглянул на мои шрамы. По мере того, как мои пальцы приближались к шкатулке, воздух становился все холоднее, как вдруг…

Я погрузилась в холодную воду; из моего горла в беззвучном крике вырвалось бульканье. Я задыхалась от вонючей речной грязи, отчаянно нуждаясь в воздухе, и не имела возможности вздохнуть. Увлекая меня вниз, вокруг моих лодыжек обвивались скользкие водоросли; и по мере того, как я погружалась на глубину, пульс, бьющийся в моих ушах, становился все медленнее и медленнее…

Я отдернула руку. Поток ощущений тут же угас, сменившись бодрым потрескиванием огня и теплом камина. Я сосредоточилась на столе, желая ничего не показать на своем лице. В коробке находилась священная реликвия. Я почти видела ее: древняя, трухлявая кость, покоящаяся на бархатном ложе, бурлящая призрачной энергией. Я догадалась, что сущность, связанная с нею, была Утопшим, духом Второго Порядка того, кто когда-то утонул.

Теперь я поняла. Нас проверяли на способность ощущать реликвии. Священнику удалось так быстро отсеять других девушек, потому что для них шкатулка казалась совершенно обыкновенной, так же как большинство людей, касающихся усыпальницы святой Евгении, ощущали лишь безжизненный мрамор. Неудивительно, что та, первая, послушница выглядела такой растерянной.

– Не нужно бояться. Оно не может причинить тебе вреда. – Он наклонился вперед. – Просто держи руку на месте и скажи мне, что ты чувствуешь. Как можно более подробно.

Теперь он казался напряженным от сдерживаемой энергии, подобно хорошо вышколенной борзой, пытающейся не показать своего волнения из-за присутствия поблизости белки. Я припомнила его разговор с сестрой Люсиндой и ощутила тихий погребальный звон предчувствия. Сейчас он казался очень уверенным в том, что я стою его времени, хотя ранее, когда я только присела, это было не так.

Медленно я снова протянула руку над коробкой. На этот раз, пока в моих чувствах бултыхалась захлебывающаяся агония Утопшего, мне удалось удержать внимание на комнате.

– Ничего не чувствую, – соврала я.

– Совсем ничего? Ты уверена?

Краем глаза я заметила, как он провел пальцами по своему кольцу с ониксом.

– Ты можешь быть честна со мной, дитя.

– Я… – Это было все, что мне удалось вымолвить, прежде чем захлопнуть рот. Я почти сказала ему правду.

Хуже того, мне было бы приятно рассказать ему правду. От желания сделать то, что он хочет, быть добродетельной и хорошей, мой желудок наполнился успокаивающим теплом – и это было совсем на меня непохоже.

Камень кольца сверкал в свете свечи, словно панцирь жука. Отполированный черный самоцвет превосходил даже большой янтарный кабошон матушки Кэтрин. Ранее священник назвал себя клириком. Ранг священнослужителя определялся типом реликвии, которой он владел, и каждая из них даровала различные способности в зависимости от вида духа, привязанного к ней. Нетрудно было догадаться, какой силой владел он.

Осторожно, стараясь не выдать своего осознания, я встретилась взглядом со священником. Это мне никогда не нравилось, не казалось естественным. Я ненавидела попытки постичь негласные правила того, как долго нужно смотреть в чьи-то глаза и насколько часто можно моргать. У меня всегда получалось неверно. С точки зрения Маргариты, я была склонна к чрезмерности: слишком прямо глядела людям в глаза, что заставляло их чувствовать себя неловко. Вот только она обычно не говорила об этом, а все время плакала.

– Я уверена, – сказала я.

Удивительно, но священник никак не отреагировал. Я не могла сказать, был ли он изумлен или разочарован.

– Очень хорошо, – только и ответил он. – Давай продолжим.

Он убрал первую шкатулку и выдвинул на стол другую.

На этот раз, когда я протянула руку вперед, меня окутали миазмы болезни: запах несвежего пота, кислого дыхания и нестиранного белья. В моей груди послышались хрипы, а на языке появился неприятный привкус. Мои конечности ощущались слабыми, хрупкими, подобно палкам под тяжелым покрывалом.

«Третий Порядок», – подумала я. Скорее всего, это был Увядший – душа человека, умершего от изнурительной болезни.

В отличие от Восставшего в крипте, он, похоже, не осознавал своего заточения. Как не осознавал и Утопший. Это было бы полезным наблюдением, которым можно поделиться со священником, поймала я себя на мысли; он может быть впечатлен моей проницательностью, моей способностью ощущать духа Пятого Порядка…

Я ущипнула себя за бедро.

– Ничего, – ровном тоном доложила я.

Он улыбнулся, словно моя несговорчивость его порадовала. Когда он пододвинул ко мне третью шкатулку, я быстро провела рукой над ней – и поплатилась за свою ошибку.

Вокруг меня заревело пламя, лижущее мою кожу. В удушливой, наполненной дымом темноте вихрились угольки. А еще был знакомый жар, боль, вонь горящей плоти – безрассудный ужас смерти от огня.

Я дернулась от стола прочь. Когда мое зрение прояснилось, я обнаружила, что мое кресло отъехало по полу на расстояние вытянутой руки, а ногти впились в дерево подлокотников.

– Пепельный. – Священник поднялся со своего места, в глазах его сверкал триумф. – Тот же тип духа, что овладел тобой в детстве.

Запах горелого мяса все еще стоял у меня в носу. Я закрыла рот и продолжила сидеть в вызывающем молчании, судорожно втягивая в себя воздух. Если я не признаюсь ни в чем, аттестация не может считаться пройденной.

– Нет нужды притворяться, Артемизия. Я знаю о тебе все. Все есть прямо здесь, в учетной книге. – Он обошел стол и навис надо мной, сложив руки за спиной. – Признаюсь, поначалу я сомневался, что твоя история правдива. Большинство детей не переживают одержимость, особенно на протяжении такого количества времени, как указано в твоей записи. Но те, кто это делает, часто демонстрируют необыкновенный талант владения реликвиями. Хоть это и ужасно, но принуждение к практике сопротивления воле духа в столь юном возрасте дает свои результаты.

Когда я отказалась встречаться с ним взглядом, он присел на корточки, и наши лица оказались на одном уровне. Я впервые заметила, что его глаза были светящегося изумрудно-зеленого оттенка, цвета витражного стекла, пронизанного светом.

– Ты чувствовала, что он боится огня, не так ли? – выдохнул он. – Вот почему ты жгла себя. Это был твой способ подчинить его, не дать ему причинить вред кому-либо еще.

До этого я не доверяла священнику. Теперь же я презирала его: его красивое лицо, руки без мозолей, каждый его сантиметр, не отмеченный невзгодами, – именно таким человеком я никогда не хотела бы стать.

Он, казалось, не заметил моей ненависти. Да и не смог бы; мне говорили, что все выражения моего лица выглядят более или менее одинаково. Я продолжила хранить молчание, а он грациозно поднялся, отошел к столу и начал упаковывать шкатулки с реликвиями в сумку.

– Почти каждый может овладеть реликвией, связывающей какого-нибудь обычного призрака Первого или Второго Порядка. Сестры – достаточное тому доказательство. Но твой талант находится в совсем другой области. У меня нет сомнений, что ты предназначена для великих свершений. В Бонсанте тебя обучат владению…

– Я не собираюсь в Бонсант, – перебила я. – Я собираюсь остаться в Наймсе и стать монахиней.

Он остановился и уставился на меня так, словно я произнесла полную чушь. На его лице медленно появилось выражение изумленного отвращения.

– Зачем тебе это вообще нужно?

Я не стала пытаться объяснить. Знала, что он не поймет.

– Разве мне не нужно пройти аттестацию, чтобы быть принятой в Круг? – спросила я вместо этого.

Он посмотрел на меня еще мгновение, а затем его губы растянула снисходительная, почти горькая улыбка.

– Сестры предупреждали меня, что ты можешь намеренно попытаться провалить экзамен. Настоящим испытанием была не способность читать реликвии. Оно состояло в проверке того, достаточно ли ты сильна, чтобы противостоять моей.

Мой взгляд остановился на его кольце.

– Реликвия святой Лилианы, – пояснил он с еще одной короткой, неприятной улыбкой. – Она связывает дух Четвертого Порядка, называемый Кающимся. Это дает мне силу извлекать истину из уст нежелающих говорить правду, среди… среди прочего. – Бодро застегнув пряжки сумки, он развернулся, чтобы уйти. – К счастью, этот вопрос зависит не от тебя, и Круг должен быть оповещен как можно скорее. Я попрошу Сестер собрать твои вещи. Мы отправляемся в Бонсант сегодня вечером.

– Нет.

Я увидела, как он остановился, держа руку на дверной ручке.

– Если я способна сопротивляться вашей реликвии, то вы не можете заставить меня говорить правду. Как вы докажете кому-либо, что я прошла аттестацию?

Он замер, а когда ответил, то говорил тихо и с убийственным спокойствием.

– Мое слово против твоего. Думаю, ты поймешь, что мое слово стоит дороже.

– В таком случае, – сказала я, – полагаю, будет неловко, если вы привезете меня в Бонсант, а Круг обнаружит, что я совершенно безумна.

Медленно он повернулся.

– Сестры подтвердят твое здравомыслие. Письменно, если это необходимо.

– Нет, если это будет что-то новенькое. Все уже знают: со мной что-то не так. Нетрудно будет притвориться, что шок от столкновения с Пепельным духом во время аттестации стал последней каплей. – Я подняла глаза, встречая его взгляд. – Увы, похоже, что воспоминания о моем прошлом оказались слишком сильны.

Мне стало интересно, когда ему бросали вызов в последний раз. Священник отбросил сумку в сторону и сделал несколько больших шагов по направлению ко мне, глаза его словно наполнились ядом. Я подумала, что он сейчас ударит меня. Но он весьма быстро овладел собой.

– Это не доставляет мне никакого удовольствия, – заявил он, – но ты не оставляешь мне выбора. Знай, что это для твоего же блага, дитя. – И клирик сжал ладонь на своем кольце.

Поначалу я ничего не почувствовала. А потом вдруг задохнулась. Сокрушительное давление сжало сердце, легкие. Спустя ошеломляющее мгновение я поняла, что это была не физическая сила, а эмоциональная – отчаянное, разрушительное чувство вины. Мне хотелось рухнуть на пол в страданиях, рыдать и умолять священника о прощении, хотя я и знала, что была недостойна искупления – недостойна даже милости Госпожи.

Кающийся.

Я стиснула зубы. Я уже сопротивлялась его реликвии раньше, и у меня получится сделать это снова. Если он хотел, чтобы я ползала по земле и каялась, то надо сделать наоборот. Пересиливая боль, встала, борясь с каждым своим суставом, а затем подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом.

Влияние реликвии рассеялось. Священник сделал шаг назад, схватившись за стол, чтобы удержать равновесие. Он тяжело дышал и смотрел на меня взглядом, который я никак не могла истолковать, на его лоб налипла прядь золотистых волос.

Раздался громкий стук в дверь. Заливая комнату дневным светом, она распахнулась прежде, чем кто-либо из нас успел среагировать. На пороге стояла не сестра Люсинда, а испуганный молодой служка, сжимающий в руках сложенное послание.

– Клирик Леандр, – заикаясь, произнес он. – Срочные новости, Ваша Светлость. Одержимые солдаты были замечены в Ройшале. Вас просят о помощи…

Священник оправился достаточно, чтобы вырвать пергамент из рук служки. Он расправил письмо и мельком его просмотрел, а затем скомкал, словно раздавил мерзкое насекомое.

Я никогда не слышала, чтобы солдаты Круга были подвержены одержимости. Лицо священника стало бескровно белым, но не от удивления или даже шока; он выглядел разъяренным полученными известиями. Вдохнул и выдохнул, глядя прямо перед собой.

– С тобой я еще не закончил, – бросил он мне.

Клирик провел дрожащими пальцами по волосам, чтобы привести их в порядок, а затем вылетел прочь за дверь в вихре черных одежд.

## Глава три

Никто из сестер ничего мне не сказал, но они должны были понимать: я что-то натворила, даже если и не знали, что именно. Несколько дней я не высовывалась, оцепенев от недосыпа и с ужасом возвращаясь в келейную.

У Маргариты была богатая тетка в Шантлере, которая присылала ей письма и рисунки последних веяний моды, или, по крайней мере, так было раньше – со временем письма стали приходить реже, а затем и вовсе прекратились без объяснения причин. Годами она прикалывала их к стене над своей кроватью, чтобы смотреть на них каждую ночь. Вернувшись в нашу комнату после аттестации, я обнаружила, что она сорвала их все. Стоя в куче скомканного пергамента, она посмотрела на меня красными глазами, полными осуждения.

– Я лучшеумру, чем проведу остаток жизни в Наймсе, – заявила она.

Следующие несколько ночей мне не давал уснуть ее плач, длящийся до тех пор, пока колокол не звенел на утреннюю молитву. Однажды я попыталась поговорить с ней, что оказалось кошмарной идеей: результаты были настолько ужасными, что я сбежала ночевать в хлев, благодарная за то, что не могу нанести эмоциональную травму козам и лошадям – по крайней мере, такого еще ни разу не случалось.

Потом пришли новые вести из Ройшала, и об аттестации больше никто не думал, даже Маргарита. Когда первые холодные зимние дожди омыли камни монастыря, шепот заполонил залы, словно тени.

В один момент все представлялось обыденным, а в следующий миг я услышала нечто, что выбило меня из колеи. Склонив головы, послушницы в трапезной испуганно шептались о том, что был замечен дух Четвертого Порядка – Расколотый, чего не случалось в Лораэле с самого нашего рождения. На следующий день, проходя через сады, где сестры-мирянки собирали последние жухлые осенние овощи, я нечаянно услышала, что город Бонсант поднял свой большой разводной мост через Севр, чего не происходило уже сто лет.

– Если Божественная боится, – прошептала одна из сестер, – разве не должны и мы?

Божественная Бонсанта управляла северными провинциями из своей резиденции в Ройшале, граница которого находилась всего в нескольких днях пути на юг. Когда-то в Лораэле правили короли и королевы, но их порочная династия прервалась на Короле Воронов, и, восстав из пепла Скорби, их место занял Круг. Теперь правили Божественные. Самой могущественной была Архибожественная Шантлера, но, по слухам, ей было около ста лет, и она редко распространяла свое влияние за пределы города.

Нынешняя Божественная Бонсанта уже однажды бывала в нашем монастыре, сразу после своего посвящения, во время паломничества к усыпальнице святой Евгении. Мне тогда было тринадцать. Местные жители собирались целыми толпами, чтобы увидеть ее, разбрасывая весенние полевые цветы на дороге и взбираясь на деревья за стенами монастыря для лучшего обзора. Но самое большое впечатление на меня произвело то, как молодо выглядела Божественная и как была печальна. На пути к крипте она казалась сломленной; одинокая фигура, потерявшаяся в своем великолепии. Сопровождающие несли за ней шлейф и поддерживали ее за локоть так, будто она была сделана из стекла.

Я гадала, как она чувствует себя сейчас. Насколько могла судить, самым худшим из происходившего в Ройшале, было то, что никто не знал, чем это вызвано. Духи не нападали в таком количестве уже более ста лет, а в прошлом это всегда происходило после каких-то определенных событий, таких как чума, голод или пожар в городе. Но на этот раз явной причины не просматривалось, и даже у Круга, похоже, не имелось этому объяснения.

В тот день, когда беда достигла Наймса, я возвращалась с монастырского скотного двора, неся пустое ведро от помоев. После случая в прачечной, когда мне было одиннадцать лет, сестры не поручали мне никакой работы, которая могла бы травмировать мои руки. В тот день я ошпарилась щелоком и никому не сказала – сначала потому, что не почувствовала, а потом потому, что не видела в этом смысла. Я все еще помнила: когда кто-то наконец заметил мои волдыри, воцарилась тишина, а сестры воззрились на меня глазами, полными ужаса, которого я не понимала. Затем одна из них кликнула матушку Кэтрин, которая отвела меня в лазарет, нежно коснувшись моей руки. С тех пор мне поручили работу с животными.

Рядом с участком, где мы выращивали овощи, был разбит небольшой декоративный садик. Летом здесь цвели розы, их разросшиеся соцветия почти погребали под собой полуразрушенную статую святой Евгении. А в это время года живая изгородь вокруг сада становилась коричневой, листья начинали опадать. Вот почему, проходя мимо, я мельком увидела, что внутри кто-то есть. И это была не приезжая паломница – там сидела матушка Кэтрин, ее пушистая белая голова склонилась в молитве.

Она выглядела болезненной. Это наблюдение обрушилось на меня неожиданно. Почему-то я не заметила, как она постарела, – словно стерла пыль с картины и увидела ее четко впервые за много лет, после того как годами забывала просто на нее взглянуть.

– Артемизия, дитя, – сказала она терпеливо, – ты следишь за мной? Подойди сюда и присядь.

Я оставила ведро и присоединилась к ней на скамейке. Она ничего больше не сказала и даже не открыла глаз. Мы сидели в тишине, слушая, как ветерок шелестит сухими листьями и шумит в живой изгороди. Темные облака клубились над стенами монастыря. В воздухе стоял тяжелый запах дождя.

– Я никогда их не чувствовала, – сказала я наконец. – Ваши реликвии.

Она протянула свою руку. Драгоценные камни блестели на ее пергаментной коже: крошечный лунный камень, почти такой же, как у сестры Айрис, мутный сапфир со сколом на грани, и самый большой – янтарный овал, который притягивал свет, освещающий мелкие недостатки внутри него. Они были лишь украшением для настоящих сокровищ: реликвий, запечатанных в лакунах под ними. С осторожностью я дотронулась до янтаря и не ощутила ничего, кроме обычной гладкости камня.

– Ауры духов становятся тусклее, когда кольца запечатаны, – объяснила матушка Кэтрин. – Это не влияет на нашу способность использовать их силу, но делает реликвии гораздо более удобными для ношения.

Она внимательно взглянула на меня одним своим голубым глазом, и в этот момент совсем не казалась мне такой хрупкой. Я мало что помнила о ночи экзорцизма, но никогда не забуду ощущение ее молитв, пронизывающих мое тело и втягивающих Пепельного духа в гневный вихрь дыма и серебряных углей. Позже сестры рассказали мне, что это заняло всю ночь, а когда матушка Кэтрин закончила, то даже не воспользовалась кинжалом. Она просто подняла руку и уничтожила духа одним словом.

– Зуб святой Беатрис, – продолжила она, постучав по лунному камню. – Это реликвия, которую я использую, чтобы ощущать близость духов. Возможно, это всего лишь связанная тень, но я считаю, что часто именно скромные реликвии оказываются наиболее полезными. – Следующим она коснулась сапфира со сколом. – Костяшка святой Клары, которая связывает Замерзшего. Со временем он ослаб, но его сила помогает облегчить холод в моих костях в студеные зимние ночи, и за это я его очень люблю. А этот… – Она провела пальцами по янтарному камню. – Ну, скажем так, я больше не могу владеть им так, как могла когда-то. Боюсь, что, когда сила реликвии превосходит силу человека, носящего ее, существует опасность, что дух одержит верх над своим владельцем. Я удовлетворила твое любопытство, дитя? Нет? Если ты хочешь узнать больше, все эти вещи можешь изучить в Бонсанте.

Последнюю фразу она произнесла многозначительно, ярко блеснув глазами.

Пытаться скрыть что-либо от матушки Кэтрин было пустой тратой времени. Поначалу это меня пугало. Внутри меня поселилась уверенность, что если она сможет заглянуть в мою душу, то решит, что я не подхожу для монастыря, и отправит обратно домой. Но она этого не сделала, и потом, в один прекрасный день, к скотному двору прибилась пугливая козочка, которую бил ее прежний хозяин. После того, как мне наконец удалось убедить ее поесть с моих рук, матушка Кэтрин спросила меня, виню ли я козу за все те случаи, когда она кусала меня, и думаю ли, что мы должны отдать ее обратно. Я так разозлилась, что чуть сама не укусила ее в ответ. Затем матушка Кэтрин одарила меня понимающей улыбкой, и после этого я уже не боялась ее.

Теперь я чувствовала на своей косе руку, поглаживающую ее так же ласково, как мои пальцы когда-то гладили ту козу. Не была уверена, что мне это нравится, но и не хотела, чтобы она останавливалась.

– Не думаю, что Бонсант так ужасен, каким ты его себе представляешь, – сказала она. – Но если ты так сильно желаешь остаться в Наймсе, то, возможно, такова воля Госпожи. Вполне может быть, что ты понадобишься ей здесь, а не там.

Я уже открыла рот, чтобы опровергнуть это, но меня прервал крик Софии.

– Матушка Кэтрин! Матушка Кэтрин!

Она мчалась через сад, а ее ряса задралась до колен.

– Артемизия, – добавила она, затормаживая под беседкой.

Из складок ее одежд высунулся клюв Беды.

Матушка Кэтрин сделала вид, что рассматривает грязь и царапины на коричневых ногах Софии; поджала губы, скрывая улыбку.

– Ты снова лазала по деревьям, дитя? Ты же знаешь, что это не дозволено.

София не выглядела раскаивающейся.

– По дороге идут солдаты, – выдохнула она. – Могу я помочь Артемизии позаботиться об их лошадях? Я могу носить ведра с водой и солому, чтобы их почистить. И притащить морковь… – Она остановилась, увидев выражение лица матушки Кэтрин.

– Ты уверена в том, что видела? Солдаты? Сколько их?

София бросила на меня неуверенный взгляд, словно у меня могло найтись объяснение внезапной настойчивости матушки Кэтрин.

– На них доспехи, – ответила она, – и их много – достаточно, чтобы заполнить всю дорогу. Перестань, – бросила она Беде, беспокойно трепавшему ее рясу своим клювом.

Затем она, вскрикнув, высвободила ворона и отступила назад от его бьющихся крыльев.

– Мертвый! – каркнул он, кружа над нами.

С крыши черной грозовой тучей вспорхнули остальные вороны монастыря.

– Мертвый! Мертвый! Мертвый!

Матушка Кэтрин встала, ощупывая свое кольцо с лунным камнем.

– София, Артемизия, в часовню. Сейчас же!

Я никогда не слышала, чтобы она говорила таким тоном. Потрясение от этого заставило меня вскочить со скамьи. Дрожащая рука Софии вцепилась в мою, и мы побежали.

Зазвонили колокола часовни, а в промежутках между звоном раздавались резкие выкрики воронов. Сестры присоединились к нам на дорожке, ведущей к центральному двору, откуда все устремились вверх по мощеному холму к часовне, придерживая рясы на ветру. Воздух, принесенный бурей, пах сырой землей, и лица сестер вокруг меня побледнели от страха.

Как только мы с Софией достигли часовни, монастырь погрузился во мрак. Внезапный укол холода ужалил меня в голову, затем в щеку. На булыжниках расцвели темные пятна.

– Иди, – сказала я, выпуская руку Софии.

Она попыталась возразить, но одна из сестер схватила ее и потащила внутрь, подняв на руки, когда та попыталась сопротивляться.

Я забралась на обвалившиеся камни разрушенной внутренней стены, что когда-то окружала часовню, вырывая плющ руками, пока в поле зрения внизу не показались монастырские ворота. Они были в два человеческих роста высотой, а их черные шпили вздымались в небо, словно ряд копий. По другую сторону копошились фигуры: испуганные лошади и громоздкие силуэты людей в броне.