Мария Хроно
Сказки Даймона

Вступление

Демон, приходящий в ночи – жестокий, ужасный, терзающий разум и сжигающий тело желаньем. Ты на грани реальности и фантазий – словно сон, боюсь я утратить. Я боюсь твоего появления, я боюсь, что ты никогда не придешь. И стереть мне память о тебе было бы величайшей милостью для меня. Я бы уничтожил тебя – собственными руками. Я бы отдал все во имя тебя – ведь ты Душа моя.

Женщина, сотканная паутиной Луны, каждый раз приходит в ночи через дверь желаний моих. Сев на меня, она смотрит в глаза мои – и не в силах я отвести взгляд. Ведь в глазах ее плещутся миры, что не видел я прежде, не знал. Слезы стекают по щекам моим, пока она меня иссушает. Меня убивая, песни она мне напевает – песни о Другой Стороне.

Нет никого ужаснее нее.

Нет никого прекраснее ее.

Настало время Мрачных сказок.

Лабиринт миров

Тебе страшно? Настолько страшно, что хочется закричать, вскочить с кровати и броситься прочь, но сил хватает лишь на то, чтобы шептать. Тебе так хочется все рассказать им, но глядя в их, полные скорби глаза ты позволяешь себе лишь улыбнуться на прощание. Ты уже почти что мертв, а им еще жить – так пусть верят, что ты умирая смирился с неизбежным. Но ты все равно боишься, боишься и ничего не можешь сделать, пока пустота неумолимо поглощает тебя крупица за крупицей.

В последний момент, когда ты желаешь увидеть свет в последний раз, но твои глаза видят лишь тьму, только тогда, только тогда ты понимаешь, что всегда был пустотой.

Не бойся, та сторона все же есть. Нет, она не похожа на унылый, скучный и мирный рай, и не полыхает в ней адское пламя, но там есть лабиринт.

В этом лабиринте вечно царит сумрак и прохлада. Приглушенный холодный изумрудно-голубой свет озаряет миллиарды дорог. Пути ветвятся, расходятся, сплетаясь в паутину, но у каждого из них есть свой конец, он же начало – дверь, что ведет в мир. Одни из них так похожи на наш, другие же ты даже представить не сможешь сейчас своим человеческим разумом, не то что понять.

Но у каждого из них своя музыка, непохожая на земную, у одних она спокойная, у других подобна самому хаосу, у нее есть свой цвет и вкус, но редко лишь один. Она раздается в лабиринте, зовя, маня из одного его конца в другой, завлекая в темные туннели и сияющие залы.

Что же выбрать, спрашиваешь ты. Когда ты там окажешься, у тебя не возникнет такого вопроса. Иди от одной двери к другой, познавая тайны чужих миров пока не найдешь тот, где захочешь остаться в следующей жизни. Может тебе приглянется первый попавшийся мир, а может ты решишь бродить в полумраке веками – время там течет незаметно, неслышно, его заглушает музыка множества измерений.

Поверь мне и не бойся. Когда-нибудь, когда ты уже забудешь наш разговор, не знаю где и когда, я обещаю ты вновь очнешься и осознаешь, что существуешь.

Мир – паутина.

Глава 1. Нигредо

Моя крепость

В одной такой разной Вселенной, в одном сером, унылом городе жил маленький мальчик. Этого мальчика звали Цакль, и было ему лет десять от роду. Цакль был очень послушным мальчиком с очень строгой мамой. Он всегда молча, без капризов, ел безвкусную кашу на завтрак, терпеливо высиживал уроки в школе, а потом осторожно, стараясь не наступать в грязь, в которой буквально утопал город, чтобы не запачкать ботинки, шел домой. Дома мальчика ждала мама, которая тщательно, до мелочей, выспрашивала, как прошел день, не делал ли ему замечаний мистер Уилсон (его школьный учитель), и не заходил ли (не дай-то бог!) он куда-то после уроков.

Вечером приходил его папа, и столь строгая мама сразу превращалась в милую, невинную пташку. Она всегда твердила, что папа так сильно устает на работе в конторе мистера Смитерса, что нельзя его тревожить. И всегда, когда он возвращался, либо кружила возле него, либо стояла у стены, пожирая супруга восторженными глазами, в любую минуту готовая сорваться с места на любую просьбу. В противовес эмоциональной, пухленькой, вечно пышущей здоровьем и энергией маме, папа был весьма уравновешенным, тихим и спокойным человеком. Низкого роста, худощавый, в очках, с серыми волосами, поеденными лысиной, не снимавший своего серого костюма даже дома, он после работы садился в свое кресло и читал газету, заботливо подготовленную женой. Порой он тихим голосом просил супругу сварить кофе или принести плед. На Цакля папа почти не обращал внимания и словно чувствовал рядом с ним какую-то неловкость. Порой папа спрашивал сына как учеба и, удовольствовавшись коротким ответом вроде «все хорошо, учитель меня вчера хвалил», с чувством выполненного отцовского долга возвращался к газете.

Сегодня выходной, а Цакль за неделю получил немало восторженных отзывов в тетрадь от мистера Уилсона, поэтому мама разрешила ему погулять. Так что Цакль как всегда осторожно, аккуратно шел по узеньким улочкам Смоллута, тщательно избегая кучи сочащегося мусора, бродячих собак, бездомных людей, праздно шатающихся драчливых пьянчуг. И так проходили его выходные, его каникулы – на улочках Смоллута посреди унылых полуразвалившихся домов, за высокой крепостной стеной – по другую сторону которой, как Цакль предполагал в своих самых смелых мыслях, был немного другой мир. Был ли он лучше? Этого мальчик не знал, но иногда, когда никто не видел, он подходил близко-близко к стене и прислонялся к ней ухом – а вдруг?

И однажды это «а вдруг» случилось. Одним весенним воскресным утром Цакль пошел гулять к стене – ведь пока все спят, наслаждаясь выходным, он мог «послушать» стену или даже попытаться найти в ней щели, дабы хоть одним глазком взглянуть на то, что скрывалось снаружи. В одном месте кладка выглядела изрядно расшатавшейся, и Цакль, предварительно оглядевшись по сторонам, начал осторожно «выколупливать» кирпич, но тот упорно не хотел поддаваться. Лишь облачко известки попало мальчику в лицо. Цакль не удержался и громко чихнул.

– Будь здоров, – пожелал кто-то рядом. Цакль дернулся от неожиданности и начал беспокойно оглядываться, ведь не хватало только, чтобы кто-то увидел, как он пытался разрушить стену.

– С… Сспасибо, – пробормотал он в ответ, не видя никого рядом, и почувствовал, как сердце внезапно пустилось вскачь. Ведь если рядом никого нет, значит этот голос раздался из-за стены!

На минуту воцарилось молчание, во время которого внутри Цакля происходила отчаянная борьба. Мама всегда говорила, что хорошие мальчики не разговаривают с незнакомцами, а Цакль уж очень хотел быть хорошим мальчиком. Но он так давно желал узнать, что скрывается там, за стеной, что все-таки не выдержал и решил рискнуть.

– П… Ппподождите. Вы все еще здесь? – окликнул мальчик, надеясь, что его таинственный собеседник еще не ушел.

Пара секунд молчания показались ему вечностью, а потом незнакомец наконец-то отозвался:

– Да?

– Знаете, вот… Как… – собравшись с духом, мальчик, наконец, смог сформулировать мысль, – Я никогда не был по ту сторону стены, не могли бы вы, сэр, рассказать… что там?

– Смотря с чем сравнивать, а для этого мне нужно знать, что творится по твою сторону, – незнакомец рассмеялся, у него был такой молодой, звонкий смех, но при этом не детский. Странно, но отдельными нотками он почему-то был знаком Цаклю.

– А знаешь, я сегодня жутко спешу, но если хочешь узнать, что происходит по мою сторону стены – приходи через неделю в это же время сюда, я буду тебя ждать. Кстати, как тебя зовут, мальчик?

– Томми, – на всякий случай соврал мальчик. Ему показалось, что незнакомец разочарованно вздохнул.

– Тогда до встречи… Томми…

– До встречи.

Через неделю они встретились, и еще через одну, и еще, и еще… Почти каждые выходные Цакль сбегал к своему новому знакомому, который теперь уже знал его настоящее имя и, как ни странно, совсем не обиделся на обман. Своего имени незнакомец упорно не называл, отшучиваясь и припоминая мальчику его маленькую ложь, так что Цакль прозвал его Сказочником, ведь все истории, рассказанные его новым другом, походили на сказку. По его словам, в Теририи – так назывался этот удивительный город, на улицах всегда чисто, все жители веселы и приветливы друг к другу, на завтрак они едят хрустящие тосты с сочным беконом и пьют ароматный кофе с мятными леденцами вместо безвкусной похлебки. На улицу можно выходить в любой час, даже поздно ночью – последний преступник скончался в тюрьме лет десять назад, и ее почти сразу же переоборудовали в исторический музей.

– Слушай, я долго думал… Я мог бы показать тебе свой город… Если ты конечно не против прогуляться… – в одну из встреч предложил Сказочник.

Цакль на минуту задумался, оглянулся назад на серые унылые дома и ответил:

– Буду рад, если там все и впрямь так, как ты описываешь. Только я вот понятия не имею где находятся ворота из города, а кого не спрашивал – на меня начинали громко кричать, мол, я хочу сбежать из столь «чудесного» места.

– А тебе и не потребуются ворота.

Цакль кинул оценивающий взгляд на стену.

– Нет, я не перелезу.

– И это не потребуется. Слушай внимательно, сейчас я открою тебя маленькую тайну. Стой на месте и закрой глаза. Закрыл?

– Да.

– Точно закрыл?

– Да.

– А теперь представь, что ты стоишь посреди широкого поля со мной, и мы смотрим на мой город, что виднеется на горизонте.

– Если он существует, конечно.

– Существует, и ты должен в это поверить, Цакль, это очень важно. Представил?

– Вроде…

– А теперь протяни руку.

Мальчик послушался. Как ни странно, через мгновение его рука коснулась не холодной и мокрой стены, а чьей-то теплой ладони. Затхлый, наполненный запахами подпорченных продуктов с рынка на главной площади, раскиданных повсюду отбросов и тел горожан, свято верящих, что принимать ванную надо никак не чаще пары раз в месяц, воздух Смоллута сменился свежим прохладным ветерком, принесшим сладковатый аромат полевых цветов.

– Теперь открывай, – разрешил Сказочник.

Первое что увидел Цакль – луг, весь заполненный такими разными цветами – синими, фиолетовыми, белыми, желтыми.

– Так вот что так сладко пахло! – мальчик вдохнул этот аромат полной грудью.

– Ну привет.

Перед ним стоял стройный, среднего роста человек, закутанный в черный плащ. Лицо почти полностью было скрыто под капюшоном и длинным темно-зеленым, развевающимся по ветру шарфом. Из-под него лишь немного выглядывали отдельные черные пряди. Сказочник протянул ему руку из длинного рукава плаща для рукопожатия. Кожа была гладкой, словно у юнца, так что не наблюдая лица своего нового друга, Цакль по прикосновению и голосу решил, что Сказочнику не более двадцати пяти – тридцати лет.

– Я рад, что мы наконец-то увиделись вот так, – сказал Сказочник и указал на горизонт, где луг заканчивался, и виднелись ослепительно белые башни, – вот мой город и я проведу тебя сегодня туда.

Пока они шли, Цакль то и дело украдкой пытался разглядеть лицо под капюшоном, на всякий случай – ему было страшновато идти вот так с незнакомцем, но напрямую попросить Сказочника снять капюшон мальчик стеснялся. Но он напрасно пытался скрыть свое любопытство.

– Я заметил твои попытки разглядеть мое лицо, и я прекрасно тебя понимаю.

Видя, как Цакль стушевался, его спутник поспешно добавил:

– Не переживай, я не в обиде, но лицо показать не смогу. Оно обезображено болезнью. Я не хочу тебя пугать, да и кожа моя от солнечных лучей будет болеть и чесаться, так что приходится даже в жару закрывать ее плащом. Не волнуйся, это не заразно. Просто последствие…. Одной… – ему сложно было подобрать нужные слова, – детской травмы. Я прекрасно вижу, что ты мне не доверяешь, но все же ты идешь рядом со мной. Я не смогу прямо сейчас доказать тебе, что не желаю тебе зла, но ты и сам увидишь это совсем скоро.

– Ты прав, я опасаюсь тебя, – немного помявшись, признался Цакль, – но я так давно мечтал увидеть, то что столько лет скрывалось от меня по ту сторону стены, что рискну.

– Некоторые мечты стоят того, чтобы ради них рискнуть головой, – Сказочник сорвал злак и стал вертеть в зубах на манер сигареты, – ты смелый маленький мальчик.

Когда они, наконец, подошли к Теририю, Цакль увидел, что в отличии от Смоллута, он не огорожен крепостной стеной, город словно вырастал из окружающего его луга. Высокие башни, аккуратные маленькие домики и ухоженные дорожки постепенно вплетались в него: на окраине города нерешительно, а затем все смелее и смелее, вытесняя великолепие природы великолепием плодов человеческого разума и труда.

Сказочник манерно поклонился и с гордостью в голосе напыщенно произнес:

– Добро пожаловать в Теририй, мой маленький друг. Здесь ты наконец-то воочию узришь те чудеса, о которых я столько рассказывал, и я уверен, поймешь, почему я считаю, что это самый удивительный город в мире.

Оказавшись в городе, о котором он столько слышал, Цакль зажмурился – настолько ярко сияли мостовые и стены. Многие здания здесь были выстроены из белоснежного камня, настолько гладкого и чистого, что в нём можно было увидеть своё отражение. Они походили на дворцы – богато украшенные барельефами стены уходили ввысь, к небесам, настолько, что шпили башен касались облаков. Чтобы увидеть их верхушки, Цаклю пришлось задрать голову так, что у него заболела шея. В домах было множество широких окон, многие из которых были украшены разноцветными витражами. Тут и там на стенах висели разноцветные флажки, слегка колеблющиеся на ветру.

– Какое всё яркое – проворчал Цакль, прикрывая лицо ладонью, – у меня уже глаза болят, так и ослепнуть недолго!

Входы в большинство дворцов украшали портики с изящными колоннами, между которыми стояли искусно изваянные из мрамора статуи животных. Среди них были самые разные создания: кони, львы, орлы и многие другие, незнакомые Цаклю. У одного из домов стояла скульптура, изображающая дракона. Гордое животное изящно изогнуло шею и напрягло задние лапы, будто готовясь подпрыгнуть, расправить могучие крылья и взлететь над городом, дабы полюбоваться своими владениями сверху. Увидев его, мальчик испугался и отшатнулся, не сразу осознав, что это лишь скульптура – столь искусно она была сделана.

– Боже, какое страшилище, такой верно может проглотить человека, не разжёвывая! – непроизвольно вырвалось у него.

Сказочник лишь нахмурился, услышав такие отзывы, и повёл Цакля по центральной улице города к главной площади. Улица была такой ширины, что по ней могли проехать четыре телеги, и рядом ещё оставалось место для пешеходов. Повсюду кругом суетились горожане, наряженные в яркие наряды из разноцветных тканей. Каждый как будто пытался перещеголять остальных. У всех были довольные сытые лица, они переговаривались друг с другом и смеялись. Окинув взглядом свою оборванную серую рубашку, старые поношенные штаны и стоптанные башмаки, Цакль решил, что они насмехаются над его видом.

– И зачем они так вырядились, у вас что, маскарад какой?

– Нет, это обычная одежда жителей города.

– А ты почему тогда в черном плаще?

– Здесь каждый ходит, как хочет, и никому нет дела. Я прежде жил в другом месте, и все еще не хочу обновлять гардероб.

В одной из лавок Сказочник купил мальчику леденцов. Тот вначале обрадовался и поблагодарил друга, но стоило ему попробовать один, и он с трудом удержался, чтобы не выплюнуть его. Сказочник с тревогой посмотрел на его искаженное гримасой отвращения лицо.

– Не нравится?

– Слишком сладкие, как вы такое едите только!

– Да ну! Это же лучшие леденцы в городе, самого Бадди Бернса!

– Какие же тогда худшие, – подумал мальчик, но из вежливости промолчал.

Вскоре Цакль почувствовал странный незнакомый запах. По мере их продвижения запах всё усиливался, и вскоре впереди показались яркие клумбы, высаженные по бокам улицы. Цветы на них образовывали сложные геометрические узоры. Столько цветов Цакль никогда в жизни не видел, по сравнению с этим разнообразием луг перед городом казался однообразным и монотонным. Там были и ярко-алые розы, и золотистые тюльпаны, и нежно-белые лилии. Именно они источали странный приятный аромат. Но Цаклю, хоть ему и нравился запах цветов на лугу, это показалось уже слишком. Он пытался понюхать какие-то диковинные цветы, которые Сказочник называл «орхидеями», но от их запаха Цакль начал чихать. Пришлось зажимать нос, проходя мимо особо ароматных клумб.

По центру улицы стали появляться фонтаны, украшенные прекрасными скульптурами людей и животных. Огромные рыбы извергали струи прохладной кристально-чистой воды, прекрасные мраморные нимфы танцевали, как будто паря над поверхностью воды, окутанные радужным ореолом брызг.

Возле воды радостно играли дети: они бегали и, смеясь, пытались обрызгать друг друга, зачерпнув воды из фонтана. Часть брызг попала на Цакля. Когда вода коснулась его лица, он в ужасе отшатнулся.

– Такая холодная! Я ведь могу заболеть! И что тогда, сидеть дома? Вот мистер Уилсон расстроится…

Чем ближе Цакль и Сказочник подходили к центральной площади, тем больше народа становилось вокруг. На открытых террасах кафе и ресторанов люди наслаждались изысканными блюдами и прекрасной погодой. По бокам улицы тут и там стали появляться уличные актёры, художники и музыканты, вокруг которых собирались группы зрителей. Отовсюду доносились музыка и весёлый смех.

– Как шумно! – подумал Цакль – и чего им дома не сидится всем!

И вот, выйдя, наконец, на центральную площадь города, он увидел перед собой огромное. Нет! Гигантское! Титаническое дерево! Оно вздымалось выше самых высоких башен города, ствол был толщиной с гору, а корни размером с целую улицу. На них даже кое-где росли обычные деревья, кажущиеся игрушечными рядом с этим исполином.

– Ого, какое огромное! – задрав голову, восхитился Цакль.

Сказочник зарделся, словно сам вырастил это дерево, но следующая фраза мальчика быстро согнала румянец с его лица и заставила нахмуриться.

– Сколько места занимает. Вот если оно упадёт, весь город раздавит!

На мощных ветвях кое-где виднелись странные оранжевые плоды, размерами под стать дереву. Ствол был весь опутан паутиной из лесенок и деревянных мостков, по которым сновали люди. Они срывали с дерева спелые плоды, обвязывали их верёвками и аккуратно спускали на землю.

–Что это за плоды? – спросил Цакль у Сказочника.

– Эти плоды – волшебные, их мякоть на вкус слаще мёда, а если прочитать над таким плодом специальное заклинание, то он превратится во все, что пожелаешь. Поэтому нам нужно меньше работать, чем жителям других городов. Мы можем заниматься тем, чем нам нравится, а всё необходимое нам даёт Дерево.

– Но я вижу, в тех же лавках и кафешках полно работников. Почему они все еще этим занимаются?

– Им просто нравится что-то делать самим.

– Вот странные. А почему ты не попросил Дерево дать тебе лекарство от твоей болезни?

– Некоторые вещи нельзя исправить даже с помощью магии.

– Жаль, а ты научишь меня заклинанию?

– Конечно, только произносить его нужно с радостью в сердце и любовью к жизни, иначе не сработает.

– Да-да, конечно, пойдём скорее, попробуем!

Они направились к группе людей, только что снявших новый плод с дерева. Сказочник о чём-то поговорил с одним из них, видимо, главным, и махнул рукой Цаклю.

– Слушай внимательно, нужно сказать «Арбор Мунди, Фацетэс Валюнтатем», а в конце поклониться дереву и поблагодарить его.

– Да-да-да, я всё понял! – с нетерпением закивал мальчик.

– Ну, сейчас я такого загадаю! Такого! Хм… а чего бы мне такого загадать? Что мне нужно-то? Может, велосипед? Да не, мелковато! Может, карету с лошадьми? Да ну, я ж лошадей боюсь. А, вот! Хочу корабль! Хочу быть капитаном!

Пока он раздумывал, чтобы ему пожелать, Цакль забыл заклинание и произнёс его неправильно. Он настолько разволновался, что напрочь забыл поблагодарить дерево. Ничего не произошло.

Цакль нахмурился и произнёс заклинание снова, опять неправильно.

Опять ничего.

– Давай попробуем еще раз. Ты перепутал слова, да и забыл поблагодарить Дерево. К тому же, оно исполняет лишь истинные желания, дает лишь то, что тебе действительно нужно.

Цакль, конечно, был хорошим мальчиком, но этот город начал его утомлять. Он был ярким, слишком ярким. Мальчик постарался как можно мягче сказать об этом своему другу.

– Знаешь, я бы скоро пошел домой.

– Хорошо, я провожу тебя. Но через неделю я могу привести тебя снова, и может на этот раз у тебя все получится с заклинанием.

– Слушай, это все, конечно, замечательно, но, если честно, мне не очень нравится этот город. Я не хочу сюда больше возвращаться.

Сказочник стал очень грустным.

– А я так хотел… Ты бы мог жить со мной…

– Зачем тебе это?

– Просто ты был таким грустным, когда мы разговаривали с тобой через стену… Ну и я… Я подумал, может, тебе тут будет лучше…

– Я ценю твои старания, но… Этот город не по мне.

– Ладно, я провожу тебя домой, – Сказочник расстроился и, тяжело вздохнув, переспросил, – и значит, ты больше вообще не придешь?

– Сюда далеко идти, и если я буду так долго пропадать, мама поймет что что-то не так. Да и скоро конец семестра, придется готовиться к куче контрольных, – попытался оправдаться Цакль.

– Понимаю, понимаю, – печально закивал Сказочник, но он все еще не сдавался, – но может потом, в каникулы?

– Я не хотел тебя обидеть, честно. Просто здесь все не так… Не так как я ожидал. Много людей, шумно, все выряженные в пух и прах, а зачем? Дети невоспитанные, валяют дурака и брызгаются ледяной водой, вот если бы мистер Уилсон добрался до них, он бы им показал! Мама всегда говорила, что приличные мальчики и девочки ведут себя спокойно, играют тихо, так чтобы никому не мешать. Да еще это дерево не хочет исполнять мои желания. Ну не мог я неверно произнести заклинание, учитель говорит, у меня лучшая память в классе. Может вам просто кажется, что оно работает? Вдруг вся эта магия лишь миф? Чтобы не приходилось вставать с утра на работу. Столько древесины зазря пропадает…

Цакль хоть и был воспитанным мальчиком, но его также приучили быть прямым и честным, да и прогулка столь вымотала и разочаровала его, что он уже не мог остановиться. Сказочник молча выслушивал его тираду.

– И зачем все эти украшения, все эти статуи, фонтаны?

– Так красиво же.

– А кому нужна эта красота? Она же совершенно бесполезна.

Из-под капюшона послышались всхлипывания.

– Ты что? – Цакль удивленно посмотрел на Сказочника, – что я такого сказал? Я же вроде не обидел тебя ничем. Просто этот город…

– Но это мой город! – крикнул Сказочник и резко бросился прочь, оставив Цакля одного в недоумении стоять посреди улицы. Мальчик подождал минут десять на случай, если друг передумает и вернется, а потом, все еще дивясь столь резкой вспышке эмоций приятеля, побрел по улицам Теририя в направлении дома.

Правда ему пришлось немного поплутать, Цакль лишь фрагментами помнил дорогу, хоть и не хотел сам себе в этом признаваться. Побродив по городу, мальчик стал замерзать – еще недавно ясное небо заволокло тучами, задул ледяной ветер. Да и в животе предательски урчало от голода.

– До дома далеко, а я замерз и хочу есть. Разумнее всего сначала отыскать Сказочника, попросить у него еды и теплой одежды и затем быстро домой, пока мама не заметила. А то я так не дойду до дома.

Цакль вспомнил, что Сказочник говорил, что живет на самой тихой и спокойной улице города, где белоснежные дома-дворцы сменялись маленькими аккуратными разноцветными домиками.

– Не то чтобы у меня не было возможности жить в доме пороскошнее, но пока я живу один, мне не нужно много места, да и мне удобнее жить на окраине, чтобы было проще ходить на луг, где я собираю лечебные травы и цветы. Конечно, дерево обеспечивает нас нужным лечением, но мне нравится делать всякие настойки, а еще из луговых трав получаются красивые букеты, – словно оправдываясь, во время одной из встреч возле стены рассказывал ему Сказочник.

Еще Цакль отчетливо помнил из его рассказов, что прямо напротив двери дома Сказочника есть маленький пруд. Стоило ему вспомнить это, и у него в голове буквально зазвучал голос друга: «Когда я только въехал в свой новый дом, все соседи упорно советовали мне закопать прудик – настолько мал и запущен он был. Но внимательно посмотрев на его грязно-зеленую гладь, я увидел, что он полон жизни, хоть это было и плохо заметно. Для рыб прудик был слишком мал, но в нем мельтешили мелкие рачки, водные жучки, личинки стрекоз. И знаешь, мне стало их жаль – чем они хуже красивых рыб? Временами я осторожно убираю часть ила, тщательно проверяю, не попали ли туда его маленькие жители, чтобы им было проще дышать. И знаешь, когда мне становится грустно, я прихожу к своему пруду и понимаю, что если даже в такой грязной луже так пышно может расцвести жизнь, то и я как-нибудь справлюсь с тем что гнетет меня…»

На мгновение Цаклю почему-то стало немного грустно.

– И почему он убежал? Странный какой-то. Наобещал с три короба – а на деле вышел пшик. Чем ему так дорог этот город и этот зарастающий пруд? Но все-таки он мой друг, самый настоящий друг… И это странно, ведь он так не похож на тех, с кем я прежде общался.

Цакль окликнул владельца ближайшей кофейни, вышедшего на улицу покурить:

– Извините, Вы не подскажете, как пройти на улицу Мачура?

– Конечно, подскажу. Но далеко тебе придется идти, мальчик. Улица Мачура на самом краю города, а сейчас такой ветрище – замерзнешь. Подожди минутку. Мужчина нырнул за дверь и вернулся уже с горячим термосом в руках.

– Держи, хоть будет чем согреться в дороге. Кофе детям не полезен, так что я налил ромашковый чай.

– Спасибо, – поблагодарил Цакль, покраснев от смущения, – а термос?

– Не переживай, как-нибудь вернешь, ну а не вернешь – уж переживу, – хрипло засмеялся владелец кофейни. Смех у него был грудной, громкий, но чуть кашляющий – сказывалась вредная привычка.

– Смотри, дойдешь до конца улицы и возле библиотеки повернешь направо, там будет узенькая улочка Мачура, ее надо пройти до самого конца, а в конце раскинулся парк, пересечешь его по прямой, перейдешь через мост, и в паре сотни метров от берега увидишь маленькие разноцветные домики, выстроившиеся в рядок. Вот туда тебе и надо. Мужчина достал из кармана фартука листок с ручкой и быстро набросал план.

– Вот тебе карта, на всякий случай.

– Спасибо большое, сэр.

– Хорошей дороги, малыш.

– И вам удачного дня.

Благодаря объяснениям баристы Цакль без проблем нашел дом Сказочника, хотя идти пришлось немало. Ноги уже предательски ныли, а ветер еще больше усилился, так что даже содержимое термоса не спасало озябшего мальчика.

Вот он – маленький, но ухоженный аккуратный домик, в котором живет его друг: васильковые стены, треугольная темно-зеленая крыша, странные рисунки в уголках окон – «под витражи». Напротив двери, почему-то приоткрытой – крупная изумрудно-зеленая лужа.

– И это и есть твой пруд? – подумал Цакль и еле удержался от смеха. Он наклонился над водной гладью, что-то мелкое и черное суетилось в воде.

– Какой же все-таки он странный… И нелепый… – в голове у мальчика промелькнуло, что он здесь не ради еды и теплой одежды, что он бы уже дошел до дома. Но почему-то ему хотелось перед возвращением повидаться с Сказочником, почему-то расстроенная интонация его голоса перед тем, как друг убежал, тяготила Цакля.

Он постучал в приоткрытую дверь, но никто не ответил. Тогда, предварительно извинившись за непрошеное вторжение, Цакль зашел внутрь. Прикрыв дверь, он снял уже изрядно промокшую обувь и босиком прошел в прихожую – пол был весьма чистым. Мальчик заглядывал из одной комнаты в другую – они были незаперты, но нигде не было его друга.

– Значит он еще не вернулся домой? Но почему тогда оставил открытую дверь? Вот растяпа… – посетовал Цакль, но на всякий случай решил забраться по хлипкой лестнице на чердак.

Когда он поднялся, глаза не сразу привыкли к полутьме. Посреди чердака виднелась высокая фигура в каком-то неестественном положении.

– Сказочник? – осторожно окликнул Цакль.

Ему не ответили. От странной фигуры веяло чем-то жутким, но мальчик собрал всю волю в кулак и медленно, шаг за шагом приближался к ней, готовый в любую минуту сорваться и убежать прочь. Глаза постепенно привыкли к полутьме, и им уже хватило того малого количества света, проникавшего в маленькое чердачное окошко, чтобы разглядеть фигуру. Ноги не касаются пола, голова неестественно повернута, а от шеи к потолку тянется толстая веревка. Фигура ростом и сложением похожа на Сказочника, на ней черный плащ Сказочника. Словно в забытьи мальчик подходил все ближе и ближе, не замечая, как горячие слезы обжигают щеки, взял валяющийся рядом опрокинутый стул и встал на него. Осторожно, он откинул капюшон, чтобы наконец-то разглядеть лицо друга, которое тот так рьяно прежде скрывал. На бледном, перекошенном от удушья лице проглядываются столь знакомые черты. Цакль словно смотрит в зеркало, только эдак лет через десять. Такой же нос с горбинкой, такие же темно-серые глаза, только неестественно выпученные, такие же тонкие губы, но искривленные в гримасе боли, его кожа, правда, покрытая легкой темной щетиной, его черные непослушные волосы, но отросшие до плеч, его лицо – только повзрослевшее и мертвое…

В маленьком синем домике с треугольной крышей раздался детский крик. Дерево, сломанное ураганом, издало жалобный стонущий скрип и упало, разбивая ветками чердачное окно. В дом ворвалась буря, безжалостно дергая подвешенное к потолку тело, словно марионетку, в какой-то дикой, неестественной пляске смерти. Цакль потерял равновесие и упал со стула. Голова ударилось обо что-то твердое, и разум заполнила милосердная тьма.

Прошла минута, а может, час, и он открыл глаза. Ветер резко стих. Находясь в полузабытьи, двигаясь словно деревянный, Цакль снова подставил стул к телу, закрыл мертвецу глаза и снял с него плащ. Надев плащ на себя, он вышел на улицу и пошел прочь – прочь от своего лучшего друга, прочь от этого маленького домика, прочь от прудика, который остался без хозяина, и который теперь-то уж точно закопают. Прочь от этого города, в сторону своего дома, в сторону серой стены. Он еще не знал, как попадет внутрь, возможно, придется сознаться во всем городской страже, что стоит на воротах, придется сказать, что он сбежал – но как? Кто поверит в то, что можно ходить сквозь стены?

Он прошел мимо опустевших улиц, заваленных оборванными ураганом ветками и украшениями – теперь они уже выглядели не столь яркими и праздничными. Мимо роскошных домов с выбитыми ветром окнами, мимо раскрошенных в щепки торговых рядов, мимо разбитых экипажей. Не все успели укрыться от непогоды, и улицы были полны стонов раненых людей, пытавшихся выбраться из-под обломков. Даже Великое Дерево на центральной площади теперь нагое, с содранными ветром листьями, с поломанными ветвями, выглядело уже не столь величественным. Волшебные плоды валялись на земле между обломков и искалеченных тел горожан, превратившиеся в бурую склизкую кашу.

Но Цакль словно не видел всего этого, лишь сильнее кутаясь в плащ, он шел и шел через город, временами наворачивая круги, плутая, через луг, к серой стене, за которой был его дом. Лишь дойдя до нее, он вспомнил, что так и не вернул термос баристе, забыв его в доме Сказочника. С минуту он простоял, размышляя, стоит ли рисковать еще больше, задерживаясь, дабы вернуть его, как вдруг услышал какое-то шуршанье и поскребывание по ту сторону стены. Источник этого звука громко чихнул.

– Будь здоров, – на автомате пожелал Цакль. Порыв ледяного ветра забрался под плащ и покрыл тело мурашками.

Где-то вдалеке, по ту сторону луга, где прежде стоял сияющий Теририй, в небе полыхнула молния, ударяя в Великое Древо.

Я готов был разделить с тобой свой рай, но этими же самыми руками, которыми мы могли бы построить его, мы сплетем веревку, что затянется на моей шее. Я должен был бы бежать от тебя как можно дальше, дабы спасти свой мир, но разве сбежишь от самого себя?

Скажи мне, сколько кругов Ада нам предстоит пройти, сколько раз нам придется умирать и вновь возрождаться пока мы не найдем тот сказочный город?

Тень

Никита сидел на подоконнике, уставившись на проходящих мимо людей. Так проходили почти все его дни – после школьных занятий, мальчику только и оставалось что пялиться в окно. Хотя ему уже исполнилось десять, его никуда – никуда не пускали одного. А гулять с Никитой было некому…

Утром в школу его отводила мама, а днем забирала строгая нянька, которая была весьма нелюдима и особо не разговаривала с мальчиком. И пусть дома его ждал телевизор, дедушкино радио, компьютер и даже новенькая приставка – даже вымышленные миры фэнтези игр и фантастических фильмов не могли заглушить в его сердце странную тоску, когда в окно лились теплые лучи летнего солнца, а через раскрытую форточку слышалось пение птиц.

Никита жил с дедушкой и вечно занятой мамой, иногда бравшей сына на прогулки по выходным. О, эти выходные определенно были праздниками для засидевшегося дома мальчика. А вот отца у Никиты не было. Ему говорили, что тот оставил маму незадолго до рождения сына. Не пожелал создавать семью и скрылся бесследно, дабы не платить алименты.

Мама не любила затрагивать эту тему, и стоило ему начать расспрашивать начинала злиться. Она вообще любила злиться – по поводу и без, а когда злилась, говорила Никите, что он похож на своего негодяя отца.

И мальчик однажды убедился в этом. Тайно роясь в маминой сумке в поиске мятных леденцов, которые она вечно таскала на работу, дабы беречь горло (она с утра до вечера вела языковые курсы и очень любила кричать, так что под конец дня у нее нередко садился голос), Никита наткнулся на маленькую помятую фотокарточку. На ней мама стояла в обнимку со статным мужчиной чуть старше нее и чертами лица, так походившим на Никиту. Глядя на фотографию, мальчик невольно подумал, – а ведь если бы не я, они бы возможно еще были бы вместе… Его мама была такая счастливая, красивая и молодая на этом фото… А в реальной жизни она все время ворчала и кричала, вечно уставшая, вечно торопящаяся и вечно недовольная. На этот раз мятные леденцы он красть не стал…

Как назло, окна их маленькой квартирки выходили на сквер, и вечерами после учебы, мальчик смотрел как там – за стеклом, гуляют и смеются другие люди. Он так до конца и не смог понять почему ему нельзя туда – погулять хотя бы на сквере перед домом с друзьями. Но мама вечно пугала его всякими страшилками и убеждала, что ему слишком рано гулять одному – ведь улица полна опасностей. Пока что самую большую опасность представляли ее рассказы – Никита плохо спал после них, мучаясь кошмарами по ночам каждый раз после такого «предостережения».

Сегодня на улице было оживленно – люди, воспользовавшись жарким июньским днем не теряли времени даром и высыпали на улицу, а мальчику оставалось лишь завидовать им, наблюдая за чужим счастья с подоконника и гадать, когда же мама наконец- то уйдет в отпуск и пойдет гулять с ним. А она все обещала, и все откладывала, ссылаясь на очередные курсы, которые помимо нее никто не потянет. Дедушка еле ходил и почти не покидал дома, да и мама строго настрого запретила им выходить без нее – вряд ли старик смог бы защитить ее драгоценное чадо от всех ужасов опасного внешнего мира.

Увидев целующуюся парочку на скамейке, Никита брезгливо сморщился и резко отвел взгляд на тропинку прямо перед домом. И там, посреди снующих людей его внимание привлекла странная фигура в черном балахоне. Она была среднего роста, а ее плащ был весьма небрежен и порван. Он волочился по земле, тщательно скрывая фигуру незнакомца (или незнакомки?).

Стоило мальчику посмотреть на него, как незнакомец словно почувствовав его взгляд обернулся и посмотрел в ответ. На лице у него была странная белая фактурная маска, монструозная, но гиперреалистичная. Она повторяла черты человеческого лица, но невероятно искаженно, гротескно и вся была изборождена темными вмятинами. Нечто задрало голову (они жили довольно невысоко, на третьем этаже) и уставилось прямо на мальчика белесыми глазами с маленькими, суженными черными зрачками. И никто на улице не обращал внимание на это создание, люди просто проходили мимо, а иногда и сквозь него.

Оно растянуло рот в широкой улыбке и тогда мальчик, увидев, как широко раскрывается пасть этого нечто, понял, что никакая это была не маска… Существо подняло скрытые плащом руки вверх, которые под лохмотьями походили на крылья и держа их полукругом, как в древнем ритуале солнцепоклонников, застыло. В его взгляде, обращенным на ребенка было столько обожания и… голода.

Мальчик не мог пошевелиться от страха. И тут из толпы, слепой к этому созданию, выделилась фигура юноши, решительно направлявшегося прямо к ней. На вид ему было лет под тридцать, он был хорош собой и одет пусть и немного старомодно, но весьма стильно. В руке он держал черную трость и на каждом шагу выбивал ей какой – то ритм.

Существо услышало этот стук и резко обернулось.

– Ниииииик! – крик матери вырвал мальчика из оцепения. Она звала его на иностранный манер, что его жутко бесило всегда. Он резко дернулся, оторвав взгляд от окна.

– Ты опять сидишь на подоконнике! Обвалишь! И кто чинить будет? А главное на что? Я же просила!

– Но мама… Мама, посмотри… Там, на улице, там было чудовище…

Ну и где твое чудовище? – спросила мама.

А я его и впрямь уже не было. Лишь также на сквере сновали шумные, веселые, лопающие мороженое счастливые люди. И в последний момент, когда мама, подхватив его под руки, стала стаскивать злополучного подоконника, Никита увидел того самого юношу с тростью. Их взгляды на мгновение встретились, и мальчику показалось, что незнакомец улыбнулся и хитро подмигнул ему.

Порой ночью, когда Никите было тяжело уснуть, он на цыпочках проскальзывая мимо храпящего деда и комнаты матери, тихонько, еле дыша, открывал дверь и уходил гулять.

На какой-то период после «встречи» с Черным Нечто (так Никита прозвал странную фигуру в черном), мальчик прекратил свои ночные похождения, но мама, дедушка и доктор Андрей Сергеевич убедили его, что это не более чем фантазия, и сегодня, после длительного перерыва, он наконец – то решился выскользнуть из дома.

На сквере было свежо, чуть прохладно, и первое время лишь цикады нарушали ночную тишину. Никита, размяв ноги, плюхнулся в ароматную, мокрую от росы, пропавшую клевером траву и смотрел, как облака, лениво переносимые слабым ветерком, обнажают сияющий лунный лик.

И тут, когда последнее облачко перестало загораживать луну, мальчик услышал шорох позади себя. Ему стало очень страшно, но он заставил себя подняться на резко ставшие ватными ноги. А шорох нарастал. Логичнее всего было бы броситься прямиком домой, но самое громкое шуршание раздавалось сзади, в стороне дома, да и слыша приближение нечта, Никита потерял голову от страха.

Он в панике бросился прочь, вспомнив все те ужасы, о которых ему так часто рассказывала мать. Звуки усилились, и это был уже далеко не шорох, а смесь полязгиваний, клацаний и похлюпываний. Никита почти не оглядывался, но ему казалось, что пространство за спиной словно поглощает тьма, и не помня себя, сломя голову он бежал вперед.

Выбегая из арки на одну из улочек, мальчик заметил прямо перед собой фигуру и, не успев затормозить, врезался в нее. Его схватили чьи- то сильные теплые руки и прижали к себе. А он все барахтался и кричал, пока не потерял сознание…

Когда Никита очнулся, он увидел перед собой звездное небо в прорехах меж уже начавшей желтеть листвой. Вспомнив случившееся ранее, он резко вскочил и увидел перед собой того самого старомодно одетого юношу с тростью. Вблизи он смог наконец лучше разглядеть его. Рыжеватые, чуть длиннее обычного волосы, местами чуть завивались, а местами торчали ершиком. Глаза у него были непонятного цвета – порой они казались карими, почти черными, порой ореховыми, иногда отливали синевой, а под определенным освещением в них угадывались зеленые нотки – но возможно все дело было в тусклом свете уличных фонарей.

Мальчик был в растерянности, не зная, что ему делать, его всего трясло. Незнакомец опустился перед ним на колено и прижал дрожащего от страха и холода ребенка к себе.

– Ну, ну, – приговаривал он, с заботой поглаживая мальчика по спине, пока тот, рыдая, заливал слезами и соплями его аккуратно выглаженную строгую черную рубашку.

Когда Никита более – менее пришел в себя, незнакомец протянул ему руку.

– Прогуляемся? – предложил он – Не переживай, со мной на тебя никто не нападет, а я заодно расскажу тебе кое – что интересное. Будешь? – незнакомец протянул ему мятный леденец.

Мальчик, все еще в шоковом состоянии, на автомате взял конфету.

Спасибо, – прошептал он, и пошел следом за незнакомцем. Конфету он положил в карман, попомнив слова мамы о том, что опасно есть то что тебе дают незнакомцы, а отказаться как ему показалось, было бы невежливо.

Незнакомец шел неспешно. Он нисколько не хромал, и не опирался на трость, зато постоянно выстукивал ей какую – то странную мелодию. Выдержав паузу, он начал.

– Итак, мой дорогой маленький друг. Меня зовут Седьмой, но мои вроде как братья и сестры – у нас в семье весьма нестандартные взгляды на половую принадлежность, зовут меня Везунчик. А тебя зовут Никита, я знаю.

– Ты следил за мной?

– Немного, но знаю вовсе не поэтому. И не торопись пугаться – ведь если бы не следил, кто знает, что бы с тобой приключилось этой ночью… Но не будем о грустном. Тебе ведь интересно узнать, что за создание ты видел тогда у себя во дворе? И кто преследовал тебя сегодня?

– Мама и доктор говорят, что это фантазии… Или, – тяжело сглотнув, мальчик произнес страшное слово, – болезнь…

Седьмой рассмеялся, обнажив белоснежные зубы с на удивление острыми (но не слишком) клычками.

– Мой маленький друг, ты можешь конечно называть их и фантазиями, и болезнью, но я зову их Тенями.

–Значит они… Настоящие?

– Смотря что ты подразумеваешь под настоящим. Думаешь, раз оно в твоей голове – сразу значит фантом, выдумка? – Седьмой хитро улыбнулся.

Никита задумался, понял, что ничего не понял и спросил, – а они плохие, эти Тени?

– Не плохие, и не хорошие, просто у них на тебя могут быть свои скажем… виды… И не всегда, мой друг, далеко не всегда они будут совпадать с твоими собственными.

– И как мне быть с ними? Как мне быть, если они снова придут ко мне?

– Я вот для этого я как раз-таки тут. Смотри. Я научу тебя. Во первый, мой маленький друг, тебе важно знать и понимать, чего Ты хочешь, ведь Тени видят тебя не как обычные люди, они заглядывают прямиком в твою душу. И от того, что они в ней увидят, подчастую зависит твоя судьба.

– А почему я? Почему я их вижу, а другие люди тогда просто проходили мимо?

– Потому что ты чем – то похож на них, мой мальчик, тоже видишь сокрытое от чужих глаз. Тени всегда снуют среди людей, но те, то способен их увидеть их, для них словно свет фонаря в темноте для мотыльков. Но скоро светает, давай я провожу тебя домой, пока твои родные не проснулись и не спохватились.

И с тех пор Никита все чаще сбегал из дома по ночам и гулял со своим новым другом. Тот рассказал ему удивительные вещи – о мире, о себе, о Тенях. Сам Седьмой, по его словам, был существом весьма древним, возникшим еще на заре времен, когда людей и в помине не было. И с тех пор он, вместе со своими братьями и сестрами снует между мирами, меняя обличья.

Однажды во время прогулки Седьмой достал из кармана пачку карт и начал бойко их тасовать самыми замысловатыми способами. Карты Седьмого были не обычные, игральные, а какие- то странные, с фантастическими животными, людьми, магическими символами, все в кубках, жезлах, монетах и мечах.

– Знаешь, я ведь еще и Трюкач, сегодня я есть, а завтра и нет меня, – сказал он, пристально смотря на мальчика и вытаскивая одну из карт.

– Прямо как мой папа, был и пропал по словам мамы – невесело рассмеялся Никита.

На этой карте посреди тьмы, задрав голову кверху лежал юноша с мечтательным взором, а вокруг него стояли семь кубков, и наполнение каждого из них было страннее предыдущего…

– Хм… – промычал Седьмой и быстро спрятал карту.

После этой встречи он пропал.

Прошло три года с тех пор как Никита последний раз видел Седьмого. Он довольно долго ждал его появления, тайком выбираясь ночью из дома, но тот словно канул в бездну. А вот Тени иногда давали о себе знать – даже чаще чем прежде, то тут пошуршать во время его ночных прогулок, то там поскрежещут. Иногда он даже видел, как тени резко удлинялись и словно тянулись к нему. Но после прогулок с Седьмым он уже не боялся их как прежде, и они не трогали его – лишь наблюдали поодаль. Никита больше никому не рассказывал о них – три года назад, его родные отнеслись к этому как фантазии. И юноша понимал, что никто не захочет слушать о них, предложат полечиться, скажут забыть и все…

Первое время, когда Седьмой только – только перестал приходить к нему, Тени особенно сильно мучали его, приходя в кошмарных снах, Никита лишь съёживался в кровати, вспоминая своего друга и плакал.

– Они опасны тебе, лишь когда ты боишься их, Тени отлично чувствуют страх, – вспоминал он его слова и пытался собрать всю свою смелость дабы успокоиться после жутких образов, снившихся ему. И страх становился все слабее и слабее, пока почти не исчез.

Пару месяцев назад дедушки не стало… Мама с его смертью стала еще более раздражительной. Она могла резко сорваться, разрыдаться. Никита больше не ощущал в ней опору, как прежде. Порой она сама вела себя как ребенок, а подрастающий юноша понимал, что собственную маму в качестве ребенка он не вынесет, и дистанцировался от нее.

Он хотел бы помочь ей, поддержать ее в их общем горе, но у него каждый раз вставала картина перед глазами – когда они нашли дедушку утром, уже окоченевшего, белого как полотно, мама забилась в истерике, разнося и круша все вокруг, ломая вещи, а он – мальчик, впервые столкнувшийся с смертью, обливаясь слезами, посреди этого погрома, набирал номер скорой…

И сейчас ему особенно не хватало Седьмого. Никита уже с опозданием понял, что видел в нем отца. Он до сих пор так до конца и не понял, был ли тот действительно магическим духом, принявшим человеческое обличье или же просто сумасшедшим, который каким-то образом уловил (или сделал вид что уловил) его галлюцинации. Первый вариант был уж больно фантастичным, а второй казался слишком сложным, уж больно много совпадений.

Однажды, в солнечный весенний выходной, Никита, гуляя по улице (теперь мама уже разрешила ходить одному, но пугать страшными историями принялась еще пуще прежнего) понял, что хочет проведать дедушку. Он сел в душный, битком забитый автобус и уже через полчаса был на кладбище. Могила деда, окруженная зарослями с двух сторон, находилась с края кладбища. Само кладбище было весьма заросшее и походило на лес с торчащими меж деревьев крестами.

Вглядываясь в столь дорогие черты, выгравированные на гранитном памятнике, Никита услышал, как из зарослей напротив его кто-то позвал. Голос раздавался совсем близко, но говорящего видно не было.

– Ты теперь совсем один?

– Кто ты? И откуда знаешь меня? Мне твой голос незнаком.

Раздался тихий смех.

– Голос незнаком, а вот меня ты отлично знаешь, а я тебя – тем более.

– Ты – Тень?

– Угадал.

– Тогда покажись.

– Не стану, я не хочу пугать тебя.

Никита замялся в нерешительности. Седьмой сказал, что Теней боятся не стоит – себе дороже. И в принципе у многих из них нет особых целей навредить тебе. Да и мальчик до сих пор так и не решил, считать их настоящими или нет.

А Тень тем временем продолжала.

Она говорила мягким, вкрадчивым, почти убаюкивающим голосом, – ты теперь ведь совсем один? Отец ушел, дедушки больше нет, а твой якобы покровитель – Седьмой, тот еще хитрец, тоже оставил тебя.

– У меня есть мама…

Тень грустно рассмеялась, – нет, это ты есть у мамы, а мамы так таковой у тебя больше нет.

И Никита вдруг понял, что так оно и есть. Ему стало ужасно тоскливо.

– Ты один, мой мальчик, ты остался совсем один.

– Да, я остался один, – грустно повторил Никита, и слезы закапали на могильную плиту.

– Такой юный, и такой взрослый, – нежно прошептала Тень, и из зарослей показалась темная тонкая рука.

Никита прикоснулся к ней, на ощупь она не чувствовалась, но при этом каким-то шестым чувством он ощущал тепло, исходящее от нее…

Санитарка в психиатрии поспешила на раздавшийся звонок. Когда она открыла дверь, перед ее взором предстал самый красивый из виданных ей юношей – он был немного (но лишь слегка) старомодно одет, в его глазах «хамелеонах» угадывались самые разные цвета и оттенки, а рыжие чуть отросшие волосы явно не хотела аккуратно укладываться. Правой рукой он опирался на трость. Санитарка была уже в летах, но даже годы не мешали ей заглядываться на молоденьких, особенно столь симпатичных. Она мгновенно покраснела, а посетитель, заметив это, хитро улыбнулся.

– Я пришел навестить Никиту…       Никиту Аплетина.

– Но у него же нет родственников.

– Как так нет? А как же я? – с выражением чистого изумления спросил юноша.

По документам его давно сдала мать, и та умерла уже. Про других родственников она ничего не говорила.

– Ааа, так я вам все объясню, извольте. Моя мама – сестра Никиты, я его племянник, но она рано вышла замуж, сменила фамилию, отреклась от семьи. Знаете, там такая тяжелая история, – посетитель скорбно посмотрел в пол, а затем лукаво подмигнул санитарке.

– Но может вы, прелестный ангел, опустите эти формальности, и пустите меня, недавно осиротевшего племянника повидать своего дядюшку? Он последний кто остался у меня, – и посмотрел на нее ТАК, что она покраснела еще сильнее и смущенно замолчала.

– Молчание – знак согласия – бойко выпалил юноша, и с чувством чмокнул ее в щеку.

– Простите, не смог удержаться, вы чудо, право!

Да, санитарка в летах не смогла выдержать такого натиска… Без шансов…

Она повела посетителя в маленькую палату, где в ряд на трех кроватях лежали пациенты – «овощи».

Остановившись перед кроватью «дядюшки» она с грустью призналась, – Видите, он в тяжелом состояние, витает «где-то», до него не достучаться.

– Ничего, вдруг мне удастся.

– Боюсь, что нет, мы и так, и сяк бились.

– Вы в меня не верите, – юноша обезоруживающе улыбнулся, но санитарку от неловкого момента спас звонок в дверь.

– О! Еще посетители, – и вся красная от смущения, бросилась из палаты.

Ухмыльнувшись ей вслед, Седьмой (да, это был определенно он, нисколечко не постаревший за это время – во всяком случае внешне) сел на краюшек кровати. Никита, превратившийся из милого мальчика в поседевшего, наполовину лысого и обмякшего от лежачего образа жизни мужчины, смотрел прямо перед собой. Его лицо то и дело дергалось, глаза бегали, но выражение в целом и общем было преисполнено блаженством.

В его мире грез (или это были не просто грезы?) он был вечно молодым – бродил посреди сказочного леса, в котором было возможно все, что он только мог пожелать и гулял – гулял сколько душе угодно!

И тут, Седьмой тихонько запел. Он пел о маленьком мальчике, о юном волшебнике, запертом в теле дряхлого пациента психушки. И маленький мальчик в своем сказочном лесу услышал его песню, и по его щекам ручьем хлынули слезы. Где-то там – в другом мире он закричал от ужасного осознания и открыл глаза уже в этом.

Никита ошарашенно посмотрел на Седьмого.

– Ты! Ты! Я ждал тебя три года!

– Ждал, да не три года, а много больше, Никита.

– В смысле?

Седьмой тяжело вздохнул и достал из кармана зеркало.

Никита дрожащей рукой взял его и посмотрел в него.

– Это, это я? – с ужасом спросил он.

– Да…

– Но как? И где я?

– Ты в психушке, Никита. Ты ушел в невидимое и загремел сюда.

По щекам мужчины текли слезы, его всего трясло, он судорожно мял одеяло и приговаривал, – как же так, как же так.

А потом жалобно посмотрел на Седьмого.

– И почему? Почему ты пришел только сейчас? Я думал…

– Потому что ты сам сделал твой выбор. И никто, ни я, ни Тени не смогут сделать ничего с твоей душой против твоей воли.

Мужчина с болью уставился вниз.

– И что теперь? Я буду вот таким?

Седьмой молчал.

– Я могу попросить тебя о последней услуге? Помнишь, ты говорил, что вы видите мир по -другому? Видимое, невидимое, вы ощущаете мир не в конкретном месте и времени, а целостно. Ты можешь показать мне? Я упустил свое время, заблудившись в мире грез, и хочу наверстать упущенное…

– Ха. Мой дорогой мал… друг, это не просто наверстать.

– Прошу тебя…, – из глаз Никиты закапали слезы.

– Я сделаю это, но – материальное тело долго подобного не выдержит. Пара мгновений и ты попросту сгоришь изнутри.

– Я готов, что мне терять? Драное одеяло и серые стены.

– Если таков выбор твоей души, да будет так. Ляг поудобнее.

Седьмой взял мужчину за руку, и в тот же момент в сознании Никиты словно вспыхнули миллиарды искр. Это было мгновение, но в этом мгновении заключалась целая вечность. Тот, кто почти и не пожил земной жизнью, теперь, за пару секунд пропускал через свое сознание бессчётное количество жизней, и самых разных версий существования.

– Благодарю тебя, благодарю тебя, что пришел ко мне, – слабея прошептал Никита и умолк навсегда.

Вскоре в палату, разобравшись с прочими посетителями, пришла санитарка. Она застала там юношу, сидящего на кровати возле пациента.

– Как все прошло? – робко спросила она.

– Прошло, – грустно сказал Седьмой.

– Понимаю. Я же говорила, он уже не реагирует на внешний мир давно, – санитарка попыталась поправить одеяло и заметила, что пациент не дышит.

– Он… Он… – она бросилась мерить пульс.

– Он мертв! Что вы с ним сделали?! – женщина было бросилась к выходу из палаты, зовя на помощь, но, когда она вернулась с помощью, таинственного посетителя в палате уже не было.

Прекрасный принц

Маска – это не просто маска, это моя Персона! Мое второе лицо, что я открываю миру.

Достопочтенный Янис.

В столь далеком царстве, что я понятия не имею где оно находилось и, черт его знает, когда вообще существовало было весьма интересное (по нашим меркам) законодательство. А еще более занятным там было теневое управление, про которое знали все и не говорил никто (а если и заговаривал, то ненадолго).

А царство то было то весьма продвинутым – по улицам его, мигая красными глазами – датчиками катались, летали, прыгали и ползали всевозможные роботы, блистая напоказ всем оголенными шестеренками из нержавейки, которые ни брала ни влага, ни стужа, ни арматура.

Жители из плоти и крови, а конкретнее люди оголяться в разумных пределах не стеснялись (а иногда и чуть заходили за грань разумного) – коротенькие юбочки, шортики – трусики, декольте (и вам повезло если через него виднеются нежные дамские персики, а не суровая волосатая грудь альфасамца) – это все пожалуйста. Прочие непотребства: всевозможные дома и улицы удовольствий, дурманящие сознания вещества не сильно осуждались и в ряде городов даже являлась их изюминкой, не скрывающейся от закона и морали. Но никогда, никогда и никто не оголял прилюдно лицо! Даже в самых грязных порнографических журналах вы никогда бы не узрели подобного стыда! На всех плакатах, брошюрах, в эфирах день ото дня звучали подобные лозунги, – Береги честь смолоду, а лицо под маской! Пусть ваши щечки видят лишь самые близкие! Не вышел рожей – купи нашу маску из кожи!

А уж истории вроде: и вот ее маска чуть приспустилась, и я увидел кончик ее подбородка и краюшек щечки с румянчиком, были способны свести любого мужчину с ума.

Маски здесь продавались практически везде. Масочный бизнес процветал – здесь можно было купить маску на любой случай жизни, из самых разных материалов и в самую разную цену. Ведь даже последний бомж должен был носить маску, а не то!

И правил в этом царстве бессменный Янис. Сколько ему было лет – никто не знал, ведь он, как и все прочие обитатели его монархии носил маски. Его маска, даже если и менялась, всегда выглядела одинаково – красная, с подведенным золотом глазами и золотым ободком. Наверху, по углам она чуть заострялась, придавая Янису чуть демонический, а значит – еще более внушительный и внушающий буквально потусторонний ужас, вид.

А маски, как всем известно, скрывают возраст лучше любого макияжа, и не только возраст – ведь никто и не знал тот же это самый Янис или нет.

И никто, никто под его управлением ни смел снять маску в общественном месте, а еще – тем более высказать свое мнение о Янисе. А если вы все-таки дерзнули – все местные роботы дворники и доставщики куты (местный аналог пиццы) стоило вам в следующий раз зайти в темный переулок, в нем вас и оставляли (в невинном расфасованном по мусорным пакетикам виде).

– Молодой человек, вы хоть понимаете, что вы сделали!

– Но… Но у меня было разрешение!

– У вас было разрешение на собрание, но кто, скажите мне, кто позволил вам открывать людям глаза, показывать им действительность, рассказывать им правду! Кто, кто вам позволил устроить это… это бесстыдное действо! – судья сорвался на крик.

-Вы, вы оголили свое лицо! Ну ладно мы, взрослые люди, но там же могли оказаться дети! А вы демонстрируете всему свету свой подбородок, свои щеки и… мне даже говорить это противно – свой нос!

Одна дама из числа присяжных, сильно покраснела (что было заметно по ее изящным ручкам и шее, но никак ни по лицу, прикрытому маской) услышав подобные речи, а на последней фразе не выдержала и с очаровательным стоном упала в очаровательный обморок, упав на пол с не очень очаровательным грохотом.

– Это отвратительный акт непотребства. Ну раз у вас есть ТАКИЕ НАКЛОННОСТИ, то сидите вы с ними дома, ну в крайнем случае в кругу своих таких же помешанных друзей, но выставлять напоказ – нет уж, не позволим! – судья грозно сверкнул глазами и со всей дури стукнул кулаком по трибуне.

Из судебных протоков тридцатилетней давности.

В маленьком городишке Тимор праздновали Ежегодный Фестиваль Масок. Маленький Риан, его мама Лия и папа Деф надели свои лучшие маски и пошли полюбоваться на лавочки, уставленные самыми разными масками, всевозможными сувенирами, вкусностями и конечно же парадом масок. Вся страна преображалась в это время – становилась в разы ярче, пестрее. Фонарные столбы были увешены гирляндами, роботы подмигивали прохожим всеми цветами радуги, и все высыпали на улицы. По центральной улице, в вальсе кружились, захватывая захмелевших прохожих, полуобнаженные девушки в пестрых масках и далеком подобии одежды из полупрозрачной и легкой, почти призрачной ткани. Напролом, сбивая с ног ползли длинные гусеницы – «огнедышащие» бумажными лентами драконы, своеобразные гигантские роботы на тонких ходулях – ножках и промеж этого мельтешили столь желанные автобочки с дешманским бухлом, продаваемым за бешеные цены.

Риан – десятилетний неугомонный малыш еще в начале прогулки приглядел себе таааакуююю оообааалденную маску феникса, что у всех пацанов в школе челюсть отвалится. Но! Она была очень дорогая, с чем мальчик никак не хотел мириться. И всю последующую дорогу он прыгал на маму с капризами, путаясь под ногами, пока не случилось нечто ужасное…

Когда мама наклонилась дабы утихомирить разшумевшегося ребенка, он прыгнул в очередной раз и пальчиком зацепил тесемку ее маски.

Раздался еле слышный треск, а затем испуганный крик Лии. Завязка на маске, служившая столько лет, не выдержала и лопнула. Испуганное лицо матери, слезы, брызнувшие из ее глаз – все это походило на кошмарный сон. Маска упала и ударившись о мостовую раскололась на четыре части, а вместе с ней, пусть они еще и не знали об этом, разрушилась и вся их жизнь.

Со всех сторон послышался смех – сначала робкий, приглушенный, а затем уже вся толпа, минуту казавшаяся столь дружелюбной осмеивала его мать. Риан смотрел на этих людей, и ему казалось, что их маски с намалеванными улыбками расплываются, что теперь он видит, то что скрывается за ними – горящие глаза, злобные ухмылки, широко раскрытые пасти, усеянные острыми зубами. Они были окружены, окружены толпой зевак, любителей чужого позора. И как же он ненавидел их сейчас… А еще больше – он ненавидел себя – ведь если бы он был менее капризным…

Мама – всегда сильная, всегда веселая мама, что читала сказки ему на ночь, собирала в школу, готовила завтрак и утешала, когда он плакал, мама вдруг сломалась. Словно загнанный зверек посреди толпы чудовищ, она упала на колени и завыла, дрожащими руками прикладывая осколки к лицу, словно, не замечая, как острые края режут ее прежде красивое, покрасневшее от слез лицо. Если бы она только знала, что эти шрамы, изуродовавшие ее, так и не исчезнут.

И тут отец сделал то, чего Риан никогда не сможет забыть. Он снял свою маску, и схватив маму за ладони, не давая ей больше калечить себя, надел ее ей на лицо. Это ее немного успокоило, и вскоре всхлипывания и завывания затихли, лишь слезы продолжали стекать из под маски.

– Пойдем, – решительно сказал Деф. Он помог подняться маме и буквально потащил их в сторону дома. Всю дорогу на них оборачивались, наиболее скромные – шептались и хихикали, но большинство не стеснялось и их крики, дикий хохот всегда будут преследовать Риана. А отец продолжал идти, с гордо поднятой головой, словно всего этого и не было, поддерживая совсем ослабевшую от пережитого страха мать.

Сколькие из нас, встретив красавицу в поражающей воображение маске, сочетались с ней браком и в первую брачную ночь, сгорая от предвкушения наслаждения, дрожащей рукой развязывали тесемки, и узнавали, что там – под прекрасной маской скрывалось безобразное лицо уродины?

Из очень секретных и незаконных брошюр общества антимасочников.

Прошло 23 года. Это был день похорон отца Риана. Матери на них не было – после случая с маской она так и не оправилась, стала похожа на тень. В начале вяло бродила по дому, кое как делала домашние дела. Все у нее валилось из рук, а увидев открытую дверь на улицу она бросалась в самый дальний угол и забивалась туда. Потихоньку она совсем обмякла и то безмолвно и бесцельно бродила по комнате, шарахаясь от гостей, то сидела и все пыталась собрать осколки той самой маски – в тот раз она, до боли сжав их в руке, забрала их с собой. Стоило ее склеить – и ее лицо на мгновение озарялось счастьем, но через пару мгновений ослабевшими руками она вновь роняла и разбивала маску и вновь принимаясь плакать. Какое-то время Риан с отцом раз за разом упорно склеивали ту самую маску – прочие она не принимала ради тех моментов счастья на ее лице, но истерика после каждой новой утраты была столь сильной, что они вскоре перестали это делать.

Отец долго крепился, старался поддержать сына, но даже он не справился. Может, если бы у них хватило духу отдать мать в клинику, им было бы легче, не пришлось бы видеть ее в таком состоянии каждый день, но рука не поднималась. Особенно тяжко пришлось Риану, ведь именно он тогда порвал ту злополучную тесемку.

Дэф никогда не винил сына в случившемся, но порой тому казалось, что, когда отец переводит свой взгляд с больной матери на него, в нем плещется пламя скрытого гнева. И в такие моменты ему самому хотелось забиться в самый темный угол…

В какой-то момент отец тоже сдал и стал более замкнутым, раздражительным. Он мог вспылить, но потом быстро умолкал и уходил в себя. А Риан во всем винил себя… И эти чертовы маски. Злоба на маски, на правила, установленные в их обществе, приносила хоть какое-то облегчение. Да, он вел себя как капризный мальчишка в тот злополучный день, но маску сорвал случайно, а все те люди смеялись над его матерью вполне осознанно.

На похоронах были в основном сослуживцы отца, все в черных траурных масках. Сам покойник по правилам был в белой. Когда один из пожилых сослуживцев отца подошел проститься, ему угораздило запнуться ногой о собственную трость. Старик благополучно приземлился лицом и грудью прямо на покойного. В кладбищенской тишине раздался стук от упавшей трости и звонкое – крак от ломающейся о камень маски.

Старику быстро помогли подняться и все невольно уставились на бледное лицо покойника. Ведь все из присутствующих, кроме его сына, за долгие годы дружбы и совместной работы ни разу его и не видели.

Риан медленно поднял раскроившуюся маску. Старик виновато уставился в землю. Юноша поднял осколки над головой, внимательно осматривая места сколов на солнце, а затем резко, с каким-то омерзением отбросил ее в сторону. Старик дернулся, словно его ударили током.

Риан, под пораженные взгляды всех собравшихся, аккуратно развязал тесемки на собственной маске и бережно одел ее на покойника. Черная траурная маска жутко смотрелась на посиневшей коже и белых словно снег седых волосах. Молча, не проронив ни слова, Риан развернулся и ушел.

Он шел быстро, размашистыми шагами, а все вокруг глазели на него. Роботы следили за ним на расстоянии, но не приближались, пока тот шел по многолюдным улицам. А зевак становилось все больше и больше…

Риан вошел в первый попавшийся бар. На него – даже посреди сигаретного дыма, алкогольных паров, ползающих повсюду тараканов, вырезок из порно журналов на стенах, на которые пялились сальными взглядами толстые пропитые мужики, все обратили особое внимание. Все взгляды, проглядывающие через прорези масок – прежде захмелевшие, угрюмые или блаженные, сальные, мечтательные, сонные, теперь же выражали искреннее недоумение и презрение. Они – пропойцы, картежники, уродливые пошляки презирали его. Ведь наконец – то в их поле видимости попал человек, который по нормам общества почему-то считался хуже них самих. И конечно никто не упустил такую возможность – вскоре начали зубоскалить, кто – то даже закатывал рукава, но в бой идти не решался.

Все еще находясь в полузабтьи, Риан плюхнулся за стойку и попросил чистого виски. Бармен – рослый темнокожий мужчина, за годы работы в баре повидавший немало, посмотрел на него испепеляющим взглядом.

– Тебя – здесь поить не будут! Прочь из моего бара, извращенец!

В поддержку ему раздались вопли восхищения. Казалось, все ждали этой фразы. И без того шумный бар, заголосил весь, со всех сторон на Риана градом посыпались оскорбления, а людской поток грубо подхватил его под мышки и вытолкнул на улицу. Но в этом потоке была одна рука, вложившая в ладонь юноши бумажку. Инстинктивно он сжал ее и не разжимал ладонь до тех самых пор, пока не пришел домой.

Мать, увидев, что сын пришел домой без маски, испуганно вскрикнула и убежала в другую комнату. Риан устало опустился на стул и наконец то посмотрел, что же было написано на той бумажке. Он ждал оскорбления, но заместо него на ней кривым почерком был выведен адрес, а ниже подпись – приходи сегодня в полночь, не приведи хвост, бумажку сожги. Тайные доброжелатели.

Когда Риан пришел на место и постучался в дверь долго никто не отзывался. Затем раздался хриплый мужской голос.

– Шин, это тот парень, про которого ты говорил?

– Да пусти, дай то в глазок посмотрю! Тьфу ты! Да как я пойму в такой темноте, да в маске.

Послушалось недовольное ворчание, за дверью началась перепалка. Через пару минут (за которые он уже раз сто думал броситься бежать прочь от этого незнакомого места, а то мало ли что) она наконец – то открылась и перед Рианом стояли двое мужчин. Один из них – высокий и тощий, поджарый и молодящийся, судя по щегольскому серому костюму и подкрашенной (но уже неумолимо отросшей) седине был в скромной серой маске с вытянутым носом. Несмотря на скромность, она была сделана со вкусом и была украшена еле заметным, но элегантным узором. Второй же – чуть помоложе, был весь довольно округлый, с отдающей в желтизну коричневатую кожу, в старом просаленном свитере и легкой коричневой жилетке поверх. Он носил ярко желтую округлую маску с парой синих и красных симметричных точек по бокам.

– Сними маску, – сказал круглый.

Риан на минуту опешил.

Круглый тяжело вздохнул, стащил свою, показав заросшее щетиной пухлое лицо.

– А так?

Юноша снял маску и аккуратно спрятал за пазуху пиджака.

– Он? – уставшим голосом спросил тощий. В этот момент он почему-то напомнил Риану цаплю. Вытянутую серую цаплю…

– Он, пошли, – схватил юношу за плечо, круглый потянул его за собой в другой конец коридора.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.