Анна Иванова
Судьба с чужого плеча

Глава 1. Первый день моей свободы

– Больше никто меня не ударит.

Я говорю уверенным, но настолько тихим голосом, что слова невозможно различить сквозь шум воды. Окровавленные губы с трудом разлипаются на каждом слоге. Дверь подпрыгивает на петлях, еле выдерживая напор кулаков мужа. Минуту назад его руки, с черным слоем грязи под ногтями, кружили возле моего лица и вместе с бранью обрушивались на голову. Обычно серые, но сейчас позеленевшие от слез глаза с упреком смотрят на меня из зеркала. Зачем? Ради чего я два года терпела издевательства? Почему позволяла себя унижать? Для чего подстраивалась под его настроение, старалась угодить, исполнить каждую прихоть? Этим не заслужить ни любви, ни уважения. Так можно потерять последнюю каплю достоинства.

– Дина, девочка моя, открой дверь, – раздается ласковый голос. – Я хочу сесть и спокойно все обсудить. Ты попросишь прощения, и мы забудем этот маленький инцидент. Мышонок, открой котику дверь.

Я зажмуриваюсь и до скрипа сжимаю зубы. На этот раз Олег меня не проведет – стоит открыть дверь, и он снова набросится с кулаками. Не дождавшись ответа, муж переходит на крик:

– Открывай, сука! Я не собираюсь из-за тебя ломать дверь в собственную ванную! Вкалываю с утра до ночи, а ты мне даже завтрак приготовить не можешь. Только и умеешь, что перед соседом-пидором юбкой трясти. Открой дверь и посмотри мне в глаза! Тварь, по-хорошему не понимаешь? Открывай!

Олег с новой силой колотит в дверь. Я зажмуриваюсь от каждого удара, сердце подпрыгивает так высоко, до горла, что начинается икота. Надо успокоиться. Бояться уже нечего, Олег умеет себя контролировать, и если говорит, что не собирается выбивать дверь, значит, я в безопасности.

– Вот оно, хорошее, – шепчу, задевая губами струю воды. – Все, что заслужила за два года преданности, рабского труда. Вот спасибо за еду, – смываю кровь со лба, – вот за чистое белье, – промокаю полотенцем рассеченную бровь. – Отдельная благодарность за воспитание чужого ребенка, – дотрагиваюсь до распухшей, похожей на желе, губы. – Даже твоей пятилетней дочери можно вытирать об меня ноги.

– Ты что там бормочешь? – дверь подпрыгнула в последний раз. – Я ухожу. Вернусь с работы – чтобы ужин был на столе! Приготовь хоть раз что-нибудь приглядное, лахудра безрукая.

Входная дверь захлопывается. От облегчения льется новый поток слез. Остановить истерику не получается. Надо попытаться хотя бы ненадолго подавить рыдания и взять себя в руки. Умываю разгоряченное лицо ледяной водой, полотенце впитывает колкие капли и остатки слез. Я с детства мирюсь с насилием, поэтому давно воспринимаю его как неотъемлемую часть жизни, но сегодня Олег пробил брешь в котле моего терпения. Хватит! В последний раз смотрю в зеркало, на заплаканное, с трясущимся подбородком отражение, и обещаю:

– Никто и никогда больше не посмеет меня унизить. Я не позволю прикоснуться ко мне даже пальцем, – в глазах зеркального двойника загорается непривычный, холодный огонь, я киваю отражению: – Пора!

Открываю дверь ванной, снаружи никого. Из кухни доносится чавканье. В дверном проеме показывается перемазанное пирогом лицо падчерицы. Бедная девочка, каждый день ей приходится выслушивать ругань, смотреть, как отец избивает мачеху. Не удивительно, что ребенок заедает стресс сладостями.

Сердце тянет к входной двери, но разум ведет на кухню. Ответственность всегда побеждала мои желания. Я привыкла доводить любое дело до конца. Прежде чем навсегда уйти из этого дома, я должна убрать и позаботиться о Кате.

– Доедай побыстрее, – я сквозь слезы улыбаюсь Кате, убирая со стола грязную посуду. – Сейчас пойдем к бабушке.

– Я не хочу доедать! – ее губы, облепленные крошками, искривляются в плаксивой гримасе. – Пирог невкусный, ты не умеешь готовить.

– Тогда не ешь, – говорю я и включаю воду. – По дороге купим тебе печенья со злаками, в форме звездочек, и вкусное, и полезное. Хочешь, перед уходом почищу тебе яблочко?

Сзади опять раздается чавканье. Наверно, Катя все-таки решила доесть. Я поворачиваюсь, чтобы забрать последнюю грязную тарелку, и еле успеваю прикрыть глаза. Пережеванный пирог стекает по моему лицу, а из-за стола доносится смех.

– Думаешь, это смешно? – вытираюсь полотенцем и подхожу к столу.

– Очень, – кивает Катя, глядя мне в глаза.

– Все, с меня хватит! Марш к себе в комнату!

– Не-а! Я хочу еще пирог, – барабанит она ложкой по столу.

– Ты же сказала, он невкусный.

– Давай невкусный пирог!

Отрезаю четверть пирога и наблюдаю, как Катя впихивает половину куска в рот.

– Не глотай целиком, сначала прожуй!

Ее глаза блаженно поднимаются к потолку, на лице появляется подобие улыбки, но, проглотив, она выдает:

– Невкусно!

– Наелась? Пошли одеваться.

Катя нехотя вылезает из-за стола и, вытирая рукавом перепачканный рот, плетется в свою комнату. Я вынимаю из шкафа ее любимую футболку с вишенками, каждый раз глядя на которые она непроизвольно облизывается. Достаю новые джинсы. Олегу нравится наряжать дочку, как ребенку – куклу. Он никогда не жалеет на это денег, но достать одежду Катиного размера почти невозможно, поэтому вещи приходится шить на заказ.

– Идем, я помогу тебе переодеться.

– Джинсы?! – отступает на шаг она. – Это для страшных, как ты, а я хочу быть красивой!

– Хорошо, выбирай сама, – вешаю одежду на место.

– Хочу вот это! – Катя указывает пухлым пальцем на розовое платье с кружевными крылышками, в котором она больше похожа на летающего бегемота, чем на фею.

– Катя, такие платья надевают только по праздникам, чтобы выглядеть по-особенному.

– Утром ты сама сказала, что сегодня праздник!

Утром была годовщина нашей с Олегом свадьбы, а к обеду начнется первый день моей свободы.

– На улице еще слишком холодно. Давай выберем что-нибудь теплое, – говорю я и вытаскиваю джинсовое платье с длинными рукавами. – Смотри, какое красивое! А какая у тебя к нему есть сумочка…

– Сама ходи в джинсовом, лахудра, – повторяет она любимое папочкино словцо. – Я хочу быть феей!

– Феей так феей, – снимаю с вешалки платье. Перед выходом уговорю ее накинуть на плечи кофточку.

Катя выдергивает платье из моих рук и отворачивается к зеркалу.

– Уйди, я сама.

Пусть повозится, а я пока обрадую свекровь. На нервах я закидываю джинсовое платье на антресоль и выхожу из спальни. В зале, возле столика с телефоном, стоит любимое кресло Олега, но мне не хочется в него садиться, поэтому я просто наклоняюсь к аппарату. Из-за короткого провода приходится стоять в полусогнутом положении. Набираю номер свекрови.

– Олежек, я тебя слушаю! – раздается громогласный, натренированный годами преподавательской работы голос свекрови.

– Ольга Семеновна, это Дина.

– Дина?! – переспрашивает свекровь с такой интонацией, будто услышала бранное слово. – Если хочешь пожаловаться – не старайся. Олег заходил ко мне перед работой и обо всем рассказал.

– Никогда не жаловалась и сейчас не собираюсь. Я звоню по делу.

– Какие у тебя могут быть дела? Сидишь дома, бездельничаешь. Огород запустила, соседи уже шепчутся. Бестолковая! Я Олега предупреждала: не связывайся с детдомовской! Надо выбирать среди лучшего, из чего попало конфетку не сделаешь. Но разве ему втолкуешь?

– Вы правы, человека не переделаешь. Наконец-то я это поняла.

– Голытьба ты несчастная! Раз такого мужчину окрутила, изволь о нем заботиться. Дом забросила, ребенка не кормишь. Катенька в гости приходит, конфетку выпрашивает…

– Кстати, о гостях. Я сейчас ее к вам приведу.

– Что значит «приведу»? Да еще «сейчас»!

– Я ухожу от вашего сына и подаю на развод, – чувствую, как в моем голосе пробиваются нотки гордости.

– Развод?! Может, ты еще и на раздел имущества подать решила?! Так знай, мой Олежек…

– Скоро буду.

Кладу трубку и делаю глубокий вдох. Вместе с душевным спокойствием ко мне возвращается уверенность. Я все делаю правильно. Мне от Олега ничего не нужно, сама справлюсь.

Крик из детской заглушает внутренний голос. Залетаю в комнату, где Катя сидит на полу в одних трусах и обливается слезами. Без того большое платье в ее руках стало в два раза шире. Однажды я заикнулась Олегу, что девочка слишком много ест, и скоро на ней начнет лопаться одежда, но муж обозвал меня скупердяйкой и приказал давать ребенку все, что она попросит. Олег называет дочку красавицей, а я с ужасом представляю, что ей придется пережить, когда она пойдет в школу.

– Успокойся, зайка, – подхожу к Кате и сажусь на пол возле нее. – Обещаю, я починю твое платье. Будет как новое, даже лучше. Пришью еще больше бисера к крылышкам. Хочешь, сделаю к нему волшебную палочку? Блестящую, из новогодней мишуры. А пока надень что-нибудь другое и…

– Ты?! Починишь?! – шмыгая носом и раздувая сопливые пузыри, кричит она. – Как ты его починишь? Ты же безрукая! Вот скажу папе, что это ты порвала мое платье, пусть он тебя отлупит!

Катя на секунду замирает, как будто собирается с мыслями, и смачно харкает мне в лицо. Слюна попадает в рассеченную бровь, по инерции я вытираю ее рукавом. От жгучей боли передергивает лицо, на глаза наворачиваются слезы. Горько плакать, когда некому пожалеть.

Я поднимаюсь на ноги. Не глядя, вытаскиваю из шкафа первое попавшееся платье.

– Одевайся, быстро!

Протягиваю его Кате. Впервые я повысила на падчерицу голос, но это не произвело на нее никакого впечатления. Вместо того чтобы взять вешалку с платьем, она встает, скрещивает на груди руки и, глядя мне в глаза, качает головой.

– Ты не можешь на меня кричать.

– Как видишь, могу.

– Папа говорит, что не можешь, потому что ты ублюдок!

От неожиданности я теряю дар речи. Глаза снова наполняются влагой. Минуту спустя поток возмущения все же прорывается через немоту.

– Как тебе не стыдно повторять такие слова?! Да, мои родители погибли. Но твоя мама тоже умерла. Получается, и тебя можно обозвать этим словом?

– Зато я не детдомовская шлюха!

Чувствую, как мои глаза округляются, а брови сами собой ползут вверх. Уголки Катиного рта медленно поднимаются при виде эмоций на моем лице. Стереть бы довольную ухмылку с ее физиономии, а заодно отмыть с мылом рот от похабных слов. Раздражение, накопившееся за последние два года, вырывается наружу. Я замахиваюсь и шлепаю падчерицу по щеке. Она покачивается и с грохотом валится на пол. Ладонь покалывает, в ушах, словно сирена, стоит Катин вопль.

Задевая стены и мебель, я выбегаю на улицу. Рот непроизвольно открывается, ловит свежий воздух. В глазах проясняется. Катин вопль заглушает рык. Опускаю взгляд и вижу возле ноги собачью морду. На фоне черной глянцевой шерсти сверкают белые, покрытые слюной клыки. Пес рычит, передними лапами подгребая землю, но, как ни старается, не может растянуть цепь и достать меня.

– Что, псина, хочешь меня добить? – наклоняюсь к собачьей морде. – Тогда дотянись!

Пес рывком подпрыгивает, зубы клацают возле моего лица. В нос ударяет зловоние пасти. С первого дня в этом доме я боялась выходить во двор. Знала, что пес на привязи, но чувствовала его злобный взгляд и опасалась, вдруг ненависть окажется сильнее цепи. Не буду испытывать судьбу и сейчас. Выбора, куда бежать, передо мной не стоит. В мире есть только один человек, которому я не безразлична – моя единственная подруга Ира. Я бы не выжила в детдоме без ее поддержки. Пусть это прозвучит жестоко, но детям, никогда не знавшим родительской любви, проще примириться с казенным безразличием. Мне же, ребенку из заботливой, любящей семьи, внимание и ласка были нужнее еды и крова.

Мой папа, кардиолог, сам долгие годы страдал от болезни сердца. В день аварии мы гостили у тетки, маминой сестры. Недавно отцу сделали операцию. Он чувствовал себя хорошо. Когда мы возвращались домой, на улице шел дождь. Папа вел машину, мама спала, а я выглядывала с заднего сидения через ее плечо. Мамина голова, наклонившись на бок, закрыла мне обзор, а когда я снова увидела дорогу, в глаза ударил яркий свет. Фары отразились в луже и ослепили меня. Эта вспышка – последнее, что я помню.

Назавтра я услышала, как врач сказал моей тетке, что новое сердце хорошо прижилось, и только оно позволило папе прожить еще четыре часа после аварии. Никто не мог объяснить, что произошло в машине, а мне и не нужны были разъяснения. Я знала главное: родителей больше нет, у меня болит рука, а в мире не осталось ни одного близкого человека, готового меня пожалеть. У тетки три сына, взять четвертого ребенка она не могла или не хотела, поэтому из больницы меня отправили в детский дом. В первые же сутки из нормального ребенка я превратилась в забитое, перепуганное существо. Белокурые локоны, которые мама каждое утро расчесывала и заплетала в косы, остригли так коротко, что на затылке просвечивала кожа. Дети в палате встретили не новую девочку, а набор вещей, которыми можно поживиться. У меня не осталось ничего, что бы напоминало о прошлой, домашней жизни. Но самое унизительное было еще впереди.

В первую ночь старшие девочки разбудили меня и сказали: чтобы стать своей, я должна пройти испытание. Каждому ребенку на ужин полагался кусок ветчины, но  мы съели пустую гречку, а воспитательницы припрятали ветчину для себя. Меня отправили на кухню, восстанавливать справедливость. На трясущихся ногах я пробралась к холодильнику и застыла на месте. Не припомню, чтобы родители говорили мне, что воровать плохо. Наверно, это было заложено в генах – специальный код со словом «нельзя». Я попятилась к выходу, край халата зацепился за рукоятку сковороды, посуда загремела и повалилась на пол. Следившие за мной девочки разбежались, а я, боясь пошевелиться, застыла на месте.

Дежурная воспитательница сначала по-хорошему, а затем и по-плохому старалась выпытать, кто отправил меня воровать. Я сжимала зубы и пригибалась, а воспитательница со свистом размахивала над моей головой сковородкой. Удар оловянным ребром в висок научил меня, что уворачиваться бесполезно. Перед тем как потерять сознание, я заметила в дверном проеме одну из старших девочек. Это была Ира. В ее расширенных от ужаса глазах стояли слезы, но взгляд был полон уважения.

Я очнулась в кладовке, полной консервов. Прозрачные банки дразнили маринованными помидорами и малосольными огурцами, а холод сильнее нагонял аппетит. Меня выпустили только следующей ночью. В палате я легла на кровать, закуталась в одеяло и сжала челюсти, чтобы стук зубов не разбудил всех вокруг. В животе урчало от голода. Кто-то коснулся моего бока. Я повернулась и увидела, что Ира протягивает мне кусок зажаренного на утюге хлеба. Я вгрызлась в сухарь, словно вцепилась зубами в жизнь. Аромат деликатеса перебивал запах дуста от кровати. Я ела хлеб, подставив ладонь, чтобы не потерять ни единой крошки, и сквозь слезы представляла, что ужинаю дома, за круглым кухонным столом, а рядом, подливая папе чай, весело напевает мама. Тогда я поняла: физическая боль – мелочь по сравнению с одиночеством. Но в темноте я увидела улыбку друга. Значит, все образуется, я не останусь одна.

Воспоминания помогают успокоиться. Расстояние от дома до заводского общежития я преодолеваю за считанные минуты. Знакомый подъезд приветствует надписью на мусоропроводе: «Здесь живет Тоня», лифт встречает уже раскрытой кабиной. Нажимаю кнопку с цифрой «восемь» и безуспешно пытаюсь закрыть дверь изнутри. Открытый лифт ползет вверх, а я отступаю на шаг вглубь. Хорошо хоть работает. На весь коридор разносится песенка Жанны Фриске. Слой поролона под кожзаменителем приглушает стук в дверь, а звонок не работал еще шесть лет назад, когда я переехала к Ире в эту малосемейку.

– Ты уходишь по-английски… – напевая, распахивает дверь Ира. – Динка!

Она открывает руки мне навстречу и тут же опускает их при виде моего лица.

– Кто тебя так разукрасил?!

– Кто, кто, – отодвигаю подругу и захожу внутрь. – Паук в пальто.

– Вот сука! – перекрикивает она голос Фриске. – Говорила я тебе, бросай своего Паукова, пока голова цела. А ты: мой Олежек такой, мой Олежек сякой…

– Ир, выруби шарманку, без нее тошно.

Покачивая бедрами в такт, она идет на кухню. Блестящее в лучах весеннего солнца платье обтягивает женственную фигуру. Соблазнительно выгибаясь, Ира наклоняется к розетке, тройник с искрами выскальзывает из оголенного электрического разъема. Раздается последний вздох холодильника, и в комнате наступает оглушительная тишина.

Смотрю на подругу и думаю, как бы я хотела быть такой же. Темные волнистые волосы, карамельно-карие глаза, аппетитные изгибы – все выдает в ней женщину нежную и соблазнительную. Почему Бог не наградил меня округлостями, а вместо этого подарил лишние полметра роста? Кажется, подует ветер и сломает меня пополам. Да еще из-за темно-серых глаз лицо кажется болезненно бледным. Как бы я хотела иметь такие же мягкие, кокетливо вьющиеся волосы вместо своих белесых стручков, торчащих до плеч, словно спицы. Что если бы загар золотил мою кожу так же, как ее плечи? Может, тогда жизнь сложилась бы иначе? Нет, Ирина судьба тоже не бисквитное пирожное, а у моих неудач есть причина куда серьезнее бледной внешности.

– Ир, примешь меня обратно?

Опускаюсь на кряхтящий табурет. Локти упираются в потрескавшийся пластик столешницы. Этот стол-старик делал комнатку то кухней, то столовой. За ним готовили к празднику, его раскладывали, чтобы усадить гостей, а когда наступала пора расходиться по домам, убирали посуду и складывали стол, чтобы гости спокойно, без страха испачкаться или разбить тарелку, могли выйти из крошечной пародии на столовую.

– Только если я мешаю, так и скажи!

– Не придумывай! – садится напротив Ира. – Ты что, совсем от своего решила уйти?

– Совсем.

– Правильно, давно пора. А чемоданы где?

– Все там осталось: вещи, мобильный, документы.

– Не страшно, завтра вместе сходим и заберем.

– Ноги моей там больше не будет. Паспорт можно и по почте отправить, а больше мне от него ничего не нужно.

– Башмакова, развод разводом, а вещички надо забрать. Где ж ты денег возьмешь, чтобы заново одеться? У меня есть кое-что в заначке, но завод со дня на день закроется, из общаги всех выселят. Куда пойдем? Чудо, что меня отсюда не выгнали еще в прошлом году, когда я уволилась.

– Ой, Ира, – всхлипываю я и от бессилия роняю голову на стол. – Что теперь будет? У меня даже работы нет.

– Дура ты, Динка. Говорила тебе – не увольняйся. Сидела бы в библиотеке, листала книжечки, горя бы сейчас не знала. Надо было с самого начала слушать меня, а не Паукова.

– Он так красиво нашу будущую жизнь расписывал, – отрываю щеку от пластика. – Умолял с работы уйти, чтобы семейный очаг поддерживать. Обещал накупить красивых вещей, одеть, как принцессу, сказочную жизнь устроить.

– Ты сказочная идиотка, Башмак! Рабыню он из тебя сделал, а не принцессу. Семейный очаг, как же… Дочку не с кем было оставить, маман ему плешь проела, вот тебе и весь очаг. Бесплатная домработница ему была нужна, а не жена.

– Ир, а может, я сама виновата? Поначалу он такой хороший был, все делал, как обещал: давал деньги на продукты, покупал одежду…

– Что толку от одежды, когда он тебя из дома не выпускал? Даже ко мне приходить запретил, не говоря уже… Кстати, за что он тебя побил?

– С соседом поговорила.

– С голубоглазым блондинчиком? – оживляется Ира. – Ну и что он от тебя хотел? Клеился?

– На что ему клеиться? – пожимаю я плечами. – Так, про цветы в палисаднике спрашивал, про синяки на шее…

– Про синяки?! Он случайно не мент?

– Нет, у него свой бизнес. Мотосервис, что-то вроде того.

– Ага, значит, про бизнес рассказать успел!

– Да навязался вчера на мою голову, остановил возле калитки, а тут, как назло, Олег с работы раньше вернулся.

– Что ж твой ненаглядный только сегодня опомнился?

– Не хотел показывать ревность, а придраться было не к чему. Я ему вчера ужин из пяти блюд приготовила, весь день возле плиты простояла, а сегодня утром, видите ли, пирог вместо овсянки не устроил. Сначала, как обычно, бил кулаками, потом схватил, эту, сервировочную лопатку. Первый раз набросился на меня с оружием. Я чуть с ума не сошла от страха, еле успела спрятаться в ванной. А он, пока колотил в дверь, проговорился, мол, это тебе за соседа-пидора.

– Сам он пидор, жену так дубасить… Не переживай, Башмакова. На каждого человека-паука найдется человек-башмак!

– Черт с ним. Сама дура, терпела, старалась семью сохранить. Дотерпелась! Сегодня лопатка, а завтра что, нож?

Ира покачала головой. Кто, если не она, поймет, до чего тошно, когда остаешься совсем одна?

– Как мне дальше жить?

– Динка, ты трудолюбивая. Вон как на своего козла горбатилась. Найдешь работу.

– Кто меня возьмет? В справке об инвалидности черным по белому тебе: нетрудоспособна в обычных производственных условиях. Если бы не рука!

– Я слышала, инвалидам пенсии увеличили. Может, проживешь?

– У кого была большая, тем и увеличили. А у меня третья группа, знаешь, какие это копейки?

– Бред! Вон, у хозяйки ларька, в котором я работаю, палец на ноге гноится. Так ей вторую группу дали! А у тебя правая рука нерабочая, и третью…

– Я левша.

– У тебя нет ларька, – вздыхает Ира и на минуту замолкает. – Может, ты и права, к черту вещи, пусть подавится. Начнешь жизнь сначала, забудешь Олега вместе с его домом, мамашей-командиром и дочкой-жирдяйкой как страшный сон.

– Ир, я же совсем забыла! – подпрыгиваю на стуле. – Катя осталась дома одна!

– Подумаешь! Ничего с твоей Катькой не будет, разве от страха похудеет на пару килограммов.

– Ир, я же ее ударила, – снова опускаюсь головой на стол, прижимаюсь лбом к холодному пластику. – Когда Олег на меня налетел, я спряталась в ванной. Дождалась, пока он уйдет на работу, а потом вышла и стала Катю к бабушке собирать. Она как обычно закапризничала, свекровь по телефону на меня наорала, а я не выдержала, ударила Катю по щеке и убежала. Даже входную дверь не заперла.

– Постой! Ты свекрови звонила?

– Да, сказала, что приведу к ней внучку.

– Так чего ты переживаешь? Она вас не дождется и пойдет проверять.

– Когда это будет, а там Катя одна. Она упала, ревет небось… А вдруг она ударилась?

– Дин, подумала б ты лучше о себе. Ничего твоей Катьке не будет, она весит в два раза больше тебя. Скажи спасибо, что сдачи не дала, а то мало бы не показалось.

Я прислушиваюсь к голосу подруги, ее слова гипнотизируют уставший разум. Ира права, больше ничего плохого не случится, я могу расслабиться и отдохнуть.

– Кофе будешь? – она берет с полки над столом банку «Нескафе». – Я тебе на кофейной гуще погадаю.

– От растворимого?

– Твоя правда! – заглядывает в полку Ира. – Молотый еще на прошлой неделе закончился. Зато чайник обновим. Электрический купила.

– Не боишься в сломанную розетку включать?

– А что делать? Кто ж мне ее починит? Мужика в доме нет. Даже ножи заточить некому, пришлось в мастерскую нести.

– Ир, а может, и не надо мужика? – через силу улыбаюсь я. Лицо тут же перекашивается от боли.

– Твоя правда, не надо! Что мы от них хорошего видели? Мужики – одно название. Твой бьет, да хоть деньги в дом приносит, а от моих одни убытки. Вот он, мой мужик, – как бокал во время тоста поднимает она тройник и уверенным движением всовывает в розетку.

Искры с треском разлетаются по комнате. Ира вжимает голову в плечи и отпрыгивает от розетки с тройником в руках.

– Даже он, козел, подвел. А давай лучше по стопочке? Я тебе на картах таро погадаю. Всю правду узнаем. Когда мы с тобой мужиков путных найдем.

– Не хочу я больше мужиков. Хватит.

– Что теперь, всю жизнь одна будешь? Я вот себе с утра раскладывала, – Ира берет с полки над столом колоду неправдоподобно больших, перевязанных резинкой карт. – Выпал мне король кубков – червовый по-нашему. Человек честный, надежный, с высшим образованием. Это на будущее. А покрывает его – препятствие мое – королева мечей. Дама пиковая по-нашему.

– Мамочка, что ли?

– Ну! Говорю тебе, карты не врут. Вот, сними, – подталкивает Ира ко мне колоду длинными, накрашенными черным лаком, как у заправской ведьмы, ногтями.

Ее вражда с матерями потенциальных женихов началась еще двенадцать лет назад. В то время Ире, первой красавице интерната, было четырнадцать. На лето в детском доме оставались только те, у кого не было даже дальних родственников. Моя тетя полностью отказалась от меня уже через полгода после смерти родителей, а Ирина мама, законченная алкоголичка, не только забыла, от кого родила ребенка, но и о существовании самой Иры старалась не вспоминать. Несмотря на это мы с Ирой с нетерпением ждали каникул. В это время в детском доме открывали санаторий. Благодаря местной природе и хвойному лесу, окружавшему интернат, сюда со всей страны съезжались ребята из обеспеченных семей. С приездом домашних детей наступал праздник. В столовой появлялись экзотические фрукты и овощи, на обед давали колбасу, а к чаю даже полагался десерт – шоколадка «Аленка». Кроме того, домашним часто привозили гостинцы, а они делились с нами, сиротами.

С одним из таких домашних мальчиков и подружилась Ира. Мама, навещавшая сына каждое воскресенье, была очарована милой и воспитанной сироткой настолько, что в конце смены пригласила ее погостить. Иру всем детдомом провожали на месяц, но она вернулась уже через неделю. Приглядевшись к отношениям сына с новой подругой, мать заподозрила неладное и поспешила избавиться от развитой не по годам детдомовской красавицы. Ира горевала недолго. Спустя месяц она похвасталась подружкам, что скоро любимый снова ее заберет, и теперь не просто погостить на каникулы, а насовсем. Когда разговоры дошли до воспитательниц, Иру действительно увезли, но не к любимому, а в больницу, на аборт.

С тех пор Ира так и ходит по кругу: мальчики взрослеют, матери стареют, а ситуация не меняется. Ухажеры липнут к Ире, как дрожжевое тесто к рукам. Большинство мужчин были настроены серьезно. Отношения длились годами, вместе строили планы на будущее, Ира мечтала о законном браке. Один потенциальный муж даже переехал к ней в общежитие. Позже выяснилось, что из дома его выгнала мама. Решила показать сыну настоящую жизнь. За полгода рая в общежитии он осознал свои ошибки, исправился и улетел обратно в мамино гнездышко, прихватив телевизор, который они купили в кредит на двоих.

– Можно мне в душ? Пожалуйста, – прошу я со стоном, попробовав на вкус распухшую, как будто чужую, губу.

– Иди! Дорогу не забыла?

– Не заблужусь, – через силу улыбаюсь и с трудом встаю со стула.

Два шага спустя оказываюсь в крохотной душевой. Когда Ире удалось устроиться работать на завод и выбить место в общежитии, да еще с отдельной кухонькой и санузлом, нашей радости не было предела. Ей, как и мне, полагалось бесплатное жилье, но мы обе, покинув детдом, – она раньше, а я двумя годами позже, – остались на улице. Оказалось, жилплощадь дают только тем, у кого нет ни родственников, ни наследства. Ире предложили вернуться в хибару к матери-алкоголичке, мне – в родительский дом, который тетка сдала цыганам. Крохотная малосемейка, с лейкой и дырками в полу вместо душевой кабинки, была нашим общим раем, а ванну я впервые приняла только после свадьбы, в доме мужа.

Олег вообще многое для меня открыл. Например, до свадьбы я не знала, что мужья могут бить жен. Я надеялась распрощаться с рукоприкладством и казенным детством в один день. В детдоме нас постоянно били, но не просто так, а в наказание за провинность, поэтому сначала, вместо того чтобы уйти от мужа-тирана, я искала причины его агрессии. Он с удовольствием поддерживал мою неуверенность, придумывая поводы для расправы. Однажды он наказал меня за разбитую тарелку, обозвал безрукой и отлупил ремнем с железной пряжкой. За день до этого мы ездили на пикник, и кто-то из друзей назвал Олега моим прозвищем – Башмак. Тогда я не придала этому значения, но теперь понимаю – на завтра муж отомстил мне за прилюдное унижение.

Чувство вины не покидало меня с первой брачной ночи. Олег ясно дал понять, что разочарован. Он ожидал от застенчивой новобрачной невинности и возмутился, когда ее не обнаружил. В тот момент я совершила главную ошибку – рассказала мужу о своем первом и единственном сексуальном опыте. Директор детского дома выделял меня среди других девочек. Можно сказать, я была его любимицей. Он часто сажал меня на колени, гладил по голове и приговаривал: «Доченька моя!» Однажды доченька заболела. Наш общий детдомовский папа пришел в бокс меня навестить. Присел на кровать и начал гладить, только голову, на этот раз, прикрыл подушкой. Боль можно было стерпеть, но страх задохнуться перерос в панику. Чем сильнее я старалась скинуть подушку, тем больше заводился директор. После этого признания Олег без труда нащупал мое слабое место. С тех пор секс для меня стал ассоциироваться с болью, внимание – со страхом, а любовь – с унижением.

Муж каждый раз находил новые поводы для расправы, а я во всем винила себя, проклиная детдомовское детство, аварию, больную руку, которая не способна удержать посуду или раскатать тесто. Сейчас, стоя под душем, я с трудом намыливаю тело, но больше не презираю его за слабость. Олег научил меня многому. Теперь я сама – научусь любить и уважать себя. Кажется, вместе с окровавленной одеждой я сняла груз забот, горячие струи смыли тяжесть прошедшего утра. Я укутываюсь в теплый махровый халат и наслаждаюсь исцеляющим уютом. Больше всего на свете хочется спать.

Захожу в комнату. Все кажется знакомым, но не моим, как будто я жила здесь не два, а сто два года назад. Посреди комнаты висит все та же советская люстра. Стоит нечаянно задеть ее рукой, и пластмассовые сосульки, помутневшие от времени, рассыплются по полу. Глазами ищу раздвижное кресло, на котором раньше спала. От окна оно переехало в угол, за шкаф. Открываю дверцу. В нос ударяет сладкий аромат Ириных духов с нотками ванили, рука пробегает по стройному ряду вешалок с яркими и сверкающими нарядами. Когда-то в этом шкафу висело всего два платья, которые мы с Ирой носили по очереди. Оба сидели на подруге великолепно, а я в той же одежде казалась каланчой. С тех пор я не ношу платьев, предпочитаю им джинсы и безразмерные футболки, в которых меньше заметна моя худоба.

Раскладывать кресло совсем не хочется. Тяжело носить даже собственный вес, а стоит согнуться, как боль начинает выкручивать живот изнутри.

– Ира! – кричу я подруге. – Можно мне прилечь на диване?

– Конечно, – отзывается она из кухни. – Хочешь, я перестелю белье?

– Нет-нет!

С трудом добираюсь до дивана и залезаю под одеяло. Голова, тяжелая от мыслей, сама опускается на подушку. Что-то упирается мне в щеку. Борясь со сном, я достаю коробочку. Презервативы. Значит, у Иры кто-то есть. Бедная, только наладила личную жизнь, как я свалилась ей на голову. Прости, Ира, но без тебя я не умею справляться со своими проблемами…

– Эй, Динка, просыпайся! – трясет меня за плечо Ира.

– Что случилось? Олег пришел?!

– Хуже! – шипит она мне в ухо. – Вставай, надо смываться.

– Смываться? Куда? Зачем?!

– Не кричи ты! Соседи услышат, ментов вызовут.

– Каких ментов? – трясу головой, стараясь отогнать сон. – Ир, о чем ты говоришь?

– Динка, не паникуй. Садись и слушай меня внимательно.

Я усаживаюсь на диване. Опускаю ноги на холодный пол и продолжаю в оцепенении смотреть на подругу.

– Только что приходили менты, тебя искали. Я сказала, что в последний раз видела тебя на прошлой неделе. Говорю: ее муж к подругам не пускает…

– Ира, объясни по-человечески, что случилось?

– Катьку убили!

Глава 2. Никто не любит мачех

– Какую Катьку? При чем здесь я?

– Олегову Катьку, твою падчерицу.

– О Господи! – доходит до меня смысл ее слов. – Как? Где?!

– Дома. Сказали, черепно-мозговая травма.

– Это я виновата! Нельзя было оставлять ее дома одну. Господи, бедный ребенок…

– Вот и менты думают, что это ты.

– Надо пойти в полицию и все рассказать.

– Куда ты собралась, дурища? Кто тебе поверит?!

– Как кто?! Я расскажу правду!

– Какую правду? Расскажешь, как ударила Катьку, она упала, стукнулась головой, а ты сбежала и оставила ее умирать?

– Но это не так!

– Откуда ты знаешь? Может, именно так все и произошло? Кому нужно убивать пятилетнюю девочку? Она даже в садик не ходила, так что месть соседки по горшку за сломанную куклу исключается.

– Но я ее не убивала! Ты мне веришь?

– Я верю, но только потому, что знаю тебя всю жизнь. У ментов нет такого преимущества. Поверь, им не выгодно разбираться, кто прав, а кто виноват. Спихнут на тебя убийство, и делу конец. Работа у них такая. Думаешь, кто-нибудь за тебя заступится? Может, Олежек твой ненаглядный? Или свекровь?

– А как же суд присяжных? Люди должны разобраться…

– Никто не любит мачех!

Последние слова действуют на меня, как пощечина, хлесткая и отрезвляющая. Слезы брызжут из глаз, смывая пелену. Я подскакиваю на ноги, но тут же сажусь обратно.

– Бежать бесполезно. Олег меня найдет.

– Подумай, если не ты убила Катьку, то кто? Надоела Олегу дочурка хуже горькой редьки, захотел снова стать свободным, вот и решил избавиться одним махом и от жены, и от ребенка. Думаешь, он станет тебя искать?

– Нет, Ир, Олег не мог убить. Он Катю любит. Любил…

– У попа была собака, он ее любил, – закатывает глаза Ира. – Так и твой Олег. Тебя он тоже любил. А что в итоге? Еле ноги унесла от любящего такого. Дин, разуй глаза!

– Мне некуда бежать.

– Так тебя и здесь ничего не держит! Ни дома, ни семьи. Начни жизнь с чистого листа! Ты хоть представляешь, сколько людей мечтает о таком шансе?

– О каком шансе, Ира?! Что я могу?

– Измениться! Стать другим человеком.

– У меня даже паспорта нет, все осталось у Олега. В кармане ни копейки.

– Ты же сама утром говорила – ничего тебе от Олега не надо. Тебя менты ищут, что толку теперь от паспорта? А с деньгами я помогу.

Ира присаживается на корточки возле дивана, ее рука ныряет под обивку, и на свет показывается перевязанная подарочной ленточкой фиолетовая пачка пятисотрублевых банкнот.

– Ловкость рук и никакого мошенничества. Дарю!

– Ира, откуда?!

– Копила на черный день, а потратим на твое светлое будущее. Только давай без разговоров, ладно? Другого выхода все равно нет. К ментам идти – последнее дело. Мы тебя сейчас оденем, подкрасим, синяки твои замажем, и в путь!

– Куда мне ехать? Тем более без паспорта…

– Ехать надо в столицу. Слышала, сколько там гастарбайтеров трется? Думаешь, у них с паспортами все в порядке?

– Как я доберусь до твоей столицы, на попутках что ли?

– Зачем на попутках? На поезде.

– Без паспорта?

– Ну Башмак, ну дура! К проводнице подойдешь, отстегнешь ей пару бумажек, и вперед, в белокаменную.

Не желая продолжать спор, она идет к шкафу и быстро перебирает вешалки с одеждой.

– Не пойдет… велико… слишком короткое… В самый раз! Примерь-ка.

Я надеваю голубовато-серую тряпочку из скользкого шелка. Вещь, которая сидела на Ире как облегающее платье, на мне превращается в удлиненную майку.

– Ир, я такое в жизни не носила…

– В старой жизни нет, а для новой – в самый раз. Сидит – во! – Ира поднимает большой палец. – Цвет к глазам подходит. А главное, в таком платье тебя менты ни за что не признают. Какая же ты в нем худющая! Ничего, в Москве сойдешь за модель. Попробуй, кстати, вдруг возьмут.

– Ага, с фингалом под глазом.

– Замажем твой фингал, не волнуйся, – обещает она и, – как фея в сказке, —взмахом волшебной кисточки скрывает последствия побоев, то есть превращает меня в принцессу.

– Еще не все?

– Ты бледная, вся просвечиваешь. Такую и будут искать. На вот, натри пока руки и ноги автозагаром. – Ира протягивает мне коричневую бутылку с кремом и склоняется над моим лицом. – Сейчас я тебя накрашу, мать родная не узнает.

– И правда, – киваю я через десять минут, а вместе со мной стервозного вида женщина в зеркале. – Сама себя не узнаю.

Глаза незнакомки кажутся почти прозрачными внутри синего овала теней. Губы пылают на светлокожем лице, как алая роза на подвенечном платье. Щеки до самых ушей намазаны румянами. Хорошо хоть автозагар не дал эффекта.

– Кладу тебе в сумку косметичку. В поезде поправь макияж. Сама сможешь?

– Так не смогу.

– Ты только, как приедешь, позвони, – протягивает мне лакированные лодочки на тончайших хромированных каблуках Ира.

– Я на шпильках и до лифта не дойду.

– Кеды под платье не надевают.

– Поэтому я и ношу джинсы.

– Ты хочешь замаскироваться или как?

– Может, выберем туфли с каблуком поустойчивее?

– К этому платью подходят только шпильки. Обувайся скорее, не тяни время. Я на следующей неделе за товаром поеду, тебя навещу. Если получится, деньжат еще подкину. И не вздумай в гостиницу селиться, сдерут втридорога.

– Я же без паспорта.

– Ах, ну да! Как туфли, не жмут?

– Не жмут, Ир. Только…

– Давай без только, ладно? – вздыхает она.

На глаза наворачиваются слезы. Ира опускает голову, чтобы скрыть нахлынувшие чувства. Она сильная женщина и не позволит себе расплакаться. А я могу и не сдерживаю слез.

– Прекращай реветь, тушь потечет! Держи сумку. Там косметика, деньги, платок носовой. Синяки замазывай, чтоб менты на улице не остановили. Сумку не потеряй, рохля!

Я киваю, хочу что-то сказать, но вместо этого снова разражаюсь слезами.

– Динка, только представь: столица, новая жизнь! Найдешь себе мужика.

– Не хочу я больше мужиков…

– Чуть не забыла! Держи, – протягивает она мне светло-голубую косынку и солнцезащитные очки. – Повяжи платок. Менты, наверно, возле подъезда караулят. Ну все, иди, а то на шестичасовой рейс опоздаешь!

Ира выталкивает меня в коридор. Не успеваю я обернуться, как дверь захлопывается. Поток холодного воздуха пробирается под шелковую ткань платья. Дыхание перехватывает. Тело немеет, мышцы теряют упругость, и, кажется, костенеют. Работая библиотекарем, я читала про генетическую мутацию, из-за которой кальцинируются сухожилия, связки и мышцы. Теперь понимаю, как чувствуют себя люди с «Болезнью второго скелета». Хочется – вернуться в комнату, лечь обратно на диван и проспать до конца жизни. По коридору расползается шуршащий, похожий на мышиную возню звук. Через минуту приоткрываются соседские двери и выглядывают любопытствующие макушки.

Я засовываю платок и очки в сумку, на негнущихся ногах иду к лифту. В открытой кабинке пол окончательно уходит из-по ног. Весь спуск я прижимаюсь к стене, а на первом этаже с облегчением вываливаюсь наружу. Мгновение спустя я на улице. Сильный ветер вихрем подхватывает меня и не дает вдохнуть, пыль и камешки бьются о ноги мелкой дробью. Грозовые тучи затягивают лазурное небо. Хватаюсь руками за голову, чтобы удержать хотя бы одну мысль. Подгоняемая ветром, срываюсь с места. У меня нет собственного плана, поэтому я спешу осуществить Ирин. Спотыкаясь через шаг, из последних сил двигаюсь к вокзалу. Главное – не стоять на месте. Я готова притянуть горизонт руками, разорваться пополам – только бы ускорить шаг. Путь кажется самым тяжелым в жизни, но  добравшись до пункта назначения, я осознаю, что потеряла последний ориентир.

Поезд уже на перроне. Пассажиры рассаживаются по местам, опаздывающие бегут к вагонам, провожающие отходят подальше. Кажется, весь состав ждет только меня. Металлический голос вместо обычного «Уважаемые пассажиры…» объявляет: «Столица! Новая жизнь!» В двух шагах от проводницы меня осеняет: я не хочу начинать все сначала. Но вместо того, чтобы остановиться, продолжаю идти вперед. Следую за ровными дорожками рельсов, прерываемыми только многоточиями колес. Шаг, еще шаг. Застываю на месте, когда впереди оказываются только две параллельные прямые.

Что изменится? Как теперь повернется жизнь? Я больше не верю в сказки о любви и не повторю свою главную ошибку – не доверюсь мужчине. Значит, у меня не будет детей, мне никогда не обрести настоящую семью. Ради кого тогда жить? Зачем мне еще один шанс? Жизнь в уютном доме, с мужем и ребенком, принесла одни разочарования. Разве существование беглой преступницы, бездомной оборванки, может оказаться счастливее? Нет, я не желаю такой новой жизни. Я вообще не хочу больше жить!

Поезд медленно катится вперед, подбирается ко мне, как гремучая змея, плавно, с еле слышным потрескиванием. Только вот посторонняя сила за долю секунды ускоряет ход событий и мыслей в моей голове. Толчок в спину – и я лечу прямо под колеса. Негнущееся от напряжения тело балансирует на краю, готовясь свалиться с перрона, но тонкий каблучок, застрявший в решетке спуска на переход, держит меня на весу. Я пытаюсь хоть как-то повлиять на ситуацию, но тело не слушается. Последняя мысль застревает в голове: жить надо было по-другому. Ловить каждый миг, наслаждаться моментом. Однажды я уже осознала это. Выбравшись из детского дома, влюбилась в жизнь. Черпала наслаждение, как мороженое из большого стакана. Казалось, он никогда не опустеет. Но появился Олег и отобрал ложку. Понять бы раньше, что мороженое никуда не делось, просто надо найти, чем его зачерпнуть. Как жалко умирать, когда замечаешь перед собой целый столовый набор.

Поезд приближается. Вдохновившись собственными мыслями, я пытаюсь овладеть ситуацией. Мне удается немного наклониться назад, но тело снова перевешивает в сторону рельсов. От напряжения и страха сводит копчик. Поезд так близко, что виден ужас на лице машиниста. Еще один миг… Последний. Воздушный поток обхватывает талию. Размахивая руками, я пытаюсь отступить от края платформы. Второй каблук проскальзывает между прутьев решетки. Я падаю на спину. Состав, вагон за вагоном, проносится мимо.

– Жива… – выдыхаю я, но голос с шепота тут же переходит на крик. – Жива!

Толпа провожающих замирает, глядя в мою сторону. В самом центре я замечаю полицейскую фуражку. Она сначала поворачивается козырьком в мою сторону, затем приближается. Я вытаскиваю каблуки из решетки и оглядываюсь по сторонам в поисках спасительного убежища. Сзади, в двух шагах от меня, стоит коробка общественного туалета. Мышцы пришли в норму от очередного шока. Я подскакиваю и, как мышка в нору, забегаю в проем под буквой «Ж». В эту же секунду я готова развернуться и с не меньшей скоростью бежать обратно, подальше от невыносимой вони. Надо учиться наслаждаться каждым проявлением жизни. Или немного потерпеть. На улице слышатся неторопливые, уверенные шаги. Я забиваюсь в самый дальний угол и жду.

– Гражданочка, у вас все в порядке?

– В полном!

– Может, вызвать скорую?

– Я же сказала, все хорошо!

– Тогда выходите, мне нужно убедиться…

– Мужик! – встревает еще один голос. – Оставь телку в покое. Не видишь, как она испугалась?

По платформе эхом разносится смех толпы. Я вжимаюсь в стену и жду, когда все закончится. Звуки постепенно затихают, шаги отдаляются. С новой силой начинаю чувствовать запах фекалий с примесью хлорки. Поднимаюсь с пола под аккомпанемент разлетающихся в стороны мух. Достаю из сумки платок, набрасываю на голову и повязываю вокруг шеи. Ловким движением заправляю складку со лба внутрь. Этот прием я подглядела в модном журнале, когда работала библиотекарем. Теперь платок зрительно увеличивает объем скрытых под ним волос и надежно держится на голове. Надеваю солнцезащитные очки и с облегчением выхожу на свежий воздух. Здание вокзала притягивает взгляд отражениями в окнах: на перроне прогуливается кинодива пятидесятых. Платок, очки, туфли на шпильках и короткое платьице преобразили меня до неузнаваемости. Длинные стройные ноги отвлекают внимание от разукрашенного лица, волосы скрыты под воздушной косынкой. Кто сможет узнать забитую мужем-садистом домохозяйку в этой гламурной красавице? Хочется забыть обо всем, гулять по городу и наслаждаться только что приобретенной привлекательностью. Теперь все будет по-другому. Начиная с этой минуты я больше ни в чем себе не откажу. Буду черпать наслаждение, объедаться удовольствием. Пожалуй, начну с мороженого.

Как же вкусно было есть эскимо, прогуливаясь по парку за ручку с мамой! Теперь я совсем одна, но это меня не остановит. Ноги сами идут в страну детских воспоминаний. У входа в парк я останавливаюсь возле холодильника с мороженым, раскрываю сумочку и, нащупав пачку денег, замираю. А как же Ира? Она отдала мне все сбережения, лишь бы помочь убежать. Что я наделала?! Почему не послушалась лучшую подругу? Наверно, я сошла с ума от потрясения. Но разве желание вернуться туда, где я когда-то была счастлива, не естественно? И зачем ехать за тридевять земель, если ничего хорошего там не ждет? Неизвестность пугает сильнее, чем физическая угроза. Кажется, я все-таки в порядке, наконец-то прихожу в себя и снова мыслю здраво. Я всегда слушала Иру, но теперь доверилась собственным инстинктам. Какая разница, уеду я или останусь? Катю все равно не вернешь.

Медленно иду по дорожке под тенью деревьев. Ветер разогнал тучи и теперь играет с сочной травой в «Море волнуется раз». Мальчик лет трех машет руками в такт зеленой волне, криком стараясь подражать пролетающим над поляной чайкам. Я неосознанно улыбаюсь, но стоит мне встретиться с глазами матери карапуза, как улыбка тут же сползает с губ. В выражении ее лица я читаю осуждение. Она без слов спрашивает: «Как ты могла оставить ребенка одного?!». Отворачиваюсь и пытаюсь сосредоточиться на чем-то еще. Рядом проходит женщина. Одной рукой она направляет коляску, а другой – подносит к губам бутылку с пивом. Не мне ее судить, она хотя бы взяла малыша с собой…

Я откусываю макушку мороженого, пласт безвкусного шоколада отламывается и норовит запачкать туфли. Отступаю на шаг, и взгляд цепляет розовое пятно на дальней лавочке. Мозг сравнивает и выдает результат быстрее, чем я успеваю опомниться. Это же Катя! Маленький бегемотик в розовом платье с крылышками. Она жива! Ира что-то напутала! Полицейские говорили про другого, соседского ребенка. Катя жива и невредима, как ни в чем не бывало гуляет в парке. Раз она здесь, неподалеку должна быть и свекровь. Надо найти ее и спросить, с чьим ребенком произошло несчастье. Интересно, как ей удалось так быстро починить платье?

– Марина! – раздается женский голос за спиной. – Пора домой!

Катя поворачивается. Мороженое выпадает из моих рук. Я цепенею от ужаса и зажимаю ладонью рот. На лице моего ребенка, моего розового бегемотика, чужие глаза. Она спрыгивает с лавочки и, распростерши руки, бежит ко мне. Я через силу раскрываю объятия, но девочка пробегает мимо и виснет на незнакомой женщине. Мать с дочкой разворачиваются к выходу, а я возвращаюсь в свой кошмар, который снова становится реальностью. Кати больше нет. Я должна перестать цепляться за несбыточные надежды, иначе могу сойти с ума. Надо развеяться, снова настроиться на удовольствие. Наслаждаться жизнью, вот для чего я сюда пришла. Этим и займусь.

Что в детстве я любила больше мороженого? Качели. На пригорке их пять штук, а рядом ни одной мамочки с ребенком. Я сажусь на самые дальние, чтобы видеть подъезжающие к парку машины. Из ближнего автомобиля вылезает мужчина с маленькой девочкой. Он берет ребенка за руку и ведет к качелям так быстро, что девочка еле успевает перебирать ножками. Я отворачиваюсь и отталкиваюсь ногами от земли. Качели набирают ход, в животе все приятно сжимается. Как давно я не испытывала этого сладкого ощущения полета. Это простое удовольствие было доступно мне каждый день, а я проходила мимо, словно жила с закрытыми глазами.

– Девушка! – останавливается напротив меня мужчина. – Уступите нам качели.

– Но рядом столько свободных, – сам собой вырывается у меня ответ.

– Мы хотим кататься на этих, – скрещивает он на груди руки. – У вас есть дети?

Я в недоумении пожимаю плечами, не зная, как теперь должна отвечать на этот вопрос. Утром у меня был муж и падчерица, а к вечеру я осталась совсем одна.

– Вам сколько лет? – продолжает допрос с пристрастием мужчина. Девочка тем временем тянет его за штанину и пальчиком показывает на соседние качели.

– Двадцать четыре, – без задней мысли отвечаю я, всем телом пытаясь остановить качели.

– А ей еще нет четырех! – Он повышает голос и хватает дочку за руку. – И она хочет кататься на этих качелях. Я спрашиваю, у вас есть дети?!

– Да! – кричу я в ответ, стараясь ухватиться за металлический столб.

– Какая же вы мать?!

Ужасная, мысленно отвечаю я и на ходу спрыгиваю с сиденья. Шатаясь, иду подальше от качелей. То ли от напряжения, то ли от шока руки и ноги трясутся, а сердце готовится выпрыгнуть из груди.

– Чего-то вы в жизни не понимаете! – кричит мне вдогонку мужчина.

Я замедляю шаг, стараясь отдышаться. Сознание цепляется за последнюю фразу, а из груди вырывается горький смех. Кое-что я все-таки поняла: папа побоялся оставить машину без присмотра и устроил скандал, чтобы занять ближайшие к парковке качели. Ну что, так мне и надо! Пора бы научиться отстаивать свои права. Из-за клуш вроде меня скандалисты остаются безнаказанными. И убийца Кати останется на свободе. А все потому, что я убежала, даже не попытавшись выяснить, что произошло. Но разве я должна этим заниматься? Для чего тогда существуют полицейские? Они найдут виновного. Главное, я не убивала Катю. Разве не так? В дом пробрался заезжий маньяк и убил ребенка. Полицейские обязательно его поймают, когда он попытается совершить очередное преступление, а я окажусь вне подозрений. Все образуется, надо только подождать.

Прогуливаюсь по дорожке, стараясь не замечать играющих рядом детей. От одного взгляда на них к горлу подступает ком. Кого я пытаюсь обмануть? Такие дела сами собой не раскрываются. У полиции уже есть одна подозреваемая, зачем им искать кого-то еще? Даже я сомневаюсь в собственной невиновности. Ем мороженое, гуляю в парке, катаюсь на качелях – чем еще я попытаюсь себя занять? О каких удовольствиях можно думать, когда Катя лежит на холодном столе патологоанатома с разбитой головой? Но разве я могу ей помочь? Теперь от меня ничего не зависит. Надо быть с собой честной: я понятия не имею, что делать дальше.

За моей спиной раздаются странные шаркающие звуки. Только их мне и не хватало, что бы они ни означали. Я ускоряю шаг, но звук не отдаляется, а даже наоборот, становится ближе и уходит вбок. Поворачиваю голову направо и встречаюсь взглядом с белокурой девочкой лет семи. Она старательно перебирает ножками, обутыми в роликовые коньки из розового пластика. То ли девочка делает что-то не так, то ли пластиковое чудо не предназначено для езды. Колеса на роликах не крутятся, а ребенок, вместо того чтобы ехать, бежит за мной на коньках.

– Привет! – улыбка до ушей, девочка заглядывает мне в глаза.

Я замедляю шаг, давая ей отдышаться, и здороваюсь в ответ.

– Давай знакомиться! – не переставая улыбаться, звонким голосом говорит она. – Меня зовут Наташа, а тебя?

Эти слова она произносит скороговоркой. Видно, в последнее время девочке часто приходилось знакомиться. Наверное, она ходит в подготовительный класс.

– Дина, – по привычке отвечаю я и тут же жалею, что назвала свое настоящее имя. Оно довольно редкое, и, если мать девочки слышала об убийстве Кати, она может что-то заподозрить. Надо быстрее отвязаться от ребенка и уйти. Только куда?

– А я в этом году пойду в первый класс!

– Поздравляю. Собираешься стать отличницей?

– Нет, хочу быть хорошисткой. Мама говорит, что все отличницы – зануды. А ты, наверно, училась в школе на одни пятерки?

– Да, – киваю я. – Спасибо за комплимент.

Девочка, не замечая подвоха, улыбается в ответ.

– Не за что! Ты умеешь кататься на роликах?

– Нет, – качаю головой, ускоряя шаг.

– А танцевать?

– Не умею.

– А я умею, и кататься, и танцевать! Смотри!

Она обгоняет меня и, двигаясь спиной вперед, машет руками. Я снова замедляю шаг и наблюдаю, как танец переходит в феерическое падение. Вовремя успеваю протянуть руки и поймать Наташу. Она хохочет, размахивая руками и ногами. Я ставлю ее на асфальт и улыбаюсь в ответ. Видимо, моей улыбки Наташе недостаточно. Отряхивая штанишки, она спрашивает:

– Почему ты такая грустная?

Я пожимаю плечами. Как объяснить ребенку, что сегодня утром погибла моя падчерица, а я, скорее всего, виновата в ее смерти? Говорю первую ерунду, которая приходит в голову:

– Не знаю, чем заняться.

– Спроси у мамы!

– Что?

– Если я не знаю, что мне делать, всегда спрашиваю у мамы.

– Ты права! – наклоняюсь к Наташе и обнимаю ее за плечи. – Спасибо!

Я отпускаю девочку и бегу к выходу. Мне вслед несется Наташин смех. Понятия не имею, что делать дальше, но теперь точно знаю, куда пойти. Мне некуда торопиться, но я все равно продолжаю бежать всю дорогу до кладбища, спотыкаясь о камни и застревая каблуками в земле. Благо, путь пролегает по безлюдным переулкам. В лабиринте оград и памятников без труда нахожу могилы родителей, несмотря на то, что давно здесь не была и обычно плохо ориентируюсь в пространстве. Наверно, близкие люди сами подводят меня к нужной тропинке и подсказывают, куда свернуть. Но стоит оказаться на месте, как воодушевление испаряется. Молча стою возле могилок и рассматриваю фотографии. На глаза наворачиваются слезы. Я плачу не только по умершим родителям, но и по тем дням, когда работала в библиотеке и копила деньги им на памятники. Мне приходилось тяжело, зато будущее представлялось счастливым. Теперь кажется, что лучшее уже позади.

– Мамочка, папочка! – всхлипываю я. – Простите меня за то, что не оправдала ваших надежд. Вы всегда говорили: «Стоит только захотеть, и ты всего добьешься», но жизнь сложилась по-другому. Я выросла другой, слабой.

Меня ослепляет солнечный лучик. Слезы, стоявшие до сих пор в глазах, стекают по щекам. Я вытираю их тыльной стороной ладони, свет снова бьет в глаза, но мгновение спустя мне удается различить источник. Это не солнечный луч, а фары полицейской машины. Что она здесь делает? Какая же я дура! Могла бы догадаться, что на могиле родителей меня будут искать. Как теперь поступить? Убежать я уже не успею, а спрятаться негде. Пригибаюсь и, касаясь руками земли, перебираюсь на соседнюю могилу. Машина останавливается, передние двери открываются, но полицейские не спешат выходить. Похоже, они что-то ищут в бардачке. Я пользуюсь моментом и переползаю на следующую могилу. Похороненного здесь человека не балуют вниманием – надгробие изгадили птицы, искусственные цветы поблекли, затерявшись в переросшей ограду траве. Если сесть на корточки за памятником и пригнуться, можно остаться незамеченной.

Двое полицейских, громко переговариваясь, переходят от могилы к могиле. Они читают вслух надписи на памятниках. К моменту, когда стражи порядка находят могилу моих родителей, каждый из них замечает по паре знакомых фамилий. Один из полицейских принимается рассказывать историю семьи, похороненной в соседнем ряду, начиная со времен царя Гороха. Лучше бы они думали об убийстве Кати, тогда бы мне не пришлось, скрючившись в три погибели, прижиматься к памятнику незнакомого покойника.

– Что я тебе г-говорил? – наконец меняет тему второй полицейский. – Никого здесь н-нет. Д-дураку ясно, что на кладбище з-засада. Думаешь, эта Паукова – з-законченная идиотка?

Так и есть. А ты не только заика, но и слепой, если не замечаешь меня под носом.

– Без тебя знаю, но надо убедиться, а то Ален Делон бошки нам поотрывает.

При чем здесь актер? Нет, не хочу знать.

– Д-дал же бог н-начальничка!

– Старик со своим маразмом и то лучше петрил…

– С-смотри! – перебивает его напарник. – В к-кустах!

Значит, не слепой. Вот и закончились мои бега. Не прошло и дня. Ира была права, в Москве я бы так быстро не попалась. Теперь меня отвезут в полицию, обыщут, переоденут в костюм в полосочку и запихнут в камеру к проституткам и наркоманкам, где я просижу до суда и, если к этому времени останусь жива, отправлюсь на постоянное место жительства в колонию для детоубийц. Может, это к лучшему? Там мне ни о чем не придется беспокоиться, за меня все решат надзиратели. Днями буду строчить на машинке робы, а по вечерам читать книжки. Как же я соскучилась по этому умиротворяющему занятию за два года замужества… Правда, от плохого питания у меня откроется язва, после тюремного мыла выпадут волосы, а от хлорированной воды раскрошатся зубы. В общем, жизнь моя будет беззаботной, но недолгой.

От сидения на корточках затекли ноги. Я опираюсь на руки, чтобы подняться. В ладонь впивается что-то острое. Не хватало еще поранить единственную рабочую руку. Нащупываю продолговатую железку и вынимаю из травы тяпку. Отлично, теперь у меня есть холодное оружие. Может, бросить ею в полицейских и убежать? Припаяют к сроку сопротивление при аресте. Нет уж, лучше буду сотрудничать со следствием. Встаю в полный рост и, как недоразвитая, машу полицейским тяпкой.

– З-здравствуйте, – смущенно улыбается круглощекий, похожий на подростка полицейский.

Его старший товарищ поднимает в приветствии длинную, как у орангутанга, руку. Ни тебе «стойте на месте», ни «вы арестованы». Как это понимать?

– Пока вы пололи т-траву, – краснея, говорит круглощекий, – на эту могилу н-никто не приходил?

– Пока я полола траву? – переспрашиваю, чтобы убедиться, что мне не послышалось. – Нет, не приходил. А кого вы ищете?

– Женщину лет двадцати пяти, – говорит длиннорукий. – Светловолосую.

– Худую, б-бледную, – добавляет его напарник.

Я машинально опускаю глаза на свои руки и только сейчас замечаю, как они потемнели. С солнцем моя кожа не дружит, загар проступает красными, больше похожими на симптомы какой-то экзотической болезни, пятнами. Видимо, золотистый оттенок – действие чудо-средства из коричневой бутылочки.

– Нет, такой здесь не было, – благодарю Иру и за автозагар, и за косынку с косметикой. – Она преступница?

– Д-да, и очень опасная! – трясет головой круглощекий. – Сегодня утром убила свою пятилетнюю п-падчерицу.

– Почему вы думаете, что это она?

– Гражданочка, мы не думаем, – признается длиннорукий. – Мы знаем. Она и раньше поднимала руку на девочку.

Неправда! Я никогда не била Катю до той злополучной пощечины…

– Какая женщина способна убить ребенка? – проглатываю подкативший к горлу ком. – Может, это несчастный случай? А вдруг девочка упала и… – замолкаю, поняв, что сказала лишнее.

– Нет, это точно мокруха! – от возбуждения круглощекий забывает заикаться. – Там такая д-дырка в голове…

– Подробности гражданку не интересуют, – перебивает его напарник.

Еще как интересуют, но расспрашивать слишком опасно.

– Ну, я пойду? – улыбаюсь полицейским. – Скоро стемнеет.

– Дорога здесь н-небезопасная, – с трудом сглатывая, обводит взглядом мои ноги круглощекий. – Я могу п-подвезти.

– Не можешь, – смахивает пыль с лавочки возле маминой могилы длиннорукий. – Ты в засаде.

– Нестрашно, – еще шире улыбаюсь я, – дошла сюда, дойду и обратно.

Пока от круглощекого не поступило новых предложений, разворачиваюсь и иду к дороге. Стараюсь как можно сильнее покачивать бедрами, чтобы моя фигура не казалась плоской. Остальные приметные черты Ире удалось спрятать, но худоба в любую секунду может меня выдать. Выхожу на дорогу и впервые позволяю себе оглянуться. Молодой полицейский смотрит на мой зад, а его напарник и думать обо мне забыл. Никто даже не собирался сравнивать меня с портретом подозреваемой. И эти люди надеются раскрыть убийство пятилетней девочки? Нет, они хотят поймать Дину Паукову и повесить дело на нее, а до того, кто виноват, им нет никакого дела. Как, впрочем, прямо сейчас и до меня. Даже круглощекий больше не смотрит вслед.

Поймать меня им вряд ли удастся, раз уж они умудрились упустить даже такую возможность. Но не могу же я скрываться всю жизнь? И есть ли хоть какой-то смысл в бегах? Кем я стану? Куда опущусь на этот раз? Детдомовские порядки и унизительные побои мужа заглушили во мне чувство собственного достоинства, слово «гордость» мало значило для меня последние годы. Я давно потеряла веру в себя. Только осознание собственной порядочности поддерживало меня все это время, помогая при любых обстоятельствах сохранять человеческое лицо. Потерять этот стержень – значит пасть на самое дно. Кто я теперь? Детоубийца? Если так, тюрьма для меня – слишком мягкое наказание. Но что, если Катю убил кто-то другой? Пойти в полицию – все равно, что взять вину на себя и выгородить настоящего преступника. Сбежать – значит всю жизнь сомневаться. Сейчас, как и два часа назад, я не вижу смысла начинать все сначала, поэтому собираюсь узнать, что произошло в доме после моего ухода. Я должна доказать, что не виновата в смерти падчерицы, в первую очередь самой себе.

Надо было расспросить полицейских о подробностях. Как теперь раздобыть нужную информацию? Пока светло, к дому Олега приближаться опасно. Разговаривать с соседями и знакомыми тоже нельзя – возможно, кто-то из них поверил в то, что я способна убить ребенка. Мне не по себе даже от одной мысли об этом. Но что, если я на самом деле виновата в смерти Кати? Вдруг, я так сильно ее ударила… Нет, у меня слабая рука, вряд ли выйдет даже оставить синяк, не говоря уже о том, чтобы нанести черепно-мозговую травму. А что если, падая, Катя стукнулась головой о кровать? К приходу бабушки она могла умереть от потери крови. В глазах темнеет, страх сжимает горло. Но как же звук удара? Его не было. Я понятия не имею, что происходило в доме после моего ухода. Но одно я знаю точно: когда я выбежала на крыльцо, Катя была жива. Я отчетливо слышала ее крик даже возле калитки.

Может, Ира права? Если Олег без зазрения совести бил жену, почему он не мог поднять руку на ребенка? Убивать Катю умышленно он бы не стал. Он любил дочку, сам растил ее с пеленок. Его первая жена умерла сразу после родов, а от матери помощи не дождешься – свекровь всю жизнь работала учительницей в школе и никогда не скрывала отвращения к детям. Что, если он пришел домой на обед, голодный, в плохом настроении, а в доме ни еды, ни меня? Допустим, он расспросил обо всем Катю, разозлился, и в порыве ярости… Нет, Олег не поддается эмоциям. Все его действия продуманы. Он жесток, но не безумен. Ему всегда хватало выдержки скрывать эмоции при посторонних, дожидаясь подходящего повода для наказания. Первое время, пока я еще появлялась на людях, он бил меня так, чтобы не оставлять следов. Со временем я заметила, что он никогда не влезает в пьяные драки, а если кто-то ему вредит, он мстит втихаря, за спиной.

Рано делать выводы. На первый взгляд в этом убийстве вообще некого заподозрить. Кто знает, что могло произойти с ребенком в пустом доме? В любом случае, я оставила Катю одну, а значит, больше всех виновата в ее смерти, поэтому я сама должна разобраться в случившемся. Как написали бы в детективном романе: я обязана найти убийцу. Правда, я не очень люблю детективы. Мне всегда больше нравились романтические истории. Окружающие говорили, что это всего лишь сказки, в жизни так не бывает. Я слушала и кивала, но где-то глубоко внутри все равно верила: мой Грей уже плывет на корабле с алыми парусами. И Грей приплыл. Только вместо сказочной любви я каждый день получала от него подзатыльники.

Не время жалеть себя. Пора действовать. Кто расскажет мне о случившемся и не станет звонить в полицию? Правильно, телевизор. Где я смогу посмотреть местные новости в девятом часу вечера? Магазины электронных товаров уже закрыты, в кафе крутят музыкальные каналы, да еще в таком людном месте кто угодно может меня узнать. Нужно найти общественное заведение с телевизором, возле которого не толпился бы народ. Круглосуточный ларек недалеко от моей бывшей работы как раз подойдет. В нашем городе все относительно недалеко. От кладбища до ларька я добираюсь за двадцать минут. Заглядываю через окошечко внутрь. Лицо продавщицы мне не знакомо, ее фигура не похожа на привычные габариты тетенек, еле пролезающих за прилавок. Надеюсь, она меня не знает. В ларьке посетителей нет, вокруг ни души. Это и днем не самый оживленный район города.

Я молюсь, чтобы продавщица меня не узнала, и захожу. Внутри так соблазнительно пахнет сладостями, что рот наполняется слюной.

– Добрый вечер! – приветствует меня темноволосая худощавая женщина лет сорока.

На ее лице появляется дружелюбная улыбка и неподдельный интерес. Неужели узнала? Но я уверена, что ни разу в жизни ее не видела. Надо успокоиться, вряд ли она меня знает. А вдруг продавщица видела мою фотографию по телевизору? Местные новости показывают только утром и в девятом часу вечера, значит, волноваться не о чем. А может, меня уже объявили во всероссийский розыск? Почему она так странно на меня смотрит? Черт, очки! На улице уже смеркается, а я все еще хожу в солнцезащитных очках. Надо же! Быстро исправляю промах.

– Добрый вечер, – уже без очков отвечаю я.

– Что-нибудь подсказать? – так же доброжелательно предлагает продавщица.

На экране маленького черно-белого телевизора за спиной продавщицы кружат по льду звездные пары. С чего начать разговор? Нельзя просто так попросить переключить канал. Скорее всего, продавщица откажет, а если и переключит… Услышав в новостях про убийство, она может насторожиться. Надо придумать какой-нибудь повод. Придется соврать, а я этого не люблю и совсем не умею. Почему я не такая находчивая, как Ира? Интересно, как бы она поступила на моем месте? Точно не стояла бы молча возле прилавка и не пялилась в телевизор.

– А чем у вас так вкусненько пахнет? – подражаю интонациям лучшей подруги.

– Невероятный запах, правда? – улыбается продавщица. – Весь день хочется что-нибудь попробовать.

– Как вам только удается поддерживать фигуру на такой работе? – копирую Ирин коронный взмах рукой. – Здесь же соблазн на соблазне!

– Я работаю всего неделю. Но могу вам точно сказать: овсяное печенье – просто объедение!

Продавщица смеется, я отвечаю тем же. На лед выходит следующая пара.

– Взвесьте мне грамм триста овсяного, – прошу я. – Слышали, в городе объявили штормовое предупреждение?

– Да вы что?! – роняет пакет с печеньем на прилавок продавщица. – У моей дочки сегодня выпускной. Как же она домой доберется?

– Включите вторую программу, там как раз начинаются местные новости. Может, расскажут.

– Да, да! Сейчас!

Женщина трясущимися руками тянется к пульту. Она явно напугана. От этого на душе становится еще гаже. Что я за человек, если заставляю мать волноваться за ребенка? Теперь поздно отказываться от своих слов. Пока не началась нужная программа, надо потянуть время.

– Вас не отпустили с работы на выпускной дочери?

– Я начальника даже спрашивать побоялась.

– Может, стоило попросить вас подменить? Моя лучшая подруга работает в круглосуточном ларьке, – говорю я, и образ Иры трещит по швам, как чужие, натянутые через силу, джинсы, – так они со сменщицей постоянно друг друга выручают.

– На мою сменщицу лучше не полагаться. Я по ее вине каждый раз задерживаюсь. Ох, бедный мой ребенок, – оборачивается она к телевизору, где как раз пробегает заставка местных новостей. – Ну, не томи! – подгоняет дикторшу.

– Добрый вечер! В эфире «Местное время», – объявляет с экрана крашеная блондинка с неестественно большими, подведенными черным карандашом глазами. – По всей стране гремят выпускные балы. Более полутора миллионов человек получили аттестаты зрелости. По традиции, всю ночь будут продолжаться гуляния. Кроме школьников во взрослую жизнь вступают выпускники среднеспециальных и высших учебных заведений. Главный вопрос для молодежи нашего города: где найти работу? Самое крупное предприятие – автомобильный завод – признано банкротом. На рынке труда сложилась непростая ситуация…

– Куда еще проще, – отзывается продавщица. – Я с двумя высшими образованиями работаю в ларьке. И то по знакомству устроилась.

– С двумя высшими?!

– Да. У меня, правда, почти нет стажа. Всю жизнь посвятила семье – детей воспитывала, деньги муж зарабатывал. А тут осталась одна. Куда идти? Надо еще дочку в институте учить, сын в восьмом классе.

– На мужиков полагаться нельзя, – снова вхожу в образ Иры.

– Мой муж был самым преданным семьянином, настоящим мужчиной. Надежным.

– Все они надежные. Обещают золотые горы, жизнь как за каменной стеной, уговаривают бросить работу, а потом пользуются нашей от них зависимостью, – выдаю тираду, которой последние два года при каждой встрече разражается Ира. – Где он теперь, муж ваш?

– Умер.

Я замолкаю. Провалиться бы сейчас сквозь землю, а лучше испариться из ларька и исчезнуть из памяти бедной женщины. Продавщица тем временем завязывает пакет с печеньем.

– Пожалуйста. Что-нибудь еще?

– Да, если можно, двести грамм вон тех конфет, – указываю я в самый дальний угол, чтобы еще потянуть время.

– А вообще вы правы, – продолжает разговор женщина. – В мире все ненадежно…

Но я уже не слышу. Безразличная интонация дикторши сменяется на нагнетающий страх тон.

– Сегодня днем в частном доме по улице Тельмана обнаружено тело пятилетней девочки. Ребенка нашла бабушка. Уголовное дело направлено в следственный комитет при прокуратуре. По словам следователя, смерть наступила в результате черепно-мозговой травмы. Девочка скончалась мгновенно.

На экране появляется молодой мужчина в форме. Кажется, его лицо с тонким ровным носом, светлыми, в обрамлении черных ресниц, глазами и изящно очерченными губами будто создано для телеэфира. Настоящий Ален Делон. Теперь я понимаю, что имели в виду горе-полицейские. Правильные черты располагают к себе и заставляют поверить: этот человек никогда не врет.

– Мы столкнулись со зверским преступлением, – говорит следователь. – Перед нами, безусловно, не несчастный случай, а умышленное убийство. Версию с ограблением мы также исключаем – в доме, где с отцом и приемной матерью проживала убитая девочка, ничего не пропало.

– И как только такому молодому доверили вести громкое дело? – подает голос продавщица.

– Молоко, – указываю в противоположный угол.

Неожиданно на экране красивое лицо следователя сменяется обрюзгшей физиономией моей свекрови.

– Гадюка! – возмущается она, не забывая при этом улыбаться в камеру. – Пролезла в нашу образцовую семью! Ох, чувствовало мое сердце… Я всегда говорила сыну: эта детдомовская вертихвостка еще покажет себя!

– В убийстве несовершеннолетней Кати подозревается ее мачеха, – продолжает дикторша. – Двадцатичетырехлетняя гражданка России Дина Паукова скрывается от органов предварительного следствия.

На экране появляется моя фотография. Я замираю, женщина за прилавком наклоняется за бутылкой молока и, услышав «Вглядитесь в это лицо», поворачивается к телевизору.

– И пакет! – кричу я. – Положите все в пакет!

– Ах, да! – продавщица ныряет под прилавок.

Она достает пакет, оборачивается, чтобы взять чек, и бросает взгляд на экран. В этот момент фотографию сменяет лицо дикторши.

– Вы извините, я такая рассеянная, – говорит продавщица. – Надо шевелиться быстрее.

– Не беспокойтесь, – поняв, что репортаж закончился, отвечаю спокойным голосом. – У вас все замечательно получается.

– Ничего, со временем я научусь работать быстро, вот увидите. В сорок пять еще не поздно начать все сначала.

Как насчет двадцати четырех? Может, и моя жизнь еще изменится? Выпуск новостей заканчивается. Не услышав о штормовом предупреждении, женщина с облегчением вздыхает. На прощание я искренне желаю ей удачи. Выхожу на улицу и, стоя посреди тротуара, оглядываюсь. Что делать дальше? Куда идти? Сквозь забор из редких сосен, с другой стороны от дороги, виднеется здание библиотеки. Здесь я провела лучшие дни в жизни. Маленькой девочкой я скрывалась за стенами читального зала от неприглядной бедности и одиночества, убегала в экзотические миры книг и находила там единомышленников.

Сначала я брала книги с собой. В детдоме их могли испортить, поэтому я пролезала во дворик ближайшего детского сада и сидела в беседке до тех пор, пока не дочитывала до конца. К детдомовцам в библиотеке всегда относились с недоверием и выдавали только по одной книге. Каждый раз, когда я приносила книгу обратно, библиотекарь сильно удивлялась и спрашивала, на самом ли деле я все прочитала. Мне почему-то становилось стыдно. Я старалась приходить реже. Однажды библиотекарь попросила рассказать, о чем была книга. Я не заподозрила подвоха и как на духу выложила весь сюжет с незначительными деталями. С этого дня мне стали давать одновременно столько книг, сколько я просила.

Вскоре детсадовские воспитательницы прогнали меня из дворика. Всего раз я принесла книги в детский дом, а возвращать было уже нечего. Никогда не забуду, как всю ночь в слезах собирала бумажную мозаику и безрезультатно пыталась склеить порванные в клочья странички скотчем. С тех пор я целыми днями просиживала в читальном зале. Когда настало время искать работу, директор библиотеки сама пришла в детдом, чтобы меня пригласить. Это был самый счастливый день в моей жизни. Казалось, теперь все изменится, я стану свободной и независимой. Так и произошло, но длилась свобода недолго. Иго мужа заменило тиранию детдомовских воспитательниц.

Библиотека встречает меня строительными лесами. Вокруг – груды материалов. Милый дом, ты так же, как и я, ждешь обновления. Я верю, впереди у нас еще много счастливых дней, нужно только перетерпеть настоящее, еще немного побороться с прошлым – за будущее. Я подхожу к крыльцу, сажусь на ступеньки. Пакет соблазнительно пахнет сладостями. Открутив крышку пластиковой бутылки, прикладываюсь к горлышку. Прямо возле уха пролетает что-то тяжелое и с грохотом падает на асфальт. У моих ног приземляется кирпич. Молоко попадает не в то горло, я захожусь кашлем. Пытаясь рассмотреть, откуда он свалился, поднимаю голову. По крыше пробегает человеческая тень.

Глава 3. И от слабостей бывает польза

Значит, это не случайность, и на вокзале кто-то нарочно толкнул меня под поезд! Кому нужно, чтобы я умерла? Неужели Олег решил подстроить несчастный случай, чтобы я не смогла доказать свою невиновность? Но почему тогда он убежал? Ему ничего не стоит остаться и убить меня…

Не успеваю додумать, как сверху летит еще один кирпич. Отскакиваю, но он быстрее – приземляется мне на ногу. Боль отдает в груди. Значит, Олег и не думал убегать, а всего лишь пошел за новым снарядом. Теперь кирпичи летят один за другим, а я, как заяц с раненой лапкой, запрыгиваю под козырек. Здесь кирпичам меня не достать, но что, если муж спустится и добьет меня сам? Ира была права: если бы я уехала в другой город, Олег вряд ли стал бы меня искать. Но ему нужно свалить на кого-то убийство дочери. Скорее всего, он боится, что в полиции я смогу оправдаться или расскажу, как он меня избивал.

На крыше раздаются тяжелые шаги. Слышно, как под ногами шуршит керамзит. Справа от меня из-за козырька медленно выползает тень. Я замираю, боясь даже вздохом выдать себя. Тень убийцы становится короче и одновременно расширяется. Он приседает на корточки и наклоняется, чтобы найти меня. Из-за козырька появляется серый полукруг. Это капюшон. Сейчас он еще немного опустит голову, и я пропала. Вместо того, чтобы сильнее наклониться, он замирает. Макушка на миг зависает и, как будто испугавшись, ускользает обратно. Наверно, он надеялся разглядеть мою тень, но побоялся, что если слишком сильно наклонится, я увижу его лицо. Сомневается, удастся ли меня убить.

Его неуверенность придает мне мужества. Я позволяю себе снова дышать. Вдох получается слишком глубоким и жадным, полным шипящих звуков. На мое счастье как раз в этот момент убийца поднимается с корточек и не замечает шума. Тень снова вырастает и худеет. На крыше раздается негромкий треск. Убийца шагает влево, тень приближается, нависая прямо надо мной. Опираясь рукой о стену, я всем телом изгибаюсь вправо. В эту же секунду сверху летит кирпич, ударяясь о стену в том месте, к которому только что прижималось мое бедро. Зажмурившись от грохота, я стою на одной ноге. Левая ступня прижимается к правой лодыжке, как будто прося защиты у своей более удачливой сестры.

Теперь нужно тихо опустить ногу и сделать шаг влево. Видимо, убийце все-таки удалось разглядеть мою тень, потому что после первого промаха он снова движется в правильном направлении. Еще сильнее вжавшись в кирпичную стену, я плавно отъезжаю в сторону. Локти покрываются ссадинами, но сейчас не время обращать внимание на такие мелочи. На этот раз убийца не спешит бросать кирпич. Может, у него заканчивается запас? Хорошо бы. Так и не отважившись на бросок, он снова идет влево. На улице становится настолько темно, что с каждой минутой все труднее разглядеть перемещение теней. Треск на крыше длится дольше, чем в прошлый раз. Как узнать, шел ли он все время в одном направлении или после первого шага повернул в обратную сторону? Остается только доверять собственному слуху.

Я отступаю вправо. Очередной кирпич приземляется рядом с моим плечом. В панике отпрыгиваю обратно. Следом летит еще один снаряд. Я ошиблась: убийца не бережет патроны, он прислушивается к каждому моему движению. На этот раз медленно и – насколько возможно – бесшумно ползу по стенке к левому краю. Судя по звуку, а точнее, его отсутствию, убийца продолжает стоять на месте, пытаясь различить среди шелеста листьев на деревьях и пения птиц мои шаги.

В этот момент к звукам природы прибавляется лишний, искусственный рев. Я оглядываюсь и замечаю приближающуюся машину. Фары сначала подсвечивают здание библиотеки слева, а затем свет медленно ползет вправо. Из-под ног на глазах выползает моя тень. Я глубоко вдыхаю и бросаюсь вперед. Что есть сил бегу из ловушки, в которую сама запрыгнула. Каблуки разъезжаются в стороны, скрежеща по плитке металлическими набойками. Вслед летят кирпичи и доски, что-то тяжелое попадает в спину. Вместо того, чтобы упасть, в горячке я еще больше ускоряю темп и сворачиваю на тропинку. Нестройный ряд сосен пытается меня запутать, но я преодолеваю эту полосу препятствий. Прислонившись к самому толстому из стволов, съезжаю на землю и оглядываюсь. Надо убедиться, что убийца не побежал следом. От меня тянется дорожка из битых кирпичей, а за ней, на краю крыши, стоит он. В темноте не разглядеть, кто это, издали виден только расплывчатый силуэт. Я не рискую приближаться, все равно не удастся рассмотреть его лицо. Человек разворачивается и уходит вглубь крыши, откуда не выглядывает даже тень.

Из груди вырывается вздох облегчения, но на душе становится еще тяжелее. Меня хотят убить. Кто? Скорее всего, собственный муж. Зачем? Чтобы я не пошла в полицию и не рассказала правду. Выходит, как бы то ни было, я не виновата в смерти Кати! Убийца дождался, когда я ушла из дома, забрался внутрь и ударил ребенка по голове. Потом выследил меня на вокзале. Наверное, надеялся, что я уеду. Увидел меня на перроне и решил спихнуть на рельсы. Как страшно звучит! Потом он пошел за мной в ларек, оттуда к библиотеке и… Получается готовая версия преступления. Надо пойти в полицию и рассказать, как все произошло. Нет, Ира права, мне никто не поверит. Нужны доказательства.

Как раскрывают дела в детективах? Пишут, что убийца всегда возвращается на место преступления. В моем случае подозреваемый живет на месте преступления. Значит, нужно искать улики. Вряд ли в доме убрали. На свекровь надежды мало, а Олег скорее утонет в грязи, чем возьмется за тряпку. Он умеет только командовать и раздавать подзатыльники, наверняка в глубине души видит себя начальником. Как он обрадовался, когда на работе получил молодого помощника! Почувствовал себя королем, надеялся разом избавиться от всех обязанностей. Парень погиб, не проработав и полугода, поэтому Олег так и не успел насладиться властью.

Раз других вариантов все равно нет, пойду осматривать место преступления. Осторожно выглядываю из-за дерева – никого. Прихрамывая на левую ногу, плетусь по самой темной тропинке к бывшему дому. Когда-то на улице работало пять фонарей, но сейчас все они стоят без светильников, как грибы со срезанными шляпками. Наощупь пробираюсь в соседский двор. Благо у Игоря, того самого блондина, из-за разговора с которым взбесился Олег, вместо забора живая изгородь. Отсюда я без проблем попаду на свой участок. Год назад, пропалывая огород, я обнаружила глубокую яму под забором. В нее сможет пролезть даже взрослый мужчина, не говоря уже обо мне. Я специально не рассказала Олегу о находке, решив на всякий случай оставить путь к отступлению. Думаю, пора воспользоваться ходом.

На цыпочках я иду через весь огород к забору, как вдруг в доме напротив распахивается дверь. Световой тоннель делит пополам спасительную темноту. Я оглядываюсь в поисках убежища, но вокруг пустота, только за спиной – покосившийся сарай. Забегаю за угол и выжидаю.

– Ах ты пьянь! – Доносится из дома напротив. – Приполз! Нажрался и домой?

– Маня, – жалобно стонет второй голос.

– Что Маня? Ты где целый день был?

В ответ тишина.

– Вот туда и ночевать иди.

Дверь захлопывается. Я перевожу дыхание и сползаю вниз по стене. Вместо того, чтобы спуститься со мной, подол платья за что-то цепляется и повисает. Пытаясь его освободить, нащупываю крючок. Дверь сарая со скрипом приоткрывается. Настоящий подарок судьбы! Хотя бы не придется мерзнуть на улице и шарахаться от каждого звука в ожидании, пока уснет Олег и я смогу пробраться в дом. В сарае пахнет затхлостью и отсыревшими досками, но запах терпимее, чем в туалете на вокзале. Доски под ногами прогибаются и поскрипывают. Я забираюсь в дальний угол и на всякий случай прикрываюсь мешковиной. Тело ноет от усталости и напряжения. Веки тяжелеют. Закрываю глаза, надеясь задремать, но в голову лезут сомнения. Что, если в доме дежурит полиция? Выходит, это я преступник, вернувшийся на место преступления. И как проскользнуть мимо Олега, если он проснется? Ладно, разберусь на месте…

От громкого скрипа я вздрагиваю и просыпаюсь. Дверь сарая открыта нараспашку, лунный свет оттеняет фигуру мужчины. Его плечи заслоняют весь проход, он глубоко дышит, из груди то и дело вырывается хриплый кашель. Тяжелой поступью мужчина шагает в мою сторону. Доски надрывно стонут под его ногами, предупреждая меня об опасности. Все внутри холодеет, я беззвучно хватаю ртом воздух. Шаг, еще шаг, он останавливается передо мной. Мощное тело медленно опускается на колени. Его голова равняется с моей. Я вжимаюсь в стену с такой силой, что доски впиваются в отбитую кирпичами спину. Мужчина с тяжелым вздохом опускается на руки и растягивается на полу. Сарай наполняется храпом.

Усилием воли я сдерживаю вздох облегчения. Спину ломит от близкого соседства с неровной стеной, но я боюсь отодвинуться даже на миллиметр. Жду, пока мужчина крепче заснет. Храп становится таким громким, что любое мое движение не сможет его заглушить. Я медленно встаю и, по узкой, подсвеченной сквозь щель лунным бликом дорожке иду к выходу. В шаге от распластавшегося тела останавливаюсь и задерживаю дыхание. Кулаки сжимаются, как будто это поможет. Одна нога переступает через неподвижное тело, опускаясь на мысок. Я переношу вес на всю ступню, переставляя другую ногу. Доска под натиском каблука гнется и с треском ломается пополам. Машу руками, цепляясь за воздух, чтобы не завалиться на спящего мужчину. Тот переворачивается на бок, храп становится еще громче.

Кажется, обошлось. На улице свежо, даже зябко. Скоро начнет светать. В такое время больше всего хочется лечь в теплую постель, закутаться в мягкое одеяло и проспать до полудня. Вместо этого, замерзшая и сонная, я отправляюсь на поиски улик. Яма под забором кажется огромной, но, просунув голову, я чувствую, что могу застрять. Влажная трава хлещет по щекам, промерзшая земля царапает голые ноги. Зачем Ира заставила меня надеть платье? В джинсах и свитере было бы в миллион раз удобнее.

Участок Олега расположен выше соседского, поэтому мне приходится карабкаться в гору. Раньше яма под забором казалась мне естественной, но, проскользнув животом по идеально ровному пригорку над ней, я начинаю сомневаться. Интересно, кому могло понадобиться рыть подкоп? Поднимаюсь на ноги. Справа доносится шорох. Проснулся пес. Он сонно щурится, длинный глянцевый нос морщится в приступе зевоты, левое ухо подрагивает и поворачивается. Не услышав посторонних звуков, пес кладет голову между лап и засыпает. На этот раз повезло. Делаю шаг вперед. Собака снова поднимает голову и оборачивается в мою сторону. Я замираю, стоя на одной ноге. Пес обводит меня изучающим взглядом и прикрывает глаза. Не дожидаясь, пока собака кинется мне вслед, я рывком забегаю за угол дома. Вязкий утренний воздух прорезает надсадный, как кашель курильщика, лай, ему вторят хриплые голоса соседских псов.

Я прижимаюсь к стене, скорее чтобы удержаться на ногах, чем для конспирации. Заглядываю в окно. Никого. Прислушиваюсь. В доме тихо. Мне сегодня везет. Аккуратно обхожу дом вокруг, встаю на цыпочки, чтобы дотянуться до крыши козырька. Рука ныряет в водосток, пальцы нащупывают ключ. Я достаю его и наклоняюсь, чтобы вставить в замок. Дверь тихонько открывается. Захожу внутрь и машинально кладу ключ в сумочку. Резким порывом ветра дверь захлопывается, с силой шлепая меня по заду. Телом я приглушаю хлопок, но от неожиданности сама ахаю в тишину. Хватаюсь за ручку двери, чтобы быстро выбежать наружу, если появится Олег. Ничего не происходит. В доме по-прежнему тихо, только ветер гуляет по узкому коридору.

Иду в сторону детской, протягиваю руку к двери… Массивная ладонь опускается мне на горло. Дыхание перехватывает, в глазах темнеет и вспыхивают синие звезды. Я пытаюсь обернуться, но крепкие пальцы не дают пошевелиться. Из горла вырывается стон.

– Заткни пасть, тварь! – хрипит мне в ухо Олег. – Ты это заслужила.

Кулак со всей силы врезается в левый бок. Я молча терплю боль, чтобы еще пуще не раззадорить стонами Олега. В голову приходят тысячи оправданий, но сквозь зажатое горло больше не вырывается ни звука. Одной рукой он поднимает меня за шею и несет на кухню. В нос ударяет запах спирта. На столе стоит пустая бутылка и два стакана: в одном – водка, в другом – молоко. Слезы наворачиваются на глаза, но я стараюсь сдерживать их, чтобы не сломаться окончательно.

Олег хватает меня за волосы и тащит по полу. Сознание будто вырывает из головы вместе с прядями. Словно со стороны наблюдаю, как мое тело летит в угол. Затылок ударяется о стену, и я снова смотрю на мир с привычной точки зрения. Олег отворачивается, но я не в силах даже пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы убежать. Он вынимает из полки под раковиной бечевку и возвращается ко мне.

– Думала, я все тебе спущу?!

– Нет… – только и удается простонать мне.

– Убила мою девочку и хочешь спокойно жить дальше?

– Это не я…

– Да? Тогда кто? Я? Отвечай, тварь! Может, это я размозжил голову собственному ребенку?!

– Не знаю…

Олег с размаху бьет меня ногой в живот. Болью, будто цементом, схватывает внутренности. Я сгибаюсь пополам, ощущая во рту знакомый металлический привкус.

– Мерзкая безрукая сука! Испортила жизнь мне и решила сломать ее Кате? Ты заслужила все, что тебя ждет!

Он распутывает бечевку и тащит меня за руки к батарее. Узел, другой, третий. Капрон врезается в запястья, оставляя белый след на коже. Мысли путаются, как бечевка в руках у Олега.

– Это не я, клянусь! Пожалуйста, не убивай меня…

Он на мгновение замирает и смотрит на меня исподлобья.

– Думаешь, я готов сесть из-за тебя в тюрягу? Что ты о себе возомнила?! Ничтожная букашка, вонючий клоп. Лучше скинуть, чем давить. Пусть с тобой менты разбираются. Они не пожалеют такое насекомое, как ты.

Я не ослышалась? Выходит, Олег не собирается меня убивать. Зачем тогда он толкнул меня под поезд? Или это сделал кто-то другой? Кто кидал камни с крыши библиотеки? Если мужу незачем от меня избавляться, то кому это могло понадобиться? Убийце ребенка, вот кому. Конечно, Олег не убивал Катю. Но кто, кроме него, мог это сделать? Вряд ли я узнаю правду, если попаду в полицию. Хоть бы у Олега не оказалось под рукой мобильного. Я смогу освободиться, нужно только остаться в комнате одной.

Олег хлопает себя по карманам, бурчит что-то под нос и выходит в коридор. Слава Богу! Не дожидаясь, пока отдалятся шаги, я стискиваю зубы и приступаю к неприятной процедуре. Покалеченная в детстве ладонь складывается вдвое, от боли на глаза наворачиваются слезы, в носу свербит. Правая рука выскальзывает из петли, освобождает левую. Оказывается, и от слабостей бывает польза. Я прохожу по кухне на цыпочках, а в коридоре со всех ног несусь к выходу. На миг замираю. Взгляд цепляется за лежащую на полу сумку. Сворачиваю с курса и поднимаю ее. Сзади раздается топот. Распахиваю дверь и вылетаю на улицу. Олег выбегает следом. Меня заносит на повороте, собака разрывается от лая, Олег спотыкается о пса и кричит мне вслед матерные слова. Я приближаюсь к забору и, нырнув в яму, оказываюсь на соседнем участке.

Колени дрожат, сердце подпрыгивает к горлу. Не успеваю я перевести дух, как замечаю новую угрозу. Две черных дыры, как два глаза, смотрят на меня из дула ружья. Под ними с ноги на ногу переминаются потертые джинсы. Я поднимаю глаза и встречаюсь взглядом с озабоченным лицом соседа-блондина.

– Игорь, это ты? – раздается за забором голос Олега. – Не видел мою жену?

– Видел.

Я вкладываю во взгляд всю мольбу, на которую способна, но Игорь не обращает на меня внимания и продолжает:

– Она перелезла через забор и побежала в сторону магазина.

– Если увидишь ее снова, позови меня, ладно?

– Без проблем.

Шаги Олега затихают, Игорь опускает ружье и протягивает мне руку.

– Благодарю, – еле слышно говорю я, поднимаясь и поправляя свободной рукой подол платья. Движения напоминают реверанс.

– Всегда к вашим услугам, – опускает голову он. – Ничего не сломали? На вид вы хрупкая, как соломинка. С таким телосложением лучше не лазать под забором. Прошу в дом.

– Не хочу вам мешать. – Отступаю, чуть ли не раскланиваясь. Сама задала великосветский тон. «Благодарю». Идиотка, нашла, что сказать! – Пожалуй, я лучше пойду…

– Мне вы не помешаете, – ухмыляется Игорь, не выпуская мою ладонь. – Только не лезьте больше в сарай, дайте Петру Васильевичу проспаться.

– Петру Васильевичу?

– Пожилому господину из дома напротив.

– Пьянице?

– Почему сразу «пьяница»? Хороший мужик, работящий, – наигранная улыбка на лице Игоря сменяется выражением искреннего негодования. – Просто иногда любит принять на грудь. По выходным так надирается, что жена на порог его не пускает. Так он потихоньку забирается ко мне в сарай и отсыпается до утра. А сегодня, представляете, стучится среди ночи в дом и говорит: «Хозяин, у тебя на участке баба какая-то бегает! Ты б пошел, разобрался».

Игорь так искусно имитирует говор Петра Васильевича, что губы, несмотря на мое ужасное положение, растягиваются в улыбке. Взгляд скользит между распахнутыми полами рубашки по мускулистой груди и напряженному прессу. Я отвожу глаза в сторону и снова пытаюсь высвободить ладонь из крепкого рукопожатия, но Игорь уже тянет меня к дому.

– Проходите, Дина, – открывает дверь и указывает вперед он.

– Спасибо…

Внутри полумрак. В воздухе висит дымовая завеса. Игорь подталкивает меня вперед и включает свет. Его длинные пальцы с чистыми, подпиленными и, скорее всего, отполированными ногтями перебирают связку ключей. Только услышав щелчок замка, я понимаю, какую ошибку совершила. Как колобок, который и от бабки ушел, и от деда ушел, а к лисе сам в рот запрыгнул. Сейчас блондин вызовет полицию, и меня арестуют.

– Освежитесь, вам пойдет на пользу, – он открывает дверь в ванную. – Сейчас принесу чистое полотенце и халат.

А заодно прихватишь телефон, чтобы сдать соседку в полицию и прославиться как герой. Может, еще и вознаграждение получишь.

– Извините, но женской одежды у меня нет, – кричит Игорь уже из другой комнаты.

Он возвращается и протягивает мне халат.

– Спасибо.

– Не за что, на все ваши будущие спасибо тоже, и закроем тему. Договорились, Соломинка?

– Договорились…

– Мыло и шампунь в шкафу, возле ванны. Расслабьтесь и чувствуйте себя как дома.

– Спасибо, – зажмуриваюсь от собственной глупости и захожу в ванную.

Надо попробовать выбраться через окно. Обвожу взглядом плитку персикового цвета. Естественно, никакого окна в ванной нет, я же не в американском блокбастере. Русские люди не смотрят в окно, когда моются. Как сбежать от сердобольного соседа? Что он вообще ко мне прицепился? Сначала расспрашивал, откуда у меня синяки, теперь затащил в дом. Может, он не собирается меня сдавать, а, наоборот, хочет помочь? Что, если он на моей стороне? Остается только надеяться. Выйти из дома все равно не получится – Игорь забрал ключи от входной двери с собой. Будь что будет! В худшем случае поеду в тюрьму чистой.

Теплая вода медленно заполняет приличных размеров ванну. Я стаскиваю пыльное платье и погружаюсь в воду. Влажной рукой глажу побитое тело. Ласковые волны успокаивают, нежный запах шампуня развеивает дурные мысли. Закрываю глаза и на несколько секунд забываюсь. Снаружи доносятся мягкие шаги. Раздается еле слышное поскрипывание. Я снова напрягаюсь всем телом и, прикрывшись руками, наблюдаю, как дверь медленно приоткрывается. Расслабьтесь, значит? Чувствуйте себя как дома? Какой гостеприимный хозяин! Ну нет! За последние сутки меня дважды хотели убить. Изнасиловать себя я не позволю.

С минуту не слышно никакого движения. Вдруг, из-за стиральной машины, разделяющей ванну и дверь, показывается рыжий кошачий хвост. Я нервно смеюсь и окунаюсь с головой в воду. Кот, заинтересовавшись всплеском, выходит из укрытия. Протягиваю к нему руку. Он с хитрым прищуром меня осматривает и обнюхивает поцарапанным носом ладонь.

– Отвернись-ка, дружок! – подмигиваю коту и получаю тот же знак в ответ.

Вылезаю из ванны, заворачиваясь в огромный махровый халат. Пояс оказывается на бедрах. Вынимаю его из петель и подвязываю на талии. Игорь гремит посудой на кухне. Ноги сами идут на звук льющейся воды и запах колбасы.

– Повар из меня не удался, – улыбается он. – Поэтому на поздний ужин – или ранний завтрак – у нас сосиски и помидоры.

– Я познакомилась с котом.

– Он тебе не помешал? Ничего, что я на «ты»? На «вы» получается слишком помпезно.

– Давай на «ты», – киваю я, поглядывая в сторону плавающих в кипящей воде сосисок.

Сажусь за стол и наблюдаю, как Игорь неуклюже вылавливает сосиски, то и дело хватаясь за мочку уха ошпаренными пальцами. Минуту спустя передо мной оказываются стакан и два блюда: с сосисками и с помидорами. Игорь по пояс погружается в холодильник и вылезает с бутылкой водки в руках.

– Ну, теперь рассказывай, – он садится рядом и водружает бутылку на стол.

– Что рассказывать?

– Что у тебя с мужем стряслось? – наливает прозрачную жидкость в стакан. – Почему ты от него убегаешь в полчетвертого утра?

– Разве ты ни о чем не слышал?

– Меня весь день не было дома. А что случилось? Кто умер? – в шутку спрашивает он. – Выпей, полегчает!

– Катя, – отвечаю я серьезно.

Одним глотком опрокидываю стакан и тут же начинаю об этом жалеть. Горло горит, на глаза наворачиваются слезы.

– Закуси, – протягивает мне помидор Игорь.

Я впиваюсь зубами в помидор и нанизываю на вилку сосиску. Откусываю дымящийся, сочный кусок колбасы. Тепло от водки и горячей еды разливается по телу.

– Какая Ка… Ни хрена себе! От чего? И при чем здесь ты?

– От меня. То есть не от меня, – поправляюсь я, водка на пустой желудок путает мысли. – По моей вине.

– Ты ей что, мышьяка в ведро с пельменями подсыпала?

– Нет, оставила одну. Кто-то забрался в дом и ударил ее по голове.

Лицо Игоря перекашивается от отвращения.

– А потом ее сварили и съели?

– Нет, с чего ты взял?

– Если не съели, – подливает он водки в стакан, – то для чего им понадобилось ее убивать?

– Понятия не имею. А почему ты решил, будто убили они, а не он или она?

– Да в одиночку с Катькой хрен кто справится. Что об этом думает Олег?

– Обвиняет меня. Обещает сдать полиции.

– Так, может, это он ее, того-этого? – Игорь проводит ногтем большого пальца по шее.

– Нет, он ее любил. Все для нее делал: подарками ее осыпал по поводу и без, заказывал одежду в самом дорогом ателье, отдал три зарплаты, чтобы устроить ее на подготовительные курсы в гимназию. Олег ни разу руки на Катю не поднял.

– А на тебя? – заглядывает мне в глаза Игорь.

– На меня… – говорю хмельным голосом. – Она его дочь, родная кровь, а я кто?

– Жена, – снова наполняет стакан Игорь. – Семья.

– Не нужна ему семья. Он из тех, кто прекрасно обходится в одиночку. Для него не существует близких людей, с их желаниями и потребностями. Катя – другое дело. Она частичка его самого. Была частичкой…

– Так на фига ты вышла за такого мудака?

– Тогда он был Греем, – выпиваю очередную порцию водки.

– Каким еще Греем?

– На алых парусах, каким же еще?

– Хорошо, тогда он был Греем, – кивает Игорь и глотает остатки из моего стакана. – Фух, без ста грамм не разберешься!

Игорь приподнимается на стуле, выуживает из кармана сигареты и позолоченную зажигалку. Привычным движением откидывает крышку и щелкает зажигалкой возле лица. Я инстинктивно морщусь в ожидании отвратительного запаха, но дым от сигарет Игоря пахнет гораздо приятнее Олеговой «Балканки». Сосед не только любит красивые вещи и ухаживает за собой, но даже курит дорогие сигареты. Неудивительно, что муж считает его голубым. Для Олега тот, кто моется чаще одного раза в неделю, уже не мужик.

– А потом почему не развелась?

– Когда потом?

– Ну, тогда… – Игорь протягивает руку к моему лицу и большим пальцем поглаживает синяк на щеке.

– Мне некуда было идти. К тому моменту я уволилась с работы, собственного жилья у меня не было. У меня даже родителей нет! Куда идти?

– Бедная сиротка! А теперь что, дом, работа и родители появились?

– Откуда? – хлопаю ресницами в ответ.

– Тебе лучше знать. Раз теперь, два года спустя, ты решила от него сбежать, наверно, откуда-то появились.

– Если бы. Мне и сейчас некуда идти. Ни дома, ни денег, ни близких, – уже всхлипываю я. – Как выжить? Одна я не справлюсь…

Игорь присаживается возле меня на корточки. Руки сами тянутся к его шее. Втыкаюсь носом ему в плечо и реву, как маленькая девочка, у которой сломалась любимая кукла. Вот только Катя не кукла, ее уже не починить.

– Не плачь, Соломинка, – приговаривает он, поглаживая меня по голове. – Все хорошо. Будут у тебя еще и дом, и семья.

– Да, камера и надзиратели.

– Брось! Кто поверит, что ты Катьку убила?

– Я верю.

Игорь напрягается, а я отстраняюсь от его плеча и отворачиваюсь к окну.

– Вот так сюрприз! Что значит «я верю»?

– Я ее ударила, – слезы собираются в уголках глаз. – Дала пощечину, Катя упала и заплакала, а я сбежала. Что, если она ударилась головой и истекла кровью?

– Дин, ну что ты как маленькая? Если бы все произошло так, никого бы не стали подозревать, а закрыли дело как несчастный случай. Раз менты ищут убийцу, значит, Катьке, как минимум, проломили череп.

Перед глазами встает Катино лицо, искаженное болью, ее голова, обезображенная рукой маньяка. К горлу подступает ком. Кровь стучит в висках. Я подскакиваю и еле успеваю добежать до ванной.

– Убийца хренова, – летит вдогонку.

Я полощу рот водой, когда в зеркале появляется отражение Игоря.

– Одного не могу понять, – опирается о дверной косяк он. – Почему вы так любите подонков?

– Кто мы?

– Женщины. Почему бросаете хороших парней ради отморозков, живете с садистами, и, даже когда уходите, продолжаете им подчиняться?

– Никому я не подчиняюсь.

– Да, а почему тогда возвращаешься к нему среди ночи?

– Ни к кому я не возвращалась! – поворачиваюсь к Игорю и по привычке встряхиваю руками. Брызги каплями оседают на его джинсах. – Я пришла, чтобы найти улики.

– Какие улики? – снимает со змеевика полотенце и прикладывает к мокрым пятнам он. – Ты что, новоиспеченный Шерлок Холмс?!

– Нет, я Дина Паукова. А ты, вместо того чтобы кричать на меня, лучше бы помог!

– С какой это стати?

– С той же, с которой спросил, откуда у меня синяки, насильно притащил к себе в дом, впихнул в ванную и напоил. Сто раз уже мог бы позвонить в полицию или просто пройти мимо.

– Я только пытался вдолбить в твою голову, что за садист Олег!

– Думаешь, я этого еще не поняла? – поворачиваюсь к Игорю разбитым глазом. – Не учи меня жить, лучше помоги материально.

– Тебе нужны деньги? – вздыхает он и присаживается на край ванны.

– Нет, – сажусь рядом. – Деньги я взяла взаймы у лучшей подруги. Мне нужно укрытие.

– Так отсидись у подруги. В чем проблема?

– Не могу. К ней уже приходили полицейские. Если я вернусь, меня схватят.

– Вот и хорошо. Расскажешь ментам, как все было.

– Кто мне поверит? Я сама не знаю наверняка, какое отношение имею к убийству.

– А если спрячешься в моем доме, узнаешь?

– Сделаю все, чтобы узнать. Пожалуйста, – я соединяю ладони в молитвенном жесте, – дай мне шанс разобраться, виновата я в Катиной смерти или нет. Если сейчас меня поймают и посадят в тюрьму, я всю жизнь буду считать себя убийцей.

– Вот что, – отводит глаза он, – утро вечера мудренее. Сегодня можешь переночевать у меня, а завтра решим, как быть дальше.

Игорь стелет мне на диванчике в комнате, задуманной, как столовая. Судя по слою пыли на обеденном столе, им уже давно никто не пользуется. Спинки стульев, похоже, заменяют коту когтеточку. Не снимая халата, я ложусь под одеяло. Игорь щелкает выключателем и, выйдя из комнаты, оставляет дверь приоткрытой. Так всегда делала мама, чтобы в комнату пробивался свет, и я не боялась спать одна. В мягком полумраке на душе становится тепло. Веки сами собой опускаются. Дыхание становится медленным и глубоким.

Из дремоты меня вырывают скрип двери и звук шагов. Я вздрагиваю и открываю глаза. Проникающий из распахнутой двери свет очерчивает силуэт входящего. В низенькой округлой фигурке я безошибочно узнаю падчерицу. Катя неторопливыми шагами приближается к кровати. Из-за бьющего в глаза света мне не удается различить ее лица, но я не сомневаюсь, что передо мной мертвый ребенок. Катя совсем близко, от ее ледяного дыхания по коже пробегают мурашки. Привычным движением она разворачивается на каблучках и садится ко мне на колени. Ручки обхватывают плечи и Катя, жалобно хныча, как будто у нее разболелся животик, начинает покачиваться. Стараясь не шевелить ногами, я поднимаюсь на локтях и тянусь к малышке. Мне хочется прижать ее к себе, пожалеть, но стоит Кате повернуться ко мне лицом, как руки сами собой отдергиваются, и я в ужасе откидываюсь на подушку. Из огромной дыры в центре Катиного лба вытекают кровавые сгустки. Я зажмуриваюсь, а Катя продолжает покачиваться у меня на ногах. Тело немеет, не удается пошевелить даже пальцем. В груди холодеет от мысли, что мне уже никогда не сдвинуться с места. Холод разливается по животу, перетекает в руки и ноги, поднимается по шее. В ужасе я открываю глаза.

В комнате светло. У меня на коленях вылизывается кот. Я медленно выдыхаю и осматриваюсь. Из-за спинки дальнего стула высовывается затылок с каштановыми завитками волос. Такими же, как на фотографиях с последнего Катиного Дня рождения. Когда-то тетя Женя, библиотечный сторож, объяснила мне, что говорить «последний День рождения» – плохая примета, надо называть его «крайний». На этот раз я не ошиблась. Пятилетие – последний День рождения в Катиной жизни, а значит, ребенка, сидящего на стуле, не существует.

Наверно, я все еще не проснулась. Кошмар продолжается, и мне придется досмотреть его до конца. Я отодвигаю одеяло вместе с котом и поднимаюсь. Спину ломит после ночи на неудобном диване. Стоп! Это же сон, я не должна чувствовать боль. Щипаю себя за предплечье и ойкаю от неожиданной остроты ощущений. Больно и кожа покраснела. Перевожу взгляд обратно на кресло в надежде, что наваждение уже рассеялось. Ребенок по-прежнему сидит за столом. Сердце подпрыгивает к самому горлу, дышать становится все тяжелее. Будь что будет. Я хочу узнать правду раньше, чем потеряю сознание. Шагаю вперед и хватаюсь за спинку стула. Девочка, повернувшись вместе с сидением, сморит на меня стеклянными глазами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.