Георгий Чернов
Имитация

«И никто из нас не боялся смерти, так как никто не понимал, что такое смерть».

Леонид Андреев

I

Есть такое странное убеждение, которое лично мне всегда казалось глупостью, что якобы перед смертью, в самые последние мгновения перед ней, вся прожитая жизнь обязательно проносится перед глазами, как бы давая тебе что-то переосмыслить. Так вот, все это не более чем собачья чушь. Чья-то идиотская выдумка. В конце концов, кто из вас может похвастаться тем, что хотя бы раз умер? Не можете. Зато я могу. И нет, свою жизнь перед глазами я вижу лишь теперь, когда понимаю, что навечно закован в горящие цепи, рвущие своей тугой хваткой мою обреченную плоть. Именно в такой ситуации, как мне кажется, и хочется подвести какой-то итог, провести ретроспективу.

В момент же смерти не было мне никаких откровений, света в конце тоннеля, Божьего Суда, архангелов и чего бы вы там еще себе ни напридумывали. Нет, сначала все было идеально – точно так, как и мечтал всегда мой скорбный разум: беспросветная, тугая пелена тьмы. С самого детства это желание преследовало меня, репейником вцепившись в мой ум – желание забвения всего, что существует вокруг. Забвения самого моего сознания. Я не хотел видеть ни Рая, ни Ада, ни, прости Господи, Чистилища. Какой бы ни была реальность, горящий внутри меня максимализм просто хотел, чтобы ее вообще не было. И все же, когда я умирал, сжав в руках нож, которым только что перерезал глотку ублюдку, перерезавшему мне мою, то чувствовал эйфорию. Лучшие мгновения моей жизни длились, возможно, лишь в те несколько секунд, когда я перестал существовать.

Хотя, вы знаете, один момент все же стоит уточнить: свет после смерти я видел, да. Правда был то не божественный свет, а грязная, мигающая лампочка, освещавшая заплеванный подвал с облупившейся зеленой краской и плесенью, гуляющей по штукатурке. Большего разочарования и представить трудно. В общем, как вы уже, наверное, догадались, а может и нет – подвал не был Адом, и уж тем более не был Раем. Это был обыкновенный грязный, плесневелый подвал, воняющий собачьим дерьмом и мочой. Подвал, в котором меня воскресили. Точнее даже будет сказать не «воскресили» – это не совсем корректно по отношению ко мне. «Сымитировали» – вот верное слово. Так они это называют. Меня сделали игрушкой на поводке. Безвольным упырем. Хотя, если подумать, безвольным себя сделал уже я сам.

После смерти мне всегда казалось, что Сатана выбрал меня еще с того самого момента, как я нанес на автомат свою первую засечку, и что уже тогда Его рука лежала на моем плече, крепко вцепившись в него кривыми когтями. Не знаю, почему я так думал – причины на то у него были и раньше. Впрочем, я никогда не видел Его и не знаю, какие у Него когти, есть ли они вообще. Все, что знаю, так это то, что с каждой засечкой на цевье и прикладе я становился ближе к Нему, хоть сам того и не понимал. Это неизбежно, когда тобой движет ненависть. А если подумать, именно за этим я на войну и шел: умереть и унести с собой как можно больше таких же жаждущих смерти дураков.

Однако сейчас, когда вспоминаю глаза своих сослуживцев, полные страха и лишенные надежды, мне приходит осознание того, что даже на войне я оставался одинок в своем стремлении. Никто не хотел умирать. Даже та мразь, что резала мое горло. Это было видно в его остекленевших глазах, в его застывшей от ужаса гримасе. И то, что после смерти не встретилось мне почти ни одного из них среди слуг Его – коллекторов или исполнителей, – дает мне определенную надежду. Надежду на то, что Господь все-таки есть, хоть и не суждено мне было его увидеть. И, наверное, не увидеть мне его уже никогда. А я бы многое хотел ему сказать. Спросить. Жаль, что осознание этого желания пришло ко мне так поздно.

Впрочем, мне хватает вопросов и к самому себе. Это хорошо, с учетом того, что ближайшую вечность мне, за неимением здесь других собеседников, придется изливать свою душу перед самим собой и воображаемой публикой из Голосов в голове. И вот первый мой вам вопрос, Голоса: неужели все, ради чего было ниспослано на эту планету мое бренное существо, это смерть? Если учесть, что убивать я начал еще с того момента, как родился – моя мать умерла при родах, – вывод сделать нетрудно. Мир не хотел принимать меня, уже в тот момент увидев, что я из себя представляю. Но тогда была еще во мне, видимо, тяга к жизни, хоть и не было в мягкой младенческой голове даже намека на сознание. Тяга к жизни животная, инстинктивная, а потому эгоистичная и смертоносная для окружающих – на тот момент для моей матери.

Спустя время за ней отправился и мой отец, вскрыв себя опасной бритвой. Именно там, сидя в ванной комнате на холодном и красном от крови кафеле и слушая вытекавшую за край теплую воду, я впервые узнал, что у меня внутри – красное, всепоглощающее нечто, текущее промеж всеобъемлющей пустоты. Мне, ребенку с богатым воображением, тогда казалось почему-то, что я ракушка, полная крови, и рано или поздно она когда-нибудь вся вытечет из меня, оставив снаружи лишь пустой панцирь, прислонив к уху который ты услышишь, как из той ванны бесконечно льется красная вода. Но это так, к слову. Даже не знаю, почему я вспомнил это. Однако это забавно – то, как работает детское сознание. При чем здесь, в конце концов, ракушка? Да, впрочем, это и не важно.

Посмотрев в мои глаза, все родственники, один за другим, отказались брать опекунство над, вероятно, ментально больным ребенком, оставив мне единственный путь – детдом. И если смерть отца подарила мне холодное бесчувствие, то детский дом наградил ненавистью и омерзением. Осваиваться там долго не пришлось, и уже очень скоро я влился в новый социум. Точнее сказать, мне быстро стало все равно на происходящее вокруг, и настолько, что даже постоянные издевательства и наказания были мне абсолютно безразличны. Взгляды, звуки – все проходило сквозь меня, кружилось вокруг свирепым ураганом, а я стоял и смотрел на это, словно через стекло аквариума, сотканного из моего равнодушия.

Было бы лукавством с моей стороны сказать, что я совершенно ничего не помню. Хотелось бы мне стереть это все из памяти, и так оно и происходит, ведь я давно начал постепенно забывать лица и имена, однако помнятся еще размытые силуэты, рвущиеся сквозь подступающий туман забвения: пара дурацких картинок из учебника по английскому языку, которые я разрисовывал ручкой от скуки, удары по пальцам указкой, товарищи, нюхающие клей в запертой подсобке. К слову о них: эти чудаки зачем-то часто сбегали, перелезая через расшатанную часть деревянного забора, которую приколачивали каждую зиму, а сам я при этом не сбегал ни разу, даже зная, что могу сделать это совершенно легко. Не сбегал потому, что не видел разницы между миром здесь и миром там, за оградой. Один воспитатель, имени которого не помню, сказал мне как-то раз, что я как собака, не различающая цветов и видящая все только в черно-белых тонах. В этом утверждении я усомнился еще тогда, ведь тот факт, что собаки различают только два цвета – миф, а сам я видел только один – серый.

Другие же дети, которых я позволил себе зачем-то назвать товарищами, росли поодаль от меня. Все, что с ними происходило, я видел, как уже говорил, сквозь стекло то ли океанариума, то ли зверинца. Они прыгали, как обезьяны, сверкали своими полными подлой злости глазами, шипели на меня, скаля острые зубы, а я лишь смотрел и изучал. Не то чтобы мне это было интересно. Скорее любопытно, но чисто гносеологически, словно то был не детский дом, а кишащий жизнью муравейник. Я смотрел, как воспитатели стремительно превращали их в послушных цепных псов по всем принципам тоталитарной секты. Нас, детей, гноили, ломали, зомбировали. В этих условиях мне помогло выжить изначальное отсутствие какой-либо воли. А вот другим повезло меньше: еще имевших в зачатках тягу к жизни и свободе, к совершеннолетию их окончательно превратили в безвольные, податливые куски мяса, обреченные на пожизненную ангедонию – неспособность чувствовать радость.

В какой-то момент мне стукнуло восемнадцать, и детский дом ушел из моей жизни, но не ушли вместе с ним мои страдания. Для людей, подобных мне, вообще никогда и ничего не меняется. Моя жизнь – это колесо, в котором бесконечно крутится мое бренное тело.

Поступить я никуда не смог, провоцируя приемную комиссию своим почти полным отсутствием необходимых знаний и каменной замкнутостью, зачастую заставляя их переходить чуть ли не на мат. Единственная моя дорога теперь лежала в то место, где все должно было встать на круги своя. И да, я говорю об армии. Я говорю об отбитой кирзовыми сапогами голове, выбитой селезенке и разбитом в пыль чувстве собственного достоинства.

Помню, как сидел в районном военкомате, ковыряя ботинком отклеившийся кусок дешевого линолеума, и с кучей таких же мудаков ждал своей очереди к комиссару. Зайдя в его тесный кабинет, я сразу почувствовал запах дешевого табака и перегара, смешавшегося с приторным запахом затхлых сапог. Старый усатый хрен долго нес какую-то чушь про то, что с моим здоровьем меня либо отправят в ракетные, либо вообще отпустят, но он нагло соврал: через пару месяцев я уже полумертвый валялся в сушилке, плюясь кровью на чьи-то сапоги. Так прошло мое посвящение в разведроту. Точнее сказать, первое мое наказание за нарушение какого-то выдуманного правила, о котором я даже не знал и до сих пор не знаю. Правда, о службе в армии я совершенно не жалею. Неужели можно жалеть об очередном пустом моменте жизни, когда твоя жизнь в целом не имеет других? Однако этот этап отличало от прочих то, что впоследствии именно здесь я получил те навыки, которые помогали мне до сих пор. Я вышел оттуда униженный, покалеченный, но озлобленный и обученный убивать.

А как вы думаете, что чувствует дембель, когда наконец ощущает на своей коже первый бриз долгожданной свободы, сходя на перрон родного города? Я вот, к сожалению, даже не представляю: на своем перроне мне чуть не посчастливилось подраться с каким-то алкашом, а дома меня встретила опечатанная кем-то дверь. Как оказалось позже, директор детского дома, пока я был в армии, сдавал мою квартиру всяким торчкам на пару дней, чтобы им было где колоться и пороть друг друга. К чему это привело догадаться нетрудно: один из них в припадке принял своего дружка-придурка за демона. Дружок-придурок решил подыграть и закономерно получил кусок разбитого стекла в глотку. Директора на тот момент активно судили, а я остался без квартиры.

Разбираться с этим у меня времени не было, а жить, пока идет следствие, где-то надо. Проблему я решил просто и с учетом доступных мне средств – абсолютно наплевательски. Мне пришлось ночевать в таких местах, что Геенна, чешущая теперь мои ноги алым языком, кажется мне вариантом не хуже. Дешевые клоповники, подвалы, притоны. В общем, если посмотреть на мой путевой паспорт через ультрафиолет, то можно неприятно обомлеть. И, учитывая это, не удивительно, что я завел в такой среде не самые благоприятные знакомства. Хотя и совсем неблагоприятными их назвать язык не поворачивается: благодаря им в совсем скором времени я уже мало в чем нуждался. В роскоши я, во всяком случае, не нуждался вовсе: мне достаточно было места, где я смогу свободное время проводить в одиночестве, разбавляя его, разве что, возможно, компанией какой-нибудь макулатурной книжонки, и новая работа сполна мне это позволяла. Заниматься приходилось чем придется: собирать и выбивать долги, убивать, кого скажут, продавать, что скажут, громить то, на что укажут. В общем, грех жаловаться, ведь мои таланты, раскрытые в армии, нашли свое применение на практике.

Однако хорошего понемножку, и тут стоит сделать небольшую ремарку: вся моя память о предсмертной жизни состоит из множества квадратов, словно шахматная доска, на которой черные квадраты – это глубокие ямы абсолютного неведения, а белых и вовсе нет – одно серое месиво. Когда я пытаюсь вспомнить что-то из тех времен, когда еще был жив, неизменно натыкаюсь на брешь, словно обрывается пленка на старой кассете. Именно поэтому я не помню, что конкретно случилось дальше. Помню лишь последствия: что-то гнало меня, и я бежал от этого, куда глаза глядят. Бежал на войну. И вот войну я помню очень хорошо.

И что же такое война? Учитывая, сколько было сложено песен, написано книг, создано фильмов, сколько воспето сторон этой многоликой гадины с неженским лицом, можно заключить, что война – это не что иное, как избитость и пошлость. Непревзойденная, ненужная, но такая уже родная и знакомая всем и каждому. Настолько знакомая, что вы даже можете попытаться угадать, что именно я сейчас скажу. Война – это ужасное чудовище с кривыми зубами? Смертоносный вихрь из мечей и пламени, сметающий жизнь за жизнью? Несущий разрушение ужасный Левиафан, созданный по ошибке Господом нашим? А может я скажу, что я люблю войну? Люблю за то, что понятно, где враг, а где друг? Проблема в том, что мне насрать. Все, чего я хотел – это смерть и забвение. И это тоже банально, избито и пошло. Как и все, что было сказано до, и как, возможно, будет сказано после.

Впрочем, именно здесь, в этой пошлости, и лежит, как мне кажется, ключ ко всему. Именно здесь, с этого момента моего повествования, я вижу первое противоречие своего искалеченного сознания. Переходя от вопроса про мое естество и природу, которым я задался вначале, мы натыкаемся на второй вопрос: если я бежал от какой-то смертельной угрозы на войну, то зачем тогда так яростно пытался на ней умереть? Ответ на этот вопрос дается мне уже труднее. Я не помню причины своего побега, но зато отчетливо помню, как бросался под пулеметный огонь, как сломя голову бежал через минное поле, всегда рвался в тыл врагу. Я желал смерти так рьяно, что иногда казалось, будто где-то уже слышен ее холодный голос, будто чувствуется ее мечевидный язык на моей шее. Но смерти не было дела до меня, как не было никому и никогда. Только мне начинало казаться, что я ухватил подол ее белоснежного платья, как она кокетливо выскальзывала из рук моих, скрывалась, уходила к другим, оставляя за собой раскроенные черепа, разорванную плоть и вывернутые осколками наизнанку тела. Довольно смешно в этом признаваться, но я обижался. Ревновал. Неужели я был недостоин?

Можно было, безусловно, убить себя самому. Эта мысль приходила мне не раз, но я тотчас же отталкивал ее подальше. И дело даже не в грехе, не в моральной стороне такого поступка. Это меня совершенно не волновало, как и говорилось ранее. Для меня самоубийство было чем-то сродни онанизму. Но если онанизм это всего лишь альтернатива половому акту, коих после этого может быть еще множество, то смерть это раз и навсегда. Смерть нельзя выбрать. Это Его подарок тебе. Последний мерзкий подарок перед тем, как ты поймешь, что все это не имеет никакого значения – ни жизнь, ни смерть. Вот ты умер, вот снова жив, а вот ты снова погружаешься в рутину, тонешь в ней, как свинья в куче говна, а потом опять умираешь. И опять живешь. Снова и снова.

Несмотря на все, от войны я все же получал удовольствие: предвкушал каждую новую вылазку в тыл, каждый новый летящий в меня штык-нож. Любил я в ней абсолютно все: и трястись в кузове грязного грузовика, полного потных ублюдков, ползти животом по сырой земле, пропитанной кровью, бежать сквозь лес по летнему зною, едва не падая от тянущей мертвым грузом вниз ненужной экипировки. Все это давало мне ощущение, что скоро это закончится – вот я уже готов упасть тяжелым мешком, раствориться в земле, превратившись в гной. Собственно, поэтому меня считали психом абсолютно все. Хоть я и справлялся с любой задачей, что мне давали, не любили меня даже мои командиры.

Иногда ротный, поломанный и измученный еще прошлой войной, смотрел на меня непонимающим взглядом, полным отвращения, и спрашивал: «Чего ты вообще добиваешься? Сдохнуть хочешь?». Этот мудак посвятил всего себя войне, не зная ничего, кроме нее. Он ждал этого момента всю свою жизнь – момента, когда наконец возьмет автомат не для того, чтобы стрелять по мишеням, а чтобы наконец убить, забрать чью-то жизнь. Побитый, изуродованный изнутри и снаружи, он спрашивал меня, хочу ли я сдохнуть, да так, будто это что-то постыдное, неправильное. Даже он, абсолютно аморальный и пустой человек, не понимал меня! Даже он, когда шальная пуля вспорола его брюхо, обнажив и вывалив наружу все нутро, молился, стонал и чуть не плакал. Хотя стоит отдать ему должное – до плача не дошло. Он сдержал слезы, видимо оставив на это последние свои силы. Абсолютно неразумная и глупая трата, как я тогда подумал, но, возможно, кто-то это оценил посмертной медалькой.

Свои же последние силы я потратил, чтобы улыбнуться. Здравствуй, долгожданная смерть! Здравствуй, умиротворяющая пустота! И, наконец, здравствуй, новая жизнь и смертельное разочарование! Своей дороги домой я не помню, хотя догадываюсь, что она была, как и у всех, в цинке. Первым классом, все включено. Меня скатили с самолета, похоронили со всеми почестями, будто закопали гнилое полено, криво нацарапали на деревянном кресте мое имя и с чувством исполненного долга удалились, скрипнув железным забором. Я, конечно, все это придумал, но мне довелось видеть свою могилу. Они даже фамилию неправильно написали. Кстати, странное это чувство – стоять на месте, где был похоронен, видеть там свои инициалы, представлять, как тебя поспешно опускают вниз, чтобы быстрее закопать следующего. Это был первый раз, когда я посмотрел на себя со стороны. Осознал, что умер. Точнее, осознал, что снова живу.

А вот начиная с того самого подвала я помню уже все. Каждый миг этой поганой жизни, каждый свой вздох, все чаще с болью отдающийся в сердце, заставленном биться через силу. Ровно четыре дня мой имитатор и будущий напарник Кирилл соединял мою плоть, возвращал душу в мое бренное тело. И это было мучительнее, чем боль перед смертью. Я до сих пор ощущаю ее, и, видимо, буду ощущать оставшуюся вечность моих мучений. С того самого дня я старался не умирать, чтобы не повторить этот опыт, хоть это и не всегда получается. Я мог себе это позволить, как многие упыри и делали: отдаться во власть наслаждений, умирать и восставать снова, чтобы наполнять свой грязный рот всеми смертными грехами сразу, начиная с чревоугодия и заканчивая прелюбодеянием, ведь душе все равно уже не спастись. Но если платой за это было снова испытать эту боль, то я пас. Тем более, меня это мало интересовало.

Когда я наконец восстал, то неделю пытался привыкнуть к своим собственным ногам. Я не мог ходить, не мог самостоятельно есть. Ах да, если вы думали, что став упырем, ты будешь непобедим, как уберсолдат, то ошибаетесь: мой организм требует ровно того же, что и обычный человеческий. Душа моя, запертая в клетке Сатаны, бессмертна, но тело – напротив. Единственное, что может мое тело – это не стареть. Но я так же, как и люди, испытываю голод и жажду. Поэтому если не хочешь снова валяться в грязи, изнемогая от боли, пока над тобой пыхтит имитирующий тебя бес, то будь добр кушать, пить чистую воду и, по возможности, не злоупотреблять тем, чем не надо. Меня это устраивало. Я не ждал от второй жизни ничего особенного, никаких сверхсил, если учесть, что я вообще не ждал этой второй жизни.

Как и везде до этого, в компании бесов и упырей я освоился быстро. Бесы, все без исключения, болтливые твари, и потому им нравилось, что я преимущественно молчу. Это делало меня хорошим слушателем. Я, конечно, пропускал мимо ушей всю ту пустую болтовню и сплетни, что исходили из их не закрывавшихся ртов, однако в нужные моменты, словно отмеряя в этой странной музыке такты, я мотал головой, будто понимаю, о чем разговор.

Первое же, куда ты поступаешь на службу, став упырем – это должность коллектора в самой поганой дыре, какую только можно найти. При этом сама работа непыльная: искать идиотов, которые продали свою душу, но не пришли отдать ее сами, испугавшись последствий. Музыканты, политики, наркоманы, в общем, полный набор. Чего я только не видел за те годы работы. Разбитые, подавленные, сошедшие с ума, они падали на колени, бились в истерике, прыгали в окна, сжигали себя заживо во имя искупления. Стоит ли говорить, что это не помогало? Продавший душу один раз – продал ее навсегда. Как только она попадает к Нему в зловонные мохнатые лапы, дорога тебе одна. И это далеко не Ад по Данте. Есть места похуже. И я часто думал тогда, да и сейчас: а что, собственно, изменилось? Все та же работа, все те же люди, та же грязная, как сарай, квартира. Ничего не поменялось. Ровно до того момента моей жизни, на котором я теперь хочу остановиться.

II

Тот вечер был из тех, которые я ценил более всего, и даже сейчас воспоминания навевают мне то приятное настроение, даже несмотря на мое теперешнее положение. Достаточно светлый и звездный, с ярким месяцем на небе, он был тем не менее тих и спокоен, что заставляло чувствовать умиротворение где-то в давно забытых закромах моей души. Для меня это редкость. Я припарковал свою «Волгу», черную и подгнившую, что досталась мне как служебная, напротив дома очередного должника, немного опустил окно, чтобы ловить своей кожей свежий, прохладный ветер, несший с собой последние моросящие дожди, и, слушая болтовню Кирилла, стал ждать. Улица была маленькой и уютной, но, что самое важное, практически полностью безлюдной. Это был какой-то район, в котором покупали квартиры мажоры, богатые генеральские сыночки и прочее моральное отребье. Кроме нас здесь была разве что пара бомжей, устроивших себе лежанку в переулке.

Не знаю, как быстро, но в какой-то момент, по своему обыкновению, я совершенно выключился из разговора, а точнее монолога Кирилла, и думал уже о чем-то своем, отстраненном. О чем думал я тогда, наверное, уже не вспомню. После смерти, особенно спустя те двадцать с лишним лет, что мне посчастливилось состоять у Него на службе, я стал думать чаще обыкновенного. Словно что-то внутри меня то ли сломалось, то ли наоборот починилось. Я будто обрел способность к рефлексии, мне стало не все равно. Или мне лишь так кажется теперь. Однако, пусть и временами редкими, мимолетными, мне все же удавалось уловить этот тонкий, словно нить, бриз, нежное дуновение простых человеческих чувств. Ко мне начинало приходить осознание того, что я ценю более всего тишину и покой, в которох могу спокойно размышлять. И меня от этого тошнит.

– …Саня! Эй! – продралось вдруг сквозь пелену раздумий, а после послышались щелчки пальцев перед лицом. – Как слышно? Ты там уснул, нет?

– Какого… лешего случилось? – спросил я в смятении, все-таки поняв, что это был голос Кирилла. – Он идет?

– Я жрать хочу, говорю.

– Так на, возьми, – я поднял с приборной панели и протянул ему кусок своей шаурмы, на что он лишь недовольно и с недоумением вытаращил свои красные глаза.

– Может ты забыл, но я бес, Сань. Я не ем эту дрянь.

– А от меня ты чего хочешь?

Тут он задумался. Так иногда бывало. В такие моменты он обычно совершенно спокойно отворачивался, чуть приподняв подбородок, и начинал гулять туда-сюда быстрым, как у ящерицы, взглядом. Проблема ситуации была в том, что ему нужно было особенное мясо. Это мясо должно было бояться, источать страх, истекая кровью. И если, уж простите за подробности, обосрется, то так даже лучше. Буквально через пару минут его словно осенило. Он резко повернул ко мне голову, толкнул кулаком в плечо и произнес:

– Подожди здесь, я сейчас вернусь, – после чего натянул свои темные очки-пилоты на глаза, вышел из машины и направился к переулку. Я хотел было схватить его за пальто, чтобы он не устроил из задания очередной балаган, но он уже захлопнул дверь и стремительно приближался к двум бомжам. Мне оставалось лишь наблюдать, невольно стиснув зубы.

Стоит заметить, что, несмотря на все, он мне нравился. Среди всех бесов, он, наверное, был самый славный, пусть и временами абсолютно неуправляемый. Казалось бы, это бес должен был курировать упыря, остерегать его и наставлять, как опытный имитатор, однако у нас все сложилось наоборот. С другой стороны, когда я смотрю на других бесов, становится ясно, что мне повезло: тех мерзких выродков я бы не вытерпел и месяца. А имитаторов не выбирают. Это он выбирает тебя, раз и навсегда, хоть и за редкими исключениями. И меня выбрал самый дружелюбный, чему я до сих пор удивляюсь. Худой, мертвенно бледный, с пепельного цвета волосами, его сущность в нем выдавали разве что кроваво-красные зрачки. Другим бесам похвастаться этим вряд ли удастся, однако они научились пользоваться тем, что нет предела человеческому уродству – как внешнему, так и внутреннему.

Пока я сидел и смотрел, как Кирилл делится с бомжами сигаретой, а потом уводит одного из них вглубь переулка, мне на миг почему-то вдруг стало противно. Не знаю, что это было. Я ощутил, словно по мне пробежали едва заметные мурашки, ударили меня током, заставив непроизвольно вцепиться в руль. Тогда я не придал этому особого значения: со мной такое случалось, и я грешил на свою нервную систему. «Невроз», – говорил мне внутренний голос, но сейчас, смотря на это со стороны, я действительно ловлю себя на какой-то ускользающей от меня мысли. Но не знаю, какой. Будто что-то пробивается сквозь недра моего сознания, пытается вырваться. Но как ни силюсь, не могу понять, что именно.

Через минут пять Кирилл уже возвращался, аристократично вытирая рот черным платком. За эти пять минут я не слышал ни звука, ни крика, и даже второй бомж, оставшийся сидеть на лежанке, был абсолютно спокоен и ничего не подозревал. Он даже благодарно кивнул своему щедрому благодетелю, подняв вверх руку с дымившейся между кривыми, грязными пальцами сигаретой, когда тот проходил мимо. Я успокоился, откинулся на спинку кресла, но все же, когда Кирилл упал на свое место, состроил ему укоризненный взгляд.

– Ну и что? Давай, читай нотации, – с насмешкой выпалил он и громко захлопнул дверь. – Все же тихо было.

– Можно было и потерпеть. К должнику постучались бы, его бы и сожрал. А так могли и упустить.

– Но не упустили же. Хватит брюзжать.

И правда, последнее время я действительно становился брюзгой. Но не без причины. С этой мыслью я лишь тихо отвернулся в окно, пытаясь сквозь дождевые капли рассмотреть нужный нам подъезд. Никого. Может все-таки упустили? Почему так долго его нет? Совсем скоро сидеть здесь стало уже невыносимо, и вместо свежей прохлады вечернего ветра к горлу начала подступать тошнотворная духота. Надо было посмотреть.

– Какая там у него квартира?

– Что? – в недоумении переспросил Кирилл, жадно съедавший глазами второго бомжа. – Зачем тебе?

– Пойду проверю, вдруг он пришел.

– Сиди спокойно. Свет, вон, не горит в квартире.

– Это ничего не значит. Он мог его и не включать.

– Упрямый ты. Сорок вторая. Только глупостей не наделай.

На это предостережение мне оставалось только саркастично хмыкнуть и выйти из машины. Кирилл же остался ждать меня внутри. Такова была инструкция – упырь всегда идет первым. Затем он и нужен: если убьют упыря, то имитатор без проблем его поднимет. Но вот если убьют беса, то он уже никогда не встанет. Случиться это могло только в том случае, если у противника было серебряное оружие. Да, прямо как в тех самых сказках. Тоже иногда думаю об этом и нахожу забавным. Случалось это редко, а чаще всего это были серебряные столовые приборы и распятия – никакой угрозы для опытного беса они не представляли, но застрахованным надо быть всегда.

В подъезд я попал вместе с вышедшим покурить пьяным мужиком, что было мне на руку – он вряд ли меня запомнит, – а затем поднялся на нужный этаж. Подъезд действительно соответствовал статусу дома для богатеев: чистые стены, просторные пролеты, тихий лифт с громадным зеркалом. Заходить в такие места по делу я ненавидел особенно сильно: мне не давала покоя мысль о том, что человек, имея больше, чем я бы лично вообще хотел иметь, продает свою душу. Ради чего? Да без разницы. Какие бы цели он ни преследовал: любовь, секс, деньги, слава, – все это не стоит того. Но кто я такой, чтобы осуждать, верно? Я отдал свою душу за просто так. Однако участь тех, кто продает душу по контракту, более незавидная, нежели моя. Хотя теперь уж как посмотреть.

Уже на этаже я начал искать нужную мне квартиру. Сорок. Сорок один. Вот она, сорок два. Вот только дверь у нее оказалась открытой. И что это значит? Конечно, это было внезапно и удивительно, но в таких ситуациях рука сама тянется за пистолетом, ведь за годы работы у меня уже сформировался профессиональный рефлекс, и работал он, надо сказать, безотказно. Я тихо расстегнул кобуру под пальто, обхватил рукоятку и аккуратно вытянул свой ТТ. Кто-то там точно есть. Или он просто свалил, не закрыв дверь. Это будет вариант еще страшнее, ведь если там никого нет, то будет уже неизвестно, где его искать. Мне ничего не оставалось, кроме как войти.

Внутри все было еще хуже, чем в подъезде. Даже сквозь выключенный свет я чувствовал, как от квартиры веет богатством. Пытавшаяся скрыть царившую безвкусицу минималистичная проектировка не помогала, все же, прятать мебель из дражайшего дерева с такой же дражайшей ручной обработкой, а также кучу золотых элементов декора, фигурок и статуэток, слепящих своей напыщенной роскошью. Мало что я в этом понимал, да и сейчас не очень, однако такая обстановка вызывала во мне ужасающий дискомфорт. Хотя можно было усмотреть здесь и свои плюсы: в отличие от того дешевого жилья, в котором мне обычно приходилось работать, ни одна дверь так и не скрипнула. То же можно сказать и про матовый паркет под ногами, но я бы предпочел ходить по сплошному бесшумному ковру. Более всего раздражало еще и то, что под ногами постоянно скрипел какой-то мелкий песок, выдававший меня с потрохами.

Когда я осмотрел маленькие комнаты, то вошел в большой зал – гостиная была скрещена с кухней – и нащупал выключатель. Свет, с небольшой задержкой, зажегся и обнажил каждый угол этой мерзкой клоаки. Все пространство, кроме маленьких комнат, просматривалось из одной точки, в том числе и входная дверь, что было мне на руку. Как было на руку и потенциальному противнику, о чем нельзя было забывать. В воздухе витал запах… ладана? Вдруг я заметил какое-то шевеление в дальнем углу гостиной: там в кресле сидел мужчина, только что перекинувший ногу на ногу. Он был высокий, глаза его скрывались за полупрозрачными очками, а одет он был в черный френч и брюки. Когда мой взгляд опустился еще ниже, я заметил, что в его руках, которые покоились на уровне живота, лежит посеребренный пистолет, а на державшую его рукоять правую кисть руки были намотаны христианские четки, блестящие латунным крестом.

– А где твой друг? – произнес он своим дубовым басом, при этом как-то странно улыбаясь. Первое, что я тогда понял, это то, что он явно знает, кто я и зачем пришел. Но это был не наш клиент.

– Это от тебя так ладаном несет? – спросил я его, намеренно игнорируя вопрос про друга.

– Я первый тебя спросил. И тебе лучше ответить сейчас, потом поздно будет.

– А не напомнишь, что ты там спрашивал?

Он раздраженно покачал головой и начал подниматься с кресла. Разговор у нас явно не клеился, и сейчас должно было что-то произойти. И лучше, по всей видимости, начать мне. Так будет проще держать ситуацию под контролем. Я резко вскинул пистолет в его сторону и надавил на спуск, однако после выстрела увидел перед собой не кровь, а разлетевшуюся во все стороны обивку кресла. «Священник» же появился слева и прямым ударом свободной руки в челюсть едва не сбил меня с ног, но мне каким-то образом удалось устоять. Быстрый ублюдок. Я только было успел сплюнуть густую кровь, как он ударил снова, уже по печени, отчего мое тело все-таки с грохотом упало на пол. «Он не стреляет», – вот о чем я тогда подумал. И правда. Но почему? Не хочет шума? Нет. Ему наплевать на шум. Мы уже наделали его изрядно. И тут до меня дошло: «Серебро. У него там серебро». Он знал, что я упырь. Знал, что тратить на меня такие дорогие пули было бы расточительством, когда где-то здесь есть еще и бес.

– А ты точно святой отец? – со смешком спросил его я, харкая кровью.

– Для тебя – нет, мерзость! – бросил он, склонившись передо мной и занося руку в новом ударе. И в этот раз мне удалось среагировать лучше: раздался выстрел, а ладонь почувствовала приятное лягание отдачи, и, забрызгав кровью потолок, «святой отец» мешком упал мне на грудь.

– Аматор ебаный, – машинально слетело с моих губ, пока я сбрасывал его бренное тело со своего. Это был не священник. Скорее, какой-то ряженый. Но что это тогда за клоун? И где, в таком случае, должник? Спустя мгновение, сквозь эти мысли мне послышалось, как приоткрылась входная дверь. Я тут же в страхе перевел ствол пистолета на звук, но буквально через секунду выдохнул – это был Кирилл, услышавший выстрелы с улицы. И раз услышал даже он, то и весь дом, вероятно, уже в курсе.

– Если это у нас называется теперь «не делать глупостей», то я за нобелевской туда-обратно, – выпалил он, стоя в дверном проходе. – Это что за хрен?

– Мне бы самому знать, – ответил я, принявшись зачем-то рассматривать мертвеца, словно смогу тем самым что-то понять. Глаз мой все же зацепился за серебряный пистолет, лежавший в его правой руке, запутавшись в четках. Он сразу приковал меня к себе: это был прекрасно исполненный, судя по всему, заказной Walther PPK с костяной рукояткой. Кто бы это ни был, в оружии он знал толк. И я тоже, потому аккуратно вытащил его из оцепеневших пальцев и, покрутив в руке, убрал в карман пальто.

– Потом трофеи соберешь. Короче, давай, бери его – и понесли. Привезем его Глебу, а он уже сам пусть разбирается. И быстрее, я уже сирены слышу.

Мне оставалось только покорно подняться, сплюнуть остатки крови и взять труп «священника», обхватив его грудь. Кирилл же, в свою очередь, взялся за ноги, и мы потащили его к лифту. Я плечом надавил на кнопку, и двери лифта плавно и с приятным стуком открылись, приглашая нас внутрь.

– Когда будем выходить из подъезда, бросай его и беги открывать багажник, – сказал мне Кирилл, пока мы ехали в лифте. Так я и сделал. Общими усилиями мы затолкали труп в мою «Волгу», затем сели внутрь, и я уже готов был тронуться, но Кирилл вдруг меня одернул:

– Подожди.

Он вышел из машины, подошел к тому самому переулку и сделал два выстрела в сторону недоумевавшего бомжа, которому до сих пор зачем-то решил оставить жизнь. Бородатый старик, выкатив свои застывшие в ужасе глазенки, стянул грязную шапку со своей головы, обмяк и медленно стек по кирпичной стене, оставляя за собой кровавый след. Кирилл же после этого спокойно вернулся в машину.

– Теперь двигай.

У нас бывали косяки и провалы до этого, и я даже припоминаю сейчас один случай, но тогда по крайней мере не было свидетелей. А тут мало того, что куча шума и три трупа, так еще и как минимум один свидетель – та пьянь, что впустила меня в подъезд. И все это ради, в целом, ничего. Куда делся должник неизвестно, кто этот хрен в багажнике – тоже. Неизвестно было, в целом, и то, что будет дальше. Сатана ошибок не прощал. Я слышал много историй про то, как таких, как мы, отправляли в такие места, что описать их словами просто невозможно. Глупо было верить в эти истории, если оттуда никто не возвращался, но где-то в глубине души все мы боимся неизвестного. Оставалось лишь надеяться, что Глеб что-то придумает.

Что касается этого самого Глеба – то был наш, так скажем, босс. Бес. Но выше уровнем, чем Кирилл. Уже не имитатор, а скорее тот, кто ими управляет. Полноватый и доброжелательный на вид, он, однако, меня раздражал своим высокомерием. Это было свойственно отчасти всем бесам, но тут, как и с людьми, у кого-то больше, у кого-то меньше. Но Глеб был полон этого дерьма. Этим, а также своим поведением и внешним видом, он напоминал мне одного прапорщика времен моей службы в армии. Зато он был достаточно либеральным по отношению к своим подчиненным, если был в хорошем настроении, и надежда была только на это.

Пока я вел машину, погруженный в эти переживания, края моего глаза коснулось то, как Кирилл набирает номер на своем телефоне.

– Сейчас я Глебу позвоню, назначу встречу, – сказал он, даже не смотря в мою сторону, и тут же поднес телефон к уху. Когда Глеб взял трубку, то по дорывавшимся до меня из динамика глухим звукам его голоса я решил, что он скорее в хорошем настроении, чем в плохом. – Да. Понял. Все, едем. Езжай на пустырь, – последнюю фразу Кирилл сказал уже мне, закрыв ладонью микрофон.

Пустырем мы называли место, в котором проходили наши всевозможные встречи. Это была заброшенная стройка, огороженная уродливым зеленым забором. Омерзительную, грязную, полную пыли и песка, ее почему-то считали идеальным местом. Видимо, бесам нравилось, что там обитают наркоманы и бомжи, и можно было тут же устроить перекус. Да и я не спорю, место нам под стать: пустые бутылки, шприцы, производственный мусор и надпись «хуй», то там, то здесь мелькающая перед глазами грязно-черным маяком, словно путеводная звезда, непреднамеренно указывающая нам путь.

Мы заехали на территорию стройки, растревожив залежавшуюся пыль, и она ураганом взлетела наверх. Машина Глеба уже угрожающе горела впереди своими красными глазами, и я невольно почувствовал, что боюсь. Я гнобил себя за это, мысленно ругал, пытаясь совладать с самим собой. Вдруг чувствовалось мне, как выступает пот на коже, как жар подступает к горлу, а за ним и стеклянный ком, рвущий своими острыми краями глотку, но ничего нельзя было с этим сделать. Кажется, Кирилл это заметил. Он посмотрел тогда на меня с каким-то отвращением. Брезгливостью. Словно я, будучи принятым в семью аристократов, в один день забыл, какой рукой держать нож. Этот момент быстро забылся тогда, но сейчас я помню его отчетливо. Этот взгляд, полный омерзения, говорящий: «как ты посмел бояться рядом со мной? Как смеешь ты, будучи хищником, пахнуть, как еда?» Но тут же, словно боясь показать мне это, он отвернулся. Взгляд его стал прежним: наглым, плутовским, бегающим из одного угла в другой. Но теперь я точно помню, что видел его настоящее лицо.

Я остановился слева от машины Глеба, поспешно заглушил двигатель и вышел. Глеб уже ждал нас на улице, опершись на свой багажник, и, в силу большого веса, чуть ли не вдавливал колеса в землю.

– Ну, рассказывайте, что у вас там случилось, – своим низким, но спокойным голоском пробубнил он, и после этих слов я поймал облегчение: он действительно был в хорошем настроении.

– Открой багажник, Сань, – сказал Кирилл, медленно вылезая из «Волги». Мне ничего не оставалось, кроме как послушно подчиниться, и багажник со скрипом отворился, показав нам «священника», лежавшего в настолько неестественной и неудобной позе, насколько было в наших силах, когда мы его туда заталкивали.

– И что это за хрен? – спросил Глеб, рассматривая труп.

– Да, и что это за хрен? – насмешливо повторил за ним Кирилл, обращаясь уже ко мне.

– Нет, я у тебя спрашиваю. Кто это?

– Ах, у меня. Тогда без понятия. Саня говорит, что он был в квартире вместо должника. Ждал его. И надавал ему крепко, судя по всему, – Кирилл вдруг с каверзной улыбкой снова взглянул мне в глаза. – Верно?

– Главное, что дырявый и в багажнике не я, а он, – спокойно ответил я, закуривая сигарету.

– А должника вы, значит, благополучно проебали, – подытожил Глеб. – Ну что же, – он вдруг задумался, – так, сейчас я сделаю пару звонков. Постойте, покурите, – и после этих слов отошел в сторону, за машины, попутно доставая из кармана телефон.

Мы остались вдвоем с Кириллом. И вот тут, стоя в снова наступившей абсолютной тишине, я вновь ощутил этот вечер, эту прохладу и свежесть, этот бесконечно яркий, белоснежный месяц и сигаретный дым, растворяющийся в темной синеве безоблачного неба. И мне стыдно признаваться в этом чувстве, как стыдно ребенку признавать перед родителями, что он был не прав, и что все это, весь этот бунт был лишь его максимализмом, а его убеждения и мир, что он вокруг себя создавал – лишь гормоны, играющие в голове. Видимо, это признак того, что ты еще не повзрослел, что ты все еще обиженный молокосос, просто загнанный в угол. Взросление – это способность признать свои ошибки, прилюдно бичевать самого себя, раскаяться, откреститься от всего, во что ты верил, очиститься и стать таким же, как все. Уподобиться тем взрослым, которых ты буквально недавно ненавидел всем своим нутром. И я еще, видимо, не прошел этот этап. Я все еще ребенок, злобный и агрессивный внутри, ненавидящий все вокруг. Ненавидящий вас всех: людей, упырей, бесов, Голоса в моей голове – вы все мне отвратительны. А вот за это мне уже абсолютно не стыдно. Ни капли. И я так же хотел ненавидеть этот вечер, хотел ненавидеть то, что получаю удовольствие от него, но я не мог, и вот это было по-настоящему стыдно и страшно.

– В общем, так, орлы, – прервал тишину внезапно появившийся вновь Глеб, – я у вас его забираю. Покажу его кое-кому. А вы пока езжайте домой. Отдохните.

– Сожрать его решил? – перебил вдруг Кирилл.

– Если бы я хотел его сожрать, то так бы и сказал, – серьезно ответил Глеб, видимо, упустив в словах Кирилла очевидную шутку, хоть и достаточно тупую, после чего громко почесал свою щетину, открыв рот и обнажив ряд золотых зубов. – Да и хер ли там жрать, кожа да кости… и вообще, ты давай, не ерничай. Тащи его ко мне в багажник, – и, закончив давать указания, он сел в машину, а когда труп уже лежал в багажнике, молча уехал, оставляя за собой пыльный след.

Оставалось лишь надеяться, что все уладится. Смысла переживать уже все равно не было: если и суждено нам было понести наказание, мы никуда уже от него не скроемся. Разве можно скрыться от идущего по твоим стопам демона-палача?

Когда рабочий день заканчивался, Кирилл обычно просто пропадал в городских недрах, будто ныряльщик в океане. Я высаживал его то там, то здесь, где он просил, и каждый раз это были абсолютно противоположные части города. Дело тут, вероятно, в том, что бесы лишены сна как необходимости, и потому он просто шлялся где попало, пока не начнется новый рабочий день. В этот раз я высадил его у дверей местного и не самого популярного театра, что стоял скорее ближе к окраине, нежели к центру города, и Кирилл растворился в его дверях. Я не стал задаваться вопросами по этому поводу, хоть и представить беса на ночном театральном представлении, сидящим практически в одиночестве среди голых кресел и сияющим своими зрачками сквозь приглушенный свет, было достаточно трудно. Но я привык к его выходкам еще в первые два года нашего знакомства. Сам же я, перед тем как ложиться спать, каждый день, вот уже последние три или уже даже четыре года, посещал один и тот же бар. Если его можно так назвать.

III

Бар этот не имел названия. На входе нельзя было обнаружить ни вывески, ни каких-либо других примет, дающих причины полагать, что там вообще есть бар. Старая обшарпанная дверь из железа, засыпавшая кусками синей краски бетонную ступеньку перед ней, стены из белого кирпича, обклеенные рваной рекламой проституток, и выбитые окна, безнадежно выглядывающие из-за ржавых решеток, тоже не выдавали его в этом здании. Тем не менее, он там был, хоть и баром в привычном понимании этого слова его назвать было нельзя, и от него там была разве что барная стойка. Скорее будет правильно назвать его притоном или даже борделем для упырей и бесов.

Между собой они называли это место по-разному, и все названия были банальными до невозможности. Кто-то «Дырой», кто-то «Содомом», но большинство сходились в одном названии – «Шабаш». Все самое мерзкое отребье собиралось в одном месте, чтобы слиться в таких оргиях, каких не бывало больше нигде. Чтобы быть сымитированным, нужно быть тем еще ублюдком, купающимся в грехе и разврате, но после имитации все твои пороки, все твои самые низкие и уродливые фантазии и фетиши гипертрофируются, высвобождаются, словно из открытого Ящика Пандоры. А когда ты бессмертен, тебе становится мало отдаваться тому привычному пороку, которому ты отдавался до смерти. Поэтому в «Шабаше» часто практиковали добровольный каннибализм, копрофилию, зоофилию, – в общем, все самое отвратительное, что можно и нельзя себе представить. Мне все это было несвойственно. Моя сексуальность, к сожалению, а, быть может, к счастью была подавлена с самого детства, еще в детском доме. Зачем же я приходил сюда? Наверное, чтобы напомнить себе, куда я попал и среди какой погани существую.

Когда ты проходил внутрь, еще на ступеньках, ведущих тебя вниз, в глаза тут же ударял яркий красный свет неоновой лампы. Внизу тебя ждала еще одна железная дверь, уже с окошком. Вяло бросая через него пароль-вопрос, – каждый раз разный, – огромный охранник-бес, получив ожидаемый ответ, пропускал тебя внутрь. И вот здесь начиналось самое интересное: красный свет сменялся на более яркий и кислотный, что-то ближе к розовому, с вкраплениями ярко-зеленых светодиодных лент, развешанных по краям потолка, до ушей начинали доноситься всевозможные стоны, всхлипы, вскрики, брань, а из колонок играло какое-то мусорное и пошлое техно. Слева вдоль стены были закрытые деревянные двери, – приватные комнаты. Впереди же – огромный зал с множеством столов, диванов и голых тел, сплетающихся друг с другом в единый змеиный клубок.

Вот две девушки, соединившись в поцелуе, смешивают во ртах собственную кровь. А вот какой-то уродливый бес бьется пузом о задницу упырихи под кайфом, и к ним подходит третья и передает той упырихе свежеоткушенный язык из своего рта, одной рукой поглаживая себя между ног. Их здесь десятки. И меня уже от них тошнит. А это только главный зал. Что происходит в приватных комнатах я, пожалуй, оставлю без внимания. Тем не менее, я иду дальше, иногда расталкивая опьяненных развратом упырей, пытающихся схватиться за мой член, и силюсь не утонуть в этой реке грязного животного секса и дерьмовой музыки.

Впереди, в конце этого адского коридора, виднеется барная стойка. Вот он, мой оазис. За стойкой неизменно стоит демон, и на голове его красуются три рога, средний из которых спилен. Они криво растут из черных, как смоль, длинных волос, спадающих ему на плечи. Кроме рогов и желтых глаз, он был вполне обычен своим видом, хоть лицо его, как у осла, было слегка вытянуто, а нос утопал в глубине его черепа. Не было на нем ни шерсти, ни пентаграмм, ни торчащих изо рта клыков. Имя ему – Леонард. Он же и хозяин этого заведения. Высший демон, однако вынужденный, словно прислуга, развлекать кучу пьяного сброда пиршествами и оргиями. Разочарованный, с уставшим взглядом, созданный вести войско и сражаться, но согнанный самим Сатаной в подвал своего позора и ничего уже не ждущий от этой жизни, – с ним у нас было много общего.

– Чего тебе? – лениво сказал он мне тогда своим утробным, чуть рычащим басом, протирая стакан, словно бармен из какого-нибудь кино, полного клише. Взгляд его, однако, был обращен куда-то вниз, в сторону.

– Чего нальешь.

– «Чего нальешь» – это я тебе могу и в стакан нассать.

– Тогда водку.

Он молча достал из-под стойки бутылку, наполнил мою рюмку и собирался уже убрать водку обратно, но я знаком попросил ее оставить.

– Тяжелый день, а? – со злорадством в голосе спросил меня трехрогий.

– Да, не из приятных…

– Так, стой. Воздержись от того, что собираешься сказать дальше – мне абсолютно все равно.

Справедливости ради, я не собирался ничего говорить, но, дабы уважить старого демона, просто молча поднял перед ним рюмку и влил в себя жгущий глотку яд. Пока я продолжал безмолвно пить, сквозь алкогольный дурман мне почувствовалось, как мой живот обвивают чьи-то руки, и чья-то грудь прижимается к моей спине. Через секунду мне в шею уже впивались женские губы, а после по ней вверх и вниз заскользил влажный язык, и руки на животе начали опускаться все ниже и ниже. Тут я почувствовал под ухом резкую боль – эта мразь укусила меня острыми, как нож, зубами, чуть не вырвав кусок плоти. Я тут же оттолкнул ее от себя, и она глухо ударилась о деревянный пол. Не стал я даже поворачиваться к ней, жалкой потаскухе, однако слышал, как она начала заливаться неистовым хохотом, даже не думая подниматься.

– Зачем ты здесь? – спросил меня вдруг Леонард, ложась локтями на барную стойку.

– Что? – в недоумении произнес я, вытирая платком выступавшую на шее кровь.

– Ты приходишь сюда уже вот… сколько? Два года? Три? И зачем? Ты не похож на этих, – он кивнул на кого-то за моей спиной, но я по-прежнему не оборачивался. – У тебя какие-то другие пороки. Однако же ты здесь. Но ты не трахаешься. Не заигрываешь. Даже не смотришь. Ты, по всей видимости, фригиден. Но тем не менее ты все еще здесь. Что заставляет тебя из раза в раз приходить в эту дыру?

– Не знаю, – с долей волнения отвечал я, не понимая, к чему клонит этот демон.

– Что я вижу? Абсолютно потерянный в себе упырь? Ты уж меня прости, но я первый раз вижу такое жалкое создание.

– Если бы я…

– Получал по доллару каждый раз, да-да. Это не отменяет твоей никчемности. Дай угадаю: ты не принадлежал тому миру, пытаясь всеми силами из него уйти, и, попав в этот, тоже не нашел себе места. Знаешь, почему ты сюда приходишь? Потому что я такое же ничтожество, как и ты, верно?

– Вовсе нет.

– Да прекрати это притворство. Мы оба прекрасно все понимаем, – он вдруг задумчиво дотронулся до спиленного рога. – Мы оба лишь жалкие слуги Сатаны. Оба мы, как и все остальное отребье здесь собравшееся, не имеем для Него никакой цены. Расходный материал. Я уже вижу тебя в Его клетке. Ты идеально впишешься в его интерьер. И знай, что когда ты там окажешься, где-то рядом буду и я, торчать трофеем из стены, словно тупая оленья голова. Все там когда-нибудь оказываются. Такие, как ты и я, Ему не нужны.

– Как демон может сидеть в клетке рядом с упырем?

Он засмеялся.

– То, что я говорю с тобой, упырем, уже низводит меня до твоего уровня. Я пал ниже некуда, когда Сатана сверг меня сюда. Скажи мне, как демон может вести разговор с такой мерзостью, как упырь, и при этом наоборот не находиться с ним в той же клетке? Это все равно, что тебе разговаривать на равных с пылью. Один раз поговорив, ты будешь жить в этой пыли и никогда уже от нее не отмоешься.

Тогда, захлебываясь в пьяном бреду, я действительно не верил происходящему. Демон говорит с упырем, наливая ему водку. Да еще и несет какую-то чушь. Тут у меня начал мутиться рассудок. В глазах стало темнеть. Впервые за те три года он решил со мной заговорить, и в этот момент я и правда осознал, что подобен ему. Что вижу, как стою за этой стойкой, унижаясь, словно цепной пес, чтобы получить кость и не получить при этом плетью по спине. И тогда я подумал, что, быть может, так оно и должно быть. Я служил всю свою жизнь, что себя помню. Я служил в детском доме, повинуясь то воспитателям, то другим детям, давившим авторитетом, служил в армии, служил после, когда собирал долги и убивал ради своего прежнего босса, и служу теперь новому, после своей собственной смерти. Я обречен прислуживать. Обречен вечность лизать чей-то сапог.

– Да и какая мне цена как демону, если уже даже такие твари, как Константин, не годящийся мне в прежние времена даже в грязь на копыте, ни во что меня не ставят? – продолжал он, и сквозь розовый свет здешних ламп я увидел усталость на его лице.

Константин. Тот еще грязный ублюдок. Из всех упырей этот был самый злобный и отвратительный. Он умер где-то шестьдесят лет назад, в шестидесятые годы. В газетах его прозвали «Вурдалак», что символично. Прозвали его так, правда, не за то, что он был одним из самых жутких и уродливых маньяков того времени: за его преступления ему присвоили высшую меру, расстреляли и хотели кремировать, однако накануне кремации его труп, который лишь на ночь оставили в холодном морозильнике центрального морга, куда-то пропал. Испарился. Куда же он делся? Я думаю, вы и так понимаете. Его бес-напарник, тоже та еще мразь, не мог – а точнее не могла – позволить такому ценному материалу превратиться в пыль. Было бы сложно его восстановить.

Тогда в результате следственных мероприятий было решено, что самым рациональным объяснением будет похищение тела родителями одной из жертв. Найти тело, конечно, не смогли, хоть и пытались. Но Константину, этому куску дерьма, было мало просто исчезнуть. Став упырем, он узнал, где живет расследовавший его дело следователь, дождался его поздно вечером, сидя на детской площадке напротив подъезда, и помахал ему рукой, мерзко и страшно улыбаясь. Пока мент протирал глаза, того уже и след простыл.

В конечном счете следак решил, что все-таки действительно его видел, что это не галлюцинация, как ему сперва подумалось, и попытался донести это до своих коллег. Начальник развел руками и отправил его в санаторий, чтобы проветрить голову. Когда он вернулся оттуда, Константин продолжил игру: преследовал его дальше около месяца. Появлялся то там, то здесь: то у детского садика, в который ходил ребенок этого следака, то в типографию, где работала его жена. Наконец мент не выдержал и окончательно слетел с катушек. Стал дерганным, орал на коллег так, что слюни брызгали в разные стороны, кричал, чтобы они ему поверили. И они поверили. В его невменяемость. А потому, вместо санатория ему теперь была дорога только в психдиспансер, где его до конца жизни кололи галоперидолом. Откуда я это знаю? Сам Константин и рассказал. Он любит эту историю. Гниль.

– И что он в этот раз натворил?

– Видишь вон то черное пятно на полу? Это гнусное насекомое протащило сюда с собой канистру с бензином. Облил себя и поджег. Смеялся и орал сквозь боль, чтоб я за ним убрал, пока он не вернулся. Мерзость. Разумеется, Мессалина его тут же потушила – не очень-то хочется сидеть и неделю клеить сраный пепел. Но пол-то мне кто возместит?

Почему-то, по мере нашего разговора, я чувствовал, как растет внутри меня ком отвращения, как я пресыщаюсь этим высокомерием, абсолютно несовместимым с его страдальческим тоном. Смотря в зеркало своей души сквозь желтые глаза демона, погрузившегося в свой жалобный плач настолько низко, насколько не смог бы погрузиться дождевой червь, я понимал, насколько низок и сам. Я сижу здесь, напротив него, напиваюсь и слушаю его внезапно выплеснутое мне в лицо нытье, чего при жизни бы делать не стал. Когда-то у меня было самоуважение, но даже это у меня отобрали. Тогда я жил мимолетной мыслью о том, что жизнь пронесется, как поезд по лежащему на рельсах телу, и потому не позволял себе заводить друзей, общаться, слушать и сочувствовать. Зато теперь, когда мертв и знаю, что забвения мне не видать, не могу не делать этого. Прожить свою жизнь совершенно одному не так страшно, но нет ничего хуже в этом мире, чем жить в одиночестве целую вечность. И поэтому даже в таких низких, словно грязь, созданиях я пытался искать себе друзей. Но всему есть предел.

– Мне пора, – перебил его я на полуслове и тут же увидел обиду в его поникшем лице. Он словно был близок к душевному оргазму и очищению от той мерзости, что в нем копилась, готов был выплеснуть это все на меня до последней капли, но я не дал ему кончить.

Мое опьяневшее тело, действующее уже словно независимо от моего сознания, встало, как марионетка на нитках, расплатилось и направилось, покачиваясь, к выходу. Без лишних слов прощаний и прочего дерьма. Хоть я и старался идти медленно, но внутри хотел сбежать, перейти на рысь, крича что-то невнятное. Мой рассудок, и так помутненный, вдруг стал распадаться на части. Что было причиной этого, я не понимаю до сих пор, ведь панических атак раньше за собой не замечал. Мне хотелось скорее добраться до выхода, но дверь словно отдалялась от меня, размывалась, пряталась. Музыка становилась громче, разрывая мои уши, а бесы и упыри, нагие и окрашенные кровью, наглели все сильнее, прижимались ко мне, кружили меня в своем урагане страстей.

IV

Чем дальше я прорывался через эту цепь окровавленных рук, чем ближе я в теории должен был быть к двери, тем дальше она становилась, а пространство вокруг размывалось, темнело, искажалось, как сгоревшая пленка в проекторе. Длинный коридор, и так уже тянувшийся на километры вперед, стал расти вширь. Адский марш из голосов и неистового смеха кружил вокруг меня водоворотом, и мне очень захотелось блевануть куда-нибудь, неважно, куда, но горло лишь разрывали сухие судороги. Я наклонился всем телом, сунул два пальца в рот, но и это не помогло – все те же холостые сокращения в горле и сухой раздирающий кашель. Когда же взгляд мой поднялся с пола наверх, я увидел, что стою уже совсем не в «Шабаше».

Глаза в тот момент у меня ослабели и покрылись плотными слезами от попыток протрезветь, потому все вокруг превратилось в непроглядное, мутное пятно. Протереть их долго не помогало – слезы тяжелыми гроздьями появлялись вновь и вновь, обдавая неприятным холодом. Когда мне наконец удалось хоть как-то очистить взгляд, я увидел, что стою в темноте, освещаемый лишь полной луной.

С каждым мигом я видел все больше, и уже через несколько секунд понял, что нахожусь посередине густого леса. Вокруг не было ни души: только один я и сосны, окружившие меня, как некогда окружали упыри и бесы. Они какое-то время лишь зловеще поскрипывали, но в один момент скрип этот усилился, иглы и ветви их зашелестели, как целлофан, и меня мгновенно потянуло вперед мощным потоком ветра. Он словно гнал меня, толкая в спину, туда, вперед – на опушку, виднеющуюся в лунном свете. Мне оставалось только подчиниться потоку, расправить руки и брести, ковыряя ногами рыхлую землю. Лес был очень сухой, и потому вся осыпавшаяся листва, все ветки и пыль, что копились тут, поднялись в воздух.

Когда я оказался на опушке, ветер сразу стих, как по кнопке, словно выключили гигантский вентилятор. Грязь и листва еще какое-то время опускались вниз, как растревоженный песок в реке, и когда все наконец улеглось, стало возможно оглядеться вокруг. В центре этой опушки стоял какой-то алтарь метра три высотой, напоминавший своей формой половину чаши или даже кубка. Он порос высокой травой, которая обвила его своими стеблями, и покрылся густым мхом. Внутри этого полукубка, как на троне, стояла голова мертвого козла, из-под которой обильно стекала на землю густая, темная кровь. Она вилась, как виноградная лоза, вокруг подставки и пропадала в темно-зеленой осоке, видимо, где-то там, внизу, впитываясь в землю.

Кроме этого кубка и травы не было ничего, что можно было бы разглядеть при лунном свете, однако через секунд десять из леса, обнимая холодные стволы сосен, появился какой-то оранжевый свет, как от огня. Вслед за ним появился еще один, правее, а потом еще, и еще. Уже через пару мгновений весь обозримый мною лес был заполнен этим светом. Они все нарастали, переливались, дрожали, и в конце концов из-за деревьев стали выходить их источники – руки с факелами. Держали их, как можно было разглядеть, обнаженные женщины. Волосы их были грязными, а тела блестели, будто вымазанные чем-то жирным.

Они шли очень медленно, и даже казалось, словно медлительность эта была совсем уж нереальной – когда они перешли на легкий бег, выйдя из-за сосен полностью, движения их были скорее парящими, будто, подпрыгивая вверх, какие-то невидимые крылья заставляли их не падать, а планировать в воздухе. Откуда-то стала доноситься музыка, но такая же медленная и неровная, как бывает, когда ставишь не ту скорость на виниловом проигрывателе. Основным инструментом была, как мне показалось, скрипка или виолончель. Разобрать эту какофонию на отдельные голоса было трудно. Она была фальшивая, скрипящая. Ненастоящая. Музыка ногтей на школьной доске, пенопласта, зубного бура, впившегося в нерв без анестезии и сверлящего его, но очень медленно, до безобразия медленно. Музыка, под которую хочется убить себя. А потом танцевать.

Через время, определять которое с этой минуты не берусь, девушки побросали факелы и встали вокруг кубка, сомкнув руки и оттеснив меня назад. Я смотрел на все это, не закрывая глаз, и даже поймал себя на мысли, что совершенно не моргаю. Тем не менее, осознание этого факта никак не отразилось на ощущениях: мне совершенно не хотелось моргать. Глаза будто высохли, окаменели, а потому и моргать мне больше было не надо. Только смотреть.

А смотреть было на что: когда последние руки сцепились мертвой хваткой, нагой хоровод тронулся вокруг чаши, приплясывая и напевая что-то неразборчивое, такое же тягучее, как и музыка. Они все кружились, танцевали, а я смотрел и не помнил себя, и по мере того, как танец сменялся с одного на другой, козлиная голова на своем импровизированном троне начинала двигаться. Сперва лишь слегка, рывками, а потом уже совсем ожила, зашевелив глазами и губами. Она поднялась вверх, над чашей, расплескивая кровь из шеи водопадом, и из этой крови сформировалось нечто, напоминающее человеческое тело, а после обросло сухожильями, хрящами, мышцами, покрылось кожей и густым шерстяным покровом темно-синего цвета.

Огромный – двух метров ростом – человекоподобный козел сидел передо мной, закинув ногу на ногу, и смотрел мне в недвижимые каменные глаза, а затем разинул пасть и человеческим глухим басом, как из бочки, произнес:

– Пади ниц пред Сатаной!

– Ты не Сатана, – сказал я и не узнал свой голос – он был похож на голос моего собеседника.

– Откуда ты знаешь? Ты ни разу не видел Сатаны.

– Нет никакого Сатаны.

Козел почесал бороду и в насмешке выпучил на меня свои глазенки.

– А может тебя нет?

– И меня нет. Я умер.

– А себя-то ты хоть раз видел? Свою мерзкую рожу, обтянутую кожаным брезентом. Посмотри на себя. Может, это ты – Сатана?

К чему ведет этот разговор, я не понимал, но и молчать не мог – мысли сами всплывали в голове и тут же вылетали изо рта, который шевелился помимо моей воли.

Вдруг моего плеча коснулась чья-то рука: девушка, такая же обнаженная и вымазанная жиром, к которому теперь прилипла куча грязи и сосновых иголок, жестом попросила меня обернуться. Там, в траве, на постеленном пикниковом полотенце лежал укутанный по пояс в оленью шкуру Леонард. На мускулистой груди его лежала такая же, как и прочие, девушка и гладила его, словно это не антропоморфный осел, а кот. Просто большой.

– Не слушай ты этого мудака, – сказал он мне, а затем бросил в рот кусок сырой плоти. – Это я – Сатана.

– Нет, это я – Сатана! – воскликнула девушка, а затем вдруг засмеялась.

– Я Сатана! – раздалось с другого конца леса.

– Нет, я Сатана! – раздалось с другого.

Голоса звучали отовсюду, со всех сторон, загромождая голову. Казалось, что она вот-вот лопнет от мыслей – моих и не моих, чужих голосов, моих голосов. Сжав виски в ладонях, я попытался заглушить боль, сдержать силу, разрывавшую изнутри черепную коробку, но тут же увидел, как все вокруг начало тонуть в чем-то горячо-оранжевом. Подняв глаза, я понял, что все горит. Горят сосны, женщины, чаша с козлом на ней, Леонард, стоящий напротив меня, как ни в чем не бывало. Он подошел ко мне поближе, протянул свою пылающую руку и дотронулся моего плеча, разверзнув вонючую пасть:

– Иди домой, болван.

V

Не помню, как вышел, но когда оказался на улице, вдыхая свежий исцеляющий воздух, все прекратилось. Утомленный и еле дышащий, я присел на бетонную ступеньку, чтобы перевести дух. Все пальто было в крови. «Придется выбросить», – с досадой пронеслось в моей голове. Дрожащими руками я с трудом смог достать пачку сигарет, вытащить из нее одну и закурить. Поганые твари. Как же я ненавижу вас всех. Всех.

Нужно было быстрее добраться до дома. В свою тихую, укромную квартиру, в которой можно было бы спрятаться, погрузиться в нее, как в панцирь. Я поднялся, едва владея своим телом, пошатываясь сел в машину, с пятого раза наконец попал в зажигание ключом и направился домой.

Жил я на окраине города, как и подобает упырю, в ветхой панельной пятиэтажке. Бюрократическая система, о природе и вообще существовании которой можно только догадываться, выделяла нам жилье так, чтобы не нести особенных потерь. Пандемониум – корпорация хоть и влиятельная, однако все мы: упыри, бесы – рабы Сатаны, и все мы получаем лишь огрызки с Его золотой тарелки и даже не имеем возможности уйти. Но не поймите превратно – меня это устраивает. С тех пор, как я работал на мафию, ничего не изменилось: дом для меня был по-прежнему лишь местом, в котором я мог скрыться ото всех, спрятаться за тяжелыми занавесками, закрыть дверь на семь замков и погружаться в свою фрустрацию. Но, несмотря на это, для меня подвигом было дойти до своей квартиры.

Вот я вышел из машины и пошатываясь двигаюсь к двери подъезда, у которого решила покурить парочка каких-то шлюх и красующийся перед ними пьяный и, судя по всему, больной олигофренией павлин, скалящий в дебильном смешке свои гнилые зубы. Они слишком хмельны и заняты своим делом, так что даже не замечают моего пропитанного кровью пальто.

– О, еще один. С праздничком! Ты к нам заходи! У нас еще есть! – кричит эта мразь мне вслед, как только я вошел в дверь, и две кобылы начинают выть, заливаться смехом, а я даже не понимаю, о каком празднике речь.

В подъезде снова вонь. Прорвало канализацию? Лифта нет, и я поднимаюсь по лестнице. Блеклая лампочка почти ничего не освещает, но даже в такой темноте можно рассмотреть на зеленой стене свеженаписанную черной краской надпись «это ваш выбор и вы будете съедены». Я медленно ступаю на грязные ступени, и мне порою кажется, что нужна вечность, чтобы преодолеть хотя бы один пролет, а теснота здешних стен давит мне на грудь и сжимает горло. Два пьяных мужика сидят на ступеньках, заняв весь проход, и хищно смотрят на меня коршунами, выпуская сигаретный дым. Едва протискиваясь между ними, я продолжаю свое восхождение.

– Поаккуратнее-то нельзя, а? – раскрыл свою пасть один из них. Я стараюсь не обращать внимания.

Вот она, моя дверь. Шестьдесят вторая. Я открываю ее одним ключом. Затем вторым. Финальный рывок, и вот наконец можно выдохнуть – я дома.

Если бы мне и захотелось вдруг описать свою квартиру подробно, то у меня вряд ли бы это получилось. Описать ее можно разве что тем, что она абсолютно пуста. Нет в ней даже обоев на стенах, а лишь голый и холодный бетон. Одна комната, маленькая кухня и санузел. Что еще про нее можно рассказать? Пустоту заполнял разве что большой книжный шкаф, наполненный книгами, и кровать, которую я поставил в самом центре комнаты.

Медленно и еле двигая руками, я стянул со своих плеч кровавое пальто, оставшись в одной рубашке и брюках, и забросил его в первый попавшийся в коридоре угол, а затем сразу прошел в комнату. Нельзя было точно сказать, сколько времени мне осталось на сон, потому что часов в квартире тоже не висело, и время я привык определять лишь примерно. Время вообще перестало меня волновать очень давно, и в какой-то момент я начал делить свой день на отрезки, составляющие из себя общую рутину, каждодневные инертные действия, которые мне приходилось совершать, чтобы существовать. И раз сон для меня больше не был так важен, то я просто достал из шкафа очередную книжку, открыл ее и начал читать. Даже не помню, что это было. Какой-то сраный детектив, каких много. Они все настолько одинаковы, что можно из каждого по отдельности собрать новый, и он даже будет интереснее.

В какой-то момент я вырвал из него пару случайных страниц из середины и конца и сложил в общую стопку уже вырванных до этого листов на тумбочке перед кроватью. Это тот самый фетиш, который во мне проснулся после смерти. Мое извращение. Когда я умер, не имея при жизни привычки ни к чему, кроме чтения, то стал с жадностью поглощать в свое чрево огромное количество книг. И, как это бывает с сексуальными девиациями, в какой-то момент мне стало этого мало. Я читал книги и с конца в начало, и в случайном порядке перелистывая страницы. Теперь я вырывал по странице и складывал в стопку, чтобы перемешать их и прочитать потом, когда закончу саму книгу.

Однако ни в коем случае не хочу сказать тем самым, что я какой-то начитанный интеллектуал, демон в красном шелковом пиджаке и с книжкой в руке, постукивающий по своей ноге тростью. Хорошая литература пусть, быть может, и попадалась мне когда-то, но давно выветрилась из памяти, как и многая другая. Читаю я не от тяги к знаниям, нет. И даже не за интересными историями. Я испытываю отвращение от них. Я – извращенец. Такой же, как и все упыри. Как и все бесы. Демоны. Кто угодно из нас, мертвых среди живых. Нет ничего романтичного, ничего интеллектуального или аристократичного в том, чтобы быть мертвецом, и неважно вовсе, какого ранга. Быть мертвым – значит лишиться мысли, сознания, интеллекта, всего того, что делало тебя живым. Быть отупевшим козлом, зомби, идущим делать то, что скажут, а после наполнять свой зад хуями в «Шабаше» или любом другом борделе – вот что значит быть мертвецом.

Вдруг раздался противный дверной звонок, который давно пора было сорвать и выбросить куда подальше. Обычно я не открываю двери так поздно, но в этот раз был слишком пьян, чтобы сообразить, что ничего хорошего за ней быть не может. С трудом мне удалось поднять свое тело с кровати и выйти в коридор. Тут же, благодаря моему неловкому движению руки, соскочили замки и дверь открылась. За порогом стоял тот мужик, что до этого сидел на лестнице. На ступеньках позади него, видимо, в отключке, сидел второй.

– Мужик, – начал он, изрыгая на меня перегар, – ты это… – на мгновение он завис, пытаясь вспомнить, что он вообще хотел сказать, и я уже было хотел захлопнуть дверь, но он помешал мне своей ногой. – У тебя какое-то лицо такое, знакомое, что ли. Где-то я тебя видел. Ты кто такой вообще? Ты хоть знаешь, ты… испачкал мне…

– Ногу убери.

– Ты мне не командуй, щенок ебаный! Я воевал за тебя, пса шелудивого!

– Угу, я тоже… – вдруг бросил я, но осекся. Правда, не успел, и проблема в том, что во фразе «я тоже воевал» смысл изречения передают уже первые два слова. Беспощадный русский язык.

– Ты? Да тебя не было еще тогда, когда я воевал! – и правда, на вид ему было лет шестьдесят, а учитывая, что он запойный ветеран, фактически было ему лет сорок. Я под это описание не подходил никак, но я же в этом не виноват. – Я убивал. Людей. Ты понял, нет? У меня, между прочим, праздник сегодня. Давай так с тобой договоримся…

На этом моменте он зачем-то решил протянуть свое рыло ближе ко мне, чтобы я, видимо, задохнулся от того смрада, что оно источало. Будучи в ярости, я пнул его ногу, а затем резко дернул дверь на себя, зажав его голову между ней и дверной рамой. Он застонал и начал тщетно выбираться из коварной ловушки, но я потянул ручку на себя еще сильнее.

– Давай мы так с тобой договоримся: еще раз ты позвонишь сюда – а меня очень бесит дверной звонок, – я тебе все кости к хуям переломаю.

И тут я пару раз ударил его дверью, уже не особо контролируя то, что делаю, а затем отпустил, и он вывалился из железных тисков наружу, ударившись спиной о кафельную плитку. Внутри меня все тряслось. Когда запирал замки, то заметил, что мои руки дрожат. Но я не испугался, нет. Мне каждый день приходится калечить людей, и не только физически. Но что тогда это? Ненависть? Гнев? Прожив в этом теле уже сорок с лишним лет, быть может, даже больше, я так и не научился их различать. Мне непонятны собственные эмоции. Собственные чувства.

Тут мне снова стало душно. Тошно. Я подошел к окну, и оно, скрипя всем своим деревянным нутром, открылось, впустив свежий ночной воздух. Где-то вдали раздались сирены реанимации, назойливые гудки, из дома напротив слышались ругань и пьяный галдеж. Мои глаза закрывались сами собой, все застилал тугой туман, голова раскалывалась, а к горлу подходил похмельный ком тошноты. В один момент я просто вырубился, впал в забвение, как впадал до этого снова и снова. После смерти у меня не было снов. Он забрал их у меня. Засыпая, я сразу, спустя мгновение темноты, просыпался, снова возвращаясь в реальность. И порой от недостатка сновидений и фантазий сама реальность может начать казаться сном. С царящим вокруг меня сюром так точно.

VI

Когда я проснулся, то почувствовал, что мое горло раздирает неимоверная боль, словно кто-то заливал в него серную кислоту, а мое тело будто плавает в воздухе. Или в воде. Холодной воде.

– Доброе утро, – услышал я чей-то голос, и лишь по едва заметной издевательской интонации узнал в нем Кирилла.

– Что… – только и удалось мне выдавить из себя, когда с трудом смог разлепить свои глаза – яркий свет горящей лампы будто резал их ржавым ножом. Когда я все-таки смог оценить обстановку вокруг себя, то понял причину своего странного положения – мое тело плавало в наполненной ледяной водой ванне, а вокруг меня покачивались островки желтоватой субстанции. – Какого хрена?!

– Я мог бы соврать, что помог тебе таким образом освежиться, но я же, в конце концов, твой друг, – тут он поднялся с корточек, чтобы освободить мне дорогу, когда я начал вылезать за борт ванны, пытаясь не задеть куски того, что когда-то отверг мой организм. – Не могу же я тебе врать: ты захлебнулся в собственной рвоте. Добро пожаловать в русский рок. А я говорил тебе не спать на спине пьяным! В общем, пришлось тебя немного реанимировать. И желудок прочистить. Но как дерьмо ты себя чувствовать будешь еще долго, вероятно.

– Погоди. Я что, умер? – спросил я, обтирая себя полотенцем и все еще не до конца осознавая себя участником происходящего.

– Ну, технически – твое тело. Сам-то ты жив, как видишь.

– Стоп, – вдруг до меня дошло, и я недоуменно уставился на Кирилла, бросив полотенце на пол, – как ты вообще сюда попал?

– Через окно. И оденься уже, сколько можно? – бросил он, уже стоя спиной ко мне, и направился в комнату.

– Через окно? Ты что, совсем охуел? Тебе что-нибудь про личные границы известно?

– Я от тебя это слышу? – раздалось из недр комнаты. – Ты вчера вломился в чужую квартиру.

– Это другое.

– А по мне – так то же самое. Собирайся давай, и так поздно уже.

– Стоп, а что, есть работа? Что там от Глеба слышно? – мой мозг вдруг словно включился, как по кнопке, и вспомнил вчерашний вечер, а вернее его часть, пока руки мои натягивали штаны, почему-то, как и вся другая одежда, валявшиеся в коридоре.

– Работа есть, а по теме того мудака отмалчивается. Сказал работать, как работали до этого, дал адрес, пробубнил, что это наш вчерашний, и бросил трубку.

Я зашел в комнату, застегивая рубашку, и увидел, как Кирилл нагло уселся на прикроватной тумбе, а в руках у него лежали вырванные книжные листы, которые он зачем-то читал.

– Положи.

– Да-а, – протянул он, перевернув страницу. – Крыша едет?

– А у кого не едет? Положи, говорю.

– Да может и у всех едет, но у тебя, наверное, даже диагноз есть, – он спрыгнул с тумбочки и нарочито аккуратно положил стопку на место, подровняв так, чтобы не торчали края. – В целом, никогда не разделял любовь к литературе. Что в ней такого? Мне понятнее, когда перед глазами что-то.

– У тебя нет абстрактного мышления.

– Да ты что? Вот и я думаю, что нет. Бесполезная штука. Ну так что, ты готов?

– Пальто только новое достану и поехали.

– Я тебя на улице подожду тогда.

– Ага… – только и успело вырваться из моих уст, как, повернувшись, я понял, что в комнате есть лишь я да ветер, колышущий грязную, белую тюль. К слову, в этот день он – ветер – был сильнее, чем вчера: сквозь открытую форточку то и дело раздавался свист, вой, оглушающе громкий шелест листьев и треск деревьев. За окном вдруг сверкнуло, а буквально через пару секунд раздался раскат грома, на который решили разом ответить сразу несколько сигналок, стоящих под окном машин.

Все ходило ходуном, в том числе и мой рассудок. Голова раскалывалась, а тело ныло и едва слушалось своего хозяина. Хозяина ли? Так или иначе, выходить на улицу не хотелось. С таким бы удовольствием упал я сейчас на кровать и умер еще раз, но тем не менее нашел в себе силы, чтобы опуститься под нее и вытащить оттуда большую картонную коробку. В ней были все мои пожитки: пара запасных штанов, белье и второе пальто, за которым я и полез.

Кое-как застегнув кобуру, я лениво накинул сверху пальто и направился в коридор, но только собрался выйти, как что-то меня переклинило. Чувство, что мой подводивший то и дело мозг что-то забыл, пронзало сознание стальной иглой и не давало идти дальше. Я походил по квартире, бросаясь то в один пустой угол, то в другой, но чувство никуда не уходило. Когда я уже собирался махнуть на все это рукой и все-таки выйти наконец на улицу, то услышал, как мой желудок жалобно застонал. И правда, все, что было мною съедено за последние двадцать часов, это половина холодной шаурмы, и та ночью решила сбежать из меня и убить.

Я направился на кухню, стараясь не сильно шататься по пути, но получилось не очень: мою ногу вдруг что-то словно схватило и потянуло вниз, однако я смог устоять. Но что это было? Опустив голову, я увидел свое вчерашнее пальто с запекшейся кровью, уже впитавшейся в ткань. Подняв его с пола, чтобы забросить куда-нибудь, где оно не будет мешать, я почувствовал, что в нем явно прибавилось в весе, и, порывшись в карманах, нашел внутри пистолет, который был напрочь мною забыт: вчерашний день расплывался и кололся на куски, и едва можно было припомнить такие детали. Он действительно был целиком из серебра, включая и патроны. Даже гильзы, как мне тогда почудилось, были с легким серебряным напылением, хотя это уже казалось странным и неуместным. «Лишним не будет», – подумал я и убрал к себе в уже новое пальто.

Так в итоге и забыв, зачем шел на кухню, я принял решение все-таки выйти на улицу. Там же меня обдало холодным утренним воздухом, освежившим мое похмельное тело. Охотясь за тем же освежающим ветром, на лавочке у подъезда сидел вчерашний ночной гость: держась за голову скрюченной ладонью, меж пальцев которой вяло тлела дешевая папироса, он с лицом мученика слушал ругань, видимо, его жены, стоявшей прямо напротив него. Когда я проходил мимо, то смог рассмотреть его сломанный нос. Судя по виду, ломали ему его не раз, но выглядел он гораздо хуже, чем вчера.

Также глаз зацепился за знакомую татуировку на его плече – черную летучую мышь. Эта грубая подкожная мазня вдруг дала мне понять, почему он тогда сказал, что где-то меня видел, но признавать эти подозрения не хотелось. Да и мне было совершенно безразлично, кто он на самом деле – теперь это просто жалкий выпивоха, убитый войной, который никакого отношения ко мне не имеет. Сколько их тут таких, россыпью разбросанных по всей стране, как мусор из ведра? Каков был шанс встретить тут именно его? Берусь заявить, что стопроцентный – брось из окна камень и попадешь в бывшего сослуживца.

Заметив меня, он, по-видимому, даже не узнал во мне виновника его сегодняшней мороки и добродушно, по-соседски отсалютовал свободной рукой, и я, подыгрывая в роли такого же добродушного соседушки, кивнул в ответ.

Где-то вдали, в тени осыпавшегося старого клена, стояла моя «Волга». Чтобы ее найти, пришлось походить по двору, потому что я напрочь забыл, где ее вчера оставил. Кирилл уже сидел внутри, заскучавшим взглядом посматривая на снующих туда-сюда прохожих. Когда я приземлился на сиденье, он тут же решил выговориться:

– Что так долго?

– Проголодался, – буркнул я и завел машину.

– Работу сделаем и пожрем, на сегодня ее как раз немного. Нам надо за город, сейчас адрес в навигатор забью. Ехать долго, езжай давай, чего стоишь?

Машина, заскрипев ремнями, тронулась с места, и едва мы выехали со двора, как на лобовое стекло рухнули грузные капли, словно грозясь его разбить. Спокойно шедшие на работу люди вдруг засуетились, прикрываясь кто зонтами, кто портфелями и газетами и, подгоняемые раскатами грома, ринулись искать укрытия, что защитило бы их от суровой стихии.

– Включи радио, – сказал вдруг Кирилл, – не хочу этот грохот слушать.

Кнопка включения на старой магнитоле издала сухой скрип под моим пальцем, и из колонок раздался шум, сквозь который можно было услышать женский монотонный голос:

– …пресс-конференции, посвященной трагедии, произошедшей два дня назад, президент выразил высочайшую степень обеспокоенности возникающей в стране ситуацией и посоветовал гражданам покидать свое место жительства только при крайней необходимости. О необходимости введения режима чрезвычайного положения президент и его пресс-служба решили пока воздержаться от комментариев. Напомню, что теракт, прогремевший в столице во время празднования Дня народного единства, унесший жизни двенадцати человек, уже не первый теракт в этом месяце. Виновники по-прежнему остаются неизвестными, ответственность за все эти теракты не взяла на себя ни одна из известных организаций. А теперь к прогнозу погоды: сильнейший, как говорят синоптики, за последние сотню лет шторм обрушится на центральную часть страны. Есть вероятность выпадения крупных ледяных осадков…

– Может все-таки музыку? – перебил сердобольную ведущую Кирилл, и я надавил на кнопку поиска станций. Наткнувшись на легкую гитарную мелодию, на фоне которой пел приятный женский голос, я остановился и сосредоточился на дороге. – Кто вообще слушает новости, какой в этом смысл? – вдруг произнес Кирилл, сняв черную кожаную перчатку с руки, и потирая теперь на ладони давнишний его ожог в виде креста. – Слушать то, на что ты не можешь никак повлиять. Что мне дает то, что кто-то выразил крайнюю степень обеспокоенности?

– Наверное, людям интересно знать обстановку в стране, потому что они боятся жить в неведении.

– Нет, дружище, – выдавил он вместе с каверзным смешком, – они хотят знать это потому, что им нравится бояться. Вы, люди, живете в постоянном страхе, и страх питает вас, как топливо, заполняет ваши вены. Он заставляет вас двигаться, что-то делать, суетиться, бегать туда-сюда, чтобы – не дай Бог! – не умереть с голоду. Вы боитесь, и потому-то я вас так и люблю. Я чувствую страх, и, как думаешь, как часто я ощущаю этот чудный запах? Каждый день. От каждого. Кто-то меньше, кто-то больше, но вы все боитесь. И вам это нравится. Истязать себя, доводить до выпавших и седеющих волос, рыхлых морщин в тридцать лет, – вы к этому стремитесь, хоть и сами того не замечаете.

В какой-то момент я устал слушать этот треп, спорить с ним не хотел тем более, но остановить его было уже нереально. С видом, будто что-то мне доказывает, он продолжал дискуссию с тенью – пусть этот бес и чует страх, но равнодушие учуять не может совершенно.

– Вот, скажем, вчера, – не успокаивался он, а глаза его, казалось, стали светиться еще ярче даже сквозь зеркальные очки, – я ходил в театр. Там была девушка, на сцене – просто прелесть! Чудесно выглядела, чудесно играла. Я чувствовал от нее такую энергию, которой никогда еще в театре не ощущал. Но в то же время я чувствовал ее страх. Соблазняющий, тонкий, ароматный страх, но откуда он в ней? Страх людей, сцены, – ты представляешь? – страх перед людьми, что сидели в зале. Десять с половиной человек сидели в зале, и она все равно боялась. А она ведь уже два года в театре!

– Дай угадаю: ты ее сожрал.

– Нет. Просто трахнул. Ей повезло, что я был не голоден. Но все сугубо с обоюдного согласия, прошу заметить. Я же не животное какое-нибудь, – тут он резко повернулся ко мне с видом, будто я сбил его с какой-то важной мысли. – Но суть-то не в этом! А в том, что это самое прекрасное в вас, людях. А какой чудесный от нее был запах! Прекрасная женщина. Кстати о запахе, чем это пасет?

Кирилл вдруг начал принюхиваться, водя носом то в одну часть салона, то в другую, пока наконец не наткнулся им на панель приборов. Он поднял бумажный пакет, лежавший на ней, и, развернув, увидел мою вчерашнюю шаурму.

– Ты там, вроде, есть хотел? – выпалил бес со всей свойственной ему ехидностью, а затем сунул мне эту шаурму в лицо, чуть не измазав меня в прокисшем соусе.

– Убери это дерьмо! Выброси его уже.

– Куда?

– В окно.

– Вообще, это административное правонарушение, но так и быть. Слишком ты чувствительный сегодня, – подытожил, наконец, Кирилл и выбросил шаурму в открытое окошко, на миг впустившее в себя весь шум сегодняшнего дождливого дня. Когда окно наконец закрылось, салон заполнился тихой инструментальной мелодией, влекшей меня в бездну моих размышлений на фоне постепенно кончавшегося индустриального пейзажа.

VII

За чертой города, когда скрылись уже из вида громадные бетонные монолиты, дождь не шел так злостно, а лишь вяло постукивал по крыше. Даже дворники, скрипевшие до этого в такт музыке с радио, можно было сделать медленнее. Из-за горизонта выплывали поля, фермы, леса и косые остановки, оставленные здесь неизвестно кем и неизвестно для кого, а за горизонт тянулось бесконечно пасмурное небо, тяжелое и густое, как крепкий кофе.

В какой-то момент, по мере того как радио все больше начинало скрипеть и шуршать, новенький черный асфальт начал сменяться рыхлыми развалинами, а вскоре и вообще потрескивающим под протекторами шин песком. Мы завернули на проселочную дорогу, где нас скрыли сперва огромные ели, высаженные вдоль проезжей части, а затем высокие желто-зеленые поля подсолнухов. Вдали можно было уже заметить трухлявые крыши старых домов, в которых, казалось, жизнь когда-то давно просто взяла и остановилась, а где-то и вообще умерла. Лишь дым из печных труб давал понять, что кто-то все-таки продолжает жить здесь, чему трудно было удивляться лично мне, зная, где я жил до этого и живу сейчас. Кирилл же был поражен до глубины души:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.