Виталий Ерёмин
Крымская лихорадка

Глава 1

Они сидели в кафе гостиницы “Ялта” и отмечали первую в своей молодой жизни серьезную неприятность. Максим Брагин пил водку и курил одну сигарету за другой. Женька Зуев тянул пиво и угрюмо жевал воблу. Официант едва успевал менять пепельницу и тарелку для объедков.

Было еще не поздно, около восьми вечера. Но над городом уже нависали сумерки, а на судах зажигались огни. Вид на рейд выворачивал парням душу. Не бороздить им теперь моря и океаны. Не побывать в других странах. Всем мечтам хана.

Ритка Журавская насмешливо рассматривала своих чижиков. Про себя она иначе их не называла, умудряясь спать поочередно то с одним, то с другим.

– Ну и долго еще будем киснуть?

– Мы тебя не держим, – равнодушно бросил Женька. Сегодня была не его ночь.

Ритка перевела взгляд на Брагина.

– Макс, мне что, одной ехать?

– Как знаешь, – буркнул Брагин.

Ритка нервно закурила и обиженно закусила губу. Ехать до Симферополя на троллейбусе ей никак не улыбалось.

Максим сказал приятелю:

– Ладно, Пискля, это еще не конец света. И вообще, все, что ни делается – к лучшему.

Женька кинул в тарелку недоеденную воблу. Любит же этот Брага называть его школьным прозвищем.

– Мне отчисление – по барабану. Я вообще хочу летать, а не плавать.

Брагин фыркнул:

– Ритка, ты слышала? Пискля хочет летать. На чем ты хочешь летать, Пискля? На ковре-самолете?

– На вертолете, – выдавил из себя Зуев и процедил со злостью. – Кончай называть меня Пискля! Или я буду звать тебя Брагой.

Брагин пьяно икнул:

– Зови. Я не обидчивый. А вот я, Пискля, хочу ездить в своих “жигулях”. Хочешь, у нас будет машина? Прямо сейчас? Хочешь?

– Точно! – обрадованно воскликнула Ритка. – Давайте возьмем левака.

Зуев с готовностью поднялся. Ему давно хотелось свалить отсюда.

У входа в ресторан стояли “жигули”. За рулем сидел молодой мужик. На груди спортивный значок с перчатками – эмблемой бокса. В глазах – тоска и злость. Брагин открыл дверцу:

– Ну, что, мастер спорта, поехали?

Инженер-электронщик Лавров всего неделю назад купил “копейку”, влез на этой почве в дикие долги и теперь подрабатывал на извозе. Вид клиентов ему не очень понравился. “Надрались, молокососы. Небось, и денег-то нет”.

– Куда вам?

– До Симферополя, – сказала Ритка.

– Деньги есть?

Ритка открыла сумочку и предъявила кошелек. Лавров высокомерным кивком головы разрешил сесть.

Горная дорога освещалась плохо. Но бомбила знал каждый метр ялтинского серпантина. Гнал на крутых поворотах под 100 километров. Ритка вжалась в переднее сидение и повизгивала от страха. Брагина и Зуева эта бешеная езда тоже раздражала, но они сидели молча, сцепив зубы.

Лавров гнал не по лихости, а по психологическим соображениям. Мало ли что на уме у этой троицы. Если что-то нехорошее, то трижды подумают. Одно неловкое движение руля – и машина в пропасти.

Бомбила все рассчитал правильно. Только не учел, что один из клиентов выпил много пива, а другой хлестал водку, не закусывая, и когда пьянел, то зверел.

– Остановись, отлить надо, – сказал Зуев.

– В Симферополе отольешь, – отозвался Лавров.

– Боишься, что ли? – спросил Брагин.

Лавров промолчал.

– Если боишься, бросай бомбить. А не боишься, останови. Или я тебе на пол налью, – пригрозил Зуев.

– Валяй, – сказал Лавров.

– Ну, ты козел! – взорвался Брагин.

– Приедем, разберемся, кто козел, – сказал себе под нос Лавров.

“Жигули” пошли на крутой спуск, впереди была “ловушка” – дорога с подъемом, проложенная на всякий случай для машины, у которой отказали тормоза. Сидевший позади водителя Брагин воспользовался моментом и обхватил Лаврова за шею обеими руками. Машина влетела в “ловушку” и остановилась.

– Зачем далеко ехать? Здесь разберемся, кто из нас козел, – злорадно цедил Брагин, сдавливая шею водителя.

Но Лавров резким движением освободился от хватки и выскочил из машины.

Светила полная луна.

Зуеву было не до разборки. Выйдя из “жигулей”, он торопливо расстегивал ширинку. Брагин сидел в машине, выбирая, в какую дверцу выйти, чтобы сходу не попасть под кулаки мастера спорта.

Чтобы сократить число врагов до минимума, Лавров подошел к Зуеву и отправил его в нокдаун одним ударом. Потом бросился к машине, чтобы вытащить из нее другого клиента. Но Брагин был наготове. Он толкнул обеими ногами полуоткрытую дверцу. Лавров упал и схватился за лодыжки. Зуев очухался и пнул его в голову. Брагин вылез из машины и добавил. Они футболили Лаврова, пока их не остановила Ритка.

– Хватит, убьете!

Брагин сел на валун и трясущимися руками раскурил сигарету. Зуев снова мочился.

– Ну, вот тебе и “жигули”, – сказал ему Брагин.

– Эй! – воскликнула Ритка.

Это Лавров зашевелился и начал вставать.

Зуев подскочил и ударил его ногой в подбородок.

– Ну, козлы, вы ответите, – прошамкал Лавров разбитым ртом.

Брагин отбросил сигарету, и ударил его ногой в висок. Лавров затих.

Ритка подошла, хотела разглядеть лицо бомбилы. Но было слишком темно.

– Посветите, – сказала она.

Брагин включил фары.

– Он смотрит на меня, – завопила Ритка.

Брагин с трудом поднял небольшой валун и подошел к Лаврову. Зуев смотрел на него во все глаза, не понимая, что он задумал. Брагин выпустил из рук валун прямо на голову Лаврова.

– Идиот, ты что наделал? – заорал Зуев.

Брагин обшарил карманы убитого, вынул техпаспорт и водительское удостоверение, опустошил бумажник. Денег было всего ничего.

– Идиот, – с новой силой заорал Зуев. – Ты что натворил? Ты нам всем жизнь сломал!

Глава 2

Алла была пампушка: пухленькая, с атласной кожей и прочими невыразимыми прелестями. Носков был неутомим целый вечер. А под конец вдруг расшалился, стал смеяться над какой-то своей мыслью. Спросил Аллу:

– Ты когда-нибудь видела это сладкое занятие со стороны?

– Знаешь, не приходилось.

– А я однажды видел. Смешно невероятно.

– Тебе пора домой, – сказала Алла.

Она всегда напоминала Носкову о времени, и это его злило. Хотя он знал, что Алла действительно не хочет, чтобы у него были неприятности с женой.

Алла замурлыкала себе под нос какую-то мелодию, изо всех сил делая вид, что уход Носкова ее мало трогает.

– Н-да, слух у тебя, прямо скажем, не ахти, – поддел ее Носков.

Алла рассмеялась:

– Мама часто говорила мне: если хочешь выйти замуж, до свадьбы не пой. Но я пою.

– Аллочка, а ты знаешь, что такое сатори? – неожиданно спросил Носков.

– Японцы так называют предчувствие, озарение.

– Все-то ты знаешь, – ласково проворковал Носков. – И что тебе сейчас подсказывает твое сатори?

Алла улыбнулась.

– Я уже сказала. Сейчас ты оденешься и пойдешь к себе домой.

Носкова неожиданно потянуло на воспоминания.

– Знаешь, был у меня случай. Выезжаю на убийство. Садист развесил потроха своей жертвы на светильнике. Ищем отпечатки пальцев – ни одного! И вообще никакой зацепки. Вызываю мать убитого, спрашиваю: ничего не бросается в глаза? Нет, говорит, ничего. А сама вся трясется, вот-вот упадет в обморок. Тогда я, сам не знаю почему, спрашиваю: нет ли тут чужих вещей? Нет, говорит, все вещи – сына. А меня самого уже мелкая дрожь бьет. Нюхаю вместе со старушкой нашатырный спирт и прошу: и все же еще раз внимательно посмотрите. Старушка снимает со спинки стула куртку: вот эта вещь, кажется, не сына, не его размера. И тут только до меня доходит, чего я так упорствовал. В квартире было очень жарко. Убийца не мог не снять с себя все, что можно было снять, а когда сделал свое гнусное дело, впопыхах не мог снова все на себя надеть.

Алла смотрела на Носкова влюбленными глазами. Но все же поддела:

– А может, проще это назовем? Например, интуицией.

Носков поморщился.

– Что с тобой? – спросила Алла.

– Зуб ноет.

– Жалкий трус, – сказала Алла. – Тебе надо всерьез заняться зубами.

– Но нет того философа на свете, который боль зубную принимал спокойно, – продекламировал Носков. Чьи слова?

Алла ответила с вздохом:

– Шекспира.

Носков потянул носом:

– Слушай, какими духами ты душишься?

– Я не душусь, а пользуюсь. Это французские духи “Клема”. Новинка. Не нравятся? – сказала Алла.

– Да нет, ничего, – пробормотал Носков. – Пылью пахнут.

Зазвонил телефон, Алла сняла трубку и тут же передала ее Олегу.

– Выезжаю, – сказал Носков, выслушав сообщение.

Поправляя ему галстук, Алла спросила:

– По-моему, ты хотел сказать что-то особенное? Или сатори меня обманывает?

Носков мысленно был уже где-то там, на месте происшествия, но все же ответил, целуя женщину:

– Говорят, из любовниц получаются плохие жены. Но я последнее время все чаще думаю: а может, нам все-таки рискнуть?

Милицейская “волга” неслась по ялтинскому серпантину. Носков сидел на переднем сидении и слушал капитана Федулова. Тот говорил:

– Если меня когда-нибудь турнут из милиции, ни за что не пойду в бомбилы – все они смертники.

– Игорек, за что тебя могут турнуть, честного опера? – спросил Носков.

– Ну, мало ли? Работа-то собачья. Не тот след взял, не так залаял – пиши заявление. Да и время сейчас такое…

– Какое?

– Думаю, что-то должно измениться. Носом чую.

Они подъехали к “ловушке” и остановились. Свет фар выхватил из темноты место происшествия, где уже работали эксперты.

– Обычная история, – сказал Носкову один из них. – Они выманили его из машины. Салон чистый. Ни пятнышка.

– Странно, почему тогда не захватили машину? – спросил Носков.

Эксперт молча пожал плечами. Мол, кумекать над этим – не его дело.

Подошел Федулов:

– Все осмотрел. Никаких следов борьбы, никакой крови.

Носков хмыкнул:

– Получается, бомбила сам заехал в “ловушку” и сам вышел из машины, чтобы его тут грохнули?

– Может, вез, кого не опасался, – предположил Федулов.

Носков пошел к “жигулям” Лаврова. Сел на переднее сидение и некоторое время не двигался, тянул носом воздух. Потом вынул из машины коврик и внимательно его осмотрел. Федулов молча наблюдал за его манипуляциями.

– Утром надо под микроскопом осмотреть салон, поискать женские волосы, – сказал Носков.

– Считаешь, с ними была баба? – спросил Федулов.

Носков с удовольствием объяснил:

– Водила гнал что было мочи, девка писала со страху, ножками перебирала. Видишь, вмятины в коврике от ее шпилек? А теперь засунь нос в салон, принюхайся. Французские духи “Клема”. Короче, Игорек, шерше ля фам, а какой масти мадмуазель, я думаю, мы утром определим.

– Ну, это не факт, что вмятины от ее шпилек. И духи – не факт, – осторожно возразил Федулов.

Носков ошибся. Утром он не нашел в салоне “жигулей” ни одного женского волоса. Но его разочарование было недолгим. Он обнаружил несколько микроскопических блесток, которыми молодые артистки посыпают себе волосы и лицо. С трудом ухватив блестки пинцетом, он упрятал их в пакетик, отправил на экспертизу и позвонил Федулову.

– Значит, так, Игорек. Их было трое: двое ребят и девка. Ехали, как сам понимаешь, в Симферополь, где, судя по всему, и живут. Возникает вопрос: откуда ехали? Как только ты определишь это, ты уже не капитан, а майор. Поговори с женой Лаврова. Она должна знать, где он чаще всего брал клиентов. Думаю, это какое-то питейное заведение в курортной зоне.

После этого Носков поехал в морг. Патологоанатом Цуканов, невысокий, мужичок с острыми черными глазками, был краток. Все увечья были нанесены тупым оружием, скорее всего, ногами. Удары наносились с яростью, что указывает на физиологическое и психологическое состояние убийц. Вероятно, были пьяны и озлоблены на Лаврова.

– Не надоело вам здесь? – спросил Носков, чтобы прервать паталогоанатома, ничего нового тот не говорил.

– Надоело, – бесстрастно ответил Цуканов. – А что делать?

– Резали бы живых. Больше пользы.

Цуканов вздохнул.

– Это мне надоело еще больше.

– Хирург должен любить людей. Просто обязан, – сказал Носков.

Цуканов криво усмехнулся:

– А ваш брат?

– А наш брат заставляет себя любить людей.

– Хотите выпить? – предложил Цуканов.

– Спирт? Нет, спасибо, не пью. Не пью, не матерюсь, не бью подследственных, не шью никому чужих преступлений. Рано или поздно это выйдет мне боком. И тогда меня привезут к вам.

– Ну, зачем так мрачно? – оживился Цуканов. – Я, знаете ли, тоже немного разбираюсь в людях. У вас совсем другое будущее. Как, впрочем, и у меня тоже. Давайте на всякий случай поддерживать отношения. Вот увидите, мы еще пригодимся друг другу.

– Сатори? – спросил Носков.

– Что? – не понял Цуканов.

– Предчувствие?

– Угу, – кивнул паталогоанатом.

Глава 3

На другой день Федулов появился с хорошими новостями. Он встретился с женой Лаврова Еленой. Та сказала, что муж чаще всего мотался между Симферополем и Ялтой. Федулов побывал в Ялте и нашел официанта, который обслуживал двоих подозрительных парней и девку. Словесные портреты готовы. С них делаются копии для раздачи всем операм, постовым и участковым.

– Не распыляйся, Игорек, не теряй драгоценного времени, – посоветовал Носков. – Девка, судя по всему, с претензией. Наверняка ходит в хорошую парикмахерскую. А сколько у нас таких цирюлен? Не больше десяти. За два часа можно объехать.

– Понял! – бодро отозвался Федулов.

Буквально через час он уже звонил Носкову и захлебывался от восторга:

– Олег, я ее нашел! Эту сучку зовут Маргарита Журавская. Танцорка. В фольклорном ансамбле выступает. И кобелей ее каждая собака знает. Но их фамилии я тебе только при встрече скажу.

– Ладно, говори. Никто тебя не слушает, – сказал Носков.

– Один Брагин Максим, сын члена военного трибунала. Другой Евгений Зуев. По слухам, внебрачный сынок нашего первого секретаря обкома. Оба учились в мореходке. И оба были вчера отчислены.

– Черт! – вырвалось у Носкова.

Он пожалел, что заставил Федулова выкладывать по телефону такую информацию.

– Девку надо брать немедленно. Выписываю ордер и выезжаю за тобой, – сказал Носков.

Они арестовали Журавскую по-тихому. Ее вызвал в свой кабинет директор дома культуры. Она пришла, а там ее уже ждали Носков и Федулов.

Было видно, что эту ночь Ритка не спала. Но все равно была хороша. Черные волосы, серые глаза, тонкие черты лица. Точеные ноги танцовщицы – глаз не оторвать. Только в ее красоте было что-то порочное. И, похоже, она отдавала себе в этом отчет. Старалась казаться мягче.

Внимательно ее рассмотрев, Носков порадовался своей наблюдательности. Журавская была усыпана блестками с ног до головы. И от нее пахло духами “Клема”. Их запах трудно было перепутать с каким-то другим. Носков попросил танцорку снять туфли и осмотрел каблуки. Даже без экспертизы, на глаз было видно, что размер шпилек совпадет с размером вмятин в коврике.

– Два совпадения – уже улика, а тут – три, – сказал Носков.

Но на Журавскую не действовали никакие доводы. Носков произнес заученные слова о том, что чистосердечное признание смягчает вину. В ответ девка вообще отказалась давать показания. Но и без того было ясно, с кем именно она была в тот вечер.

Носков помчался в прокуратуру выписывать ордера на арест Брагина и Зуева. Но убийцы Лаврова как сквозь землю провалились.

А вокруг Носкова началась странная возня. Сначала он обнаружил за собой слежку. Шпик был молодой, неопытный. Носков вычислил его сходу, зажал в укромном месте, взял на болевой прием и начал выпытывать, на кого он работает. Всей правды шпик не сказал. Намекнул только, что действует по заданию известной милицейской шишки.

– Еще раз встречу тебя, и ты выговорить не сможешь, до чего тебе нехорошо, – пообещал шпику Носков.

А на другой день к нему в кабинет неожиданно вплыла незнакомая дамочка с шикарным бюстом, на ходу рассупонивая корсет. Носков опрометью вылетел из кабинета и позвал коллег. Те засвидетельствовали провокацию, но дамочку пришлось отпустить. Прокурору позвонил замминистра внутренних дел Валебный и сказал, что это его сотрудница.

– Что, собственно, происходит? – спросил прокурор.

– Пусть твой Носков поумерит свой пыл. Это дело выеденного яйца не стоит, – посоветовал Валебный.

А в это время в кабинете Носкова сидела мать Лаврова – пожилая женщина с тонкими чертами когда-то красивого лица, одетая во все черное. И с ней была девочка лет шести.

– Нечего мне пока вам сказать, Клавдия Ивановна, – мрачно говорил Носков, глядя в стол. – И, пожалуйста, не приводите больше внучку.

– Вам не жалко моего сына? – спросила Лаврова.

– Мне вас жалко, – ответил Носков. – Какого лешего он занимался извозом? Все-таки инженер-электронщик. В “почтовом ящике” работал. Неужели ему не хватало денег?

– А вам хватает? – тихо спросила Лаврова.

Носков промолчал. Он был в долгах, как в шелках.

– Мой сын был хорошим сыном и хорошим отцом, – сказала Лаврова.

Носков внимательно посмотрел на девочку.

– Как тебя зовут?

– Женя, – девочка поджала губку, чтобы не расплакаться

– Я только что была в милиции, – сказала Лаврова. – Там надо мной посмеялись. Сказали, что правда в конце концов торжествует, но это – неправда.

“Она считает всех нас последними тварями, – подумал Носков. – И в чем-то она права. Но я – не тварь. Я – не тварь”, – повторил он про себя.

– Найду я их, Клавдия Ивановна, – пообещал Носков. – Найду, даже если меня отстранят от этого дела. А если не найду – уйду из прокуратуры. Даю слово: и вам, и себе.

Позвонил областной прокурор, велел зайти и прихватить с собой следственное дело.

Начальник читал, а Носков с тоской смотрел в окно. На противоположной стороне улицы стояли милицейские “жигули” со знакомым номером. Эта машина теперь непрерывно сопровождала все его передвижения и торчала у под окнами его квартиры.

Закончив чтение, прокурор сказал ворчливо:

– Ну и какого черта ты уперся? Сам видишь, этот Лавров характеризуется в “почтовом ящике”, как мужик вспыльчивый, с гонором. Следов борьбы нет. Значит, сам заехал в тупик. Наверно, повздорил с клиентами. Решил, видно, их отметелить, все-таки мастер спорта по боксу. Но – не повезло. Получил по виску и вот – результат.

Прокурор помолчал и подвел итог:

– Корыстного умысла не видно, попытка преднамеренного убийства не просматривается. Значит, превышение самообороны. Ну и что ты предлагаешь? Ссориться с членом военного трибунала, с первым секретарем обкома партии, с замминистра внутренних дел? Нам оно надо?

Носков ответил, отчетливо выговаривая каждое слово:

– Если вы не дадите мне довести это дело до конца, я подам заявление.

– Ну и куда пойдешь?

– Да хоть в загранку. Хоть с долгами рассчитаюсь.

– Кем?

– Да хоть кем. Лучше гальюн чистить, чем… – Носков не договорил. Ему хотелось сплюнуть.

– Романтик, – проворчал прокурор. – Ты, я вижу, на загранку давно уже нацелился. Ладно, я подумаю, как тут сыграть в ничью.

Носков понимающе усмехнулся: лучший способ развалить дело – передать его другому следователю.

– Не надо никакой ничьей. Считайте, что мое заявление у вас на столе.

– Считай, что я его уже подписал, – холодно ответил прокурор. – Но по закону ты должен отработать еще три месяца.

“Вот и хорошо, – подумал Носков. – Этого времени мне хватит, чтобы найти этих сволочей”.

Глава 4

Он передал дело другому следователю, но не стал скрывать, что ведет свое независимое расследование. Над ним посмеивались, его предостерегали, мол, это занятие незаконное. Носков отмахивался. Он закусил удила и не мог остановиться.

Ему удалось узнать, по какому адресу скрываются Брагин и Зуев. И в тот же день прямо перед ним на тротуар выскочила “волга”. Водитель как бы не справился с управлением.

Потом ему стало доподлинно известно, что Брагин и Зуев умотали на какую-то ударную комсомольскую стройку в Среднюю Азию. Носков без особого труда вычислил, что это может быть строящийся газопровод, и стал следить за прессой. Через два месяца его терпение было вознаграждено. На глаза попалась заметка, в которой говорилось о замечательном комсомольце Брагине, который отремонтировал списанный экскаватор, из-за чего производительность труда на строящемся участке газопровода выросла в два раза.

Соблюдая все правила конспирации, Носков встретился с Федуловым и поделился с ним своим авантюрным замыслом.

– Только имей в виду, Игорек, у меня ни оружия, ни наручников, вся надежда на тебя.

Федулов готов был отправиться с Носковым хоть к черту на рога. У него было только одно сомнение: на какие шиши ехать?

– А кто нам командировочные оплатит?

Носков залился смехом.

– Какие командировочные? Ты героем вернешься. Из-за тебя полетят такие чины!

– Скорее, полетят наши головы, – мрачно уточнил Федулов.

Но надо отдать ему должное, все же поехал. Нашел причину, взял отпуск без содержания. И даже прихватил ствол.

– Возьми двое наручников, – попросил Носков.

– Возьму, – пообещал Федулов.

Они приехали в кишлак, где жили строители газопровода. Пустыня, мазанки, верблюды. Естественно, их никто не встречал. Подошли к Доске почета. Смотрят, а там висят фотографии Брагина и Зуева. Обрадовались. Значит, все-таки об этом Брагине писала газета. Не об однофамильце.

Неподалеку мимо проходил капитан милиции-туркмен. Носков окликнул его и жестом приказал подойти.

– Ты чего делаешь? – опасливо прошептал Федулов.

– Спокойно, Игорек, – сказал Носков, – иначе нельзя. Психология!

Голова у туркмена вместе с милицейской фуражкой повернулась медленно, как башня у танка. Навел глазки на приезжих, ощупал, подумал и все же подошел. Носков и Федулов сунули ему под нос свои корочки. А там крупными буквами – МВД СССР и Прокуратура СССР. Туркмен сразу подобрал живот.

Носков пояснил, за кем они приехали.

– Капитан, если поможешь нам, то ты уже не капитан. Ты уже майор. А если не поможешь, то я не ручаюсь, что ты не станешь старшим лейтенантом.

Туркмен пожевал губами.

– Давайте я лучше отведу вас к главному механику, он вам больше поможет.

Он явно хотел остаться в стороне.

Русского механика тоже не одолевала жажда помочь приезжим. Причина выяснилась чуть позже. Оказывается, отремонтированный Брагиным экскаватор наполовину работал на государство, наполовину – на руководство строительства.

Механик не мог придумать, под каким предлогом вызвать парней в прорабскую.

– Скажи, что приехали из обкома комсомола, побеседовать с несознательной молодежью, задолжавшей членские взносы.

С этими словами Носков развалился за письменным столом, изображая комсомольского босса.

Механик начал куда-то звонить. А Федулов горячо зашептал на ухо Носкову:

– Какая на хрен несоюзная молодежь? Какие в езду взносы? У нас на лбу написано, кто мы!

– Ну и что? – усмехнулся Носков. – Бежать им все равно некуда. Глянь, кругом одни барханы.

Носков думал, что у него есть время. А механик выглянул в окно и говорит:

– А вот они, идут!

Носков глянул: точно, они! И заметался по кабинету. Сплошные письменные столы, никакого простора для захвата.

Брагин и Зуев зашли спокойно, сели слегка развалясь, закурили. Брагин набычился:

– И сколько мы задолжали?

Было видно: все понял! И его, самого злобного, надо брать первым.

В ушах у Носкова появился легкий звон. В теле ощущалась особенная легкость. Он оперся одной рукой на письменный стол и, подлетев к Брагину, схватил его одной рукой за волосы, а двумя пальцами другой – за адамово яблоко. Это был излюбленный прием Носкова – “коготь орла”.

Схватив Брагина мертвой хваткой, он крикнул Федулову:

– Второй твой!

Федулов саданул из своего “макарова” в потолок – Зуев оторопел. Федулов вынул наручники и заорал: “Руки!” Зуев подставил руки.

– Вторые наручники! – крикнул Носков.

– Нет вторых.

– То есть как нет?

– Тяжело таскать, думал, не пригодятся, – оправдывался Федулов.

А Брагин хрипел:

– Отпусти, сука, больно.

Носков взял его за лицо.

– А Лаврову не было больно?

По приказу Носкова главный механик лихорадочными движениями снял с Брагина ремень. Федулов связал убийце руки.

Появился капитан-туркмен. Поделился своими наручниками. Дал уазик. Поехали в Ашхабад. В пути Брагин начал сыпать угрозами. Носков долго терпел, потом велел шоферу остановить машину. Снял с Брагина наручники, открыл дверцу машины.

– Ошибка вышла. Это не ты убил Лаврова. Иди.

– Куда? – заорал Брагин, озираясь по сторонам.

– Макс, ты чего, не врубаешься? – завопил Зуев. – Он хочет пристрелить тебя за попытку к бегству.

– Вали! – орал Носков.

– Не-ет! – заблеял Брагин.

– Вали, – выталкивал его из уазика Носков.

Брагин сник:

– Ладно, начальник, молчу.

Перед посадкой в самолет Носков пристегнул наручники Брагина и Зуева к своим запястьям. Федулов опустил им пониже рукава, чтобы не было видно браслетов. А когда экипаж шел в кабину, остановил второго пилота и протянул ему листок с текстом телеграммы.

– Передайте в Симферополь.

На летном поле их ждал прокурор области. Носков просил его встретить лично по причине особой важности. Но начальнику даже в голову не пришло, какой сюрприз его ждет.

Ступив вместе Брагиным и Зуевым на трап, Носков поднял руки вверх (блеснули наручники) и крикнул торжествующе:

– Вот они!

1994-й ГОД, ЯНВАРЬ-ФЕВРАЛЬ

Глава 5

Курьерша принесла почту: газеты и письмо. Яшин вскрыл конверт. В нем лежало приглашение в “Суздаль-клуб” на “круглый стол” по проблемам Крыма. Яшин позвонил и предупредил, что приедет.

В гостиницу Суздаля съезжались политики, политтехнологи, интеллектуалы и деловые люди. Одни – на специальных автобусах, другие – на своих машинах. Первым, кого Яшин увидел в вестибюле, был Аркадий Воротников. Полковник был в штатском, но прямая спина за версту выдавала его принадлежность к известному ведомству.

– Пойдем ко мне в номер, – заговорщически предложил Воротников. – Надо кое-что обсудить. Ты Шелепугина знаешь? Ну, как же? Не последний человек в администрации Ельцина.

Они едва успели выпить по рюмке коньяка, как в дверь номер постучали, и на пороге показались двое: Шелепугин и, судя по малиновому пиджаку, какой-то новый русский, как позже выяснилось, председатель правления банка “Аргонавт”.

С самого начала беседа больше напоминала закрытое служебное совещание.

– Давайте пройдемся по персоналиям. Что у нас на Кузьмина? – спросил банкир, сразу показывая, кто тут главный. Шелепугин молчал.

Воротников начал докладывать:

– Кузьмин Федор Федорович, бывший первый секретарь обкома партии, ныне – председатель Верховного Совета Крыма. Очень опытный хозяйственник…

Толстосум перебил:

– Кто он по национальности? Как к России относится? Сейчас не поймешь: русский может носить украинскую фамилию, украинец – русскую. Украинец может быть патриотом России, а русский – болеть за незалежну Украину.

– Кузьмин, безусловно, наш. И по национальности и по нутру, – сказал Воротников.

– А характер? Не уболтает его Кравчук?

Воротников молча развел руками. За это он не ручался.

– Ладно, а что у нас на Носкова?

– Служил в погранвойсках. Имеет коричневый пояс по каратэ. 72 прыжка с парашютом. Учился на юрфаке МГУ. Работал следователем по особо важным делам в областной прокуратуре. Арестовал по обвинению в убийстве внебрачного сына Кузьмина некоего Евгения Зуева. За что и поплатился. Ушел из прокуратуры в торговый флот, ходил в загранплавание. Потом работал в адвокатуре. Ярый сторонник возвращения Крыма в состав России. В общем, боец. Сейчас держит голодовку с требованием проведения в Крыму президентских выборов.

– Насколько решительно может действовать против Носкова Безпека?*– спросил толстосум.

Воротников ответил:

– Многие на Украине продолжают верить, что развод между Россией и Украиной – дело временное. Мол, придут на смену Ельцину и Кравчуку другие политики, и все образуется. Поэтому лично я не думаю, что против Носкова будут приняты крайние меры.

– Это не факт, – возразил банкир.

* Но мы не должны забывать, – продолжал Воротников, – что есть еще экстремисты УНСО. По нашей информации, они уже просачиваются в Крым под видом строительных рабочих и создают там военные лагеря. Угроза с их стороны – вещь вполне реальная. Это – настоящие отморозки, прошли Абхазию, воевали против нас в Чечне… Безпека* держит их под контролем. Но в случае необходимости этот контроль может быть ослаблен… – многозначительно закончил Воротников.

– А какова вероятность, что президентом будет избран Носков? Какие у него шансы против Кузьмина? – спросил толстосум.

– Шансы пока 50 на 50. Как политик Носков еще не очень хорошо раскручен.

– Ну, так раскручивайте! – воскликнул банкир.

– Для этого мы и пригласили господина Яшина, – сказал Воротников. – Андрей Васильевич – известный политтехнолог. Плюс к тому человек-рентген. Сразу определит, стоит ли нам делать ставку на этого Носкова.

“Так вот зачем я здесь”, – подумал Яшин.

Банкир протянул ему конверт с долларами:

– Андрей Васильевич, в тратах себя не стесняйте. Если понадобится, еще пришлем. И Носкову пришлем, если, на ваш взгляд, он того стоит.

Глава 6

Сотрудники Службы Безопасности Украины входили в кабинет и рассаживались по обе стороны длинного стола. А начальник управления полковник Лисовский, сухопарый мужчина, похожий на западного бизнесмена, с тоской думал о том, что он, говорящий на трех европейских языках, не знает своего родного, украинского. Вот и предстоящее совещание будет проводить по-русски, что в очередной раз вызовет неловкость. Утешением служило только то обстоятельство, что не он один, но и другие сотрудники плохо знали ридну мову.

“Интересно, кто из них сообщит в Москву о принятом решении? – думал Лисовский, разглядывая своих сотрудников. – Для того чтобы сделать это, не обязательно нужно быть завербованным агентом. А что нужно? Не верить до *

* Служба Безопасности Украины – авт.

конца, что Россия и Украина навсегда разошлись по своим квартирам, не хотеть этого всеми фибрами или, как минимум, считать, что Москва как была, так и останется сильнее Киева, и потому работать против нее себе дороже”.

– Давайте начнем с последних новостей, – предложил Лисовский.

Его заместитель подполковник Дзюба начал было по-украински. Но тут же перешел на русский:

– Обстановка в Крыму развивается явно по московскому сценарию. Верхушка Партии независимости проводит голодовку. Требует немедленных выборов президента в соответствии с недавно принятой конституцией. В противном случае грозят всенародным референдумом по вопросу выхода Крыма из состава Украины и присоединения к России. Среди голодающих Сергей Цуканов и Олег Носков. Первый метит в спикеры будущего парламента. Второй, похоже, уже видит себя в кресле президента. Называет нас оккупантами, а Крым – вулканом.

– Оккупантами? – удивленно переспросил Лисовский.

– Именно так. Могу процитировать Носкова. Не далее, как вчера, он заявил: “Мы вышвырнем украинских оккупантов с нашего русского полуострова”.

Участники совещания переглянулись.

– А сам, между прочим, по отцу украинец, – заметил Дзюба. И, холодно поглядывая на шефа, продолжал:

– По оперативной информации авантюристы из окружения Ельцина пытаются разыграть крымскую карту. Опасная может получиться игра. Адмирал Балтин, ярый русский шовинист, тоже склонен к авантюрам. Чтобы не допустить опасного развития событий, мы должны знать, что конкретно затевают москали и их ставленники в Симферополе. Для этого следует внедрить в окружение Цуканова и Носкова нашего человека.

– Как назовем операцию? – спросил Лисовский.

– “Вулкан”, – предложил Дзюба.

– Как сформулируем цель?

– Очень просто. Носков не должен стать президентом. Это – как минимум.

– А максимум?

* Адмирал Э.Балтин в 1993–1994 г.г. – командующий Черноморским флотом – авт.

– Россия должна успокоиться и не тешить себя в отношении Крыма никакими иллюзиями, – отчеканил Дзюба.

– Это политическая формулировка, а мы должны оперировать профессиональными категориями. Нужно определиться с методами воздействия на ситуацию, – заметил Лисовский.

– Я бы не хотел вдаваться в детали. Мы приняли решение в общих чертах, и этого, пожалуй, достаточно, – дерзко ответил Дзюба, явно намекая, что опасается утечки информации.

Но Лисовский был невозмутим.

– Вношу некоторые дополнения. Опасность исходит не только от активистов Партии независимости. В Крыму к власти рвутся бандиты. Выборы в парламент еще не объявлены, а подкуп вероятных депутатов уже идет. Стоять в стороне и наблюдать мы, конечно, не будем. Но операцию “Вулкан” нужно провести очень тонко. Мало ли что взбредет в голову авантюристам из окружения Ельцина.

– Запад не оставит нас один на один с Россией, – перебил начальника Дзюба.

Оставив эту реплику без внимания, Лисовский придвинул к себе бумагу с распечаткой выдержек из западной прессы и прочитал:

– “Конфликт между Россией и Украиной мог бы заставить нас воспринимать события в Боснии, как пикник, организованный учениками воскресной школы”.

Лисовский закончил, отвлекаясь от текста:

– Это заявил в интервью “Нью-Йорк таймс” Ричард Никсон. И с ним трудно не согласиться. А теперь довожу до вашего сведения установку нашего президента Леонида Макаровича Кравчука. Славянскому миру достаточно югославского позора. Мы не должны оставить московским авантюристам никаких надежд и в то же время ничем не омрачить отношения между нашими народами. Вот так, панове.

Глава 7

Голодовка проходила в “Кундузе” – штаб-квартире общества воинов-афганцев, расположенного в странном здании. Чтобы войти, нужно было подниматься, как на голубятню, по наружной лестнице. А внутри все напоминало канцелярию: письменные столы, шкафы, стулья.

Носков, Цуканов и Гусев лежали на спальниках в самом большом кабинете. Было утро, в спертом воздухе трудно дышалось, но никому не хотелось встать и открыть форточку.

Гусев, с бородой, как у Карла Маркса, и толстой нижней губой, взял термометр и смерил себе температуру. Оказалось, тридцать пять и девять.

– Что-то я стал плохо слышать, – пожаловался Гусев.

– Эдик, как же мало ты знаешь, – насмешливо произнес Носков. – Голодание влияет, причем необратимо, и на слух и на зрение. Но у голодания, Эдик, есть свои плюсы. Пониженная температура омолаживает организм. Есть вообще вредно. Знаешь, чем человек копает себе могилу? Ложкой и вилкой. Думай о женщинах, Эдик. Заглушай один голод другим.

Гусев ничего не ответил, и Носков начал поддевать Цуканова.

– Витя, ты часто с женой кувыркаешься? Как положено – раз в неделю? Или чаще?

– Отстань, – сказал Цуканов.

Носков заливисто рассмеялся.

– Не завидую твоим врагам, Витя. Тебя ж не возьмешь ни на каком компромате.

Он был прав. Цуканов был неправдоподобно серьезным и положительным мужчиной.

– Ты как учился, Витя? – не унимался Носков. – Сдается мне, учился ты на тройки. Надо ж быть такой закономерности: каждый второй политик – бывший троечник.

А снаружи телевизионщики настраивали у подножия лестницы камеры. Слышалась иностранная речь: английская, польская, итальянская. Начали собираться зеваки. Среди них выделялось несколько молодых парней бравого вида с характерными для западных украинцев отвислыми усами.

В сторонке сидела на лавочке Галина Носкова с дочерью Ларисой. А в небольшой группе зевак стояла Алла и рассматривала жену и дочь Носкова. У Аллы, как у всякой любовницы, было преимущество: она знала жену возлюбленного в лицо. Изредка они встречались взглядами, и Галина нутром почуяла, что эта молодая, стильно одетая женщина появилась здесь не просто так.

Наконец, в дверях нарисовались Носков, Цуканов и Гусев. По их бледным исхудалым лицам и замедленным движениям было ясно, что голодовка дается им непросто. Они медленно спустились по лестнице вниз, держась за перила. Пресс-секретарь Партии независимости быстрый остроглазый юноша по имени Вадик вынес стулья, и они сели.

– Как вы себя чувствуете? – спросила бойкая итальянка.

Носков ответил шутливым тоном:

– Теоретически предельный срок полного голодания 70 дней. Стало быть, до конца осталось 64 дня.

Журналисты вежливо рассмеялись, но такой ответ их не удовлетворил.

– Чего вы добиваетесь? – спросил польский телевизионщик.

– Проведения президентских выборов, – ответил Цуканов.

– Но конституция Крыма не утверждена Верховной Радой, – сказал поляк. – И едва ли будет утверждена.

– Крым такая же суверенная республика, как и Украина. И поэтому может не оглядываться на Киев, – сказал Гусев. – А вот Киеву не мешало бы подумать, что может произойти здесь у нас, если нам не дадут провести выборы.

– А что может произойти? – быстро спросила итальянка.

– Мы все равно проведем выборы. Но превратим их в референдум по вопросу немедленного возвращения Крыма в состав России. Пусть в Киеве попробуют не посчитаться с волей почти трехмиллионного населения.

– У голодающих нарушается психика. Чего с них взять? – с усмешкой бросил кто-то из молодых парубков с отвислыми усами.

– А вы спросили Ельцина, захочет ли он ссориться с Кравчуком? – с яростью выкрикнул другой парубок.

Носков зябко поежился:

– Ну, вот видите, ребятки из УНСО** (УНСО – организация западно-украинских националистов – авт.) уже здесь. Но пока только тявкают. – И продолжал, отвечая на вопрос. – Мы направили наше требование господину Кравчуку. Естественно, обозначили срок, который истекает. Леонид Макарыч должен ответить буквально с минуты на минуту. Возможно, вы все будете свидетелями этого события.

– А если не ответит? – спросила итальянка.

– Тогда мы выведем людей на улицы. За нас 80 процентов населения. Это будет впечатляющая картина. Кроме того, уверен, что нас поддержит вся Восточная Украина.

– Но это есть шантаж, – заметил англичанин.

– Это политическая борьба за свои права в рамках правил, – ответил Цуканов.

Стоя в толпе, Яшин разглядывал Носкова. На вид ему было лет пятьдесят. Густая проседь, мелкие морщины по всему лицу, крупные зубы и металлическая коронка во рту, которая предательски блестела всякий раз, когда он начинал говорить. А в целом Носков был довольно привлекательным мужчиной. Его не портил даже вызывавший определенные ассоциации зачес волос справа налево.

Из штаб-квартиры “Кундуза” спустился парень в камуфляже и с торжествующим видом вручил Носкову какую-то бумагу.

– Факс из Киева, Олег Степанович,

Носков неожиданно звонким голосом прочел телеграмму из Киева, в которой говорилось, что Верховная Рада не будет препятствовать проведению президентских выборов в Крыму, но возможные негативные последствия этой акции возлагает на Партию независимости и лично на ее председателя Олега Носкова.

– Вы прекращаете голодовку? – спросила итальянка.

– Немедленно, – отозвался Носков. – Эта голодная перистальтика у меня уже вот где, – он провел по горлу ребром ладони.

– В таком случае вот вам, – итальянка протянула яблоко.

Носков ответил взглядом, в котором читались не только благодарность, но и чисто мужской интерес к красивой женщине.

Когда журналисты разошлись, Носков, Цуканов и Гусев бросились друг другу в объятия.

– Мы победили, – сказал Цуканов.

– Еще как! – Носков заливисто рассмеялся.

– Ну, что? Теперь надо выступить с заявлением, – сказал Цуканов.

Носков покачал в сомнении головой.

– Рановато. Верховный Совет должен сначала принять решение о проведении выборов, назначить дату.

Цуканов махнул рукой:

– Процедура-дура. Нельзя ждать, когда Кузьмин созреет. Он будет тянуть резину, советоваться то с Кравчуком, то с Ельциным. А если ты сейчас объявишь, он заторопится.

– Кузьмин не будет тянуть, – возразил Носков. – Какой смысл? Ведь он наверняка тоже будет выдвигаться.

Глава 8

Яшин подошел к Носкову, они познакомились, и через полчаса уже сидели в помещении общества афганцев втроем: Носков, Алла и Яшин.

– Публикация в российской газете – это хорошо, – сказал Носков. – Но вы ведь, Андрей Васильевич, вроде не журналист. Как, говорите, ваша профессия называется?

– Политтехнолог, – сказал Яшин. – Не извольте сомневаться. Все будет написано, как надо. Если будет рассказано, как надо.

– Расскажем, – тихо пообещал Носков, думая о чем-то своем.

– Рассказывать про свои подвиги мы страсть, как любим, – с мягкой иронией вставила Алла.

Она сидела рядом с Носковым на диване, и при этих словах взяла его за руку.

– Аллочка, ты еще здесь? – насмешливо спросил ее Носков.

– Молчу, – сникла Алла.

Носков обратился к Яшину:

– Вот вы видели интервью с журналистами. Какое у вас впечатление, как у политтехнолога?

– В таких случаях требуется предельная откровенность. Ведь вам нужна правда о себе и только правда. А мы едва знакомы, – сказал Яшин.

Носков вынул из ящика письменного стола бутылку мадеры, разлил по двум бокалам, себе плеснул какого-то сока. И предложил:

– Давай, Андрей Васильевич, выпьем и перейдем на “ты”. Тогда тебе будет проще резать правду-матку.

Выпили, и Носков вперил в приезжего москвича вопрошающий взгляд.

– Я понимаю, – сказал Яшин, – сейчас трудное время. Многие из нас ходят в поношенных костюмах и поношенных туфлях. Но туфли должны быть начищены. Даже если на улице грязь, твой телохранитель должен постоянно иметь при себе влажную тряпку. Чтобы перед встречей с людьми ты мог вытереть себе обувь. И носки должны быть длинные, закрывающие голени. Ведь ты можешь сидеть, закинув ногу на ногу. Это – как минимум.

– А максимум? – спросил Носков.

– По максимуму кандидат в президенты должен испытывать удовольствие от своего внешнего вида.

Носков хотел что-то сказать, но промолчал.

– Дальше, – продолжал Яшин. – Ты смеешься в слишком высоком диапазоне. Точнее, не смеешься, а хихикаешь. Этого не должно быть в принципе. И еще покашливаешь. Простыл, что ли?

– У меня всегда, когда выступаю, першит в горле, – признался Носков.

– В таком случае пей перед выступлением теплый чай с лимоном.

– А если я вообще малость теряюсь перед аудиторией?

– Лучшее средство снять робость – сказать людям, что ты волнуешься. И попросить их не судить тебя слишком строго.

– Еще? – спросил Носков.

– Держи подбородок чуть приподнятым. Как Горбачев. Он это делает правильно.

– Ты ему посоветовал, что ли? – насторожился Носков.

– Горбачев – не мой уровень.

– Еще?

– На женщин не пялься, – вставила Алла.

– Отчасти это правильно, – подтвердил Яшин. – Желательно переводить взгляд с одного лица на другое, а не смотреть на кого-то одного. Каждый слушатель должен чувствовать, что ты обращаешься к нему лично.

– А можно чуть подробнее об упаковке. Какой должна быть одежда? – спросила Алла.

– Цвет костюма лучше всего серый, – сказал Яшин. – И ни в коем случае не черный. Серый цвет – означает спокойствие, доверие и успех. Светлая серая рубашка всегда лучше, чем чисто белая. К тому же она не должна быть слишком узкой. Многие предпочитают ярко-красный галстук, якобы он олицетворяет власть. Но это не так. А желтый цвет вообще, на мой взгляд, ужасная безвкусица. Лучше приглушенно-красные тона с добавлением винно-красного цвета. Булавка для галстука, как правило, выглядит старомодно.

– Вот! – наставительно произнесла Алла. Видно, Носков был большой любитель булавок.

– Ну, и последнее, – сказал Яшин. – Ты – бывший следователь. Привык скрывать свои эмоции. Отсюда мышечная невыразительность лица, особенно глаз. У нас избиратели программы не читают. Они смотрят в глаза. Надо работать перед зеркалом, ставить взгляд.

– То есть? – не понял Носков.

– Ну, как тебе сказать, – замялся Яшин. – Есть такое правило: мало быть честным, надо казаться таковым. А еще надо так выглядеть, чтобы простому избирателю захотелось выпить с тобой.

– Я не пью, – сказал Носков.

– На здоровье, не пей. Но кажись мужиком, с которым хочется выпить и поговорить за жизнь.

Носков вздохнул и покачал головой.

– Будем работать, – тоном жены пообещала Алла.

Глава 9

Носков остановил свой “запорожец” возле жэковского клуба на окраине Симферополя. У входа их поджидала Клавдия Ивановна Лаврова, миловидная, похожая на учительницу немолодая женщина. Чувствовалось, что она не просто рада встрече, а польщена знакомством с Носковым.

Они тепло поздоровались, и Лаврова повела гостей в подвальное помещение. Там было полно старух, празднично приодетых, с орденами и медалями. Некоторое время они молча разглядывали Носкова, его исхудавшее лицо. Потом заговорили все разом, выражая свое сочувствие и восхищение. Носков растроганно пожимал протянутые к нему руки.

– Скажите нам речь, – торжественно попросила бабулька, увешанная медалями и значками до самого пояса.

– Пожалейте Олега Степаныча, – воскликнула Лаврова. – Он только вышел из голодовки.

– Нет, пусть он нам что-нибудь скажет, – настаивала орденоносная бабулька.

– Скажу о своей семье, – начал Носков, – Нас трое: я, жена и взрослая дочь. У нас две маленькие комнатки на первом этаже хрущевки. Я – бывший следователь. Был вынужден уйти из прокуратуры. О причине Клавдия Ивановна вам наверняка уже рассказала. Два года был в загранплавании простым матросом. Потом работал в адвокатуре.

– Кто вы по своим убеждениям? – строго спросила бабулька.

Носков подумал и ответил:

– Говорят, убеждения – это что-то врожденное. Якобы человек появляется на свет либо коммунистом, либо демократом, либо фашистом. Не знаю, может, и так. Скажу о себе. Свое главное убеждение я бы сформулировал так: власть должна перестать врать народу и пользоваться его доверчивостью и долготерпением.

Старушки слушали с отсутствующими лицами. Похоже, их волновали совсем другие вопросы.

Носков сказал:

– Вы хотите знать, удастся ли мне вернуть Крым в Россию?

Старушки загалдели. Именно этого они и ждали.

– Это не так просто сделать, как нам хотелось бы. И, прежде всего, потому, что этого не жаждет сама Россия. А точнее, ее руководство. Но я продолблю эту стену. Мы восстановим историческую справедливость.

Последние слова Носков произнес с напором, потрясая крепко сжатым кулаком. Бабульки зааплодировали.

Неожиданно послышался стариковский тенорок:

– А правда, что вы хотели вытащить Горбачева из Фороса, когда его там зажали?

Старичок был маленький, высохший, малоприметный в массе бабулек.

– Был грех, – усмехнулся Носков. – Я даже просил Кузьмина, тогда он был первым секретарем обкома, дать мне роту милиционеров.

– И правильно сделал Кузьмин, что не дал вам людей, – проскрипел старикашка. – Вы бы их всех положили. Да и кого спасать хотели? Говоруна. Пустобреха. Анафема ему!

– Конечно, анафема, – поддакнул Носков.

Старикашка продолжал:

– Вот, Клавдия Ивановна говорит, что вы однажды независимое расследование провели, когда искали убийц ее сына. Это, конечно, похвально. Но ежели так, то, выходит, не такое уж у нас было тоталитарное государство. Надо объективно оценивать вчерашний день, молодой человек. Прошлое не было абсолютным злом. А то, что пришло ему на смену, вовсе не избавление от этого зла.

Носков снисходительно прищурился.

– А что же?

– Новое зло, еще более изощренное, от которого вообще никогда не освободиться. Нет, я не про вас лично. Хотя и о вас могу сказать. Вы, я вижу, чувствуете себя избавителем. Дай вам, конечно, Бог. Как говорил Бомарше, я верю в вашу справедливость, даже если вы представитель правосудия. Но боюсь, что ничего у вас не получится.

– Почему? – добродушно воскликнул Носков.

– Потому что вы, как и все в наше время, будете играть без правил.

Носков нахмурился:

– Назовите вашу фамилию и адрес.

Старик растерялся:

– Зачем вам?

– Надо.

– Ни к чему вам моя фамилия, а тем более адрес, – сказал старикан, вжимая голову в плечи.

Носков сказал добродушно:

– Отец, ну чего ты так испугался? Я просто хотел через какое-то время встретиться с тобой и продолжить наш разговор. И заодно хотел навести маленькую справедливость. Ты знаешь, кто я. А я-то не знаю, кто меня так чихвостит. Ты меня в чем-то подозреваешь, а я понять не могу, чего ты вдруг на меня обрушился. Ты кем раньше был, кем работал?

Старик ответил неожиданно резко:

– Я был судьей. Но вы меня не знаете, потому что я вышел на пенсию, когда вы только пришли в прокуратуру. Я – Поляков из судейской династии Поляковых, которых никто, ни один человек, не может обвинить в том, что мы пресмыкались перед властью или были инструментом в ее руках. Это невероятно, но это – факт. И не потому, что мы такие принципиальные или власть была очень правильной, а потому, что власть не могла обратиться к нам с недостойным предложением. И тем более не могла нам приказывать. Мы так держались, что нас стыдились даже самые бессовестные начальники. И поэтому я могу сказать тебе как человек, который никогда не пресмыкался перед советской властью. У нее было много пороков, даже слишком много. И с законом она часто была не в ладах. Но в одном ей трудно отказать – она умела держать порядок.

Старик перевел дыхание и продолжал, загибая пальцы:

– Власть заботилась о детях – это был порядок. Власть заботилась о стариках – это тоже был порядок. Власть следила, чтобы никто не становился слишком богатым. И не давала самым бедным и ленивым становиться нищими. Власть одной партии – это, как бы сейчас сказали, не здорово. Но и в этом заключался порядок. Партия стремилась оправдывать то, что она одна-единственная. И, наконец, был порядок в движении людей по ступенькам вверх и в наказании тех, кто был власти недостоин. А что сейчас? Вы хотели освободить говоруна из Фороса. Этим вы показали, что вы и он – люди одного сорта. Говорун разрушил основы нашего миропорядка вместо того, чтобы аккуратно их перестроить. Где гарантия, что вы не будете делать то же самое, если усядетесь в президентское кресло? Куда вы лезете, Олег Степанович? Откуда у вас эта уверенность, что у вас получится?

– Ты что, оракул? – прикрикнула на старика Клавдия Ивановна.

Старик ответил, держась одной рукой за сердце, а другой указывая пальцем на Носкова:

– Я не оракул, но я могу предсказать: то, что он будет делать, в лучшем случае понравится только вам, старым курицам. Вы вообще любите любую власть.

Старушки загалдели, и старикан начал протискиваться к выходу, а самые нервные бабульки тыкали ему в спину сухими кулачками.

– Погодите! – воскликнул Носков. – Пусть договорит.

Бабульки замерли, воцарилась тишина, и старик Поляков сказал:

– Я вас чую, молодой человек. Вы по натуре соблазнитель. Причем вам все равно, кого соблазнять: молодых или старых, женщин или мужчин. Главное для вас – чтобы вас любили. А все должно быть наоборот. Это правитель должен любить людей, а люди – платить за это черной неблагодарностью. Власть в нашей стране никогда не давала житья народу. Боюсь, что и вы не дадите.

– Я делаю вам официальное предложение, – сказал Носков. – Будьте моим советником, независимо от того, стану я президентом или нет.

– И платить будете? – спросила орденоносная бабулька.

– А как же?

Бабульки начали убеждать Полякова, чтобы не отказывался. Тот отбрыкивался. Потом задиристо сказал Носкову:

– Когда будет надобность, я к вам приду. И снова скажу все, что думаю. А для штатных советчиков я староват.

Глава 10

Женя сварила макароны, но не промыла их в дуршлаге прохладной водой, и они слиплись. К тому же в доме не оказалось сахара. Артем с гримасой отвращения отложил вилку.

– Гадость.

Девочка смерила его презрительным взглядом.

– Извините, сэр, но ничего другого нет. Между прочим, – добавила она, – мужчина в доме добытчик.

Артем глянул на нее с яростью подростка.

– Может, мне пойти украсть? Или кого-нибудь убить?

Женя посмотрела на него уничтожающе:

– Ну, что вы, сэр, не извольте беспокоиться.

Она поднялась из-за стола и пошла в свою комнату. Ее не было минут двадцать. За это время она наложила макияж, нацепила на себя старое платье матери, надела ее туфли. Артем с тревогой топтался в дверях. Он предчувствовал что-то недоброе. Когда Женя вышла, он обомлел: ей можно было дать все восемнадцать лет.

– Ты куда? – спросил осевшим голосом Артем.

– Отойди, ты меня достал! – сказала Женя, направляясь к выходу.

– Ты куда? – заорал Артем, загораживая собой дверь.

– Уйди с дороги. Ненавижу вас всех! – прошептала девочка.

Артем понял, куда собралась Женя. Она уже говорила ему, что лучше стать шлюхой, чем ходить полуголодной и одеваться в старье.

И у мальчика тоже началась истерика.

– Тогда я сброшусь! – закричал он.

И действительно побежал на балкон и перелез через перила.

После встречи с пенсионерами Лаврова зазвала Носкова и Яшина к себе на чай. Жила она в том же доме на шестом этаже. Войдя в квартиру, они услышали доносившийся с лоджии плачущий девчоночий голос.

– Тема, ну не сходи с ума! Дай руку. Ведь свалишься, сумасшедший. Господи, ну что мне делать? Ну, хорошо, я беру свои слова обратно. Беру!

Носков и Яшин вопросительно взглянули на Лаврову. Красивое лицо старушки стало жалким.

– Господи, за что мне это наказание, – прошептала она.

Они прошли в лоджию и обомлели. Девочка лет пятнадцати свесилась через перила, держа за запястья парнишку, который болтался за пределами лоджии, едва не стягивая ее вниз вслед за собой.

Лаврова схватилась за сердце и осела на пол. У Яшина перехватило дыхание. Еще несколько мгновений, и девочка полетела бы вниз. Носков тоже оторопел. Но в следующую секунду уже действовал. Схватив паренька за кисти мертвой хваткой, втащил его в лоджию.

Яшин знал, где старики хранят сердечные лекарства, достал из холодильника корвалол и отпоил Лаврову. Та пришла в себя и снова залилась слезами.

Потом они сидели в скромно обставленной гостиной, и Клавдия Ивановна разливала чай.

– У меня снова горе, Олег Степанович. Мать Жени и мать Артема, они подруги, год назад уехали в Италию на заработки и пропали. Ни звонка, ни письма. Вот, Артем теперь у меня и живет.

– И на что живете? – спросил Носков.

– Так, продаю кое-что. Пенсию давно уже не платят. Подрабатываю костеляншей в санатории “Россия”.

Лаврова хотела добавить, что и там уже полгода задерживают зарплату, но промолчала – гордость не позволила.

– Насчет невестки в милицию заявляли?

– Конечно. Сказали, что заявление передано в Интерпол. Но я не верю. Ни милиции, ни Интерполу.

– Фотографии приложили к заявлению?

– А как же?

– Еще какие-то фотки есть? Покажите.

Женя и Артем во все глаза смотрели на Носкова. От него исходила уверенность и сила.

Лаврова взяла из серванта альбом положила перед Носковым. Стали рассматривать. Пропавшие женщины были красивы.

– Я смогу чем-то помочь, если только меня изберут, – коротко сказал Носков.

– Благослови вас Бог, – прошептала Лаврова.

Глава 11

Через неделю Носков зазвал Яшина к себе домой. Москвич не стал отказываться. Ему хотелось увидеть Носкова в семейной обстановке.

Яшин давно не был в хрущебе. Тем сильнее было впечатление. Не квартира, а скворечник, хуже скворечника, потому что люди – не скворцы.

Не вызывала восторга и мебель. Все советское, никаких импортных гарнитуров. Странно, следователи прокуратуры получали неплохо. Еще больше денег имели те, кто ходил в загранплавание, независимо от того, что делали на судне. Напрашивался вывод – квартира не была для Носкова домом, куда бы он торопился после работы. Первый признак жизни на стороне.

Но на этом странности не заканчивались, а только начинались.

Жена Носкова Галина оказалась просто красавицей. Удивительного цвета глаза, такие называют бирюзовыми, красивая, хотя и несколько полноватая фигура, пышная грудь, ровные зубы, чувственные губы – все было при ней.

– Такая жена должна быть все время рядом, – сказал Яшин.

Носков усмехнулся:

– Найдется и для нее кривой объектив.

– Вы заметили, как фотографируют Олега? – с жаром стала возмущаться Галина. – Какие снимки печатают в газетах? То он с разинутым ртом, то с искаженным лицом. Меня тоже подловят. Так что лучше я посижу дома.

Дочь Лариса, совсем молодая, лет двадцати трех, похожая на отца, но какая-то невзрачная, неуютная, не сводила с Яшина глаз, рассматривая его, как вещь. И через минуту после знакомства запросто спросила:

– Вы женаты?

– Естественно.

– У вас есть дети?

– Естественно.

– Ну, как там Москва?

– Стоит.

– Ну, ясно, что не лежит. А вообще?

Яшин молча пожал плечами.

Галина усадила Яшина на диване рядом с собой и доверительно поделилась:

– Мы Олега отговаривали, плакали. Правда, Ларисочка? Но потом поняли: не Олегу нужна политика, а он – ей.

“Интересно, как они спят? – думал Яшин, оглядывая квартиру. Неужели на одной кровати? Похоже, что на одной. Вот беда-то”.

Пришла соседка Кира Стежкина, жена морского офицера. Всю жизнь была за мужем, как за каменной стеной. Но муж отказался принимать украинскую присягу, и был уволен.

– Кирочка окончила в свое время иняз и секретарские курсы, – сообщила Галина. – Сидеть тебе, Кира, в приемной президента.

Появился Игорь Федулов. Похоже, он не бывал здесь давно. Носков стал расспрашивать, чем Игорь занимается. Тот рассказал, что по вечерам работает в ГАИ, а днем – в новом подразделении МВД, созданном для усмирения взбунтовавшихся зэков.

– Тебя из угрозыска турнули, что ли? – удивился Носков.

– Вроде того, – нехотя подтвердил Федулов. – Ты знаешь, к этому давно шло. Надоело за гроши голову подставлять. – И тут же перевел разговор на другую тему. – Вот, узнал, что выдвигаешься, пришел поддержать. Многие в МВД будут за тебя.

Носков благодарно кивал.

– Это хорошо. Это очень хорошо.

– Вот, ребята просили передать.

Федулов вынул из большого свертка легкий бронежилет. Носков с сомнением помял его в руках.

– Здесь титановые пластины, – сказал Федулов. – Видишь, вмятины. И стрелять пробовали и ножом колоть.

– А на кого надевали? – спросил Носков.

– Как на кого? Как обычно – на свинью.

Федулов был среднего роста, плотный, с длинными ресницами и щегольскими усиками. На вид – около сорока. Или даже меньше. Годы прибавляла заметная плешь, которая, впрочем, ничуть его не портила.

Когда отсмеялись, Носков сказал:

– Знаешь, Игорь, если надо убить, убьют и в таком жилете. Но все равно спасибо.

Через минуту Яшин расслышал, как Носков тихонько выговаривал дочери:

– Почему опять одна? Где муж? Леша где?

Лариса скривилась:

– Муж объелся груш. Приносит в дом гроши. Надоело.

– Нашла нового русского?

– Ищу, папочка.

– Я так и понял, – сказал Носков. – И мягко повоспитывал. – Запомни, доченька, теперь каждый твой шаг будет отражаться на мне. Поэтому, прежде чем что-нибудь сделать, подумай.

– Хорошо, если найду, приведу к тебе, – пообещала Лариса.

Носков огляделся, не слышит ли Яшин разговор, и возмущенно прошептал:

– Кого ты приведешь, замужняя женщина? Что у тебя с головой?

Лариса тряхнула челкой:

– Знаешь, папочка, лучше бы ты чего-то другого боялся. Извини, но у тебя штопка на одном месте. Ты считаешь, это нормально? Ты посмотри, как мы живем! Это ж просто срам. Как так можно? Неужели на тебя никто не ставит? Почему у тебя нет спонсоров?

– Замолчи! – прошипел Носков, косясь на Яшина.

Глава 12

Диктор объявила, что произвел посадку самолет, прибывший из Вены. Кузьмин стоял в зале для VIP-персон и смотрел, как лайнер подруливает к аэропорту. Наконец, показались первые пассажиры. Но сына среди них не было. “А может, я не узнал Женьку?”, – подумал Кузьмин. Последний раз они виделись четыре года назад, когда первый секретарь Крымского обкома Кузьмин был с советской делегацией в Белграде.

Зуев вышел последним. Оглядел встречающих и начал лениво спускаться по трапу. Кузьмин пошел ему навстречу. Несколько секунд они молча рассматривали друг друга.

– Черт возьми! – негромко воскликнул Кузьмин. Он был удивлен. Сын превратился в настоящего мужчину. Глаз не оторвать.

Зуев тоже любовался отцом. Надо же, из крестьян, а как чувствуется порода. Властное лицо, бело-серебристые волосы. Что значит, всю жизнь на руководящей работе. “Как же мне его называть?”

Кузьмин словно прочел мысли сына.

– Ты такой большой. Зови меня теперь отцом.

Они обнялись. Женька ощутил запах дорогого одеколона и вспомнил, что в детстве только мечтал обняться с родителем, ощутить запах его тела. А Кузьмин подумал о том, что сыновья, даже внебрачные, рано или поздно возвращаются к отцам.

Они вышли из аэровокзала и сели в черную “волгу”.

– Ты без телохранителя? – удивился Зуев.

Кузьмин усмехнулся.

– А кому я нужен?

– Тебе, наверно, по штату положено. Все-таки председатель Верховного Совета.

Кузьмин прокашлялся.

– Верховный Совет тоже скоро будет никому не нужен. Не власть и не должность сейчас главное, сын, а недвижимость и деньги.

– Значит, партийные деньги – не миф?

– Не миф. Но я к ним отношения не имею. Они – в руках тех, кто имел дело с зарубежными банковскими счетами. Но у нас с тобой, сын, не менее широкая перспектива. Леонид Макарович, как и Борис Николаевич, хочет показать Западу, что избавляется от излишков военной мощи. В металлолом идут ракеты, самолеты, танки. И под этот шумок некоторые адмиралы нашего доблестного флота хотели бы продать по сходным ценам топливо, суда, как списанные, так и действующие, оборудование, административные здания. Это добро все равно будет кому-нибудь продано. Но лучше, если купим мы с тобой и наши люди.

– О каких суммах может идти речь? – спросил Зуев.

– О миллионах.

– Рублей?

– Ну, что ты, сын! Естественно, долларов. Ты платишь за боевой корабль, как за металлолом и продаешь его за рубеж по мировой цене. Корабль, конечно, морально устаревший. Но какая-нибудь “держава” третьего мира с руками оторвет.

Зуев молчал. Если бы он получил подобное предложение раньше, он бы ликовал и потирал руками. Но сейчас он не чувствовал ничего, кроме скуки.

– Ты изменился, – с теплотой отметил Кузьмин. – Горжусь тобой. Ты воевал за правое дело. Что вытворяют со славянами эти американцы! Что вытворяют!

Зуев мрачно усмехнулся.

– Ни у одной расы нет такого раздрая, как у славян. Меня там уважали. Но знаешь, отец, мне всегда было стыдно, что я русский. Мы предали все, что могли: идею, армию, союзников, самих себя.

“Это у него пройдет, – думал Кузьмин. – Со всеми, кто вернулся с войны, бывает такое. Надо загрузить его делом, чтобы ему некогда было думать о чем-то другом”.

– Начнешь с малого. Отдохнешь пару деньков, придешь в себя, и поедешь в фирму “Интеро”. Осмотришь разделочный комплекс. Ну и, естественно, корабли, которые подлежат разделке. Может, какие-то можно продать целыми. Надеюсь, не все еще забыл, чему учили в мореходке.

– Я всегда хотел летать, – сказал Женька.

Кузьмин почувствовал удовлетворение. Теперь он знал, чем взять сына и заставить его работать.

– Я куплю тебе вертолет. Не списанный, а настоящий боевой вертолет. В детстве я так редко дарил тебе подарки.

Вечером Зуев вышел прогуляться, а если повезет, снять девку. Центральные улицы Симферополя были неузнаваемы. Яркие вывески на частных магазинах, красочная реклама. “Коммунисты были идиоты. Как можно было это запрещать? Это все равно, что не давать женщинам косметику”, – думал Зуев.

Он шел и присматривался, как одеты люди. Он не то, чтобы совсем одичал на войне, ибо война в Югославии была не совсем обычная: где бы ни шли боевые действия, отдыхала их армия в лучших гостиницах. Он просто отвык от всего русского.

На бульваре Ленина Зуев остановился перед вывеской “Фирма Венера. Массаж самых современных видов”. Это было как раз то, что ему нужно. Он открыл дверь, зазвенел колокольчик, перед ним стояла красивая молодая женщина и ощупывала его оценивающим взглядом.

– Это кооператив “Сосулька?”, – пошутил Зуев.

– У нас не кооператив, а фирма, – мягко поправила женщина.

– А вы кто?

– Диспетчер, заказы принимаю.

– Какие заказы?

– На массажи. Вы какой массаж предпочитаете?

– Традиционный. Я – сверху, она – подо мной, – с солдатским юмором ответил Зуев.

– У нас местные кадры и сезонные работницы. Выбирайте, – женщина протянула альбом с фотографиями.

– Что значит сезонные?

– Ну, как вам сказать. В общем, не профессионалки.

– Учителки, врачихи? И почем?

– 25 долларов в час. 100 – за ночь.

– А артистки есть?

– Есть, – послышался женский голос.

Из-за ширмы вышла Журавская. Она изменилась. Все потяжелело: фигура, лицо, даже взгляд. В ней вовсю играли мужские гормоны. Но она по-прежнему была дьявольски красива.

– Ритка!

– Женька!

Они обнялись. Зуев ощутил знакомый, почти забытый мускусный запах, с которым не могли справиться никакие духи.

– Ты изменился, – сказала Ритка, вглядываясь в Зуева. – А глаза все такие же детские. Макс знает, что ты вернулся?

– Откуда?

– Сейчас я его вызвоню.

Ритка бросилась к телефону.

Брагин появился через считанные минуты, словно стоял где-то рядом и ждал, что его позовут. Встреча старых друзей была сдержанной. Зуев сделал движение, хотел приобнять Максима, но тот оставался неподвижным. Пожали руки, похлопали друг друга по плечам, и только.

Восемь лет назад Брагин уже был мужик, а Зуев – так себе, парнишка. Теперь Женька тоже был мужик, и еще какой, со шрамом во всю щеку. А Максим начал лысеть, отрастил брюшко. Сравнение было не в его пользу.

– Где пропадал?

Зуев сделал неопределенный жест.

– Так, болтался.

– А конкретней?

Тон у Максима был, как у следователя. Зуеву это не понравилось, но он не подал виду. Ответил с терпеливой улыбкой:

– На Балканах отирался.

– В войнушку играл, что ли?

Зуев кивнул.

– И много навоевал?

– Я – за идею.

– А чего вернулся, если не секрет?

– Ну, сколько можно? Надо отдохнуть.

– С отдыхом поможем, – сказала Ритка. – Хочешь лолитку?

Брагин холодно посмотрел на нее. Было видно, что это предложение ему совсем не понравилось. Но возражать он не стал.

Диспетчер привела Женьку в шикарно обставленную комнату, с широким ложем и через минуту ввела хрупкую, но удивительно ладно сложенную девчушку.

– Как тебя зовут? – спросил Зуев.

– Женя, – ответила девочка.

Она пришла в фирму «Венера» час назад. Журавская встретила ее с удивлением. Какой фиг ее принес, дуру такую? Лолитки чаще всего предпочитали зарабатывать самостоятельно, без посредников. Ритка отметила, как она одета и отчасти поняла, что ее привело. Прояви она любопытство и спроси фамилию, наверняка удивилась бы, как тесен мир. Сначала судьба свела с отцом, потом с матерью этой девчонки, а сейчас и с ней самой. Но Ритка не предлагала новеньким заполнять листок по учету кадров. Для нее достаточно было узнать адрес и домашний телефон. И потом, даже если девочка передумает и не придет, за ней придут и приведут, и никуда она уже не денется.

Ритка дала Жене немного денег и велела идти домой. И на этом ее первый рабочий день мог бы закончиться. Но неожиданно появился Брагин, у которого, как давно отметила Ритка, на всякий свежачок был почти звериный нюх. Брагин появился, и у него тут же залоснился глаз. «Ну, уж хренушки!» – подумала Ритка. Она велела Жене подождать в приемной, и когда та вышла, сказала сожителю:

– Максик, подбери губу. Такую неваляшку мы должны приберечь для особого случая. Даже не облизывайся, ты ее не получишь.

И Брагин, как ни странно, уступил.

…Женя стояла перед Зуевым, как невольница, а он сидел в кресле, как богдыхан. И ему казалось, что он не в Крыму, а где-нибудь в Загребе или Вуковаре, где его ребята вот так же вводили албанок или хорваток, и он выбирал, какая останется у него на ночь.

Хотя случалось, что ребята приводили и сербок, и черногорок, и македонок, никаких не наложниц, а местных женщин, которые считали за счастье отдаться доблестным защитникам сербов, и кого уже отверг его придирчивый босс Аркан.

Но в том-то и дело, что Женьке все надоело: и женщины-трофеи и женщины, считавшие себя подарками. Здесь, у себя дома, в Крыму, ему хотелось совсем другого.

– Между прочим, я тоже Женька, – назвал он себя, удивляясь совпадению имен. – Садись, тезка, пожуй.

– Спасибо.

Девочка села в кресло напротив, но к угощению не притронулась, вцепилась руками в колени, ее била мелкая дрожь.

– Говорят, ты еще девочка, это правда? – спросил Зуев.

– Да.

– Ты здесь по доброй воле?

– Да, я сама пришла.

– Интересно, зачем? Что тебя заставило?

Женя молча сглатывала слезы. Что заставило? Как это объяснить? Можно, конечно, сказать: мол, жрать нечего, одеваться не во что. Но это не оправдание и не вся правда. Причина была в окаянном времени и одиночестве. Девчонки из ее девятого класса давно уже нашли выход – обзавелись папиками, спонсорами. И теперь не давали ей прохода: а ты, что, лучше нас? Даже темную обещали устроить: будешь, как все! А бабушка надоела со своими нравоучениями: учись лучше, учись лучше! Зачем, если деньги идут к кому угодно, только не к образованным? Жене хотелось найти защиту. От всех и от всего: от одноклассниц, от бабушки, от одноклассников, от унизительной полунищенской жизни.

Женя достала сигарету и закурила.

– Надавать бы тебе по губам, – проворчал Зуев. – Интересно, кто твои родители? Куда они смотрят?

– Нет у меня родителей, – сказала девочка, шумно выдыхая дым.

– А куда девались?

– Отца убили. Мама поехала с подругой на заработки в Италию и пропала. Я и Артем, мы живем с бабушкой. Бабушке пенсию не платят. Нам элементарно нечего есть. Есть еще вопросы? – зло спросила Женя.

– Есть. Кто отца-то убил?

– Какие-то отморозки.

– Ну и что? Их нашли?

Ни бабушка, ни мать не посвящали Женю в подробности, а сама она не интересовалась.

– Кажется, нашли.

Зуев поднялся с кресла и заходил по комнате. Его вдруг охватило волнение. Даже дышать стало тяжело. Он открыл окно. В комнату ворвались звуки ночного города: звуки машин, голоса людей, музыка.

– Не надо меня жалеть, – неожиданно попросила Женя. – Я нормально отношусь к своему позору. Я даже рада.

Зуев обернулся к ней:

– Чему рада?

– Ну, что это будете вы.

– В смысле, первым?

– Да.

– Я тебе нравлюсь?

Девочка пожала плечами.

– Вы лучше этого, Максима Петровича.

– Он к тебе лез?

– Не успел.

«Ага, вот она чему рада!» – подумал Зуев. Он взял у Жени сигарету и притушил в пепельнице. Потом сел в кресло, и некоторое время смотрел на нее в упор. Девочка – загляденье, можно смотреть не отрываясь. И будет еще лучше, когда подрастет. И характер чувствуется. Надо же, добровольно пойти в бордель, чтобы помочь близким. А может, она пришла сюда, чтобы встретиться с ним? Точно так же, как он пришел, чтобы встретиться с ней? Зуев верил в то, что все случайности не случайны.

– Я тоже рос без отца.

Он мог бы добавить, что и с матерью жил недолго. Мать, работавшая вместе с Федором Федоровичем, вышла замуж за другого партработника и уехала с ним в Тюменскую область. А он остался в Симферополе с бабушкой.

Зуев решительно поднялся и взял Женю за локоть.

– Пойдем отсюда.

– Куда? – удивилась девочка.

– К тебе домой.

– Зачем? Я не могу домой. Мне сказали, что мой рабочий день до утра.

– Не волнуйся, я скажу кому надо, и к тебе не будет никаких претензий. Тебя оставят в покое.

Они шли по ночному Симферополю. Зуев держал Женю за руку. Ладошка у нее была маленькая, крепкая и, как ни странно, сухая.

– Ты меня не боишься? – спросил Зуев.

Женя посмотрела на него снизу вверх. В ее глазах было что-то такое, что заставило его дрогнуть. Она ничего не ответила, только легонько сжала его руку. “Черт возьми, – подумал Зуев. – Черт возьми, как хорошо!”

Он привел девочку к дому, дал ей пятьсот долларов и сказал:

– Это на первое время. Где твои окна?

Женя показала.

– А телефон?

Женя назвала номер.

– Как зовут твою бабушку?

– Клавдия Ивановна.

Из подъезда выбежал Артем. У него был взъерошенный вид. Он готов был броситься на Зуева. Но, подойдя поближе и вглядевшись в лицо мужчины, Артем почувствовал себя щенком и сник.

– Я тебя искал, – тихо сказал он Жене. – Клавдия Ивановна плачет. Куда ты пропала?

Зуев побыл бы еще с Женей, но он торопился, у отца было назначено важное совещание. Кузьмин собрал на даче самых близких друзей. Приехали мэр Симферополя Правдюк, министр внутренних дел генерал Валебный, какой-то контр-адмирал.

Когда-то очень давно отец поспособствовал майору Валебному поступить в Высшую школу милиции, платил ему стипендию фактически из своего кармана, потом помогал продвигаться по служебной лестнице. Майор стал заместителем министра внутренних дел Крыма. В этом качестве восемь лет назад помогал прятать Зуева и Брагина от неугомонного Носкова. Потом, когда следователь все же достал их в песках Туркмении, нажал на судью и тот, изменив меру пресечения, освободил Зуева из следственного изолятора под подписку о невыезде. Потом помог Зуеву выехать из страны по туристической путевке в Югославию.

Специалист по обнаружению подслушивающих устройств на всякий случай проверил комнату и доложил Кузьмину, что все чисто. Но осторожный старик все же предложил гостям сесть в саду. В руках у него была газета с неутешительными результатами опроса общественного мнения. Хотя Кузьмин и без социологов знал, что шансов у него мало. Слишком сильна у людей антипатия к советской власти, которую он олицетворял.

Гости расселись вокруг стола. Зуев подумал и расположился, как переводчик, чуть позади отца.

– Читали? – спросил Кузьмин, бросая газету на стол.

– Не берите в голову, Федор Федорович, – сказал Правдюк, молодой, грузный брюнет. – Разве можно верить желтой прессе?

– Да нет, – вздохнул Кузьмин. – Надо смотреть правде в глаза. Народ сегодня не за нас.

– Не годится нам, старой гвардии, уступать авантюристам. Народ нам этого не простит, – сказал густым голосом человек в мундире.

Это был контр-адмирал Рыбаков.

Все, кроме Зуева, знали, что в руках Рыбакова, который занимается конверсией, сосредоточены огромные денежные средства, которые он может бросить в топку избирательной кампании, а может отстегнуть только какую-то малость. Все зависит от Кузьмина. От его способности противостоять Носкову.

– Может, сделать ставку на кого-то другого? – спросил Кузьмин. – Я чувствую, мне надо уйти в тень, пока демократы не обосрутся с головы до ног. Потом мое время может и вернуться, хотя не уверен.

Заговорил Правдюк:

– Федор Федорыч, что вы такое говорите? На кого мы еще поставим? По-моему, не все так плохо. Военные пенсионеры в основной массе за вас. Невоенные пенсионеры – тоже. Что для них главное? Чтобы не упал прожиточный минимум. Да, он потихоньку падает. Но при Носкове просто обрушится. И все это понимают. А пенсионеры – это четверть населения и самый активный электорат.

Кузьмин ответил:

– Вот эту четверть голосов я и наберу. В лучшем случае. А в худшем – пунктов на 8 меньше, то есть процентов 17. Потому что старики думают сейчас не о желудке, не о хлебе насущном, а о том, как бы Крыму поскорее вернуться в Россию. А об этом как раз громче всех кричит Носков. Лозунг немедленного выхода из состава Украины – у него. Полный блеф, абсолютная демагогия, а поди ты – действует!

– Эти выборы – вообще авантюра, – вступил в разговор генерал Валебный. – Закон о президентстве противоречит как конституции Крыма, так и Украины. Киев в любой момент может его аннулировать. Но попробуй сказать это народу – тухлыми помидорами закидают.

– Ты предлагаешь вообще не участвовать в выборах? – спросил Правдюк.

Валебный пожал плечами.

– Я просто констатирую юридический факт. Сдаваться нельзя. Только я не очень понимаю: почему мы должны бороться по всем правилам? По-моему, для того, чтобы не дать Носкову пройти, все средства хороши.

Собеседники переглянулись.

– У тебя есть конкретное предложение? – спросил Правдюк.

– У меня есть оперативная информация, – ответил генерал. – Ребята из Безпеки ведут Носкова. Делают это очень осторожно. Он все-таки в таких играх не дилетант. Наверно, ждут момента, когда Носков сделает какое-нибудь неверное движение.

– Почему “наверное”? Какая у них задача? Нельзя узнать подробнее? – спросил контр-адмирал Рыбаков.

Валебный молча развел руками.

– Нам нужно создавать свою спецслужбу, – решительно произнес контр-адмирал. – У меня на примете десятки толковейших профессионалов из армейской и флотской разведки и контрразведки. Люди отказались принимать украинскую присягу и остались не у дел, без гроша в кармане. Они землю рыть будут.

После этих слов все обратили свои взгляды на Зуева, и Женьке стало ясно, что отец уже вел о нем разговор с этими людьми.

– Эту службу должен возглавить человек с реальным опытом участия в боевых действиях, – подчеркнул контр-адмирал, обращаясь к Зуеву. – Сразу оговорюсь, от вас потребуется только общее руководство. Свою голову вы подставлять не будете.

Зуев оглядел присутствующих. Как все прошедшие войну, он слегка презирал тех, кто не слышал свиста пуль и разрыва снарядов. Он не знал, что сказать. Ему надо было посоветоваться с отцом.

Глава 13

Брагину доложили, что клиент созрел. Кооператор Станислав Сергеевич Соколов готов был принять любые условия, только бы остаться в живых. Он уже вырыл себе могилу и теперь сидел на краю, обхватив руками голову. А те, кто им сейчас занимался, просматривали какие-то документы.

Максим натянул на лицо маску и вышел из БМВ-750. Ему протянули бумаги. Он не стал смотреть.

– Вы юристы или кто? Докладывайте.

Один из нотариусов доложил:

– Все свидетельства о купле-продаже квартиры подписаны товарищем собственноручно. Сделка юридически чистая. Можете не сомневаться, Максим Петрович.

Брагин жестом подозвал одного из своих ребят. Кивнул на Соколова.

– Как он? Морально готов?

– Готов, – ответили ему.

Максим подошел к Станиславу Сергеевичу и потребовал, чтобы тот поднял голову. Соколов подчинился.

– Не расстраивайся, – сказал ему Брагин. – Самое страшное позади. Будешь жить, пойдешь домой, к жене. Тебя отвезут. Кстати, а чем у тебя жена занимается?

– На фабрике работает, – голос кооператора звучал едва слышно.

– Не понял, – повысил голос Брагин. – На какой фабрике? Кем?

– Она бухгалтер на кондитерской фабрике, – пробормотал Соколов.

Максим задумался. А кооператора била мелкая дрожь. Он догадался, что его жену теперь тоже ждут испытания. По знаку Брагина ему дали мобильный телефон.

– Звони жене. Скажи, что продаем тебя.

– Как продаем? Кому? – тихо спросил Станислав Сергеевич.

– Ты чего придуриваешься?

– За сколько? – спросил Соколов.

– А сколько ты стоишь? – спросил Максим.

Кооператор оглядел себя. Его костюм был весь мокрый. Когда он рыл могилу, ребята Брагина мочились на него.

Он еле слышно выговорил:

– Я уже ничего не стою.

– Скажи жене, что тебя оценили, как новые “жигули”.

– У нее нет таких денег.

– Пусть родственники, коллеги скинутся.

Станислав Сергеевич покачал безнадежно головой.

– Она не соберет таких денег.

Не сказав больше ни слова, Брагин сел в БМВ и укатил. А его ребята снова занялись кооператором. Через пять минут он уже говорил с женой и повторял то, что ему подсказывали.

Жена обзвонила родственников и друзей. Те обещали помочь. Но собиралась примерно треть нужной суммы. А время летело, срок ультиматума бандитов таял. И тогда жена пошла к директору фабрики. Тот сказал: “Ты же знаешь, денег на счету – кот наплакал. Давай попробуем устроить складчину. Объявили по предприятию – сдавайте кто сколько сможет.

Бандиты приехали за деньгами прямо на фабрику. Они были уверены, что никто из двух сотен рабочих и служащих не решится позвонить в милицию. Так и произошло. Люди думали: если бандиты никого не боятся, значит, милиция с ними заодно. И в этом была своя логика.

Директор фабрики выложил свои сбережения – триста тысяч. Остальные начали обзванивать родных и друзей. Те привозили, кто сколько мог. Но возникла новая проблема. Бандиты отказывались принимать мелкие купюры. Мол, им это западло. А был уже поздний вечер, банки уже не работали. Работники фабрики бегали по магазинам, меняли. Это была массовая беготня и нервотрепка.

Только когда бандиты уехали с деньгами, директор фабрики позвонил Кузьмину, с которым был знаком со времен комсомольской юности. И чуть не плача от злости и бессилия, рассказал, как все было.

– Погоди, я сейчас позвоню Валебному, – отозвался Федор Федорович. – Не отключайся, побудь на проводе. Ты будешь слышать наш разговор.

– Не надо, – слабым голосом проговорил директор фабрики. – Ничем Валебный не поможет.

– Побудь на проводе, – приказал Кузьмин.

Он набрал номер Валебного и включил громкую связь.

– Слушаю, Федор Федорович, – пробасил Валебный.

– Ты знаешь, что у тебя целый день творилось на кондитерской фабрике? – строго спросил Кузьмин.

– Кондитерская фабрика – не моя епархия, – отозвался генерал.

– Там бандиты целый день ставили двести человек на уши, выбивали деньги, а ты не знаешь?

– Не было сигнала, Федор Федорович.

Кузьмин зашелся от гнева.

– Ты провалишь мне выборы. Эти двести человек теперь проголосуют за Носкова. А еще все их родственники, друзья и знакомые. Это будет человек шестьсот. Шестьсот голосов – как корова языком слизнула. Быстро исправляй ситуацию!

– Будет сделано, Федор Федорович! – заверил Валебный. – Судя по наглости, это Брагин, его работа.

– Ну, так бери его тепленьким!

– Так просто его не возьмешь. Прямых улик против него, как правило, нет, а свидетели молчат.

– Ты ж только что сказал, что будет сделано!

– Будем работать, – туманно пообещал генерал.

Кузьмин с треском бросил трубку на рычаг и несколько секунд размышлял, что сказать директору фабрики. Тот подал голос первым.

– Насчет шестисот голосов вы правы, Федор Федорович, хотя не совсем. Вы не посчитали мой голос.

И положил трубку. “Обнаглели, – подумал Кузьмин. – Все обнаглели”.

Глава 14

Носков мотался на своем “запорожце” по Крыму, выступал перед избирателями. Компания велась по принципу: сердце к сердцу, глаза в глаза. Всюду его сопровождали Яшин и охранник Сережа.

Через неделю вернулись в Симферополь, отоспались и продолжили предвыборную гонку в столице республики. Здесь чаще всего передвигались пешком.

– Ребята, не знаю, как вам, а мне зверски хочется есть, – объявил Носков.

Он внимательно посмотрел на Сережу и добавил:

– А тебе, Сережа, пора выпить пивка. Что-то ты мне сегодня не нравишься.

– День рождения деверя отмечали, Олег Степанович, – начал оправдываться охранник.

– Никак не могу запомнить, кто деверь, кто – золовка, – заметил Носков.

– Брат жены и сестра мужа, – подсказал Яшин.

– Зато я вижу, что за нами хвост, – пробормотал Носков. – Нас пасут, а значит, в перспективе будут либо покупать, либо убивать.

Сережа позволил себе пошутить:

– Вам-то что больше нравится?

– Узнаю похмельный юмор, – хихикнул Носков. – Ну а если на самом деле? Как будешь меня защищать? Что там у тебя в руке?

Сережа разжал кулак. На огромной растопыренной ладони лежал стартовый пистолет. Носков залился смехом.

– Зачем мне оружие? Я и так страшный, – в глазах Сережи светилось детское озорство.

Они зашли в кафе, помыли руки, причесались. Глядя в зеркало, Носков вздохнул:

– Мое лицо – мое богатство.

В зеркале отражалась входная дверь. Максим Брагин вошел и, как настоящий русский мужик, направился к унитазу на ходу расстегивая ширинку. Носков напряженно всматривался. Силился вспомнить, где он видел этого типа. Ведь видел же! Но где? Когда?

– Ну и шкаф у тебя, Олег Степаныч, – отметил Брагин, опорожнив пузырь и застегивая ширинку. – Он у тебя профи или кто?

– Вообще-то он экскаваторщик, – ответил Носков. – А ты кто?

Брагин подошел вплотную.

– Я – тот, кто не помнит зла.

Теперь Носков узнал его. Не мог не узнать, хотя прошло немало лет, и Брагин очень изменился.

– Надо поговорить, – было заметно, что Брагин волнуется.

Появление Брагина вызвало в кафе переполох. По знаку администратора обслуживать столик бросились сразу трое официантов. В момент стол был уставлен блюдами и напитками.

– Познакомься, Андрей Васильевич, – сказал Носков. – Мы, простые граждане, должны знать героев нашего времени. Это знаменитый Брага. Ты наверняка о нем читал, а еще больше слышал. А он вон, оказывается, какой. Совсем не страшный. Видишь, как хвостом виляет, ласкается. Но будь осторожен. Если не угодим, может и укусить.

Яшин во все глаза разглядывал Брагина. Так вот он какой, “крестник” Носкова. Действительно, ничего отталкивающего. Даже симпатичный. Правда, холодный, надменный. Ну и что? А начальники у нас разве не такие? А он как никак тоже начальник. Криминальный авторитет.

– Что тебе надо? – тихо спросил Носков.

– Времена изменились, – философски произнес Брагин.

– Ну и что дальше?

– Люди тоже очень резко изменились.

Носков молчал, ждал, что Брагин дальше скажет. Но тот примолк.

– Ну, дальше? Дальше что? – подогнал его Носков

– Знаешь, как говорил московский митрополит Филарет? – ответил Брагин. – Низко преступление, а человек достоин сожаления. Мне надоела эта кутерьма, Степаныч. Я хочу заниматься нормальным бизнесом. У меня жена, сын – нормальная семья. Я даже курить бросил, чтобы не подавать пацану дурной пример. Помоги мне, и я помогу тебе. А кто старое помянет… Я говорю, у меня нет на тебя зла. Ты делал свое дело. В какой-то степени ты мне даже помог. Не знаю, как бы сложилась жизнь, если бы не тот случай. Я отбыл свое, заплатил сполна.

– Ну, да. И за последние два года отправил на тот свет человек двадцать, не меньше. Или больше? Сколько конкурентов ты отстрелял, агнец невинный?

– Так разве ж то люди, Степаныч? – отозвался Брагин. – Мне милиция спасибо должна сказать.

– А сколько невинных людей при этом пострадало?

Брагин развел руками.

– Ну, это неизбежные издержки. В какой работе их нет?

– Работе, – передразнил Носков. – Ладно, что я, по-твоему, должен для тебя сделать? Амнистию выдать? Индульгенцию?

– Когда придешь к власти – а ты придешь, – сказал Брагин, – дай моему человеку должность советника по экономике. Внештатного советника, зарплата мне, как сам понимаешь, ни к чему.

Носков кивнул.

– Замысел понятен. С корочками ты все сам возьмешь.

Брагин продолжал:

– Я за тобой уже неделю хожу. И, между прочим, не один. По-моему, тебя еще кое-кто пасет. Либо Безпека, либо УНСО, либо и то и другое в одном флаконе. Тебя экскаваторщик Сережа не убережет.

Носков повернулся к Яшину:

– Везет тебе, Андрей Васильевич. – Такой базар слышишь. А теперь отсядь, пожалуйста, за соседний столик. И ты, Сережа, тоже отсядь. Ни к чему вам слышать, чем наше толковище закончится.

Когда Яшин и Сережа пересели, Носков сказал Брагину:

– Знаешь, дружище, ты меня в тупик поставил.

Брагин заерзал. Решил, что бывший следователь клюнул на его наживку.

– Степаныч, да мы с тобой всех будем держать вот так, – он показал внушительного размера кулак. Мы и Безпеку и УНСО вышвырнем отсюда. Под ними земля гореть будет. И налоги будут выплачиваться в срок и безо всякой утайки. Ты знаешь, семьдесят процентов бизнеса подо мной. Мы тебе особый президентский фонд создадим. Праправнукам хватит. Говорят, чтобы стать друзьями, людям надо как следует поссориться. Но мы с тобой и не ссорились особо. Ну, взял ты меня этим приемом, “коготь орла”. Ну, подержал за личико. Так это все – тьфу. Забыто! У нас такие перспективы. Ты этого Сережу отправь обратно на его экскаватор. А тебя будут сопровождать мои ребята. У меня половина – из ментов, а половина – из офицеров. Ни одного блатного. Если себя не жалеешь, хоть о семье подумай. Я найду для тебя до выборов приличное и в то же время скромное место. А потом мы тебе президентскую резиденцию отгрохаем. На манер американского Белого дома. Кравчук лопнет от зависти.

– Погоди, – остановил его Носков. – Ты меня не так понял. Я попросил ребят отсесть, чтобы ты потом с ними счеты не сводил, как со свидетелями своего позора. Не будет у тебя корочек советника. И всего, что ты так красочно нарисовал, тоже не будет. Ты прав, времена изменились. А люди изменились еще больше. Но не до такой же степени, чтобы я, бывший важняк, а в перспективе президент, спутался с тобой, рэкетиром и убийцей. Тебе столько уже сошло с рук, что ты потерял всякое чувство реальности. Но я возвращаю тебя на землю.

Лицо у Брагина покрылось красными пятнами. Он просипел:

– Какой у тебя рост?

Носков рассмеялся:

– А ты, однако, не привык слышать “нет”. Гроб, что ли, хочешь мне заказать?

Брагин тяжело дышал. Носков потрепал его по плечу.

– Ну-ну, не надо так возбуждаться.

Сев в джип, где была оборудована система спутниковой связи, Брагин набрал какой-то номер и сказал собеседнику на другом конце провода:

– Игорь, привет, это я. Он отказался.

Выслушав ответ, рявкнул:

– Завтра же займешься им, как договаривались. А его девчонкой займется Денис. Повторяю для непонятливых: Носков должен быть наш, независимо от того, выиграет он выборы или не выиграет. В случае успеха у тебя будет новый БМВ и новая квартира. Ты это сделаешь, понял! Как там гласит древняя мудрость? Всегда есть сила сильнее силы и хитрость – сильнее хитрости.

Брагин отключил мобильную связь и сказал самому себе:

– Он будет мой или его вообще не будет.

Глава 15

Носков с азартом ел грецкие орехи. Орехи были мягкие, свежие, какие он любил. Гусев читал с важным видом газету. А Вадик в поте лица делал на ксероксе копии только что вышедшей статьи Яшина. Материал получился. Носков выглядел романтическим борцом с преступностью: умным, отчаянным, неподкупным. Хоть кино о нем снимай.

– Хватит краски? – спросил Носков.

– Получится экземпляров триста, не больше.

Носков покачал головой.

– Мало. Срывать ведь будут. И вообще расклеивать – нехорошо. Положить бы каждому в почтовый ящик. Это было бы грамотно.

– Давайте деньги, куплю краски, – предложил Вадик.

Гусев оторвался от чтения и повернулся к Носкову.

– Олег, я бы не преувеличивал значения этой статьи. Народ у нас не лыком шитый, привык своими мозгами жить. Сам факт публикации в такой момент говорит о том, что это заказуха.

Носков усмехнулся про себя. До чего ж ревнивы эти журналисты. Что мешало Гусеву накатать статью получше и опубликовать в своей газетенке? Болван, не понимает, что гораздо важнее, чтобы о нем, Носкове, узнали в России. И чтобы на Западе о нем узнали по публикации в российской, а не крымской прессе.

– Нет, если ты скажешь, я дам денег на краску. Но тогда мы снова не выплатим зарплату Сереже, – сказал Гусев.

Носков чертыхнулся. Действительно, нехорошо. У Сережи двое детей и жена-медсестра. Вообще непонятно, на что живут.

В дверь постучали. Пришел Яшин. У него была хорошая новость. Позвонил Воротников и сообщил, что во второй половине дня в Симферополь вылетает курьер с деньгами для Партии независимости. И тем же рейсом улетит обратно.

– Сколько привезет, не сказал? – спросил Гусев.

Носков рассмеялся:

– Эдик, какое это имеет половое значение? Дареному коню в зубы не смотрят. Поедешь на встречу, возьмешь подарок.

Гусев был казначеем партии по примитивной причине: все знали, что он прижимист. Но не все знали, что он жуткий трус. Вот и сейчас, узнав, что ему предстоит получить немалую сумму, Эдик Гусев сдрейфил. А вдруг кто-нибудь из бандитов узнает и решит отобрать деньги?

– Дай мне хотя бы Сережу, – попросил Гусев.

– Возьми, – разрешил Носков.

Начали обсуждать стратегию избирательной компании. Носков отстаивал свой лозунг: мол, Украина владеет Крымом незаконно. Гусев и Вадик были с ним заодно. Яшин молчал, не хотел лезть в чужие дела. Но когда человек вот так молчит, поневоле хочется узнать, что у него на уме.

– У тебя-то какое мнение, Андрей? – спросил Носков.

Яшин ответил, не особо раздумывая:

– Вина Украины только в том, что она ведет себя неблагородно. То, что тебе не принадлежит по праву, надо отдать законному владельцу. Но в отношениях между государствами эта норма не действует.

– А жаль, – вставил Вадик. – Получается, что сами государства учат своих граждан непорядочности.

– Юноша, о чем вы? – воскликнул Гусев. – Порядочность в политике? Ха-ха!

– Вот почему народ всегда лучше правителей, – воскликнул Вадик.

Год назад Вадик закончил истфак Симферопольского университета, начал работать в школе. Там его и приметил Носков во время своей встречи с учителями. Парень показался ему образованным и порядочным. И Носков предложил ему стать пресс-секретарем партии. Но без зарплаты, на общественных началах. Вадик согласился не раздумывая. Участвовать в политической борьбе было для него счастьем.

– Вы, конечно, можете обвинить меня в маниловщине, – продолжал Яшин, – но, на мой взгляд, у Крыма должен быть особый статус. Полуостров должен быть общей собственностью России и Украины. Юридически это не так уж сложно прописать. Была бы политическая воля обоих государств.

Гусев фыркнул:

– Преобразование СССР в СНГ – это форма развода. Чтобы не было драки, как в Югославии. Но какая может быть общая собственность у тех, кто разводится?

– А мне кажется, Андрей Васильевич подает очень даже интересную идею, – заметил Вадик и напряженно уставился на Носкова: что тот скажет?

– Над этим стоит подумать, – пробормотал Носков. – Это то предложение, от которого не так-то просто отказаться ни Кравчуку, ни Ельцину. Будем думать. А сейчас давайте вот что обсудим. Как победить с первого захода, в первом туре? Что для этого нужно? Насколько это реально?

– Говорят, Кузьмин хочет организовать бесплатную раздачу водки на избирательных участках, – сообщил Вадик. – Прием почти хрестоматийный, применялся на заре парламентаризма в Англии. Подло, но довольно эффективно.

Носков усмехнулся.

– Пусть на здоровье раздает. Ваня с Маней выпьют, но проголосуют по-своему. Правильно Эдик говорит, народ у нас себе на уме. Давайте послушаем нашего московского гостя. Ему со стороны видней.

– Если бы у вас тут текла Амазонка, я бы посоветовал тебе поплавать там, где водятся пираньи. И показал бы это по телевизору, – пошутил Яшин.

Вадик тут же вспомнил:

– А что? У Роберта Кеннеди это классно получилось.

Носков прожевал орешек и отряхнул с ладоней крошки:

– Туфта это все, ребята. Ничем Роберт Кеннеди не рисковал. К вашему сведению, опасен только один из двадцати видов пираний. И его-то, этого вида, как раз в том месте Амазонки и не было. А вот со старушками надо работать. И с военными пенсионерами. Кто их завоюет, тот и победит.

– Этого мало, – сказал Гусев. – Если придут деньги, можно сварганить пару-тройку телероликов. Носков в своей скромной квартирке на первом этаже. Носков открывает соревнования каратистов. Носков посещает дом престарелых.

У Эдика был друзья на телевидении. Дав им эту работенку, он мог рассчитывать, что они поделятся с ним какой-то частью своего гонорара.

Но Носков отверг эту идею.

– Что такое Кузьмин? Это ожирение власти, ее несправедливость и только видимость порядка. Что такое Носков? Это Кот в сапогах. Никто о нем толком ничего не знает. Но по слухам – такой же, как все, и любит справедливость и порядок. Что, в общем-то, так и есть. Старик Поляков правильно сегодня подсказал. Наш лозунг должен быть – порядок и справедливость.

– Но нужна еще и какая-то программа, а значит и какие-то обещания, – осторожно заметил Яшин.

– Люди, как правило, верят больше тем политикам, которые меньше обещают, – возразил Носков. – Что касается программы… Есть интересное высказывание Черчилля. Он говорил: заглядывать далеко вперед – недальновидно. Ребята, это Черчилль говорил, которого народ избирал четыре раза!

– Как должна произойти передача денег? Тебе сказали? – спросил Носков. Чувствовалось, что этот вопрос не выходил у него из головы.

– Курьер передаст деньги в туалете аэропорта, – сказал Яшин.

Носков поморщился.

– Нашли место. Деньги передадут тебе?

– Нет, человеку, который зайдет в туалет вместе со мной. Я – всего лишь свидетель передачи пакета.

– А расписка? – спросил Носков.

Яшин молча пожал плечами. О расписке ему ничего не сказали.

– Какая может быть в таких случаях расписка? – усмехнулся Гусев. – Называется только сумма. Сумму назвали?

– Сто десять тысяч рублей, – сказал Яшин.

Курьер, который привез деньги, видел рядом с Яшиным Гусева, но не пошел следом за ним в туалет. Причина была простая. Курьер заметил, что Гусев и Яшин находятся под наблюдением. Процедура передачи денег осложнялась еще и тем, что курьер узнал Яшина по фотографии, а Яшин никак не мог вычислить в толпе прибывших курьера. Получив багаж, прилетевшие пассажиры разъехались, а курьер смешался с теми, кто ждал очередных рейсов, и наблюдал со стороны за Яшиным и Гусевым. Те потерлись в зале ожидания с полчаса и поехали обратно. Курьер сел вместе с ними в автобус, улучив момент, сунул конверт с деньгами Гусеву и сошел на следующей остановке.

Конверт был тщательно заклеен. Вскрыв его, Вадик и Гусев три раза пересчитали деньги. Ровно сто десять тысяч.

Глава 16

Сережа вошел в подъезд, осмотрел его и вернулся. Бодро доложил:

– Все чисто, Олег Степаныч.

Носков смотрел на фитильного Сережу, как на ребенка. Играет в телохранителя. А ведь в трудную минуту не спасет. Просто не сумеет. Желание есть, умения – ноль. Если ты, дуралей, осмотрел подъезд на первом этаже, это еще не значит, что все чисто. Пулю можно получить и на втором этаже и на третьем. На каком угодно.

– Ладно, Сережа, иди домой. Я, может, здесь заночую.

– Значит, утром быть здесь? – спросил Сережа.

– Я позвоню. Иди, отдыхай, – сказал Носков.

“Если меня изберут, приставлю его к Галине. Пусть ее охраняет”, – подумал Носков, глядя в спину удаляющемуся Сереже.

В маленькой квартирке Аллы царил художественный беспорядок. Всюду лежали кисти и тюбики с краской, книги, одежда, косметика. А посреди комнаты стоял мольберт с наброском портрета Носкова. Олег стоял, держа двумя руками концы воротника куртки, и смотрел прямо в глаза тому, кто рассматривал его на портрете. Только его глаза имели не обычное жесткое выражение, а излучали теплоту и нежность.

– Когда это ты меня зацепила в таком виде?

Алла подошла, встала рядом, положила руки на плечо Носкову.

– Однажды ты посмотрел на меня именно таким взглядом.

– И ты запомнила?

– Как не запомнить. Ведь это было всего один раз.

“Неправда, – подумал Носков. – Просто женщинам всегда мало того, что они имеют”. Правда была только в том, что он не любил жарких слов.

– По-моему, я тебе уже говорила, просто ты не все помнишь: художник раскрывает в портрете не только того, кто ему позирует, но и самого себя.

– Не понял, – отозвался Носков.

– Ты никогда не смотрел на меня так. Ни разу. Просто все эти восемь лет я мечтала, чтобы ты так на меня смотрел.

Носков кашлянул с досадой.

– Знаешь что, дорогая. А не продолжить ли нам этот психоанализ за кухонным столом?

– Пойдем, вождь голодранцев. На меня как раз что-то нашло сегодня. Буду кормить тебя твоими любимыми варениками.

Они прошли на кухню, и Носков набросился на еду.

– Ты не поверишь, однажды я ел вареники в “Национале”. Но твои лучше.

На лице у Аллы появилась вымученная улыбка.

– Жалкий хвастун и лицемер. Можно подумать, что ты ошивался в “Национале” каждый вечер.

– Нас было четверо, – продолжал Носков. – Отмечали окончание юрфака. Сбросились, и кутили целый вечер. А сейчас ужин в “Национале” на двоих стоит 800 долларов.

– Откуда такие сведения?

– Из ящика, откуда еще? Нормальную жизнь мы видим теперь только по телевизору.

– Ничего, скоро и у тебя начнется сладкая жизнь, – Алла старалась, чтобы ее голос звучал весело.

Носков перестал есть.

– Странная ты сегодня. Что с тобой? Ты мне не веришь?

Алла посмотрела отчужденно.

– Я тебе уже девять лет верю.

Носков отложил в сторону вилку. Начинается!

– Я знаю тебя больше, чем ты сам себя, – продолжала Алла. – Как только ты станешь президентом, жена станет тебе намного ближе. Хотя спать с ней ты по-прежнему не будешь. Впрочем, как знать… Может, ты и на жену станешь смотреть по-другому. Она красивая, красивей меня. Она верная, что само по себе ценно. Она умная, тебе не стыдно будет показаться с ней в обществе других президентов. То есть на фоне других жен она будет выглядеть очень достойно.

“Если Кузьмин узнает о моих амурах, обязательно это использует”, – подумал Носков. Этот страх раздражал его, привыкшего считать, что чувство страха вообще ему не свойственно.

Из кухни был виден мольберт. Носков вгляделся еще раз в свое изображение и вспомнил, когда смотрел на Аллу таким взглядом. Было это полгода назад. Алла сказала, что не может больше ждать. Женщина должна родить не позднее 24 лет, а ей уже 32. По существу, она поставила Носкова перед банальным выбором: либо он бросает жену и женится на ней, либо она выйдет замуж за другого человека, пусть не такого героического, зато способного подарить ей покой и обыкновенное женское счастье. Тогда на Носкова что-то нашло, он пообещал Алле, что сделает все так, как она хочет, но не сейчас, а после президентских выборов, независимо от их исхода. Он дал это слово, почти клятву, совершенно свободно, Алла на него не давила. Он и сейчас не думал идти на попятную, по-прежнему считая, что ни с одной женщиной ему не будет так хорошо, как с Аллой. Все, в конце концов, наладится. Нужно только еще немного потерпеть.

Носков сказал это Алле. Она печально улыбнулась. Она уже ни во что не верила. А ее сегодняшнее настроение объяснялось просто. Она сходила к врачу, и все приметы подтвердились: она беременна. Но как сказать об этом в такой момент?

Выйдя из квартиры, Носков посмотрел, нет ли кого лестничным пролетом выше, и начал быстро спускаться вниз. Лампочка на первом этаже светила тускло, и он не заметил проволоки, натянутой на уровне лодыжек. Он упал лицом вниз, едва успев выставить вперед руки, чтобы не повредить лицо. Он не видел, как над ним нависла темная фигура, только почувствовал удар по голове. Из глаз посыпались искры. Но он только на миг потерял сознание, тут же вскочил. А нападавший, явно не ожидавший такой прыти, бросился наутек. Гнаться за ним у Носкова не было сил. Он поковылял обратно, наверх.

– Ну, как ты мог отпустить Сережу? – со слезами спрашивала Алла, перевязывая Носкова. Она чувствовала себя виноватой, дала Носкову уйти расстроенным, несобранным. – Почему вообще тебя охраняет какой-то экскаваторщик? Почему ваша партия не обратится к Валебному? Как министр, он обязан выделить тебе охрану.

Носков скривился то ли от боли, то ли он наивности Аллы.

– О чем ты, Аллочка? Ты что, не знаешь, на кого работает Валебный? Его охрана меня же и укокошит.

– Хорошо, хоть удар пришелся вскользь. Только кожа содрана. А ведь могли пополам расколоть, – чуть не плакала Алла.

Носков пробовал шутить.

– Хорошо хоть правая сторона башки задета.

Алла смотрела непонимающе.

– Левое полушарие отвечает за принятие решений, – пояснил Носков.

– Никуда сегодня не пойдешь. Здесь останешься. И вообще запомни: без меня ты пропадешь – сказала Алла.

Носков не возражал.

Глава 17

Кузьмина и Носкова готовили к теледебатам. Комизм ситуации заключался в том, что их кресла в гримерной стояли рядом.

– Почему вы не надели костюм? – спросила гримерша, пытаясь затушевывать Кузьмину глубокие морщины и разгладить мешки под глазами.

Старик вздохнул.

– Стыдно красоваться. Грызет вина перед людьми. Не справились, профукали власть. Кому?

Носков беззвучно рассмеялся.

– Ну, вы-то пока еще не профукали, Федор Федорович. У вас все впереди.

– Поберегите порох, – огрызнулся Кузьмин.

Гримерша взбила ему повыше вихор. Старик стал выглядеть еще задиристей.

– Это вам надо беречь порох. У вас его с гулькин нос. А у меня – полные пороховницы, – задорно отозвался Носков.

Вели дебаты двое: бойкий паренек и степенная женщина со следами былой красоты. Они явно играли на стороне Кузьмина, но старались выглядеть объективными и глубокомысленными.

Ведущая сказала:

– Человек должен быть либо верующим, либо ищущим веры. Так говорил классик. А вы? В чем ваша вера? Начнем с вас, Федор Федорович.

Кузьмин прокашлялся. Он знал, что будет такой вопрос, но все равно волновался и не мог этого скрыть.

– Вы правы, должна быть религия власти, или вера. Вся моя вера заключена в двух словах – интересы простого народа. Все остальное – от лукавого. Я всю жизнь служил и буду служить нашему народу, до самой смерти.

Прозвучало с пафосом, но искренне, Кузьмин был собой доволен. И теперь смотрел на Носкова. Как тот выкрутится?

– Я отвечу немного пространнее, – сказал Носков. – Вспомните, как мы жили при коммунистах. Мы не могли купить себе очков в красивой оправе. Не могли вставить себе красивых зубов. Не могли ездить в нормальных автомашинах. Не могли купить красивую обувь, одежду, зимнюю шапку. Не могли купить свободно ни хорошей колбасы, ни нормальной курицы, которая была бы не синюшного цвета. Да, что-то было: и оправа для очков, и зубы из металопластмассы, и модная одежда, и вкусная еда, и нормальные машины. Но – только для избранных. Как же можно после этого говорить, что бывшая власть жила интересами народа?

Слова попросил Кузьмин:

– Мы умеем делать выводы из своих ошибок, и мы их сделали. Я имею в виду выводы. Их три. Первый вывод – нельзя отрываться от народа в потреблении материальных благ. Второй – нельзя запрещать частную собственность. И третий вывод – надо дать людям полную свободу слова и политической деятельности.

Носков торжествующе улыбнулся. Старик начал оправдываться, перешел к обороне, это хорошо.

Ведущий заглянул в свою записную книжку и спросил:

– Предположим, большинство голосов отдано за вас. Как вы будете строить свою работу? С чего начнете? Ваша очередь, Олег Степанович.

Носков ответил коротко:

– Я наберу команду профессионалов, умеющих работать в экстремальных условиях, потому что других условий, учитывая отношение к нам со стороны Киева, не будет. Сразу скажу: если нам будут мешать, мы будем очень сильно сопротивляться.

Кузьмин с довольным видом спросил:

– Собираетесь воевать? Не думаю, что избирателям это понравится. Настоящий политик должен уметь добиваться своих целей мирными средствами. Что же касается подбора команды, то профессионалами должен руководить профессионал— управленец. А вы кто? По конституции президент возглавляет правительство. Вы хоть представляете, как вести заседание кабинета министров? Впрочем, откуда вам знать это? У вас нет опыта руководства даже секретаршей.

– Не надо демагогии! – парировал Носков. – Не боги горшки обжигают. Научимся.

– Этому учатся годами, всю жизнь! – воскликнул Кузьмин.

Носков хлопнул себя по коленкам.

– Вот в чем не откажешь коммунистам, так в напоре. Довели экономику до ручки, до полного расстройства дел в республике, а теперь поучают других. Профессионалы…

Ведущая прервала его очередным вопросом:

– Всех нас ужасает вал преступности. Каждый день – громкие ограбления, перестрелки, бандиты сводят счеты друг с другом, а страдают ни в чем не повинные люди. Что вы намерены предпринять?

Первым ответил Кузьмин:

– Хочу процитировать слова одного американского президента: преступность есть не что иное, как партизанская война против общества. Боюсь, что эта война будет долгой. Нужно усиливать нашу правоохранительную систему, увеличить денежное содержание и оснащение милиции и прокуратуры. Но и при выполнении этих условий нельзя ждать быстрого успеха. Джин выпущен из бутылки, и затолкать его обратно будет не так просто.

Ведущая повернулась к Носкову. Тот ответил с подковыркой:

– Новое мышление демонстрируете, Федор Федорович. Раньше цитировали Ленина и Брежнева, а сегодня – американского президента. А я вам без цитат скажу: правоохранительная система работает настолько эффективно, насколько это устраивает действующую власть.

– И все? – удивилась ведущая. – Это весь ваш ответ?

– Я думаю, телезрители меня поняли, – ответил Носков. – А если не поняли, добавлю. Нынешняя власть лежит под преступностью. Расслабилась и получает удовольствие. При мне этого не будет. Два, максимум, три месяца и с организованной преступностью будет покончено.

– Не маловато берете? – ехидно поинтересовалась ведущая.

Носков сделал успокаивающий жест.

– В самый раз. Я знаю, что говорю. Все наработки на самых выдающихся наших преступников лежат в сейфах. Надо только дать им ход. И я это сделаю.

– Куда вы направитесь из нашей студии? – спросил Кузьмина второй ведущий.

– На день рождения. У внучки сын родился. Мой правнук! – с умилением сообщил старик. – Посидим, песни попоем.

– Говорят, вы хорошо играете на баяне и поете? – спросил ведущий. – Может, исполните что-нибудь?

Как по щучьему велению в руках Кузьмина появился баян:

– И Родина щедро поила меня березовым соком, березовым соком, – пел Кузьмин.

Голос у него был хороший, он это знал. И поэтому не ограничился одним куплетом, а спел всю песню.

– Березовым соком, березовым соком.

Носков не мог сдержаться, его трясло от смеха. Камера наехала на него, показала крупным планом.

Одни телезрители покатывались со смеху, другие возмущалась, как топорно играет в демократию старый партаппаратчик.

– Эта рвань выиграет выборы! – сказал Зуев, смотревший дебаты по телевизору. Естественно, он имел в виду Носкова.

Следили за телевизионной предвыборной дуэлью и Брагин с Журавской.

– Спекся Кузя, – констатировал Брагин. – Не быть ему президентом.

Глава 18

Весь пешеходный бульвар и венчавшая его центральная площадь Симферополя были заполнены нарядно одетым народом. Носков не стал нарушать дорожные правила, оставил свой “запорожец” где положено и пошел пешком в сопровождении жены, дочери и охранника Сережи. А позади медленно, как катафалк, двигался огромный джип, окруженный крепкими парнями с короткой стрижкой.

В джипе сидели Максим и Ритка. Они опустили затемненные стекла и не скрывали своих лиц. Люди посматривали на них с возмущением, но предпочитали молчать. Они знали, что едут бандиты. Милиционеры старательно смотрели в другую сторону.

Старичок Поляков заметил Носкова, придержал его за рукав и сказал, показывая на джип:

– Ну и как вам это нравится? Я ж говорю, вся наша жизнь – игра без правил.

– Все же идете голосовать? – заметил Носков.

– Иду. Это уже в крови. Как условный рефлекс. Как слюна у собаки Павлова, – сказал Поляков.

– Ну, вот и не распускайте слюни, – грубовато посоветовал Носков. – Наберитесь терпения. Вот увидите, мы научим их соблюдать правила.

У входа в центральный избирательный участок телевизионные журналисты вели прямой репортаж. Появление Носкова в сопровождении джипа и коротко остриженных молодчиков их не очень удивило.

Брагин и Журавская картинно вышли из крутой иномарки. Один из журналистов бросился к ним.

– За кого будете голосовать?

Чувствовалось, что эта сцена задумана и хорошо оплачена.

Максим сделал вид, что задумался. С кривой ухмылкой ковырял носком туфли асфальт. За него ответила Ритка:

– Мы приехали не голосовать. Мы приехали, чтобы сделать объявление.

Ритка сделала многозначительную паузу. Все вокруг затаили дыхание. Даже Носков не выдержал, приостановился, чтобы услышать, и попал в кадр вместе с Журавской и Брагиным.

– Победитель выборов получит от нашей фирмы подарок – белый роллс-ройс.

– Но это можно расценить как попытку подкупа власти, – сказал журналист.

Журавская покачала головой.

– Нет, нам ничего не нужно. У нас и так все есть. Просто мы хотим, чтобы наш президент, кто бы он ни был, ездил в достойной машине. Мы – патриоты, вот и все.

Телевизионщики обступили Носкова и его семью.

– Мы впервые видим вас с супругой. Вы позволите задать ей несколько вопросов?

– Не вынуждайте нас нарушать закон о выборах, – отказался Носков.

– Тогда поработайте с нами, – попросили фотожурналисты.

– Нет, позировать мы тоже не будем, – снова отказался Носков, хотя и не так категорично. Он понимал, что появление на телеэкранах Галины может добавить ему какой-то процент голосов.

Носковы прошли в здание кинотеатра, где размещался избирательный участок, и снова попали под объективы телекамер, которые показали, как проходило голосование одного из главных претендентов. Носкова попросили не сразу бросать бюллетень в урну. Его попросили улыбнуться в телекамеру. Он подчинялся неохотно, понимая, что излишнее позирование будет не в его пользу.

Галина тоже держалась очень сдержанно. Только Лариса не могла скрыть, что внимание прессы кружит ей голову. Она широко улыбалась и даже помахала кому-то рукой, глядя в глазок телекамеры. Галина дернула ее за рукав, но Лариса была неуправляемой.

Они вышли из кинотеатра. Здесь их поджидала целая толпа сторонников. Послышались восторженные крики. Носков поднял над головой сцепленные руки. Крики перешли в восторженный рев.

Телерепортер, захлебываясь, говорил в телекамеру:

– Мы впервые видим Олега Носкова в сопровождении жены. Ее зовут Галина. Она родилась в Ейске, где темно-русые волосы и васильковые глаза – норма женской красоты. Правда, мы не знаем, чем занимается Галина Носкова, кто она по профессии. Но теперь это не так важно. Возможно, род ее занятий вскоре можно будет назвать очень коротко – жена президента.

Репортер продолжал что-то тараторить в микрофон. Его видели и слышали только телезрители. Толпа продолжала шуметь. И на этом фоне неожиданный громкий хлопок в первые мгновения не обратил на себя внимания, пока не раздались женские вопли и на телеэкранах не появились окровавленные, перекошенные ужасом лица.

– Что-то случилось, – взволнованно заговорил репортер. – Кажется, что-то взорвалось. Уникальный случай! Мы ведем передачу в прямом эфире с места совершения террористического акта. Только непонятно, против кого он направлен. Где Носков? Олег Степаныч, если с вами все в порядке, покажитесь!

Зуев и Кузьмин видели эту сцену по телевизору. Федор Федорович по старой привычке проголосовал рано утром и теперь сидел за празднично накрытым столом.

А телекамера показывала метущуюся толпу, останавливаясь на отдельных фигурах и лицах. Оператор пытался найти Носкова. Наконец, ему это удалось. Носков стоял в окружении жены и дочери, рядом нависал опасливо озирающийся по сторонам Сережа.

Репортер подскочил с микрофоном.

– Что вы можете сказать о случившемся?

Носков отвечал в запале:

– Об этом надо спросить человека, который сегодня возглавляет республику, кто обязан был обеспечить людям безопасность голосования. И спросить заодно его лучшего друга – министра внутренних дел. Не знаю, против кого конкретно направлен этот взрыв, но почти наверняка пострадали ни в чем не повинные люди.

Несмотря на чрезвычайность ситуации, Носков не назвал фамилии Кузьмина и Валебного. Но репортер не упустил возможности подцепить его.

– А вы готовы ответить перед судом за критику своего конкурента в день выборов?

– За критику в такой момент – да! – горячо сказал Носков. – И давайте закончим на этом. Я понимаю, вы сейчас работаете. И даже догадываюсь, на кого.

Он едва успел договорить, как что-то снова произошло. Сережа вдруг исчез с экрана. Как будто сквозь землю провалились и Галина с Ларисой. А вокруг Носкова появились странные типы в масках. Двое крепко схватили его за руки, и один из них сказал хрипло:

– А ну, возьми его за личико!

Кто-то третий взял Носкова за скулы и с силой сдавил, получилась жалкая гримаса. Камера снимала эту сцену крупным планом.

От удивления Кузьмин приоткрыл рот. А Зуев несолидно подскочил в кресле и по-мальчишески закричал:

– Отец, это Макс! Это его ребята! Помнишь, я тебе рассказывал, как Носков брал его за личико. Теперь Макс взял Носкова! Ну и цирк! Туши свет!

А репортер между тем тараторил:

– Это потрясающе! Что делают с человеком, который обещал покончить с преступностью в Крыму! Где еще такое было? Недаром говорят, что Крым сегодня – это Сицилия 20-х годов.

Неожиданно какие-то люди в штатском отшвырнули репортера в сторону и начали метелить тех, кто только что издевался над Носковым. Среди этих людей был Игорь Федулов. Схватка продолжалась всего несколько секунд, но этого было достаточно. Бандиты обратились в бегство. К Федулову бросила Галина Носкова.

– Игорек, как ты вовремя!

– Не совсем, – с досадой произнес запыхавшийся Федулов.

Носков тоже тяжело дышал. Лицо у него было бледное, губы тряслись.

– Ты как тут оказался? – спросил он Федулова.

– Это я попросила нас подстраховать, – объяснила Галина.

Носков молча протянул Федулову руку. Потом поманил пальцем репортера. Тот подошел. Оператор навел на Носкова камеру.

– Первое, что я сделаю, став президентом – уволю вашего телевизионного начальника, как пособника бандитов, – сказал Носков. – А бандитам просто поотшибаю яйца.

И тут произошло нечто совершенно неожиданное. Кто-то из тех, кто находился в самом эпицентре взрыва, с удивлением поднес к глазам окровавленную ладонь, понюхал ее, провел по ней пальцем другой руки, потом оглядел других пострадавших и с вымученной улыбкой произнес:

– Краска. Это не кровь, это краска!

И нервно рассмеялся.

Следом за ним себя осмотрели другие пострадавшие. Все цело, а кровь на теле и одежде – действительно, всего лишь краска. Послышался нервный смех. Люди смеялись, как помешанные. Их не возмущало даже то, что одежда, судя по всему, безнадежно испорчена. Так были рады, что это всего лишь чья-то дурацкая, жестокая выходка, а они остались целы.

Носков разъяренно заорал, и его лицо камера показала крупным планом.

– Я знаю, кто это устроил! – орал он. – Я найду тебя, тварь! Я найду тебя, как нашел уже однажды. Я найду тебя!

Федулов повел Носковых через толпу к машинам ГАИ с мигалками. Сережа плелся сзади с побитым видом.

– Уволит тебя Валебный, – бросил Игорю Носков.

– Как пить дать, – отозвался Федулов.

– Поработаешь у меня со своими ребятами до второго тура на общественных началах. Я потом вам возмещу, – пообещал Носков.

– Думаешь, понадобится второй тур? – спросил Федулов.

– Посмотрим, – пробормотал Носков.

Его всего трясло от пережитого унижения.

Сережа придержал Носкова за рукав.

– Олег Степанович, мне с вами?

– Сережа, – процедил Носков. – Тебе сейчас надо соблюдать армейскую мудрость: если хочешь что-нибудь сказать, стой и молчи. Это не тебе меня, это мне тебя надо охранять. Шел бы ты, Сережа, на свой экскаватор.

Носков смотрел вслед удалявшемуся Сереже и ругал себя за несдержанность. Обидел парня, считай, ни за что. Хотя, с другой стороны, сказал себе Носков, теперь на многие вещи надо смотреть иначе, без лирики. Если на то пошло, между телохранителем и охраняемым должна быть психологическая совместимость. С Федуловым у него больше общего, чем с Сережей. Правда, Сережа, кажется, более самоотверженный. Но разве Федулов не показал сейчас склонность к самопожертвованию. Еще как показал.

Глава 19

Предварительные результаты голосования были объявлены поздно вечером. Получив 43 процента голосов, Носков оторвался от Кузьмина на 26 пунктов, вихрастый старик набрал всего 17 процентов. В штабе Партии независимости царило ликование. Не разделял общего восторга только виновник торжества. После издевательства, которому его подвергли брагинские отморозки, Носков был замкнут и мрачен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.