Станислав Нагловский
Юбилейное Вече

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

НИЧТО НЕ ПРОШЛО БЕССЛЕДНО

Основатели и правители более чем тысячелетней России, посланцы многих времён и народов планеты, чудесным образом возрождая в памяти свои времена, прилежно осваивая жизнь россиян времён второго миллениума и специфику их современной речи, начали сбираться на Юбилейное Большое Вече. Идут, плывут, скачут, летят. Кто охотно, кто с ленцой, кто с желанием искренним, кто с осторожностью врождённой, с боязнью критики или суда, кто с надеждой поправить свои прошлые неудачные дела и не допустить ошибок потомков, с намерением искупить свои и чужие проступки, со светлой надеждой на продолжение полезного начатого.

Оргкомитет Большого Веча по предложению большинства властелинов страны, после пререканий сложных, возглавили Рюрик и Владимир Красное Солнышко. Отважный князь, возможный потомок древнейших выходцев из донских просторов, энергично взялся за знакомое организаторское дело. Его духовно поддерживает и целеустремлённо направляет сын князя и рабыни, равноапостольный креститель Руси.

Прежде всего, зная нравы своих многовековых коллег, князь Рюрик дал участникам Веча пару добрых советов: говорить только правдиво и по возможности трезво, в широком смысле этого многозначного слова. Великий креститель дополнил сопредседателя своим безусловным требованием: в дебатах всем изъясняться на языке, понятном современникам юбилейного форума, дабы результаты работы Веча стали полезны для потомков россиян из грядущего третьего тысячелетия.

Чтобы не допустить очередных ошибок самовлюблённых властолюбцев и послушать разумные советы, оргкомитет пригласил на Вече представителей разных времён и народов, знаменитых не только властью, а и мудростью, подтверждённой жизнью планеты.

Собрание загудело голосами древних и средних веков, недавних столетий и ныне текущих годов. Времени, подаренного Историей властителям перед юбилейным миллениумом, как и любого другого, для глубоких раздумий не хватило. И всё же большинство собравшихся прониклось серьёзностью повестки дня, особенно первого пункта: «Что в России было хорошо и что в России было плохо?» Самодержцы и правители всех российских времён стали дотошно выискивать успехи своего правления, критично отмечали недостатки правления коллег.

Когда все, кто хотел, и те, кого привели силою, собрались у тысячелетней часовни на русском поле, где разместилось Вече, князь Рюрик торжественно открыл юбилейный форум. Без лишних слов начал князь с главного для всех, стараясь показать этим подобающий пример:

– Как призвали меня славяне и их соседи «княжить и владеть ими», то бишь творить меж ними лад, моими целями-надеждами, други-сотоварищи, стали три главные. Первая – объединить разрозненные трудной и опасной жизнью, обособленные и тем незащищённые племена отважных славян и их соседей, дабы стали они впоследствии мудрым многонациональными корнями да доблестным и добрым тем же русским народом. Вторая – собрать размежёванные природой земли Европы и Азии с важными торговыми и военными реками-дорогами да морями-границами во единую и неприступную для ворогов Русь. Третья – создать власть и рать, достойные народа и способные взрастить и защищать в будущем великую, могучую Россию.

Беспристрастный и вездесущий Посол, прибывший на Вече по указу Истории, стал было оценивать степень реалистичности картины древнейшей действительности, нарисованной соучредителем Руси, но в сей миг на память пришли некоторые события обыкновенной славянской жизни, свершившиеся веками ранее Рюриковых времён и за ними спустя время последовавшие…

…Залитая солнечным светом степь сейчас страшна. Непривычно далёкий горизонт скрывает неизвестность, таит опасность. Смел здесь один. Напрягая остатки сил, бежит к реке. Оставаться с добычей в степи нельзя. Спрятаться негде. На плоской земле ни одного дерева. Из звуков – только тревожный шелест подросшего за весну ковыля.

Задыхаясь, Смел зыркает по сторонам из-под густых бровей и склеенных потом и кровью длинных волос, заброшенных ветром на густо заросшее лицо древлянина. Когда в груди неистово защемило, остановился. Глубоко храпнул, не забыв оглядеться. Удобнее уложил на голых плечах тушу огромного волка, только что задушенного в жестокой охотничьей схватке. Растёр кровь, сочившуюся из плеча и локтя. Учуял уже близкий запах речной влаги и вновь затрусил по немятому ковылю.

Сегодняшние надежды оправдались. До восхода Светила Смел вышел от реки на охоту. В неизведанной степи. И – удача! Боги помогли! Теперь счастливец надеется убежать от опасностей открытого пространства и по реке-дороге вернуться до заката домой. В привычный, защищённый буреломом лес.

Рыча от холода, по пояс в воде добрёл до спрятанного в камышах плотика. С облегчением сбросил с плеч добычу. Оскаленная в последнем выдохе зубастая пасть безвольно свесилась в воду. Тихо хохотнул, предвкушая приятную тяжесть еды в животе и заранее радуясь довольным лицам родных и соплеменников.

Этот плот был единственным в племени. Смел его сам соорудил, когда племя прикочевало к реке. После долгих раздумий он первым замыслил связать ивовыми ветвями несколько деревцев сосны. Всё племя с недоверием следило за его действиями. Но когда плот с твёрдо стоящим на нём творцом поплыл, разрезая воду тщательно отёсанными корневищами, племя взревело одобрительными воплями. Не все, конечно, пребывали в восторге. Искать подходящие деревья в труднопроходимом лесу, соединять их в плот – это не для многих. Были, конечно, и сомневающиеся: как бы чего не вышло. Могут боги реки разгневаться и покарать всё племя. Но Смел заверил, что задобрит богов. Жертвенным мясом волка, молитвами у алатыря и ритуальными плясками семьи.

Дома первой, радостно повизгивая при виде туши большого волка, встретила Смела Нада. Она длинным прыжком взлетела на шею к отцу, переплетая свои светлые волосы с потными космами охотника. Из низкого дверного отверстия хижины появилась Покора. Женщина поспешно оттолкнула дочь и прижалась к окровавленному торсу мужа. Полуобнажённая грудь жены вдавилась в кровавые следы волчьих зубов. Смел безмолвно разжал губы…

Зыкнув на детей, мать указала на тушу зверя и повела мужа по натоптанной тропе к их семейному озеру…

Ночью в поселенье пришли злые духи, недовольные сытным ужином селян. Гром рвал головы, бил людей оземь. Чёрный лес пылал зигзагами бесконечных молний. На месте деревьев страшно корчились корявые бесы. Потоки дождя заливали покорёженные хижины. Знакомый лес вмиг превратился в потусторонний мир. Младшие дети Смела прижались к старшей сестре. На ещё недавно сонных личиках – ужас. Покора на коленях в потоках страшно урчащей воды. Простёрла к богам неба молящие руки. В глазах безумный страх, покорность, надежда. Смел держит на плечах свод крыши, заменив собой сбитый вихрем опорный дубовый ствол.

К утру внезапно всё стихло. Злые духи ушли. Спасибо богам. И мольбам Покоры. Вода стекла. Семья, кто где был, заснула мгновенно. В упованье, что скоро настанет светлый день.

Первым проснулся Смел. Чуткое ухо из всех шумов за стеной хижины выделило подозрительный шорох. Схватив дубину, осторожно, оскалив в раздумье зубы, выполз на четвереньках в лес. От кучи обглоданных людьми костей и недожёванных корней зелени в разные стороны бросились два вепря. На шум из хижины выскочила Покора с огромной рогатиной в руках. Из других дверных отверстий сверкают глазёнки старших детей. В руках они сжимают свои дубинки.

Начинается обычный день, наполненный привычными заботами, непреходящими и новыми надеждами. Нада, протерев мокрой листвой лицо, низко склонилась над зеркальной поверхностью лужицы ночной грозы. Разложила вьющиеся волосы на красивые пряди. Вплела в них сосновые шишки. Пристально, не мигая, до появления слезинок, упёрлась взглядом в отражение своих глаз. Сквозь дымку и мелкую от нежного ветерка рябь воды проступили черты желанного лица. Чуть отросшая бородка, крылатые брови и глаза Нежа – большие, ласковые. Нада радостно взвизгнула и кокетливо взрябила водяную гладь. Лицо любимого смешно закривлялось, словно он передразнивал свою избранницу. Древлянка засмеялась и подняла глаза. Невдалеке мать. Исподлобья наблюдает за дочерью. Не мешая. Помнит свою девичью встречу со Смелом. Но когда рябь совсем замутила лужицу и Нада подняла глаза, сейчас светлее обычного, мать, тихо вздохнув, кивнула в сторону костра и, пряча улыбку и прихватив рогатину, пошла собирать ягоды.

Трёхлетний Тан, поёживаясь от утреннего холодка, стал нехотя помогать Наде. Кун и Мет, заготовив дрова, отправились на лесную поляну. Там дети разного возраста под строгим надзором Грома учились всему, что необходимо знать в жизни. Смел оглядел хижину. Укрепил сбитый грозой ствол дубка, подпирающий крышу. Со скорбью понаблюдал, как соседи готовят костёр для погребения покойника. И, взяв из ямы-кладовой заготовленные вчера лучшие куски волчьего мяса, направился на дальнюю поляну к своему алатырю. Там он обычно общается с богами семьи, рода и племени.

Поляна небольшая. Смел встал на колени пред огромным, в три человеческих роста, камнем-валуном. С трёх сторон его окружают вековые дубы. Одно из деревьев особенно высоко и могуче. В понятии Смела, оно походит на окружающий мир. Дерево-мир и весь лес богов отсчитывают время и проводят границы между людьми. Давно упавший, сгнивший ствол видится Смелу как далёкое прошлое, в котором жили его предки. Лесная поросль, зеленью пробивая толщу отжившей листвы, уносит Смела в будущее, в жизнь его потомков. Он тут же в мыслях увидел Тана, Мета и, конечно, Наду. И тотчас на душе стало блаженно. И это объясняет Смелу дерево-мир – своей красотой. Но могло дерево напоминать и страшное, не дай того боги, когда в густых ветвях прячется враг, таится свирепый зверь, или грустное, когда из жизни уходят родные. И другим бывает лес. Неприметным, обычным, привычным. Последнее Смел чаще всего не любит. Он с младенчества ждёт чего-то необычного, сказочного. И когда оно редко, но всё же приходит, радости нет предела.

Смел довольно рыкнул, не сдержав нахлынувших чувств. И тут же с подозрением огляделся. Но в лесу сейчас спокойно. Боги поощряют Смела думать о жизни семьи, рода и племени.

Лучи Светила, пробиваясь сквозь узорчатую листву вековых дубов, светом и тенью создают на камне-валуне облики богов. Одни боги помогают побороть страх и сомнения. Другие успокаивают в растерянности, настраивают на поиск нового, неизвестного, на успех, на победу. Третьи понуждают верить во всё иное, чем живёт человек, во многое, чего не познать, что невозможно проверить, во что можно и нужно только верить. Богов у Смела столько, сколько возникает мыслей. А мыслей у него появляется всё больше и больше. И потому перевоплощения богов случаются всё чаще и чаще. Переходят боги из одной плоти в другую. Так и сейчас, в беседе с нужными Смелу богами. Конечно, хорошими, теми, что помогут племени. А племя ныне более прежнего нуждается в помощи богов. Зверьё вокруг свирепеет, враги становятся всё более дерзкими и беспощадными. Племя сокращается. Чаще гибнут мужчины – охотники и защитники, самые крепкие и способные, самые смелые и удалые. Детей потому становится меньше. И среди них всё меньше крепких и способных, смелых и удалых.

Смел делает всё, чтобы у женщин племени появлялись дети. И женщины всё настойчивее в этом. Они знают: после встречи со Смелом рождается сильное пополнение в племени. А когда Смел сделал свой плот, интерес женщин к нему ещё подрос. Всем хотелось родить умелых детей.

Но всему есть предел. Смел хочет чаще бывать в доме Покоры. И она, он это знает, его нетерпеливо ждёт. В каждый миг дневного пути Ярила. И особенно после его заката. Покора старается отвлечь мужа от других женщин. Её младшенькому, Тану, уже почти три зимы и три лета, а она до сих пор пуста. Ей ещё нужен сын или хотя бы дочь. И Смел этого хочет. Он знает: дети Покоры крепче и быстрее других вырастают к охоте. И они красивее.

У Смела есть ещё одна надежда. Большая. Пока тайная. О ней он хочет говорить только с богами. И с Покорой. Смелу на охоте в степи открылась новая жизнь. В степи много опасностей, главная – неизвестность. Но и в лесу их немало. Конечно, в лесу привычней. В нём проще прятаться. В нём растут дуб и сосна – готовый материал для оружия и жилья. Зимой и холодным летом хорошо греться у костра. Дров достаточно. Лучину можно сделать из берёзы. Она меньше коптит и ярче светит. И лапти есть из чего сплести. Лыка хватает на всех. Всего этого нет в степи. Но там простор… Смел пошевелил могучими плечами, как бы приноравливаясь к раздолью, шири и дали виденной им степи. Хорошо бы объединить всё привычное и хорошее родного леса, освоенной уже реки и надежды на пока неизвестную, но тем притягательную степь. Смел от этой трудной мысли даже вспотел. Но боги поощрили продолжить думу.

Как убедить народ племени? Уйти с насиженного места и двинуться в неизвестность. В надежде на лучшее будущее. Племя небольшое. Но люди в нём разные. Одни сразу поддержат Смела. Как учитель Гром. Другие станут препятствовать. Будут сомневающиеся. Эти самые трудные и опасные. С сомневающимися хлопот много. В сомнении рождается слабость и тёмная, скрытая вражда. Но в сомнении рождается и истина. На что надеяться? На первое или второе? Боги говорят – надо убеждать людей, доказывать свою правду. Заразить надо их своими надеждами.

Довольный общением с богами, обнадёженный мыслями, рождёнными у алатыря, Смел двинулся к своему поселению. Лес, как всегда, наполнен привычными запахами и обычными шумами. Ничто не нарушает эту дремучую симфонию бытия древлян. Но, пройдя несколько сотен шагов, Смел обострённым жизнью чувством ощутил потребность вернуться к алатырю. Мгновениями позже бесшумно приблизился к молодой поросли дубков, окружающих его поляну.

У валуна-алатыря, жадно вырывая друг у друга самый большой кусок волчьего мяса, бессловесно рыча, борются два здоровенных братка из соседнего племени. Выхватив из-за пояса дубину, Смел бросился на ворогов. Схватка была жестокой и беспощадной…

Отлежавшись без движения довольно долго, Смел с трудом поднялся на колени, разложил жертвенное мясо по прежним местам, оттащил тела подальше от алатыря и, не теряя бдительности, пополз к поселенью. Каждое движение сопровождается болью. Но мысли о доме и надежды на богов подталкивают Смела вперёд…

Прошло немало вёсен. В одну из них, погожую и тёплую, много плотов отчалило из обжитого лесного поселенья. Почти всё племя Смела плыло в неизвестность. На юг, к теплу и раздолью. В надежде на лучшую жизнь. Невзирая на страхи и сомнения. На первом большом плоту, широко расставив крепкие ноги, стоит Смел. На его всё ещё мускулистых руках внук Буд – младший сын Нады и Нежа. Правит плотом богатырского роста Тан. Зорче других он высматривает таящуюся впереди неизвестность. Она манит его. И мышцы могучих рук с большим дубовым тычком всё ускоренней движут плот. Все надежды Тана – там, впереди. А Смел вспоминает прошлое, думает о настоящем. Это помогает вождю двигаться в будущее…

…Степной воздух полон свежести, напоён ароматами полевых трав. Там, где большая река образовала красивую изгибами заводь, разместились несколько десятков хижин. Глубоко врыты в землю, покрыты потемневшим от времени камышом. Капли недавнего дождя звонко стекают с крыш в яркую гладь блестящих луж. За земляным валом селения, поодаль от огородов, малым табуном пасутся стреноженные лошади. Прибрежное разнотравье здесь особенно сочное.

Светило катится сейчас по второй половине неба. Вдруг остановилось на время невдали от западного края земли. Тёплые лучи приятно греют обнажённые спины всадников. Гнедой конь и каурая кобыла идут медленным, расслабленным шагом после бешеной скачки, устроенной влюблёнными всадниками.

Удал и Надежа держатся за руки. Блаженная улыбка не сходит с их уст. Пелена страсти всё ещё туманит окружающий мир. Лошади сами выбирают дорогу.

Надежа пришла в себя первой. Взглянула на Удала. Мощные плечи, прикрытые длинными светлыми кудрями. Короткая кудрявая бородка, волевые широкие скулы. Уста алые-алые! От её поцелуев… Девушка рассмеялась звонко, расщепив шелестящую тишину степи. Развела руки крестом, обняла принадлежащий ей мир. Тихо ахнув, указала рукой на семью лебедей. Удал тоже очнулся от истомы любовной скачки. По направлению руки невесты увидел птиц, летящих к вечерней реке. Охотничий азарт вмиг овладел им. Руки потянулись к луку. Но тут же Удал остыл. Лебедь – светлая птица. Потому что верная и красивая. Убивают её только враги. Те, кто часто в последнее время островерхими шапками закрывают горизонт по ту сторону реки. Лебединая стая, покружив над рекой, села на самую чистую от зарослей воду.

Надежа сжала ногами круп коня и в восторге понеслась вскачь, перегоняя заходящее солнце. Коричневое в раннем загаре точёное тело обнажённой славянки слилось с каурой статью распростёртой в скаку лошади. Удал напрягся всем телом, вновь желая бесконечных объятий; сдавил коня так, что тот взвился птицей и понёсся что было сил за любовью хозяина…

Следующей весной Удал отправился на охоту. В несчётный раз. Один. Как его предки. В отличие от многих мужчин племени… Приметы обещают погожий день. Ничто не предвещает грозу… Отдохнувшее Светило выглянуло в срок из-за восточной границы земли. Звёзды потускнели, небо приподнялось…

С коня Удал созерцает много дальше своих предков. Мир с высоты переменился. Стал интереснее, сложнее, но понятней. Всаднику не надо смотреть под ноги, как пешим. Конь сам знает, куда ступить. Границы земли округлились, стали ясней. Плоскостей теперь меньше. Простор вокруг, свобода. И способность много двигаться. С огромной скоростью, если надо. С мощностью всей лошадиной силы. Сейчас Удал бережёт эту силу. Мало ли что может случиться в непредсказуемой степи. И путь сегодня долог. Смельчак давно мечтает спуститься вдоль реки подальше к югу. Там, он надеется, охота будет удачной.

К закату Удал возвращается домой. Охотой утомлён, но доволен. Мощный конь с трудом несёт на себе добычу. Мо́лодец идёт рядом. Потому лишь вблизи поселенья увидел то, что повергло его в ужас и гнев. На месте хижин – пожарище. Вокруг, уже редкими искрами, рдеет горячий пепел. Горестно торчат уцелевшие трубы печей и развалины стен. Сиротливо разбросана битая посуда. Кровавый след тянется к реке. Удал в ярости бросился к зарослям камыша. Кругом мужские тела. Женских нет.

Вдруг… О чудо богов! В глухой грохот мыслей проник тоненький, но мощный клич… Удал бросился в его сторону. У плёса, утомлённо обмываясь в тихой воде, лежит окровавленная Надежа, измождённая родами и схваткой с врагами. Поодаль – два скрюченных тела. Одно – с чёрной синевой лица от удушья. Другое – с разгрызенным горлом.

И – о счастье, спасибо богам!.. На сухой подстилке из камыша, напрягаясь всем крошечным тельцем, движется ребёнок. Над степью, над рекой, к далёкому горизонту несётся клич этого главного чуда света – всесильный голос надежд новой жизни…

***

Тягуче вгрызались в жизнь планеты давние тысячи протославянских и славянских лет. Потомки в прошлое ушедших племён, объединяясь в новых столетьях, плотью, кровью, нравами срастались в народы. Обретая общий язык. Обживая новые земли. Проектируя технику и технологию совместной жизни. Обстраиваясь множеством больших и малых печей живого огня. В них выплавлялся особый мир, бесповоротно скрестивший на славянских корнях множество близких и дальних народов тех времён. Взращивалась своя культура, свой свод нравов. Вынашивались новые надежды. Титаническим трудом, выстраданной мудростью, терпением и любовью, верой в своих и чужих богов. В пылу жестоких схваток, в угаре бесшабашных загулов. В гневе, злобе и мести, в безделии и беспутстве. В дымке зыбкого и редкого мира, в мерцании света и теней побед и поражений, насильного или по доброй воле братания – с другами-товарищами, с недругами, по случаю – с неприятелями-врагами. Рождались общности поисковых людей. В пределах морали своих веков. В пространстве и времени политики и власти. В границах успешно освоенных, в мечтах о неизведанных и тем притягательных землях. Складывались, дробились, множились общности сильных военным мужеством и житейской зрелостью людей. И – людей, сильных телом, богатых разбоем, с верой только в ими придуманных божков. Метались люди в кольцах этих и множества других противоположностей жизни. Разрывались меж велениями сердца и голосом разума, в повседневности благих намерений и стонов горького опыта. Поднимались в одухотворённом полёте братских отношений, проваливались в кровавую пучину волчьих инстинктов. В бесконечном целом и нескончаемых частностях – верили, надеялись, любили…

***

Прошли века… Посол Истории с несравненным вниманием переворачивает древние страницы «Повести временных лет». «…И не было среди них правды, и встал род на род, и была у них усобица, и стали воевать сами с собой, и сказали они себе: “Поищем князя, который бы владел нами и судил по праву”».

Приглашение было обычным и, несомненно, обдуманным. Другого в девятом веке быть не могло. Легендарный Рюрик, почувствовав кровь родственную, убедившись в схожести нравов, оценив всю сложность предлагаемого поприща жизни, взвесив все «за» и «против», надел шлем русов, опёрся на даренный славянами меч, вгляделся в толщу будущих времён и дал положительный ответ…

***

Посол вырвался из воспоминаний и вернулся на Юбилейное Вече. Здесь – продолжение вступительной речи Рюрика:

– Не мне судить, чего и как я достиг в своих целях-надеждах. Но мне известно доподлинно, что по нашему пути идут ныне те народы Европы Западной, что ранее мы не успели с Русью объединить. Создают теперь свой Союз Европейский. Берут благой пример народов Союза Советского и тех же народов Российской Империи, надеюсь, учитывая при этом трагичность для Запада враждебного отношения к России всех веков.

Князь Рюрик иронично усмехнулся, памятуя последствия нашествий всяческих иноземцев на Русь-Россию, и в гневе сощурив очи завершил свою вступительную речь:

– Те, кто ныне и прежде в нашем отечестве в обратном направлении двигались и движутся, дробя нашу многовековую отчизну, думаю, весьма неразумны иль цели корыстные преследуют, иль что-то прочее, беспрецедентно худшее замышляют…

Значительное большинство участников и гостей Веча бросили неприязненные взоры в сторону тех, кого могли касаться последние слова первого князя российского.

Преемник Рюрика, Вещий Олег, мрачно всматриваясь из-под шлема в сторону многовековых развальщиков отчизны и обнажив по сему поводу меч, подчеркнул важность для мирской жизни воинских успехов и надёжности границ, а также необходимость владеть реками, морями и землями южными.

В прения включился князь Игорь Рюрикович:

– Мы действовали, отче, твоих целей-надежд достигая. Ширили и скрепляли нашей властью земли славянские и другие важные, осваивали реки, людей объединяли, мир устанавливали. Не всегда успешно, но тому причиной была, признаю, лишь корысть моя. И всё ж сытнее и благополучнее становилась жизнь в отечестве.

– Это верно! – поддержала супруга княгиня Ольга и добавила: – Не столь благополучнее, сколь праведнее становилась жизнь. В том христианство мне стало порукой и… месть за гибель мужа любимого.

Князь Святослав, их сын, поддакнул родителям, но и своё сказал:

– Тогда людям станет жить безопаснее, а жизнь будет праведней, когда у князя взрастёт рать могучая и верная. Когда князь в трудную годину сможет сказать: «Не посрамим Русской земли, но ляжем здесь костьми; мёртвым не стыдно, а если побежим, то ляжет на нас стыд, от которого некуда уйти; станем же лучше крепко, я пойду перед вами; когда голова моя ляжет, тогда думайте сами о себе». И когда воины ответят князю: «Где ляжет твоя голова, там и все мы головы свои сложим». И когда князь за предательство сочтёт посылать в бой им не осмысленный, и тем смертельный, воинов неподготовленных, меч, копьё и прочее вооружение не освоивших. И ещё скажу, особо важное… Я, пожалуй, первый из князей, кто порвал землю русскую на уделы для своих наследников. Сие стало бедствием Руси на все её времена. Каюсь в этом и нещадно себя казню.

– Устремления ваши во многом верны, и я, князь Владимир, им следую, – возгласил сын Святослава, внук Ольги и Игоря. – Но недостаточны эти цели. Люди единятся в народ, а народ успешен тогда лишь, когда верует истинно. Страна крепка и могуча тогда лишь, когда у народа есть надежда общая, светлая, идеей прозванная, верой и правдой жизни выпестованная. Потому зову я вас, коллеги, думать сообща об идеологии возвышенной да о соответствующих ей «строе земском, о ратях, об уставе земском», о том, как «под себя не собирать много имения», как «вир и продаж неправедных не налагать на людей», как «расплодить землю Русскую», как границы городками обустроить, как суд справедливый над супостатами да нелюдями вершить, как воинство пестовать, ничего для него не жалеючи, ибо «с серебром и золотом не найдёшь дружины, а с дружиною найду серебро и золото».

Ярослав, сын Владимира, склонив голову пред великими предками и желая мудрым слыть, добавил к поставленным ими целям новые:

– Крепить целостность Руси и правовую жизнь страны единым для всех сословий установлением по имени «Русская правда», обновлённым совокупностью важнейших для державы законов, сотворённых всеми поколениями российских народов. Учесть при этом следует, – продолжил Ярослав, уже Мудрый, – необходимость преемственности древнейшей жизни славянской и жизни теперешних дней. К тому ж, добавлю, нам следует родниться дружбой и кровно со всеми ближними и дальними странами. И ещё, желаю народу нашему оставить потомкам память о себе летописями правдивыми, дабы им ошибки наши не повторять и успехи наши развивать.

Участники Веча, внимая мыслям великих князей и отзываясь на них в душе каждый по-своему, поручили Послу Истории напомнить некоторые из важных событий Владимировых времён и ближайших к ним веков. Многое из чрезвычайно значимого зарождалось в тех летах для российского будущего…

***

В тот день над степью полыхал невиданный небесный жар. Горячий воздух Серпня обжигал лица и тела людей. Облака пыли затмевали висевшее на западе тёмно-красное Светило, по степи нёсся топот тысяч копыт. Дорога к столице пустела мгновенно. Вдоль великой реки домой возвращалась победная рать. Власть князя вновь утвердилась в землях взбунтовавшихся славян.

«Надолго ль?» – усмехнулся Владимир, перебирая в памяти события последних дней. Думать о неприятном не хотелось. Князь был утомлён. Карать восставших непросто. Короткие, но беспощадные схватки, поджоги, резня, полонение недругов требуют много труда и сил. Да и прошедшая ночь немало сил отняла: мёд был крепок, а новые наложницы неутомимы.

Князь вновь усмехнулся, припомнив одну из полонённых дев. Особо младую и как вихрь неуёмную. Сейчас она бредёт в толпе красавиц, отобранных князем для жертвоприношения богам.

Князь посерьёзнел, вспомнив о богах, насупился. Уж не один год, как по его указу построено святилище богов. На одном из киевских холмов днём и ночью пылает круг из восьми костров. В центре огненного круга – мироправитель Перун, бог грома и молнии. Голова из серебра, усы золотые. Поодаль – ещё пять важных богов: Хорс, Даждьбог, Стрибог, Семаргл, Макошь. Боги на все случаи жизни. И прежде всего – как символ его княжьей власти. Для исполнения его надежд. Для защиты рубежей. Для единения славян. Это князю сейчас особенно важно. Силой да страхом, он понимает, людей в княжестве не удержать. Ни знатных, ни простых смертных.

В доказательстве истовой веры князь ничего не жалеет. Ни золота, ни серебра. Тем паче людей, особо челяди-рабов, из крови которых на Руси было всегда хоть пруд пруди. Пруд сейчас не прудили без нужды, но жертвы приносили. Всякий раз, как надо было задобрить или отблагодарить богов. Из числа не только пленных или сторгованных на ближайшем рынке рабов, но и по жребию – из семей свободных славян и варягов. И повели тогда боговерцы-отцы своих сыновей и дочерей к капищу на заклание идеям и истуканам, положив тем непреходящий обычай, унесённый российской жизнью в далёкое будущее.

«И осквернилась кровью земля русская и холм тот», – запечалится автор знаменитой летописи много, много времени спустя, указывая на великие, опять же кровавые, примеры сопротивления инакомыслящих людей языческому жертвоприношению.

Князь продолжает размышлять под мерный стук копыт… Жизнь идёт своим чередом. Большие надежды на своих богов не оправдываются. Конечно, народ Руси чуть присмирел. И всё же он, как прежде, разрознен и в силу этого противоречив. А с внешним миром всё больше беда за бедой, торговать с ним всё несподручней, послам общаться непросто. Уменьями, обычаями, ремёслами не поделиться. Слишком различны нравы, слишком разные взгляды на мир. Многое, очень многое в жизни с соседями не стыкуется. Напротив – отъединяется…

Владимира не тревожит жестокость его богов. Она естественна в этой жизни. Как жестокость сегодняшней жары, лютого холода прошлой зимой, постоянных вражьих помыслов. Да и не жестокость это. Это древний закон жестокой жизни. Тревожит другое. Как со множеством богов жить славянам в единстве и общей с миром жизнью? «Почему у иных народов, вокруг нас живущих, есть свой единый бог? – размышляет князь. – Неужто оттого, что их бог создал эти народы, а мы своим народом создали своих богов? Что первично в мире этом? Кто был вначале? Человек или боги? А землю кто создал? Кто потом на ней людей размножил?.. Выходит, что есть тот, кто сотворил землю и моря, зверей и птиц, и нас, людей. Кем же должен быть такой творец, коли не богом? Кому ещё по силам творения такие?» Вопросы, вопросы, вопросы…

Трудные мысли об этом и многом другом пришли и уже не покидают великого князя. И мысли эти становятся великими. Князь ищет выход. Для входа в неведомое – новое тысячелетие…

Старая вера в языческих богов понятна князю. Она хороша для умиротворения того, что неизвестно, непонятно, странно, страшно на земле. Для всего такого языческие боги полезны. Но все они сами по себе. Каждый для разных, разделённых случаев жизни. А ей, дабы шла она успешно и всегда вперёд, нужен единый, всеобъемлющий бог. Тогда люди княжеств большой страны станут единым народом. Вера должна явиться той божьей стрелой, что в своём бесконечном полёте прочертит путь жизни страны по имени Русь.

Пошёл восьмой год княжения Владимира. И мало, и много; впрочем, для великих дел достаточно. Вполне. Тем паче что жизнь быстротечна. Уже истекает его чрезмерно контрастное двадцативосьмилетие. В кое прожиты годы уязвлённого детства сына рабыни; раннего мужания в поисках опоры из варяжских дружин; мятущиеся годины кровной мести, вакханалий, разбоев; потрясающие времена коварств, побед и славы; тернистые лета противоречивых исканий, тоски по неизведанному, внезапной слепоты, чудесного прозрения. Настала пора целенаправленных поисков, духовных озарений…

Совет воевод, жрецов и других достойных людей длится немалое время. Всех волнует вопрос: какая вера верна? Религий на свете много. Нужна одна. Основой близкая душе славянского народа. Терпимая к другим народам, к их богам.

В великокняжеском тереме ответ на этот и многие другие вопросы уже висел как будто в воздухе. Но вновь появлялись сомнения. Наступил момент – они стали преобладать. В душной атмосфере собранья застойно завис вопрос: а есть ли вообще истинная вера в мире поднебесном?

И тогда раздался твёрдый голос Владимира:

– Есть такая вера! Вера в Христа! Бога православного! Бога великого множества правых в выборе веры славян!

Князь замолчал средь молчания совета. И в этой тиши вновь зазвучали его вещие слова. Размеренно, как время бытия. Уверенно, как неизбежность прихода рассвета:

– Это не вы выбираете веру, это Бог избрал Русь!

Решение принято. Крестить Русь. Но как? Это сложный вопрос. Чтобы реформировать – надо верно предвидеть. Предвидеть – значит мудро управлять. Это князь понимает. Приподнять бы завесу времени… На три года, на пять, лучше – лет на сто или на тысячу. И прошлую жизнь забывать негоже. Да и в сегодняшней разобраться надобно. Страна славянская полна противоречий. Как их разрешить, чтобы новую веру принять душою? Так, чтобы это понятно было всем?

Советники идут чередою. Князь призывает их по одному, дабы получить искренний и разумный совет. Но искренность и разумность не всякий раз в тех советах находит. Ибо каждый желает своё нашептать, выгоды свои в крещении видя. Одни толкают князя к указу жестокому: крестить всех поголовно, согласия не спросив, и в краткие сроки. А кто воспротивится – казнить или в яму бросить для поумнения. Остальные покорнее станут и бога нового примут скоро. А о душе своей пусть каждый сам печётся. Другие советники подождать с крещением увещевают. Говорят, осмотреться ещё нужно. Некоторые указывают на разногласия старой и новой религий, на возможность из этого бунтам происходить.

Новая жена Анна по ночам своё нашёптывает. Мол, слушай во всём императоров Византии, братьев моих родимых, помогай им в делах ратных. И императоры пришлют тебе митрополита и священников сколь надо. Они и пусть крещением народа занимаются. Это их дело святое. А тебе, муж-князь, государством править надо да воевать в союзе с православными.

Очередной советник был сед и мудр. К несчастью, слеп на один глаз. Но вторым видел далеко и ясно. Слова его были тихими, но твёрдыми:

– Хочешь, князь, менять старое на новое в жизни избранной Богом Руси – будь решителен, осмотрителен и осторожен. Не ломай прежнее. Бери из него лучшее, отторгая ненужное. Будь твёрд и нетороплив. Вращивай желанное новое в мудрое старое, как семя мужское младое в нутро матери зрелой. И жди положенное время. Не понукай силою. Новое обязательно появится, и все тому рады будут. А поспешишь – выйдет наоборот. Иль выкидыш произойдёт мертворождённый, иль что-то иное объявится, с чем ни ты, князь, ни потомки твои не справятся. А если и справятся большою силою и жертвами немалыми, то всё поправлять его будут, усовершенствовать да перестраивать. На то, может, и тысячи лет не хватит. Так что не ломай прежнее, а зарождай новое. Веру старую не брани, идолов языческих не истребляй. Они верно послужили славянам древним и нынешним. И теперь послужат. Внедряй с их помощью, вернее, с помощью старой веры в них веру новую, истинную. Народ такому порядку податливым будет. Не ожесточится, не бросится в бега, не обидится, не воспротивится…

Князь слушает старца внимательно, но думает о своём. Время не терпит, надо действовать. И быстрее…

Оценив особо значимые обстоятельства бытия славян и, конечно, свои личные чаяния, на 988 году со дня рождения Христа, на восьмом году своего правления князь принимает обдуманное в традициях времени решение: где и каким образом крестить народ. В водах славного Днепра. В городах и поселениях. В лесу, в степи. Повсюду на Руси.

И тотчас вдогонку – ещё одна мысль: «Кто не придёт к реке креститься, богатый ли, или бедный, тот будет мне противен».

Посланец Истории продолжает повествование. Участники Веча с нарастающим интересом внимают…

…Бог Отец к первому тысячелетию Бога Сына обратил свой взор на народ, зарождавшийся в то великое время в суровых земных владениях Бога Духа Святого. Признав своим, Бог в трёх лицах нарёк сей народ русским, призвал к святой вере, одарил светлыми надеждами и новыми гранями любви. Предоставил народу в целом и каждому человеку в отдельности право выбора и свободу творений…

Священники, старцы, люди монашествующие степенно пошли дорогами и тропами по городам и поселениям Руси. Шагают по открытым всем ветрам степям и лесным буреломам. Под палящим солнцем и в леденящий мороз. В дождь, в грозу, в метель. По снегу, льду, топи болот. Идут туда, где живёт народ. Ведут Божьи люди проповеди, для жизни полезные. Несут народу милосердие и сострадание. Поясняют тем, кто слышит и не слышит пока, что́ есть грех, как творить добро, поправляют нравы. Строят церкви, везут азбуку и книги, переводят письмена нужные иноземные, ведут летописи народной жизни. Воспитывают, образовывают, творят, исцеляют, защищают, отвращают от неверного. Каждый день, с каждым новым рассветом терпеливо и неторопливо наносят новые мазки на новую картину мира славян.

А князь торопится. Дела государственные подталкивают. Некоторые священнослужители тоже. И пуще того – их приспешники. Объявили некрещёных соплеменников своими противниками. Принуждают креститься силою, страхом воцерковляют. Громят безмолвных языческих богов, жестоко обращают народ в веру милосердную. По принципу, закреплённому в народном предании: «Путята крестил мечом, а Добрыня – огнём».

История обратила внимание своего Посла и, конечно, участников Юбилейного Веча на некоторые знаменательные эпизоды обыкновенной жизни тех далёких времён…

***

…Большой караван медленно движется по дорогам, за многие века проторённым и с запада на восток, и с востока на запад. Подходит конец длинному и трудному пути. Конному и пешему. Впереди ещё немалый, по воде. Река манит свежестью и гладкой дорогой. Молодой боярин Мирослав, сын славою отмеченного воеводы Димитрия Смелого, первым подскакал к пристани, что разместилась в излучине великой торговой реки. Десять больших весельных ладей, две из них с мачтами для треугольных парусов, важно покачиваются на тихой волне. На берегу чинно расположились шатры дружины Добрыни, князя новгородского, родного дяди и воспитателя великого князя Владимира. Рядом, почти по-свойски, разместились гребцы-рабы. От их костров тянет приятным теплом и крепким запахом сытного ужина.

Мирослав торопится. Считал каждый месяц, а теперь считает и каждый день. Успехи путешествия немалые. Надо неотложно внедрять их в делах оружейных, в плавлении и ковке твёрдых металлов, неподвластных стрелам, копьям и мечам вражеским. Добрыня подивился необычной спешке, но противиться не стал. Помнит наказ строгий великого князя – воспомогать всесильно учёной дружине. Потому отменил веселье загульное, дал отдых путникам и приказал перегрузить воинские товары и руды железные с лошадей вьючных в весельные ладьи.

К утру всё было готово к отплытию. Князь новгородский тепло и с толковыми подробностями напутствует боярина Мирослава и его людей, дополнил их охранной дружиной. Впереди, к югу, вражья́ поболе. И разбойников лесных вдоль реки, как всегда, немало, и, главное, людей неприятельских, восточных, прибавилось. Хоть и мир с их вождями силой Руси заключён, но народец этот живёт законами своих степей. Кочует шайками и приворовывает у ближних соседей.

Флотилия движется стремительно уже вторую неделю. Река становится всё шире, так что если посередине плыть, то и берегов порой не видно. Держатся ближе к правому, более обжитому. Река трудится. И к северу, и к югу плывут ладьи купеческие. Не часто, но и не редко. Выглядят как боевые. Из-за высоких бортов грозно торчат стрелы с наконечниками, гнусно звучат выстрелы кнутов, понукающих гребцов. Купцам вреда никто не чинит. Кроме разбойных шаек местных да восточных, пришлых. В остальном князья великие порядок для купеческих дел держат, считают их труд важным в политике внешней и внутренней. Пошлиной купцов не душат, а с Византией ещё князь Святослав мечом добился для русичей свободной торговли.

К югу берега всё больше меняются. Пленяют, как и прежде, зеленью лесов и степей. Но всё чаще появляются новые краски. Золотом отливают поля ржи и пшеницы. Медью колосится просо. Нежно-зелёным шёлком трепещут широкие полосы льна. На берега к вечернему водопою спускаются стада багряных коров и белоснежных коз.

Мирослав с интересом отмечает уклад земледелия русичей. Молодой учёный мастеровой понимает, сколь много старания приложили люди для освоения этих полей. Старания, конечно, общинного. Без совместного труда работу сельскую никогда и никому не осуществить. Тем паче в условиях суровых и несомненно рискованных нашей природы.

– Уж это точно, – поддержал Мирослава Иван Хлебник, средних лет воевода охранной дружины, приданной к флотилии новгородским князем.

Толк в деле сельском воевода Иван знает отменно. Хотя и воюет всю жизнь, но хозяйству в своей вотчине посвящает потребное время. Вотчина большая. Пожалована предкам Ивановым ещё первыми князьями Руси. За заслуги ратные примерные, за то, что живота своего не жалели для приумножения и защиты земель русских. Иван и сам старается в ратном деле. За что и вотчина ширится соответственно – князь Владимир ревностно следит за наградами достойным…

– Так вот, – продолжил воевода Хлебник. – Общинный труд летом в поле и зимой даже, при переработке плодов урожайных, не подменить ничем. Работать совместно – это оправданно всегда. И этот обычай наш весьма полезен. Другим народам примером служит. Худо другое, я это и в вотчине своей наблюдаю. Пользуем порой земельку нашу, будто враги пришлые. Ты, боярин Мирослав, видел, конечно, в странах иноземных, как прилежно у них клочки земельные ухожены. И удобрениями разных животных и растений напитаны. А у нас что? Земельку не кормим, не поим годами, пока не истощится вовсе. А потом бросаем на годы долгие или насовсем от неё отворачиваемся…

Воевода Иван поглядел на внимательно слушающего Мирослава, возвысил голос:

– Не по-хозяйски это. А бороться бесполезно. Потому как много земли на Руси. Бескрайняя она. Оттого и пользуемся ею как чужой. А она ведь, родимая, кровью славянской полита. Думаю, – помолчав, снова заговорил Иван Хлебник, – землю купить иль продать нельзя. Землю можно или завоевать доблестно, или заработать честно. Тогда и ухаживать будешь за нею, как за дитём. Земля ответит взаимностью. Со временем. Ибо память земли – великая память. И долгая. На тысячу лет и боле.

Воевода улыбнулся своим мечтам и потянулся к большой фляге с мёдом крепким, что под рукой всегда находится. И для снятия горести, и для подъёма радостных надежд.

Мирослав не упустил из сказанного ни единого слова. В его работах по железу и производству оружейному тоже немало трудностей разных. Не всё удаётся сделать, как у мастеровых из других стран, но и достижения свои, доморощенные, имеются, иноземцам на зависть. И в деле проверенные, и, главное, в уме заготовленные. Мирослав уже близок к осуществлению своих кузнечных задумок. Если Бог даст, Русь получит отменное оружие наступательное и броню для защиты непробиваемую.

Мысль о таинственном Боге устремила думы Мирослава в новом направлении. Он знает, Русь крещена. И горд этим. Сказывается кровь предков далёких и близких да воспитанье отца и матери: быть и оставаться всегда и всем существом своим в поисках истины и справедливости. Но сам ещё не крещённый. Как и все, кто был с ним в работном путешествии. Мирослав ждёт приезда домой и не изведанного им действа – крещения. Волнуется и готовит душу к принятию веры желанной.

Ближе к столице всё чаще являются избы с крестами. Они притягивают взор, нацеливают ввысь, меняют пространство вокруг. Деревья и дома рядом с крестами выглядят стройнее, человек поднимается в свой рост. За годы после крещения народ стал несколько иным. Будто подобрели люди. Хотя за словом гневным и бранным за пазуху, как и прежде, не лезут. Всегда наготове словечки такие. Да и рукопашный ответ на обиду, даже пустяковую, наступает без промедления.

Но всё же преобразился народ. После многих лет разлуки с родной землёй Мирослав это заметил. Заметил и другое. То, что его возмущением переполнило. По берегам нередко встречались сожжённые деревни. Молодой путешественник возроптал в душе, узнав, что в деревнях тех жили язычники, не пожелавшие принять новую веру. По их запущенным хлебным полям ныне раскиданы останки твёрдых приверженцев старой веры.

Рулевые и гребцы отгребали от такого берега. Уходили на стремнину, к середине реки, подальше от тех страшных полей. Тягостное настроение сейчас усугубилось атакой с восточного берега. Стрелы хоть и на излёте, но шумно забарабанили по бортам ладей. Одна из них, особо искусно печенегом пущенная, крутой дугой долетела до ладьи Мирослава и вонзилась в плечо гребцу. Тот, не дрогнув, в единении с другими гребцами, изо всех сил исполнил манёвр рулевого. Ладьи, развернувшись к врагам высокой кормой, уходили к правому берегу: у него всё же спокойней.

Воевода Хлебник не дал команды отстреливаться. Не тот враг, стрел жаль на него. Мощные ладьи, словно не замечая вражину, спокойно, с уверенностью сильного, стремительно идут домой. За один суточный переход до столицы причалили к берегу. Мирослав торопился, уже часы считал, но воевода Хлебник был непреклонен. По уставу воинскому следовало должным образом подготовить дружину к встрече с великим князем. Кольчуги должны быть латаными, мечи острыми, шлемы и щиты блестящими, яко солнце в чистом небе.

Ладьи завели с осторожностью в широкий речной залив. Вокруг него, в буйной зелени фруктовых садов, разместилось большое село. Был воскресный день. Время шло к вечеру. Солнце тёплыми лучами ласкало ухоженную землю и соломенные крыши домов, отражалось в бычьих пузырях оконцев и в мутных лужах вокруг коровников. Дома опустели в мгновенье. Люди оставили ужин и двинулись, торопясь, к реке. Творилось там сейчас нечто для селян интересное. Стар и млад, мужики и бабы стекались по узким тропкам и улочкам на широкую дорогу, ведущую к общинному водопою. Там причалила грозная дружина.

На лицах селян нет страха, удивления тоже. Не такое видывали на своей реке. Но любопытство и ожидание нового заметны в их поведении. Толпа красочна. Пестрят воскресные одежды. Платья, рубахи белого, красного, синего цветов трепещут под лёгким ветром, выделяясь на фоне зелени дерев и травы. Лица людей загорелые, волосы и прямые, и вьющиеся, девичьи косы ниже пояса, тела стройные, руки, что у мужиков, что у баб, мускулистые. А глаза!.. Голубые, карие, серые – искрятся любопытством, надеждой на сказочное. Красота несравненная, но привычная здесь, потому незаметная…

Через день, когда солнце стояло в зените, столица торжественно встретила долгожданных путешественников. Великий князь был доволен увиденным и услышанным. Молодой боярин Мирослав показывал образцы иноземного вооружения. Однако предпочтение отдавал рудам железным и медным, найденным им в местах глухих, труднодоступных. Рассказывал о пользе их для производства отечественного. Поведал о надеждах использовать те руды для изготовления оружия неотразимого.

Князь рассматривал руды неведомые, с трудом представляя, какой в них прок. Но верил Мирославу, с ранних лет любознательному и в мастерстве оружейном проверенному. Оттого и посылал князь за опытом и недра изведывать посольство учёное под властью молодого боярина. В общем, доволен остался великий князь. Потому благодарностью ценной учёных мастеровых наградил. Особой милостью отметил Мирослава-умницу. Обнял троекратно да прибавил к вотчине отца его немалый кус урожайной земли, той, что отвоевала недавно дружина князева с воеводой Димитрием Смелым во главе. Всех облагодетельствовал великий князь, кто старания в путешествии важном проявил. И тут же наказ дал строгий. Внедрять немедля и с Божьей помощью опыт полезный в воинскую жизнь. Одной отвагой ратной да силой телесной врага нынешнего не победить. Нужно оружие победоносное и броня кольчужная непробиваемая.

От великокняжеского подворья домой Мирослав возвращался вместе с отцом. Кони их неслись, нетерпеливо подгоняемые всадниками. Отец участвовал в торжественной встрече учёного посольства. Горд сыном был бескрайне. Глаз не спускал с родного лица, много мудростью и мужеством повзрослевшего за долгие годы разлуки. Впитывал сердцем воевода все похвалы в адрес сына, но сам не высказал ни одной. Не в обычаях семьи славу петь близким людям. Сейчас, нарочно отстав на полконя, отец всматривается в профиль сыновьего лица. Не по возрасту глубокие морщины пролегли поперёк высокого лба и от носа к губам. Следы, видно, труда поискового, учёных раздумий глубоких и жестоких воинских битв. Вгляделся отец в каштановые под солнцем локоны. О Боже! Висок, ветром открытый, сплошь седой. В неполных двадцать три года!

Отец поравнялся с Мирославом:

– Сынок, давай ещё пришпорим. Дома мать ждёт. Уж все глаза, верно, проглядела. Тебя любила она всегда особо. А теперь… ты… ты нашим старшим сыном стал. Два года как Олег погиб, схватившись с двумя десятками печенегов…

Мирослав вздрогнул, посерел лицом, пригнул голову к шее коня. Пришпорил – и стрелой вперёд.

Дома встретили мать и сёстры. Младшие братья – на войне. Мать бросилась к сыну, не дав ему сойти с коня. Прижалась к сыновьей ноге грудью, щекой. Губы немые, разжаться не могут. В глазах мольба. Спасибо, Господи, за сына живого! На второй ноге – цветник сестёр. Губы целуют, но из горла ни звука. Отец поспешно отдал коня взволнованной домашней челяди, стоит, согнув обычно несгибаемую спину. Руки, ни разу не дрогнувшие в битвах, сейчас дрожат. В зубах крепко зажат седой ус. Глаза напряглись, сощурились, как от ветра иль мороза, слезу вышибающего… Наконец тряхнул головой шибко, хряпнул громко, с усилием стирая с лица приметы грусти и нежности.

Мать молчит по-прежнему. Дыхание затаив. Чтобы продлить долгожданное свидание с сыном. Мирослав осторожно высвободил ногу из ладошек сестёр, перекинул через коня и, стараясь не потревожить матушку, стал скатываться к ней. Вот грудь сына у головы матери. Губы прижались к сердцу родимому. Сын остановил движенье. Чуть погодя медленно встал на ноги. Склонился. Щека к щеке. Не отрываясь. Как в годы синяков иль глотошной, других младенческих недугов.

– Сынок… Родимый… – И самый нежный в мире звук, звук материнских поцелуев…

В один из вечеров, после баньки с парком, сидели отец и сын за обильным столом. Женщины накрыли его заботливо, посидели, удалились. Дали возможность мужчинам побеседовать о мужском. Их двое осталось в большой семье. И скоро снова разлука. Война вновь за порогом.

Мирослав рассказал о жизни в работном путешествии, о мыслях своих, сомнениях и чаяниях и, конечно, о своём отношении к крещению. Воевода Димитрий Смелый слушал внимательно, молчал, раздумывая. Потом молвил:

– Я с первого дня твоего приезда, сынок, ждал, когда ты о крещении своём заговоришь. Сам заговоришь, без моего веления. Ты начал первым. Я рад за тебя. Рад и сомнениям твоим, согласен с твоими надеждами. Ты тревожишься, что душа и ум твои полны чувствами и мыслями, не согласными меж собою. Думаю, не тревожиться этому надобно, а подлежит оно обсуждению здравому. Рассуждать, видя и светлое и чёрное, – это честно с твоей стороны. Сомневаться в том, что творится вокруг, похвально. При этом верить можно во многое. Но главная вера должна быть одна. Изменять вере предков позорно и коварно. Изменять свою веру, слушая голос духа и разума, опыта жизни человеческой, – это путь вперёд и ввысь, дорога к истине.

Ещё помолчал отец. И поведал сыну свои размышления, никому дотоле столь подробно не высказанные:

– Вера христианская далась народу непросто. Много страданий Русь вынесла, прежде чем Бог признал нас своим народом. Князь Владимир в том потрудился премного. И потому великим станет в памяти народной не только по должности своей. Но вот разбоя, что учинили его сподвижники над богами прежними и людьми, в них верующими, по мне, быть не должно.

Сын насупился. Отец резче обычного проговорил:

– Людей много изничтожили. За то, что не готовы были в одночасье веру новую принять. А среди них было ох как много полезных стране! И сильных в ратном деле, и разумом наделённых вдумчивым. Дай им время, они без насилия испытали бы на себе благость Божью. По жизни собственной, по изменениям вокруг. И приняли бы Бога искренне и навсегда. А их сгубили раньше такого срока. И других уничтожили. Тех, какие, может, и не приняли бы веру новую, но службу несли б исправно. Потому как они сыны земли своей, пусть даже и иноверцы. Всем место достойное в стране большой можно и должно найти. Тогда и страна из большой станет великой.

Сын не встревал в речь отца со своими «почему»: не обучен перебивать старших. Хотя разумом и опытом своим был весьма подготовлен задать множество вопросов. Но сейчас вспыхнул. Вспомнил поля по берегам святой для славян реки, засеянные останками убиенных язычников, да рассказы о подобном близких друзей – воеводы Хлебника, целителя Милована, кузнеца Грома, конюшего Соловья, дружинника Удала и многих других людей, по землям русским странствующих.

Ропот сына был вровень отцовскому:

– Так поступать неправедно! Бойню меж людей разожгли. Брата на брата натравливают, сына – на отца. А ведь Бог иному учит…

Мирослав вгляделся в небольшую икону в серебряном окладе, из Царьграда отцом привезённую, и продолжил:

– Батя, затеял я дело. Непростое, но не в этом трудность. Дело это новое для Руси. Ещё никто у нас не лил из сплавов металлических колокола церковные. А я надеюсь их отлить. Много колоколов хочу отлить, звонницу, полную святыми созвучиями. Чтобы красотой звона небесного души людей излечивались, наполнялись надеждами светлыми и пути достижения их праведные отыскивались.

Мирослав говорил тихо, но отец слышал каждое слово и душою и разумом ликовал…

– Отлить колокола, – завершая свою мысль, волнуясь, проговорил Мирослав, – это обет мой, мой взнос посильный для принятия веры христианской.

Димитрий чутко уловил момент, когда надо вступить в разговор. И пришёл сыну на помощь:

– Прав ты, сынок. Человек для принятия веры, готовясь к этому святому действу, должен начинать со своего улучшения, должен творить дела благие. Себе ты выбрал дело труднее, чем у многих. Но для того дал тебе Бог ума и умения поболе других, а великий князь позволил в разных землях искусств полезных накопить. Не сомневайся, делай, что задумал, и Бог тебе поможет. И люди добрые помогут. Но прежде креститься тебе надобно. Крещёным и станешь лить колокола. С Божьей помощью. С ней всё можно осилить. Вера тебе и товарищам твоим даст неведомые прежде силы творения.

Крестили Мирослава торжественно и скромно. В первой деревянной церкви Руси. Крестил греческий священник, уже ставший русским на северной славянской земле.

В эти чудесные мгновения восхождения в веру рядом с Мирославом истово молится его семья – отец, мать, сёстры. Рядом же крестятся товарищи по работному путешествию. И невдали, в праздничных одеждах, – ещё одна большая семья. Крещённая тогда, в Днепре, со всем народом. А в той семье две девы. Одна из них – Любава. Стоит, ни разу взгляда от священника не отвернув, душу всю Богу посвящая. А сердцем рядом с Мирославом. И тот, глаз не сводя с напутствующих перстов и кровоточащих ран Христа, соединяясь с Богом всей душою, сердцем рядом с Любавою.

На выходе из церкви Мирослав увидел мир другим. Всё окрест, сохраняя прежние черты, стало яснее, глубже, светлее. Всё заискрилось добром, задышало состраданием. Жизнь становилась вывереннее. Дорога по ней – точнее…

Посол внял мыслям Истории и от своего имени напомнил участникам Юбилейного Веча весьма знаковые, с его командировочных позиций, деяния первых на Руси православных десятилетий. Примерил их к будущему…

***

Мрачные сумерки уходили долго. Дымчатая полоса перед глазами, вначале узкая, как лезвие серпа, ширилась и светлела медленно, много недель кряду. Постепенно появились звуки. Спина стала чувствовать твердь ложа. Пришли и другие ощущения, вслед им – мысли. Руки и ноги не шевелились, но глаза сквозь пелену нечёткого сознания стали различать близкие предметы. Над головой – низкий потолок. Брёвна плотно уложены, образуя круглый свод. У стены стол. Большой. Выскобленный так, что лучи солнца, падающие в келью из-за оконца, расположенного за головой раненого, отражаются от столешницы, как от блестящей свежей лужицы. На столе ничего лишнего. У края, ближнего к лежащему на деревянном топчане человеку, – кувшин и кружка. Почти весь стол занят книгами в жёстких переплётах и принадлежностями для писания. Посреди всех этих предметов – большая свеча в простом подсвечнике. Над ней на потолке – ровный круг закопчённого пятна.

У стола – две скамьи. Старательно обтёсаны, чисты. В келье тишина. За стеной различимы звуки жизни. Первым был скрип колодезного журавля. Сердце вздрогнуло. Звук напомнил родную деревню. Семью напомнил. Мать, детей, жену. В каком далёком прошлом всё это было? И исчезло. Враз. Ночью, но не в страшном сне.

Вероломный набег на языческое поселенье был алчным и изуверски жестоким. Во тьме жгли все дома подряд, освещая ими, как факелами, проулки земного ада. Убивали, насиловали, грабили. Но главное – мстили ему, Благомиру, жрецу. Достойно служившему своим богам – богам его племени, его народа.

Благомир резко напряг тело, как тогда, когда отбивался от кучи упырей в обличье новообращённых христиан. Боль пронзила всё тело. Сознание отключилось. Сколько времени был в забытьи, не понял. Очнулся от негромкого стука двери и заботливого прикосновения ко лбу чьей-то тёплой ладони. Открыл глаза. Пелена сошла. Впервые увидел человека, который, как понял жрец, оберёг его от смерти. Конечно, с помощью его, Благомира, богов.

Лицо человека строго. Скулы волевого лица туго обтянуты кожей. Высокий лоб чист. Волосы седы, седее не бывает. Глаза добрые и озабоченные. Голос глухой, тихий, уверенный:

– Сын мой, рад я несказанно, что отошёл ты от тьмы безрассудства. Видно, Господь наш решил отодвинуть смерть твою, дабы к вере истинной мог ты обратиться.

Благомир в гневе поднял голову. Глаза налились кровью. Слов не хватило для возмущения.

– Остынь, сын мой. Успокойся. Тело твоё ещё неподвластно тебе. А дух и разум неспособны пока уверовать в Господне чудо твоего спасения. Мне понятен твой гнев на людей, принёсших тебе горе непоправимое. Но ты забыть их должен. Те люди не Христа, нашего Господа Бога всесильного, защищали, а свои земные делишки греховные вершили. И наказаны будут за то, горя в геенне огненной. Церкви не надобны смерти людские. У неё другой путь прозрения язычников. О том мы ещё поговорим. Но не сейчас. Теперь ты должен хлебца свежего поесть да водички освящённой испить. Сейчас их тебе принесу. Корешков полезных в лесу отыскал, настой тебе сделаю к вечеру. Даст Бог, поднимешься скоро. Тогда и разговор о Боге едином и о твоих богах поведём.

Прошло немало времени. Однажды ясным утром монах и жрец вышли на одну из первых дальних прогулок. Отец Алексий предложил в этот раз подняться на холм, на подветренной стороне которого разместился его крохотный монастырь.

Вокруг тихо и красиво. Лес в утреннем солнце светится серебристыми стволами берёз, слегка золотится цветами ранней осени… С вершины холма открылся мир родной земли. Жрец Благомир и монах Алексий перевели дух, осмотрелись и, не сговариваясь, воскликнули:

– О Боже! Как чудесно!

– О боги! Какое чудо!

У холма, там, где прерывается древняя тропа, веками натоптанная, сливаются водоворотом две реки. Одна поуже в берегах и радует взор простотой прямого русла. Вторая несравнима ни с чем. Чудесно преодолевая все препятствия, течёт она широким потоком средь лесов, холмов и полей, по жизни течёт. Над местом слияния вод клубится туман, осторожно и заботливо рассеиваемый лучами восходящего солнца.

Отец Алексий предложил Благомиру отдохнуть. Присели на природой сотворённые скамьи из стволов давно павших деревьев. Издали донеслись звуки жизни соседней деревни: лай дворовых собак, трели пастушьего рожка. Благомир согнулся в плечах, помрачнел лицом. Отец Алексий видит это, понимает причину. Смолчал. Не мешает мыслям человека, израненного душой и телом.

Наконец Благомир заговорил:

– Отец Алексий, я благодарен тебе за спасение. За излечение, за уход. За то, что приютил. За наши беседы. За хлеб, за соль. За всё… Но я должен покинуть монастырь. Боги мои не позволяют оставаться у тебя, зовут отмстить врагам, кои смерти предали семью мою, мой род, мою общину.

Гнев, горе и незажившие раны заставили жреца замолчать. Отец Алексий дождался, когда бледность сойдёт с впалых щёк больного, утешительно положил свою ладонь на согнутый раной локоть Благомира:

– Не гневи Бога, сын мой. Успокойся. Во гневе мысли неправедные появляются. А тебе в делах твоих будущих ошибаться нельзя. Ты ещё молод и духом крепок. Тело излечишь окончательно, тогда и действовать будешь. Вот важно, как будешь действовать. Мстить не пристало человеку. Судить виновного надобно. Но вначале доказать вину следует, а без суда можно и невинного наказать. К тому же праведная кара от Бога нашего уже настала. Я узнал это от странствующего люда, пока ты в беспамятстве находился. Изверга воеводу Мерзавого и братков его Осину и Ворона, что деревню твою сожгли и людей зверски изничтожили, убили их же разбойные люди, не поделив воровской добычи. Да и остальные будут наказаны. Все они в геенне огненной гореть будут.

Благомир не удивился. Понял – боги языческие покарали врага жреца. Но опечалился. Он обязан сам это исполнить. Так исстари принято в его племени. А что касается суда честного, то прав монах.

– Отец Алексий, ты сказал, что наказание за преступление не полезно без суда. Ты прав совершенно. И мы в мести своей этому обычаю следуем. Сгоряча не мстим, жрецы да старцы того не допускают. Рассмотрением обстоятельств причинённого зла начинается месть наша. Без сознания человека в вине своей, притом без принуждения жестокого, подозреваемый не станет виновным. А сознавшемуся – кара. По мере вины и другим обстоятельствам.

Отец Алексий внимательно слушал. Но сейчас настойчиво вмешался:

– Ты говоришь, сын мой, – обстоятельства разные. А кто даст ответ уверенный, что обстоятельства те не случайными были, да и сознаться человек может вынужденно, даже без принуждения. И меру вины человек мстящий точно определить не сможет. Гнев мешать будет. Потому суд вершить могут только люди доверенные, мудрые жизнью, знаниям нужным обученные. И, главное, беспристрастные и по воле Бога судящие. Такой суд праведным будет. И кара справедливой станет. На том церковь наша настаивает. Тому Христос, Бог наш, учит.

Благомир хотел возразить, но отец Алексий мягко его остановил:

– Потерпи немного, дай мне договорить. Твой гнев оправдан, и причины его мне понятны. Ты потерял семью от нетерпимости жестокой. И это не по-божески. Мне подобное хорошо знакомо. В моей далёкой молодости братьев моих и сестёр по вере соплеменники-язычники убивали, сжигали, как и твоих родных ныне. Меня, христианина юного, и всю семью мою – мать, отца, жену молодую и сына крошечного – бросили в яму тюремную. За веру нашу православную терпеть пришлось нам страсти нечеловеческие. Сына на глазах моих и его матери разорвали. Жену в рабство печенегам продали. Мать моя от горя и зверств померла. Отца при сопротивлении убили. Меня самого, скованного по рукам и ногам да в шейной колоде, множество лет в яме сырой застойной держали. Спасся от смерти голодной только сердобольностью некоторых охранников. Из ямы-тюрьмы жестокой избавило крещение Руси при Владимире Красном Солнышке. Да и то не скоро. Видно, не сразу вспомнили о нас, мучениках за веру Христову. Но, выпустили когда, мстить не стал. Хотя за годы мытарств мысли в голову всякие приходили. Не мстить язычникам, а обращать их в веру истинную принялся. Для того не один обет Богу дал. И вот монастырь наш да часовенку придорожную обустроил. Истину разъясняю, учу помаленьку – народ, окрест живущий, людей странствующих. Сам хожу с проповедями. Летописи, надеюсь нужные, пишу. Чтоб ведали будущие поколения о жизни нашей. Чтоб ошибки, нашим подобные, не свершали. Чтоб не обманывали их, во всяких случаях, ни свои, ни чужие воровские людишки. Чтоб гордились предками своими – их заслугами да успехами немалыми.

Благомир слушал внимательно, позабыв на время боль в сердце. Но внимание из сказанного монахом обратил главным образом на то, какое семейное горе отец Алексий пережил в молодости, на заключение его в яме застойной. Всё это близко ему, соболезнованно. Но непонятно смирение монаха. Как же не мстить, а прощать виновных и учить их терпеливо верованию новому? Благомир вздрогнул: ведь он, жрец, убеждённо верующий в своих богов, тоже должен быть тем, кому отец Алексий мстить обязан. А он на деле проявил то, о чём глаголет. Подобрал раненого язычника, поджидающего смерть в беспамятстве на пепелище векового поселения, в монастырь православный снёс, от смерти неминуемой спас и теперь ещё в вере своей просвещает. Что же заставляет этого немолодого уже человека, наделённого разумениями разными, так поступать? Неужто Бог его так могуч, что вера в него делает человека и сильным, и всё претерпевающим, и всё преодолевающим?

Отец Алексий уловил новые мысли у своего гостя. С учётом того продолжил:

– Жизнь на Руси сложна. И прежде была, до крещения, и ныне сложной остаётся. Жизнь сложна у всех народов. Господь-то один на всех. Но у нас, славян, сложности особые, жизнью нашей сотворённые. Потому и нравы славянские иные, чем у соседей. И лучшие наши нравы, и худшие. Последние, худшие, изменять надобно проповедями терпеливыми, а лучшие множить да другим народам в пример ставить. Не для гордости иль превосходства, а чтоб помочь им. Церковь православная и начала так действовать. Задуманное свершается медленно, уж более двух десятилетий стараемся, но всё же со временем, несомненно, свершится, Бог даст.

Жрец и монах молча сидят на вершине холма. Вид окрест стал ещё краше. Солнце поднялось. Тепло его и осторожный ветер несколько рассеяли туман над водоворотом слияния двух главных славянских потоков. Сквозь светлые разрывы тумана стали проступать объединённые воды единой, полной жизни реки.

Отец Алексий поднялся. Подавая руку, обратился к Благомиру:

– Пойдём, сын мой. Настой лечебный тебе пора принимать, а меня дела ждут. Вечером, когда свободней стану от забот монастырских и мирских, поговорим с тобой о душе, о верах наших, о жизни славянской, об ином важном…

Дни шли своим чередом. Заканчивалась осень. Деревья в лесу оделись в багряный наряд. По утрам случались заморозки. Близилась зима. Дела мирские по подготовке к ней занимали всё больше времени, торопили и служителей монастыря.

В один из последних тёплых дней два человека усердно вскапывают монастырский огород. Оба одинакового роста, оба одинаково умелы. Один, который старше и заметно согбен в спине, торопится с энергией потомственного крестьянина. Другой, моложе намного, с согнутой в локте рукой, обгоняет напарника, стараясь выполнить побольше монастырской работы…

***

Изменчивой была минувшая зима. Жестокие морозы сменялись промозглыми оттепелями. Южный ветер с тёплых морей вытеснялся холодной влагой западного океана. Сухость северного ветра разрывалась ожесточёнными вихрями с востока. Были они частыми и свирепыми, несли в себе метельную смесь заволжской пурги и остатков закаспийского зноя. Суровым и напряжённым для Руси начинался одиннадцатый век.

Великий князь в смятении. Дела государственные беспрестанно усложняются; приходят новые заботы, трудности, беды. Надежды на скорое изменение нравов после крещения не оправдались. Бог всесилен, но сила его, князь начинает сознавать, не в радении о ровной дороге беспечной жизни, а в поиске бесконечного множества тернистых путей.

Вражьи нашествия, восстания порабощённых племён, побеги рабов, бунты челяди, распри близких людей, заботы о мирской жизни, повседневные несчастья, нескончаемые опасности сыплются на князя с постоянством смены дня и ночи. Клыками диких вепрей терзают земли Юго-Восточной Руси непрерывные набеги печенегов. Алчущими полчищами идут на Русь, грабят, жгут, убивают, угоняют в рабство тысячи и тысячи русичей. Самых красивых женщин, самых сильных мужчин, здоровых детей. Война, как отмечают летописцы, «беспрестанная и сильная». Особенно в 992, 995, 997 годах, и после, и после, и после…

Беспокоит и Север. Норвежский принц Эрик четыре года воюет с князем Владимиром. Пытается отрезать у Руси её северо-западные волости. Взял приступом древнюю Ладогу, бывшую резиденцию Рюрика.

В конечном итоге победила Русь. Неким единением, силою духа славянского, смелостью воинства русичей. Народной хитростью, опытом воевод, старейшин, старцев. Особой святостью первых поколений православных священнослужителей и искренних христиан юного отечества.

Приняв православную веру, князь сумел загладить в определённой мере прошлые ошибки; те, конечно, которые можно было загладить. Стремился не совершать новых. Расширил и укрепил границы, упорядочил воинство. Начал просвещение. Строил церкви, узаконил для них материальную и финансовую поддержку. Создал духовное училище. Воздвиг пограничные города по берегам рек – Десны, Остры, Трубежа, Сулы, Стугны; разумно заселил их лучшими мужами земель русских: новгородцами, кривичами, чудью, вятичами. Северные славяне и их исконные соседи храбро стали на защиту южных рубежей Руси. Затвердил князь государевы советы с мудрыми людьми, отечественными и иноземными. Опекал, по понятиям своего сурового времени, простой народ. Взрастил всем тем у людей веру в лучшее будущее. И получил имя Красное Солнышко.

Однако совершил в это время великий князь особую ошибку. Последнюю из непоправимых, по примеру своего отца, свойственную тому времени. Если бы её удалось избежать – о, насколько иначе могла бы сложиться история Руси – России…

Умирали близкие. Похоронили первую жену Рогнеду. Через двадцать три года после крещения Руси скончалась великая княгиня Анна, вторая после княгини Ольги путеводительница христианства в России. Из родных людей остались дети. Много. Больше, чем волостей, а надо каждому сыну дать княжество. И пришлось мельчить земли славянские. Новгородскую волость поделили на Новгородскую и Псковскую, в Киевской выделили две особые волости: Древлянские земли и Туров… Прежними остались немногие.

Отец посадил сыновей править удельными княжествами. А как же иначе? Роднее и надёжнее ставленников быть не должно. Но случилось иное…

Умер великий князь Владимир, расколов пополам первую треть одиннадцатого века, поделив лето поровну – на «до» и «после»: до осени и после весны, отделив жизнь языческую от христианской жизни. Сердце князя остановилось в Берестове, близ Киева, оборвав счёт свершениям великим и ошибкам непоправимым. Закончилась земная жизнь Владимира 15 июля 1015 года, спустя двадцать семь лет после крещения Руси, на тридцать пятом году великого княжения.

В столице, ближе к престолу, находился в то время Святополк, сын то ли родной, то ли усыновлённый. Послу Истории точно установить это не удалось. Подалее от столицы, в воинском походе, пребывал Борис, которого, по многим свидетельствам, отец ценил более других и надежды на него возлагал самые светлые. Оттого, наверное, и врага бить направил. Ещё дальше находился Ярослав, ушедший, как некоторые письмена сообщают, в западные земли, готовить варяжскую дружину против тогда ещё живого отца, дабы не платить ему налоги. В других удельных княжествах сидели князьями прочие сыны да другие родственники. Неродных во власти вроде бы не было.

Рядом с великим князем при его внезапной смерти находились люди разные, но, видимо, верные и о светлом будущем Руси помышляющие. Опасаясь злонамеренных действий, смерть сделали тайною, на время, пока надёжные люди в столице не узнают о ней прежде, чем властолюбивые наследники. Завернули тело князя в ковёр и в ночь после смерти свезли в Киев, поместили с почестями в мраморном гробу в Десятинной церкви.

Тайну на Руси долго не сохранишь. Тем паче столь для народа важную. Множество людей, и знатных и убогих, с печалью глубокой и, надо думать, искренней оплакивали своего государя…

Посол двадцатого века, всё ещё пребывая в юбилейной командировке, тоже попал под чары скорби по великому князю, но вовремя остановился. Истории не пристало поддаваться чувствам человеческим, надо работать беспристрастно. Потому, порой невольно, а порой умышленно смешивая терминологию конца и начала второго тысячелетия, мысленно свершил краткую констатацию фактов, смерти князя предшествовавших и за ней последовавших:

«Великий князь Владимир дал земли удельные сыновьям с их партиями во владение, надеясь, рациональное, и в управление, надеясь, эффективное. А сыновьям того казалось мало. Каждый хотел иметь больше, а лучше всё – Русь. Но терпели сыновья. Пока отец был жив. Смерть государя-батюшки окрылила сыновьи и партийные тёмные надежды. И стали братья братками, приватизировали земли свои из нерационально управляемых в собственность, для страны неэффективную, и, подняв копья-указы да мечи-ваучеры, пошли друг на друга войной братоубийственной, для народа гибельной. С целью – приватизировать великокняжеский престол и, главное, всё то, что с ним связано. И началась на Руси первая массовая борьба власть имущих за власть высшую. Начался передел земель да сокровищ Руси. Подобно тому, как почти через тысячу лет то ж самое сделали их потомки».

В этот момент мысли Посла путаться стали, раздвоились. Истории известно несколько версий борьбы за власть наследников престола и действий простого народа. Две из них основные. Различия между ними для Истории несущественные, но всё же имеются. Вкратце заключаются в том, кто из братьев первым убил второго и в какой последовательности после убивали другие братья друг друга. Последовательность и точное количество погибшего при этом народа неизвестны. Однако бесспорно то, что множество, хватило бы ещё на одну Русь, считая неродившихся потомков…

Ярослав, сделав всё, что сделал, теперь не столь важно, по какой версии Истории, утвердился на престоле и стал Мудрым. Правда, прозвища этого при жизни своей не имел, и когда оно появилось, никому неведомо. Особенно уверенно почувствовал себя князь, когда последний братец, Мстислав, помер. Будто бы случайной смертью, на охоте весёлой. Теперь Ярослав ещё более мудрым себя осознал и, объединив страну, рулить ею стал твёрже. Реструктуризация земель приостановилась. Закабаление народа продолжилось, но в меньшей мере. В рабах и до того было немало русичей. Великий князь правил почти единодержавно. Власть его, где-то жёстко и долговременно, где-то кратко и аморфно, простёрлась от моря Варяжского и венгерских земель до Заволжья и от Ледовитого океана до крымских земель и вод моря Русского, то бишь Чёрного.

В эти немалые годы Ярослав успел сделать действительно много мудрого, что подчёркнуто беспристрастно отметил Посол Истории. Разбил печенегов, надолго прогнал их от восточных и южных границ. Начал укреплять северные города. Строил соборы и церкви. Учредил первый свод законов – «Русская правда». В него вошли многие нормы традиционного права, выстраданные славянами на протяжении долгих веков, и семнадцать Ярославовых статей. Строились города. И не только на востоке, по примеру князя Владимира, но и на Балтике. В свою честь Ярослав заложил город Юрьев, впоследствии Тарту; на землях литовских поставил город Новогрудок.

Не ладилось на Юге. Затеял Ярослав войну с Византией вопреки завещаниям отца. И эта война оказалась трагичной. Большая часть русского войска погибла в море от сильной бури. Оставшихся в живых воинов, несмотря на их отчаянную храбрость, пленил византийский царь Мономах. Страшная участь постигла русичей: многие из них были ослеплены. Мир с империей Русь заключила лишь годы спустя, династическим браком: четвёртый сын Ярослава, Всеволод, женился на дочери византийского императора Константина Мономаха. И пошли позже на Руси свои князья Мономаховичи.

Стал Ярослав дружить со многими ближними и дальними странами. Сестру Марию, дочь Рогнеды, выдал замуж за Казимира, короля польского. Сына Изяслава женил на сестре Казимира, дочь Елизавету выдал замуж за короля Норвегии. Сам женился на дочери шведского конунга Олофа. Старшую дочь Анну выдал замуж за короля Франции Генриха Первого. Анна правила Францией и после смерти мужа, оставаясь регентшей своего малолетнего сына, будущего короля Филиппа Первого. Вторая дочь Ярослава стала женой Андрея, короля венгерского. А дочь Елизавета после гибели мужа, короля норвежского, вышла замуж за короля датского. Юг, Запад и Север становились родственными. Прекрасные примеры для поздней Руси.

У Посла шея занемела от успешных поворотов Истории. Русь роднилась с окружающим миром. Мир нуждался в Руси. Объединяясь в большое государство, тем крепясь и мужая, становилась Русь на путь к России. Посол знал по опыту Истории, что большая держава, военной силой мощная, может и должна стать великой. Но для этого надо достичь ещё и мощи экономической. И благосостояния народного…

Усмехнувшись несвойственной для Ярославова времени терминологии, Посол Истории поспешил на Юбилейное Вече, чтобы коллегиально подвести условную черту под началом Руси – России.

– Базовые цели поставлены и в немалой степени достигнуты, – напоминает участникам Веча вездесущий Посол. – С успехами, для того времени существенными, и не без ошибок, для того времени объяснимых. Понадобилось на это немногим более сотни лет. Немало, но и не много. Миг один, с точки зрения Истории…

Согласившись с такой оценкой труда далёких предков, мудрейшие участники юбилейного форума задались важным вопросом: что же добавили к содеянному властелины последующей тысячи лет?

Дабы найти правдивый ответ на этот вопрос и побуждаемый, как прежде, проблемами современной второму миллениуму жизни отечества, Посол вновь устремился в российское прошлое. Чтобы отыскать в жизни ушедшей те пути, которые мудро и с любовью проторены предками, те дороги, по которым не следует двигаться потомкам.

Первое, что ярче иного увиделось…

…На огромном поле, каких на Руси несчётно, собрались княжеские дружины. Справа разместились люди князей алчных и коварных, слева выстроились люди князей властолюбивых и жестоких. Стали друг супротив друга, желая отнять у противника жизнь, землю, людей, а главное, отнять власть у одних князей, дабы прибавить власти другим князьям.

Долго стояли супротивники, оскорбляя друг друга. Выбирали в поединок борцов-богатырей. Мерились силою малых дружин. Пускали стрелы на меткость и дальность. Но победителей всё не объявлялось. Сильны да метки были все русичи: и те, что справа, и те, что слева выстроились. И тогда решили князья, не спросясь ратников, биться всеми силами своих дружин немалых.

В это время и подоспел к противникам – сородичам-единоверцам – отец Симеон. И стал действовать уговорами. То с одним князем беседовал, то другого убеждал – в общем, всех молил и именем Бога к миру призывал. Но изменить княжьи планы кровавые, междоусобные не удалось. И тогда взял отец Симеон свой крест монастырский в руки, сел на обозного коня и выехал в поле, так чтобы стать между соперниками.

Над полем перед тем плыла туча гнетущая. Но солнце пробило её светлым лучом и озарило всадника благой надеждой. Вознеся руку с крестом, в приветствии обнажив седую голову, отец Симеон что было сил воскликнул:

– Русские! Посреди земель наших, всем достаточных, собрались вы, слуги Господа нашего единого. Сильные из сильных. И те, что справа, и те, что слева. Образумьтесь! Не идите на погибель. На кого Русь оставите? Кто защитит её от ворогов? Кто станет родить и растить потомков? Кто расцвет страны сотворит? Русь всегда Русь! Но без вас слабее станет, будущее её темнее будет. Не враждуйте! Единяйтесь! Этим любовь к Богу проявите. В этом святая цель Руси! Единяй…

Две смертоносные тени, пропитанные ядом междоусобных стрел, вонзились в тело отца Симеона. И справа, и слева. Тонкая ткань монашеских одежд не уберегла защитника святой веры, борца за единство русских земель, посланца седой мудрости, носителя любви к людям, творца светлых надежд.

Солнце отвернулось от княжеских шлемов и, возмущённое, зашло за тучи на долгие века. Отец Симеон, в дохристианском прошлом языческий жрец Благомир, мудростью отца Алексия обращённый к святой вере, раскрылил руки крестом, расправив и ту, что согнута была старой раной. Вгляделся в открывшееся ему небо и, падая, развернулся так, чтобы замертво лечь преградой враждующим князьям, телом своим помешать русским убивать русских…

Тучи ещё ниже опустились над полем брани. В заоблачной выси назрела гроза. К вечерним сумеркам земля была засеяна русскими телами. Лежали они, как угодно было злой и беспощадной силе демонической власти ночи…

…Спустя время, для Руси чрезмерно междоусобное, средь далёких восточных просторов Великой степи начали медленно, но верно объединяться монголы, один из самых малых и разрозненных тогда народов. Выбрали при этом мудрого хана и присоединили те народы, что поболее. И так далее, и прочее…

При мысли, чем это великое единение закончилось, Посол содрогнулся. Тотчас на память пришли два события, уж очень знаковые и для времён Древней Руси, и для всей последующей жизни России. Первое – разгром княжеских дружин на реке Калке. Второе – нашествие на Русь Орды.

История напомнила Послу суть этих событий, разных, но взаимосвязанных и ставших следствием предшествующих процессов в Европе и Азии, и в целом и в частностях подготовленных междоусобными процессами жизни Руси. Разгром умелым войском единой Орды умелого войска раздробленной Руси. Победа монолита из двадцати тысяч храбрых воинов, сцементированных волей и единоначалием хана, над дружинами из восьмидесяти тысяч отважных бойцов, разобщённых тремя самостийными князьями – русскими и половецким.

Посол от этих напоминаний вздрогнул, проникшись величайшей трагедией происшедшего. Проницательней вгляделся в спектр сих времён… Здесь мечами, пиками, стрелами стыкуется Европа с Азией; мотыгой, серпом и молотом сближаются Запад и Восток. Здесь сращиваются племена и народы. Плотью, кровью, нравами…

Вновь и вновь всматривается Посол в земли командировочной работы. Красивы они. Зелены, белы, голубы, румяны. Притягательны многоцветьем, простором, волей. Почти как в его, двадцатом, столетии. И так же под корнями каждого дерева, ныне растущего, покоится прах пращура, из каждого куста разноцветьем ягод выступают кровь и слёзы древнейшего воина, каждая былинка в утренней росе искрится потом древнего труженика, от каждого цветка исходят чарующие ароматы веры, надежд и любви далёкого предка…

Тут-то и пришли к Послу мысли беспрецедентные, любовью к отечеству, к духу народному вдохновлённые. А если бы всё, что в прошлом злом было, переменить? Хотя бы раз в истории! Для эксперимента, второму миллениуму, грядущим юбилеям отечества посвящённого!

Посол понимает, конечно, что у него возникнут проблемы с Историей, снарядившей его в нынешнюю командировку. Дескать, не по заданию действуешь, уважаемый. Но рассчитывает на терпение и милость к себе нередко благосклонной к Руси Истории. Объявятся, несомненно, и критики, и оппозиционеры. От них Посол пощады не ждёт. Скажут, взялся не за своё дело, к тому же несбыточное. А важные учёные, усмехнувшись скептически, непременные сомнения выскажут. И будут утверждать бесспорное: историю прошлую не переделать, разве только можно переписать. А особо дотошные да объективные уверять не ко времени станут, будто анализ истории недопустим, преступен даже, в отрыве от конкретных условий конкретного места и времени…

Посол взволновался перед лицом будущих порицателей и гневных критиков. Но всё же не отступил. Подводя итог сомнениям обоснованным и намерениям тернистым, выстрадал главную на сей момент надежду: будто бы власть и народ едины и потому одновременно и совместно с Историей задумываются над тем, что и как делать, прежде чем реформировать страну, чтобы последующие перемены не привели к реке Калке и нашествию Орды.

Память Посла воскрешает удачные примеры истории мира и отечества, и тут же они вплетаются в судьбы полюбившейся ему Древней Руси. Но…

Жестокие строки древнерусской летописи, в редакции беспристрастного Василия Никитича Татищева, жаром ядра солнца запылали перед глазами Посла Истории:

«Прийдоша языци незнаеми, безбожнии агаряне, их же никто добре весть, кто суть, откуда изъидоша, и что язык их, коего племени и что вера их. Зовутся бо татаре, кланяются солнцу, луне и огню. Неци зовутся таурмени, ини зовутся кумани, ини монги».

Не ведали русичи, не ждали люди земель русских нашествия смерть и ужас несущей Орды. Кто эти люди, откуда пришли? Почему так скоро, так лихо покорили могучую Русь? Всем казалось, да что там казалось, – все уверовали, что настал «конец мира», пришёл «конец времён».

Посол читает Лаврентьевскую летопись: «В лето 6745 (1237)… В то же лето, на зиму, пришли с восточной стороны на Рязанскую землю, лесом, безбожные татары, и начали разорять Рязанскую землю и захватили её до Пронска; захватили и Рязань весь и пожгли его, и князя их убили, кого же взяли, одних распинали, других расстреливали стрелами, иным же завязывали руки назад; и много святых церквей предали огню, и монастыри и сёла пожгли, имущества немало отовсюду взяли; после этого пошли на Коломну.

…Той же зимой взяли Москву татары, и воеводу Филиппа Нянка убили за православную христианскую веру, а князя Владимира, сына Юрия, захватили, людей же перебили от старца до сущего младенца, а город и церкви святые огню предали, и все монастыри и сёла пожгли… Той же зимой подошли татары к Владимиру…»

Посол всматривается в нескончаемый перечень сожжённых городов, в бесконечную череду злодеяний врага. Везде жесточайшая смерть, везде беспримерные пытки, везде изуверское насилие, везде бесчеловечное обращение с людьми, везде осквернение святынь…

«…Суздаль и Святую Богородицу разграбили, и княжеский двор огнём пожгли, и монастырь святого Дмитрия пожгли, а прочие разграбили; а черниц старых, и попов, и слепых, и хромых, и горбатых, и больных, и людей всех иссекли, а юных чернецов и черниц, и попов, и попадей, и дьяков и жён их, и дочерей и сыновей их – всех увели в станы свои…»

Так начиналось почти двухсотпятидесятилетнее иго чужеземной Орды.

Вживаясь вновь и вновь в «Слово о погибели Русской земли», Посол читает: «…За грехи наши и неправды, за умножение беззаконий наших наслал Бог поганых, не их милуя, а нас наказывая, дабы воздержались от злых дел. И этими наказаниями наказывает нас Бог, дабы мы опомнились и воздерживались от дурного пути своего…»

Посол Истории вздохнул в беспристрастной тревожности, памятуя лихие деяния многих грядущих времён, и вернулся в века ордынской неволи…

…Осень 1263 года – относительно спокойная и очень холодная. Русь застыла после искромётных вспышек восстаний в северо-восточных славянских землях.

Надолго ли? – подавляя недуг, размышляет Александр Ярославич по пути домой из Орды. Великий князь доволен результатами очередной поездки к хану. Ездил на поклон, чтобы «отмолить людей от беды», отменить участие русских воинов в войне ордынцев на Кавказе. Отторгая необычную и внезапную боль, возникшую в Орде, князь вспоминает свою короткую, но очень сложную и трудную жизнь. С одиннадцати лет на коне, с пятнадцати – на княжеском поприще. Детские забавы и во сне не приходили. Но сколь много обид, разочарований, унижений и скорби, совсем не детских…

Сейчас князь вспоминает не обиды – вспоминает победы. Их на счету Александра Невского немало. Особенно памятны те, что влияли на сохранность и целостность Руси. И Невская битва, и Ледовое побоище, и ещё многие… И с Западом, и с Востоком.

Не покорил Запад русских силою. Начал обхаживать лестью. Папа римский отправил к Александру своих представителей. Легаты подарками уговаривали князя вступить под покровительство римского престола. С вытекающими из этого последствиями.

Александр Невский отверг и это «нашествие». При этом понимал: его победы над шведами и крестоносцами не обеспечивают стабильности на западе Руси. Тем более после отказа от покровительства папского престола. Нужны союзники. На Руси их в достатке не найти. Всяк удельный князёк в великие метит. Их серый мирок – власть и корысть. Судьба страны таковым безразлична. Нужен союзник внешний. И по силе соизмеримый с силой Запада. Выбор невелик. Это Орда. Из двух зол князь выбрал то, которое в это время в меньшей мере претендовало на духовный мир русских людей, на веру, на православие и, как ни странно, не покушалось на целостность Руси…

Посол Истории, по своему обычаю, в беспристрастном размышлении… И продолжает напоминать юбилейному форуму времена ордынской неволи, экстраполирует их на будущее. Мудрые участники Веча анализируют…

…По нетоптаной траве заброшенных полей бредёт толпа рабов. Хозяева отпустили на свободный прокорм. От обессиленных мужиков и потерявших женственность баб проку нет. Убивать не стали, экономя время и оружие, полагаясь на экономически выгодные Орде воспроизводственные процессы этих поротых русских. После долгой дороги люди в изнеможении и безразличии к родным местам пали на землю. Отлежавшись, принялись рассматривать друг друга. Лица смутно знакомы: то ли соседи, то ли родственники; возможно, бывшие жёны и мужья. Разбились на кучки случайным образом. Стали возводить жильё. Из двух-трёх разрушенных изб отстраивали одну. Строительные бригады превращались в семьи. Так легче надеяться, строить и жить.

Через два года появился ордынец. Осмотрел дворы. Посчитал животину, замерил поле ржи, пощупал бицепсы у мужчин, походя хлопнул по двум-трём женским задам и уехал. Приказал ждать осенью.

Стали наезжать и дворовые местного князя. Они с прищуром оглядывали подрастающее хозяйство и, пощёлкивая кнутами, молча уезжали.

Подошла осень. Женщины возились с детьми и хозяйством. Мужики гадали, кого из них и что из накопившегося добра заберут монголы. Накануне событий над селом сгустились грозовые тучи. Молнии сверкали, гром не смолкал, но дождя не было. Лишь меж изб загуляли пыльные смерчи. Они вмиг валили изгороди, срывали крыши, рвали бычьи пузыри на крохотных окнах. К заходу солнца всё стихло. В страхе затихли и люди, опытным сердцем чувствуя близость ещё большей беды.

Предчувствия не подвели. Утром на село покатилось серое облако пыли, за ним послышался топот копыт. Селяне прятали скотину, прятались сами. По дворам уже шныряли, гремя оружием, мечники местного князя. Торопились, боялись кого-то. Хватали зерно и живность, что на глаза попадались. Для острастки и дабы продемонстрировать власть свою, местную, секли тех, кто ближе оказывался.

Князь, важно восседая в богатом седле, рассматривал единственную в селе грудастую бабу. Главный мечник ожесточённо драл ей волосы, когда бросалась она к валявшемуся в пыли грудному ребёнку. Князь кнутом хлестнул дурно орущую бабу, им же огрел неумелого мечника и отъехал в сторону кулей с зерном, по пути конём затоптав ребёнка.

Управились быстро. Загрузились данью, бабой в качестве штрафа и спешно исчезли в облаке всё той же серой пыли. Позади остались разорённое село, затоптанный ребёнок, бабы, ревущие в страхе, и мужики, в ещё большем страхе, безмолвно глядящие вслед княжьей ватаге.

Чрез время немалое народ расползся по выпотрошенным избам. У кого сохранились силы, молились, благодаря Бога за счастливое спасение. Придя в себя, стали собирать обронённое воинством зерно, проверять заначки. Подсчитали – еды на зиму всем не хватит. Чтобы не помереть голодной смертью, надо что-то предпринять. Глаза тех, которые покрепче, забегали по старым соплеменникам и не оклемавшимся после порки детям. Принятие решения оставили на завтра: утро вечера мудренее.

А завтра, с рассветом, по утрамбованной конной дороге нагрянули ордынцы. Гневу и безумству их не было предела. Кто посмел похитить их зерно, их животину, их рабов? Тотчас убили старых и хилых. Жестоко высекли остальных. Но не это главное. Важен порядок. Старший воин затребовал на правёж местного князя.

К вечеру прискакал тот на вспененном коне. На ходу соскочил. На коленях продолжил свой холопский путь к ногам ордынцев. Получив несколько хлёстких ударов плетью, подобострастно облобызал им обувку, очищая её трясущимися губами от ошмётков навоза и грязи. Получив разрешение подняться, тут же стал исповедоваться и вымаливать пощаду. Во всём, дескать, соседний князь виноват: это он разграбил село и это он грязными словами хулил монголов…

В селе остались всё ещё живые люди. Прокормиться до весны теперь, наверное, смогут.

Безымянные, безмолвные существа ждут своей участи. Тлеет в пепелищах, сгибается в страхе, безумствует в ужасе, утопает в крови первый век ордынского ига…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.