Валерий Красников
Скверная кровь

© Красников В.В., 2022

© Художественное оформление серии, «Центрполиграф», 2022

© «Центрполиграф», 2022

Глава 1. Выжить любой ценой

Когда тебе за пятьдесят и уже нет работы, а в стране кризис, в умах политика, в супермаркетах цены стремятся за растущим долларом, друзей не осталось, потому что есть жена и она снова кричит «Козёл!», то чувствуешь себя если не той гордой тварью с горизонтальным зрачком, потому что рогатый в твоём воображении непременно горный, то настоящим взбешённым животным, готовым надеть супруге на голову кастрюлю и стучать по ней разделочной доской, но вместо этого… Молчу в ответ, натягиваю куртку, обуваюсь и хлопаю дверью.

На улице зябко и ветрено. Жалею, что не надел шапку. Вид яркого солнца за окном обманул. Я хочу работать, а не сидеть дома и ждать прихода любимой жёнушки и снова слышать от неё без повода что-нибудь обидное вроде «диванный аналитик» или «водитель дивана», а всё потому, что она больше не может видеть меня лежащим на нём!

А утро было замечательным. С той минуты, как только я открыл глаза и увидел в окно кусочек голубого неба, почувствовал, что жизнь прекрасна, полна солнечного света, надежд и даже сил изменить свою жизнь. Ведь не всегда я просыпался в таком настроении. Иногда по утрам не бывало солнца, предстоял день уныния, какого-то мрачного застоя души и скуки, неприятного осознания пустоты в жизни. Но даже сегодня, когда я чувствовал себя таким счастливым, хмурое лицо супруги тучей врезалось в ясное небо моего счастья.

Когда это началось? Когда она стала разговаривать со мной отрывисто, язвительно, с упорной неприязнью? Гадать не нужно. Уже через месяц после моего увольнения. Заводик наш производил бытовую химию, а я последние двадцать лет жизни занимал там должность главного инженера. С приходом кризиса учредители сменили на предприятии директора, а назначенный на его место новый приступил к работе, формируя команду под себя. Пришлось написать заявление по соглашению сторон. А может, права моя жена – тряпка я…

Серые дома, трещинки на асфальте и песок у бордюрного камня. Тропинка через газон с жёлтой пожухлой травой – это помню. Открываю глаза и… Ничего не понимаю. Что произошло? – Вижу, что нахожусь в каком-то цеху: сквозь прозрачное стекло наблюдаю под высоченным потолком силовые балки, неподвижный рельсовый кран. Сквозь стекло… Моргаю и понимаю, что пошевелиться не могу, лежу, будто в гробу. Паникую и стучу кулаками по прозрачной крышке. Меня похитили! Теперь разберут на органы! Успокаиваюсь, потому что нервически посмеиваюсь над своим допущением: «Кому я нужен?»

Бесшумно поднимается крышка моего «гроба», и тишина рвёт шаблон: я был готов услышать специфический шум, царящий на любом промышленном предприятии. Сажусь и вижу, что на мне нет одежды. Совсем нет, и труселей тоже! Слышу голос:

– Как вы себя чувствуете?

Верчу головой – и никого рядом не обнаруживаю. Понимаю, что вопрос звучит внутри черепной коробочки, хотя и присутствует иллюзия яснослушания.

– Хорошо чувствую, – отвечаю.

А ведь действительно чувствую себя замечательно! Бежать, лететь, скакать, парить… Легко оказываюсь на ногах. Металлический пол приятно холодит ноги. Смотрю на стройные, мускулистые икры и не вижу варикозных вен! Сразу простил своих похитителей. С той минуты, как только открыл глаза и увидел в окно синее небо, я ведь почувствовал особенность этого дня…

Дзинь-клац, дзинь-клац – стучат металлические ножки паучка размером с собаку. Перебирая лапками, он быстро оказывается рядом и достаёт манипуляторами из своего брюшка чёрный свёрток.

– Наденьте скафандр и следуйте за медицинским киборгом, – получаю от незримого обладателя приятного баритона инструкцию.

Скафандр в развёрнутом виде напоминает мне общевойсковой комплект химической защиты. Ныряю ногами в широкие бахилы, накидываю на плечи мягкую и тёплую против ожидания ткань, удивляюсь, когда, словно шагреневая кожа, покров плотно прилегает к телу. Мне сухо и комфортно.

Киборг заклацал конечностями, бросаю взгляд на пластиковый контейнер, из которого я недавно вылез, и спешу с лёгким волнением за паучком, гоня из головы догадки о засекреченной конторе, которой срочно понадобился инженер вроде меня.

Коридор-труба в диаметре около трёх метров с тусклым жёлтым освещением невидимых ламп оказывается не длинным – всего тридцать шагов до шлюзовой двери, массивной и широкой. Ожидаю, что она вот-вот откроется, допускаю, что нахожусь на борту современной подводной лодки, но мысли угасают, едва появившись, всего лишь от одного вопроса – зачем?

Тихое шипение слева не пугает, скорее интригует, и тут же слышу приятный голос:

– Войдите в вашу каюту.

Вхожу в кубрик и по привычке прикидываю – он около шести квадратных метров. Дверь за мной с шипением закрывается. Тот же голос внутри меня комментирует появление из стены выдвижной кровати и ящика с матрасом, наличие биотуалета, душевой кабинки и окна для подачи пищи.

Кидаю почти невесомый матрас на ложе, обнаруживаю в том же ящике валик под голову. Опустевшее хранилище тут же исчезает в стене. Ложусь, удобно устраиваюсь, повернувшись на бочок, и вздрагиваю от неожиданного появления в голове незримого собеседника. Тем же голосом меня информируют:

– Вам установлена нейросеть Игрок 753459876. Желаете сменить имя?

Перед внутренним взором появляются мигающие оранжевые пятна. Я зажмуриваю ещё сильнее глаза и начинаю различать слова «Да» и «Нет».

– Да! – кричу.

Слышу в ответ:

– Выберите себе новое имя. Внимание! От выбранного игроком имени зависит игровой сюжет…

Нервно посмеиваясь, не веря, что всё это происходит со мной, мысленно по буквам произношу:

– Амадей Амадеус Антон.

Спросите, почему я выбрал именно это имя? Не отвечу, потому что сам не знаю. Его первая часть возникла из пустоты, имя пришло на ум само, а Антоном меня звали последние пятьдесят лет.

– Принимаю. Формирую сюжет…

Лёгкое поначалу головокружение сменилось тошнотой, и перед тем, как сознание померкло, в черноте вокруг меня успел прочесть вспышку странного сообщения: «Выжить невозможно…»

Отвратительный запах тления беспокоит меня сильнее, чем тупая боль в затылке. Я открываю глаза и вижу нависшие надо мной чёрные взлохмаченные тучи. Большое бледное небо переполнено раскатами грома. После каждой вспышки молнии грохот отдаётся в моей голове усилением боли. Я лежу на чём-то мягком, но неудобном. Тело затекло. Пытаюсь приподняться, упираюсь рукой на что-то скользкое и замечаю вокруг обезображенные тлением тела. Затопленные грязью, в зловещих отсветах грозы они похожи на чудовищных утопленников.

Я ползу по разлагающимся телам и не сдерживаю позывов к рвоте: всё одно мой желудок пуст и исторгает только какую-то слизь. Если бы не проливной дождь, смывающий с меня грязь, я не выбрался бы из этого Ада.

Земля! Трава! – Моя радость, безудержный восторг отнимают последние силы, и я отключаюсь. Когда снова открываю глаза, дождь перестал лить, но всё вокруг ещё мокро, влажно, вымыто и затоплено. Красный рассвет освещает илистые отмели и лужи, подбирающиеся ко рву с «утопленниками» и каменным стенам за ним. За стенами ещё спит город. Я вижу башни и шпили, украшенные коваными флюгерами, домики с черепичными крышами.

Пытаюсь подняться. Не выходит: ноги не держат. Правда, голова болит уже не так сильно. Может, привык. Ползу к дороге. На обочине, вытоптанной тысячами ног, замираю, чтобы передохнуть, и снова проваливаюсь в черноту.

Тыкдык-тыкдык, тыкдык-тыкдык! Ухо, прижатое к земле, различает стук копыт. Пробую подняться. Удаётся только, подтянув колени к груди, сесть и обхватить их руками. Взглядом слежу за приближающейся каретой, запряжённой шестёркой ухоженных лошадей. На резных дверях этого архаичного транспортного средства замечаю позолоченный герб – голова медведя на кончике меча. Карета останавливается так, что этот странный герб оказывается прямо передо мной. На увенчанных короной кроваво-красных лентах вокруг герба читаю: «Амадей – Дом славы и чести». Написано не на русском, но читаю витиеватые литеры без труда. Вспомнив, что теперь и я Амадей, горестно улыбаюсь и тут же от боли сжимаю потрескавшиеся губы.

Дверца кареты внезапно открывается настежь, и я вижу ангела – потрясающе красивую девочку лет двенадцати. Брюнетка с голубыми глазами, коралловыми сочными губками, она смотрит на меня с грустью всего несколько секунд и исчезает в глубине кареты. Но я теперь знаю, что уже никогда не забуду её образ. Открытая дверная створка захлопывается, я больше не отслеживаю течение времени. Вздрагиваю от неожиданности, когда распахивается другая половинка двери и жгучий брюнет, одетый в белоснежный камзол, бросает к моим ногам кожаный саквояж.

– Элоиза, я последний раз иду на поводу у твоей прихоти, – говорит он с раздражением. Наверное, той очаровательной девочке.

Парень раскрытой пятернёй отбрасывает длинные волосы назад, и я замечаю отвратительный рваный шрам на его щеке. Юнец прожигает меня полным отвращения взглядом и захлопывает дверцу. Экипаж трогается в направлении города.

Я с трудом подтягиваю к себе подачку, долго вожусь с непривычным замком и, распахнув саквояж, вдруг захлёбываюсь слюной от восхитительного запаха хлеба и пряного мяса. Правда, съесть много не удаётся. Быстро пересыхает во рту, и я чувствую неуёмную жажду.

Сбивая в кровь босые ноги, бреду, будто странным образом знаю, что выйду к полноводной реке. Как дошёл, помню плохо. Запомнился страх встретить кого-нибудь, кто обязательно заберёт у меня саквояж, в который мои благодетели вместе с едой положили какую-то одежду и обувь.

Утолив жажду, я снова перекусил. Потом долго отмокал в воде, оттирая песком грязь и отвратительный трупный запах, до сих пор преследующий меня.

С восходом местного солнца распогодилось. Небо стало прозрачным и голубым, как дома, на Земле. И река пахла свежестью, и земля. Вспоминая ссору с женой, пробуждение на инопланетном корабле и попадание в эту ужасную игру, я машинально достаю из саквояжа потёртые кожаные башмаки с серебряными пряжками, старые, но облагороженные вышивкой штаны, шёлковую рубаху и камзол. Наверное, всё это принадлежало тому высокородному парню. «Как же я смогу этот подростковый наряд надеть?» – горестно улыбаюсь и, мазнув осознанным взглядом по своим рукам, потом ногам, поражаюсь, что раньше не замечал произошедшей со мной метаморфозы. Костюмчик, как и туфли, мне оказался впору. То, что теперь я двенадцатилетний мальчуган, меня не сильно расстроило. После всего, что со мной приключилось, этот факт я воспринял даже с оптимизмом. Вспомнилось, что мысли, как хорошо было бы вернуться в детство, меня в последнее время посещали регулярно.

Одевшись, чувствую себя гораздо лучше, пытаюсь обнаружить в голове какие-нибудь воспоминания. Должна же быть у мальчугана, чьё тело я занял, какая-то история, памятные события наконец. Увы, я просидел на мягкой травке достаточно долго, что даже почувствовал холод от ещё непросохшей земли, но так ничего и не вспомнил.

Встаю и неспешно иду к дороге. Попасть в город для меня важно прежде всего из соображений личной безопасности. Тут, если судить по одежде, эпоха соответствует земному Позднему Возрождению, этак век уже семнадцатый. Останавливаюсь, присаживаюсь на корточки и срываю с башмаков серебряные пряжки. Уж за них кто-нибудь точно меня прибьёт. Бреду и размышляю в основном об угрозах, таящихся за стенами города. Решаю, что в худшем случае местные криминальные элементы отберут у меня одежду, и успокаиваюсь. Мысли сразу направляются в нужное русло: «Я же умею читать! Значит, нужно наняться в какую-нибудь лавку и на первых порах помогать её хозяину чем смогу, чтобы побольше разузнать об этом мире».

Ворот у высокой арки на входе в город не оказывается, а вот стражники службу несут. На поясе у них болтаются узкие мечи, а на голове бликуют солнечными зайчиками железные шлемы. Штаны и куртки у местных защитников порядка пошиты из выкрашенной в рыжий цвет кожи. Оба здоровяка почему-то разглядывают меня, как редкую зверюшку. Я в свою очередь тоже глазею на них, пока не приблизился настолько, что обоняю запах лука и винный перегар. Шарахаюсь в сторону и слышу вопрос, который разит меня наповал и в какой-то мере открывает первый сюжетный квест:

– Полукровка, решил папашу навестить?

Оба охранника регочут, обнажив жёлтые зубы, но пройти не мешают. Я же ускоряюсь, чтобы не нажить на свою голову никаких новых неприятностей. Вопрос, почему они меня обозвали полукровкой, уже не даёт покоя. А спросить, увы, не у кого. Вернуться и поинтересоваться на этот счёт у стражников – идея так себе. Скверное настроение теперь усугубляется ещё и беспокойством: что со мной не так? Предчувствие, что наверняка об этом я скоро узнаю, делает мою походку нервной, я сутулюсь, испытывая от этого жуткий дискомфорт.

Впрочем, вскоре замечаю, что немногочисленные прохожие на меня внимания не обращают, и успокаиваюсь. С любопытством туриста посматриваю на старинные здания, вонзающиеся каменными шпилями в бездонное небо. Пахнущие ещё средневековьем узкие улочки сменяются одна за другой. Запах немытых тел, кислых щей, мочи и трупный время от времени доносится порывами ветра.

Людей вокруг становится всё больше. Пройдя два квартала и обессилев от толкотни и шума, сворачиваю в узенькую, относительно безлюдную улочку и вздыхаю свободно. Тут, у дверей, на вынесенных из дома стульях, непринуждённо восседают пожилые матроны и отцы семейств в довольно затрапезном виде, словно эта улица является частью их дома. Кое-где на мостовой играют дети, облезлые, худые кошки воровато пересекают улицу, гугулькают под ногами и на карнизах голубиные пары…

– Амадеус, что ты тут забыл? – Шкет на голову ниже меня дёргает за рукав и продолжает удивлять: – Тебе повезло, что Маркус сопровождает отца. Кто тебе рассказал об этом? Хочешь поквитаться с его братом?

«Кто такой Маркус? И почему мне нужно поквитаться с его братом?» – мимолётные мысли.

– Э-э… – тяну я. – Ты кто?

– Ларри, Ларри я! Что с тобой?

– Ничего не помню, – жалостливо выдавливаю из себя признание и тру ладошкой затылок, – заблудился…

– Ты? – В глазах малого читаю неверие. Впрочем, он мне поверил. Выражение потешной конопатой мордочки меняется, и парнишка предлагает помощь: – Отвести тебя домой?

В ответ я только киваю, мол, веди.

Молча мы идём из улочки в улочку – они пересекаются, переплетаются одна с другой так, что найти обратный путь мне кажется невозможным. Неожиданно мы оказываемся на просторной квадратной площади, на противоположной её стороне величественно белеет какой-то дворец, устремлённый ввысь десятками, а может, и сотнями башен, башенок и шпилей. С сожалением я покидаю эту площадь, мой проводник ныряет ещё в одну ничем не примечательную улочку и останавливается у дома с вывеской «Лекарь Пипус».

– Ну, бывай, полукровка!

– Спасибо! – кричу в спину убегающему попрошайке.

В том, что мой проводник попрошайка и воришка, я почему-то уверен.

Стучу в высокую с цветочным орнаментом дверь, слышу слабый, дребезжащий голос:

– Иду, иду…

Щёлкает задвижка, и дверь со скрипом открывается. Долговязый старик с длинной седой бородкой, в пенсне на крючковатом носу смотрит на меня как на чудо. В его подслеповатых глазах я наконец читаю узнавание и радость:

– О Единый! Амадеус, ты ли это? Входи скорее!

Старик хватает меня за отворот камзола и втаскивает в дом. Прежде чем запереть дверь, он подозрительно осматривает улицу. От этой конспирации у меня сводит от страха живот. Я отчётливо понимаю, что мои неприятности с обретением крыши над головой не закончились. Они только начинаются!..

Глава 2. Бастард

– Амадеус, всем в прекраснейшем городе Ролоне известно, что скверная кровь, возникшая в результате смешения чистой человеческой крови с кровью эльфов, способствует появлению породы людей, подверженных самым предосудительным порокам. А ещё они крайне тупы, ленивы, беспутны и оканчивают свою мерзкую жизнь воров и попрошаек на плахе.

Так старик Пипус ответил на мой вопрос, почему плохо быть полукровкой.

Впустив в свой дом, он молча проводил меня на кухню и накормил. Только потом уселся напротив и заговорил:

– Амадеус, ты пропал два дня назад. Я уже решил, что твоя злосчастная судьба завершилась. И возблагодарил Единого, что случилось это сейчас, а не в первые годы твоей жизни. И вот я вижу тебя живым и здоровым, в дорогой одежде и не могу найти этому объяснения.

Я не знал, как мне обращаться к этому старику, но раз мальчуган, в чьём теле я оказался, жил тут и не приходился своему благодетелю сыном, значит, лекарь по какой-то причине опекал парня и обучал. Поэтому ответил ему так:

– Учитель, простите меня, если скажу по незнанию что-нибудь не то. Увы, я ничего не помню о своей жизни в этом доме и вас не помню. Сюда вашего покорного слугу привёл мальчик, из тех, кого вы называли ворами и попрошайками, хоть он, конечно, не полукровка. Потому что сам меня так называл.

Я рассказал ему свою историю, как очнулся за городской стеной среди разлагающихся трупов и как кто-то из благородного дома Амадей не позволил мне умереть с голоду и замёрзнуть.

Старик слушал не прерывая. Когда я закончил, Пипус заговорил не сразу.

– Тебе нужно бежать, – выдавил он.

В тот момент я ощупывал свои уши, и мои пальцы не чувствовали никакой остроты кончиков, да и размер казался вполне обычным, среднестатистическим, как выразился бы я, будь на Земле. Старик заметил мои изыскания и закричал:

– Тебе угрожает страшная опасность, а ты зачем-то наминаешь свои уши и не слушаешь меня!

– Проверяю, что мне досталось от эльфов, – пробормотал я, – а тот, кто хочет моей смерти, кем бы он ни был, думает, что уже разделался со мной. Зачем мне бежать?

– Ты мудр, как твой отец. А от эльфийской матери, которая, к слову, была весьма родовита, ты унаследовал свои белоснежные волосы и характер. Тебе, бастард, повезло родиться с голубыми глазами и смуглой кожей. Ведь всем известно, что у эльфов глаза зелёные, как луговая трава, а кожа светла, как и их волосы. Вовремя я закончил работу над новой краской для окрашивания седых волос благородных женщин Калиона. Мы покрасим твои мягкие и белые, как вековая седина, локоны в чёрный цвет, они станут прямыми и жёсткими. – Старик стукнул себя ладонью по лбу. – Как же я раньше не нашёл такого простого решения твоей проблемы?!

– А кто мой отец? – спросил я.

Пипус помрачнел, его лоб изрезали новые складки, он посмотрел на меня поверх своего пенсне и твёрдо сказал:

– Тебе, бастард, об этом лучше не знать.

Старик окрасил мне волосы, и они действительно потяжелели и выпрямились. Несколько дней я не выходил из дома, помогал лекарю заготовить запас этой замечательной краски и запоминал, из чего и как он её создавал, чтобы когда-нибудь, когда возникнет необходимость, приготовить чернила самостоятельно. Рецепт на самом деле был прост: Пипус смешивал кору труха, дерева, похожего на земную ель, и высушенных жучков-точильщиков, обитающих на этих деревьях. И кору, и трупики насекомых ему приносили городские бедняки. Конечно, он платил им за это.

За работой Пипус мне рассказывал о моём детстве. И все эти рассказы начинались со слов: «Вот была бы у меня раньше эта замечательная краска!..»

Если бы у моего учителя была такая краска, мне не пришлось бы терпеть побои и унижения как от людей, так и от эльфов. Ни те ни другие нипочём не хотели играть с господским ублюдком, и я, к огорчению наставника, очень рано усвоил, что у полукровок вроде меня руки и ноги существуют исключительно для того, чтобы защищаться от обидчиков.

Таков был мир, в котором я вырос. Наполовину человек, наполовину эльф, но не принятый ни теми ни другими, я уже с младенчества был проклят. Моё рождение окутывала страшная тайна, которая, если раскроется, потрясёт основы одного из весьма влиятельных и знатных семейств Калиона – обширной территории, завоёванной империей.

Так совпало, что мой первый выход в город человеком, а не полукровкой, ознаменовался казнью воришки. Я воочию увидел, как обращаются с такими, как я, носителями дурной крови. Приговорённый к смерти был тоже полуэльфом. Ростом выше меня, невероятно исхудавший, он горделиво взирал на беснующуюся у эшафота толпу. Его обнажённый торс, перевитый высушенными мышцами, как лозой, был безжалостно исполосован плетьми.

– Кто это? – спросил я у какого-то парня.

– Беглый раб, – пояснил он. – Полукровка, сбежавший с одного из золотых рудников. Подошёл сдуру к работающим в поле крестьянам, показал самородок и попросил еды, а те сдали его местному барону.

– А почему они его бьют?

На такой глупый вопрос парень даже не стал отвечать. Я понял, что с равным успехом мог бы спросить его, почему бьют волов, тянущих плуг. Полукровки и эльфы в Калионе – это и есть тягловый скот. У них нет прав свободных людей. Они целиком принадлежат своим хозяевам. Правда, только те, которые не остались влачить жалкое существование в Великом лесу.

Перед тем как несчастному рабу отрубили голову, он завопил на высоком (эльфийском):

– За самым могучим руфусом ищи подземный ход!

Руфусом местные называли деревья, похожие на земные дубы.

Его срубленная голова полетела в корзину, а я снова и снова повторял услышанное, потрясённый тем, что высокий, язык высших эльфийских домов, я, оказывается, знаю так же хорошо, как и тот, на котором говорил последние дни.

Мне трудно объяснить, почему я решил пробраться к эшафоту и отдать долг вечности погибшему. Я встал у корзины с отрубленной головой и увидел, что на щеке синеет огромное пятно. Присмотревшись, рассмотрел как минимум два клейма. Причём поставлены были в разное время, новое поверх старого или старых…

Вечером я спросил у наставника:

– Пипус, у казнённого сегодня полуэльфа на щеке я разглядел клейма. Почему его клеймили не один раз?

– Владельцы рудников клеймят своих рабов, а когда такого раба перепродают другому хозяину, тот выжигает новое. Наверное, этот парень менял хозяев много раз…

Спустя день я повстречал компанию молодых эльфов. У них в услужении был полукровка. Я наблюдал за ними всего минут десять, но увидел достаточно, чтобы сделать вывод: эльфы относятся к полукровкам даже ещё хуже, чем захватчики-люди, потому что бастарды вроде меня служили им живым напоминанием о власти чужестранцев, захвативших их землю и творящих насилие над их женщинами.

Если несколько дней назад я, окрашивая волосы, всего лишь подчинялся старику, от которого зависел, то с этого дня делал это чаще, чем отрастали корни белоснежных волос.

Пипус продолжал обучать меня премудростям алхимии и лекарскому мастерству. Он делал это, наверное, с таким же упоением, как и раньше, когда учил меня читать и писать. Но при этом старик каждый день твердил, что для полукровок и эльфов обучение в империи запретно. Упаси меня Единый когда-нибудь похвастаться своими знаниями или умениями. Не каждый барон в Калионе мог поставить под договором свою подпись.

Обучая бастарда-полукровку, старик рисковал. Я ведь на самом деле не юнец, у которого только проклюнулись под мышками и между ног белые волосы. И то моего контроля едва хватало, чтобы скрывать свою образованность. А как же это удавалось малышу все эти годы до моего вселения в его тело?..

Прошло около месяца, как я оказался в этом странном мире. Старика позвали осмотреть одного важного человека, и Пипус взял меня с собой. Оказалось, помощь требуется не графу Трибо, а управляющему его имением, который внезапно почувствовал себя плохо после еды. Я вошёл в особняк вельможи в качестве слуги лекаря, неся кожаную сумку, в которой он держал свои медицинские инструменты и склянки с эликсирами на все случаи жизни.

Когда мы пришли, управляющий лежал на диване. Пипус принялся осматривать больного, а тот почему-то уставился на меня. Что-то в моём облике привлекло его внимание, возникло впечатление, будто болезный когда-то раньше видел меня и теперь узнал.

Старик заметил эти взгляды своего пациента и нервным жестом руки дал мне знать, чтобы я вышел из приёмной. Я и сам понимал, что ничего хорошего в сложившейся ситуации ждать не приходится. Минут через двадцать на высокий порог городского особняка вышли граф Трибо и мой благодетель. Они перешёптывались, и, поскольку смотрели на меня, речь явно шла обо мне. На лице Пипуса я читал нешуточный испуг. Я ещё не видел, чтобы его лицо было так искажено от дурных предчувствий.

Граф поманил меня к себе. Оказалось, я на полголовы выше его.

– Посмотри на меня, мальчик, – велел он и, взяв меня рукой за подбородок, принялся поворачивать моё лицо из стороны в сторону, словно выискивая что-то известное ему одному.

– Тот же самый нос и уши, посмотри на его профиль, – сказал он Пипусу.

– Нет, – возразил старик. – Я хорошо знаю того человека, и сходство между ним и этим мальчиком хоть и имеется, но лишь самое поверхностное. Я лекарь, уж я-то в таких вещах разбираюсь, можете мне поверить…

Не желая спорить при мне, граф сказал:

– Мальчик, иди домой.

Я вынужден был уйти, оставив Пипуса продолжать непростой разговор. А когда старик вернулся домой, то ничего рассказывать не стал, и мне пришлось спросить прямо:

– На кого, по мнению графа, я оказался похожим?

– Амадеус, что касается твоего рождения, есть определённые обстоятельства, о которых ты ничего не знаешь и никогда не узнаешь. Ради твоего же блага это лучше хранить в тайне, ибо в противном случае ты снова окажешься сброшенным со стены трупом среди тех несчастных, которых некому предать огню.

Тогда он больше ничего не сказал. А на следующий день, ближе к вечеру, когда я, как обычно, готовил краску для волос, которая, надо признать, весьма неплохо продавалась, в мастерскую ввалился подвыпивший Пипус. Он выглядел очень странно: бледный, осунувшийся, с тёмными мешками под глазами. Мой учитель явно нервничал.

– Собирайся и уходи. Ты покидаешь столицу навсегда.

– Один? – В тот момент я почувствовал себя настоящим мальчишкой. Страх сковал мои ноги.

Старик улыбнулся вымученной улыбкой и ответил:

– Тебе повезло. В Клихе хватает престарелых аристократок. Мы отправимся туда вместе и осчастливим их своей краской.

До этого захудалого городишки мы добирались двое суток. Мне, землянину, жителю двадцать первого века, эти тридцать или сорок километров от столицы, когда на кону стояла жизнь, показались недостаточно длинным расстоянием, чтобы забыть об угрозе разоблачения. Или от чего там на самом деле мы бежали? Но Пипус повеселел, несмотря на то, что некоторое время у нас даже не было крыши над головой. Оказалось, старик забыл извлечь из тайника кошель с деньгами. Мы не могли снять жильё, купить еду и ингредиенты для краски. Ходили от храма к храму Единого и выстаивали огромные очереди на раздаче хлеба. Действительность я воспринимал только через боль намятых от бесконечной ходьбы ног да через урчание вечно пустого желудка.

В прошлой жизни, на Земле, особенно после потери работы я стал злоупотреблять алкоголем. И делал это до тех пор, пока в какой-то момент не заучил истину: алкоголизм – неизлечимое прогрессирующее заболевание. Тогда я и подумать не мог, что всё же это зло по-настоящему когда-нибудь войдёт в мою жизнь. Пипус как бы стал дольщиком местного лекаря, но уже через неделю оказался в запое. Пили они оба, но спился мой наставник. Его коллега меня возненавидел с первого взгляда. Поэтому находиться рядом со стариком я не мог. Спал на грязной соломе рядом с проститутками и пьяницами, терпел нескончаемые оскорбления, ибо снова превратился в полукровку, ведь сделать краску нам так и не удалось.

В последующие три года я действительно стал самым настоящим уличным мальчишкой – это время запомнилось мне в основном проклятиями окружающих и побоями. Ложь и притворство, воровство и попрошайничество – вот лишь далеко не полный список умений и навыков, которые я приобрёл в Клихе. Босой, оборванный, грязный, я проводил целые дни напролёт, совершенствуясь в умении выпросить подачку у какой-нибудь состоятельной дамы, которая смотрела на меня сверху вниз, морщась от презрения.

Однажды мы с наставником перекусывали у городского фонтана. То был редкий день, когда Пипус оставался почти трезвым и заговаривал со мной о возвращении в столицу. Он полагал, что я возмужал, раздался в плечах, и если мои волосы снова выкрасить в чёрный цвет, никто не узнает во мне бастарда-полукровку.

Мимо нас к особняку маркиза ехал верхом на кауром жеребце важный господин. Лет ему было много, но в седле он держался отменно. Прямая спина и шпага, усыпанная драгоценными камнями, свидетельствовали и о здоровье всадника, и о его богатстве. Незнакомец остановил коня, и в тот момент я почувствовал его пристальный взгляд. Внимание ко мне со стороны вельможи не укрылось и от наставника, и это очень ему не понравилось. Он суетливо засеменил к всаднику. Полы его поношенного камзола развевались на ветру, а из-под грубых башмаков при ходьбе поднималась пыль. Пипус осмелился взять коня аристократа под уздцы. Они о чём-то стали спорить и поглядывать в мою сторону.

К счастью, тогда я не смыл, как обычно делал перед едой, свой грим. Его я накладывал на лицо, когда отправлялся попрошайничать. С этим гримом я был похож на заразного нищего, и прохожие, боясь, что я прикоснусь к ним, с легкостью расставались с медяками.

Пипус подозвал меня и, когда я подошёл, стал уверять аристократа, что он ошибся:

– Взгляните, господин, как я вам и говорил, это не он, а всего лишь очередной уличный попрошайка. Вдобавок заразный…

Аристократ наконец разглядел на моём лице безобразные в мокрой сукровице струпья и в ужасе пришпорил коня. Пипус вознёс Единому хвалу и сказал:

– Теперь мы точно возвращаемся домой. А ты запомни, если с тобой когда-нибудь заговорит аристократ, отвечай ему на высоком…

Буквально на следующий день, перед самым нашим отбытием из Клиха, я уже нарушил его рекомендацию. Хвала Единому, я был чист и опрятен: ведь никому при выходе из города не нужны неприятности со стражниками. Я поджидал наставника у храма, как увидел выходящую из него девушку. Голубое, струящееся платье, отделанное белым шёлком, замечательно сидело на ладной фигурке. Меня словно громом поразило: взгляд девушки буквально приковал меня к мостовой. У юной аристократки были голубые застенчивые глаза, нежное личико и длинные чёрные волосы, густые и блестящие. Я сразу узнал её, свою спасительницу и любовь всей моей жизни. Как же она похорошела! Когда путь прелестнице преградила лужа, оставшаяся после прошедшего ранним утром дождя, я снял свой камзол со словами:

– Прекрасная госпожа! Амадей Амадеус, благородный воитель Высокого дома, приветствует тебя!

О благородных воителях из высоких эльфов среди людей ходили легенды. Так бывает, что иногда побеждённых стоит возвысить, чтобы возвыситься самим победителям.

Когда я, устремившись навстречу красавице, широким жестом бросил свой камзол поверх лужи и с поклоном пригласил девушку ступить на него, её глаза расширились. Она замерла на месте как вкопанная, а её щеки залил румянец. Сперва мне показалось, что девушка сейчас прикажет мне убраться с глаз долой, однако потом я понял, что ей с трудом удаётся сдержать улыбку.

Но тут из храма вслед за ней показался знатный юноша, паренёк на год или два моложе меня, но уже такой же рослый и значительно более мускулистый. Похоже, он пребывал в мрачном настроении. Скорее всего, в храм он приехал верхом. Потому что держал в руках хлыст, им он меня с размаху и хлестнул по левой щеке. Наверное, потому он метил туда, что сам имел на своей щеке безобразный шрам.

– Убирайся отсюда, грязный полукровка! – закричал он.

Меня буквально захлестнула волна ярости. Я прекрасно знал, что если сейчас отвечу на удар, меня забьют до смерти или продадут на рудник, но в тот момент мне на это было плевать. Когда наглец замахнулся снова, я сжал кулаки и двинулся ему навстречу.

Но моя прекрасная незнакомка стала между нами и воскликнула, обращаясь к мальчишке:

– Лафет, прекрати! Оставь его в покое!

К моему безмерному удивлению, парень её послушал. Она взяла его под руку, и они направились к фонтану, где слуги держали на поводу лошадей. Девушка вдруг обернулась и улыбнулась мне. Эта улыбка юной красавицы впоследствии ещё не раз вернётся, чтобы преследовать меня повсюду, в этом я уверен точно…

Глава 3. Художник-бретёр

Мы возвращались в столицу, примкнув к большому обозу с провиантом для герцогского войска. Ноги не били: мой наставник вовремя оказал врачебную помощь укушенному змеёй погонщику скота и в благодарность глава обоза разрешил нам путешествовать на возу, нагруженном кочанами капусты.

Я привык к изматывающей тряске, но всё равно время от времени прогуливался на своих двоих рядом с возом и думал, думал… Размышлял о своём жалком существовании, что по прихоти хозяев корабля, где мне установили чёртов симулятор реальности, уже три года влачу жалкое, не достойное цивилизованного человека существование; выживаю, вместо того, чтобы жить. Я же инженер наконец! Горестно улыбаюсь, понимая, что тут моим знаниям грош цена: никто из власть имущих не станет слушать меня, полукровку, чтобы воскликнуть: «Гениально!» – и выдать денег на постройку какого-нибудь заводика. Стоит мне только заговорить о благах прогресса, которые я вполне мог бы подарить этому миру, как тут же окажусь на костре местной инквизиции. Да-да, и тут вовсю орудуют святоши, отправляя на костёр ведьм, колдунов и просто неугодных влиятельным правителям вельмож.

Мой наставник внушал мне, что аристократы ошибаются, ставя во главу угла чистоту крови. Мол, кровь ни в коем случае не определяет ценность человека. При равных условиях иной полукровка может не только сравниться с чистокровным аристократом, но и превзойти его. Я, по его мнению, был тому живым подтверждением. И конечно, подтверждением, полностью согласным по этому вопросу с Пипусом, только имей он глупость сказать это при свидетелях, тотчас же оказался бы вначале на дыбе, где ловцы Единого проверяли грешников на предмет следов одержимости Тёмным, а потом, в любом случае, на очищающем от грехов костре, ведь ловцы не могут ошибаться.

Кстати, о колдунах и ведьмах: сдаётся мне, что в этом мире они реальны, они существуют! Вчера мы ночевали у деревушки, где проживает около сотни семей эльфов. Эта община пригласила в свой круг Вестника, так эльфы называли своих друидов. Ни один полукровка или человек, дорожащий своей жизнью, не отважился бы подслушать его проповедь. Ни один урождённый в этом мире. А я подслушал. Костлявый, угловатый, с копной белоснежных волос и длинной, спускающейся ниже пояса бородой, обладавший необычным низким голосом старик верил в бесчисленных богов и богинь, бессчётные небеса, тысячи адов и уверял жителей той деревни, что все проходят через бесконечность миров, неисчислимое количество раз перерождаясь и перевоплощаясь, но вновь и вновь возвращаются из загробного бытия к земной жизни. В какой-то момент он замолчал и указал кривым перстом на тот куст, за которым прятался ваш покорный слуга, и пробасил:

– Он среди нас!

Я сбежал, не дослушав его проповедь, но дело не в том, что он каким-то непостижимым образом узнал, что его подслушивают. Улепётывая сломя голову, я вдруг увидел тот же системный лог: «Выжить невозможно…», а потом услышал басок того друида в своей голове, и он сказал:

– Выжить невозможно!

А ночью Вестник пришёл ко мне во сне. Притронулся рукой к моему лбу, после чего страх сковал моё тело, и я услышал:

– Самый лучший способ выжить в столь великом хаосе, лжи и боли – это скрывать своё истинное «Я» за маской. Справедливости в этом мире нет. Есть Тёмный игрок, бросающий игральные кости наших душ, судьбы которых в бесчисленных вариациях определяются случаем. Жизнь и смерть, даже сам Тёмный игрок и даже вера – не более чем иллюзия…

Я проснулся и долго не мог унять рвущееся из груди сердце. Не знаю, как этот эльфийский друид забрался в мою голову, но слова его тронули меня куда сильнее, чем страшилки Пипуса и бесконечные наставления о необходимости скрывать свои знания и наличие благородного отца. Мысли о возможной скорой смерти меня не так ужасали, как фантазии о способах ухода из жизни в этом жестоком мире. Поэтому, когда у входа в Ролон толпа расступилась, чтобы пропустить многочисленную процессию из служителей Единого и ловцов, я поглубже натянул на голову шляпу, купленную у возницы, и постарался стать незаметным, слиться с крестьянами и работягами.

Большинство священников и ловцов носили грубые мешковатые рясы из козьей шерсти. Поясами им служили верёвки, на шеях висели чётки с деревянными бусинками, голову покрывали капюшоны. В руках служители Единого несли деревянные диски с изображением глаза, а их обувь, преимущественно пеньковые сандалии, поднимала пыль при ходьбе. Казалось, священники и ловцы состязаются в том, чьё облачение самое поношенное – рясы были потёртыми, многократно чиненными, просто заплата на заплате, пропотевшими и запылёнными. Такими же грязными были и их лица.

– Обычно эти паршивцы расхаживают в шелках, – заметил Пипус.

Как выяснилось позже, вся эта братия вышла встречать какого-то высокого чина из центра империи, прибывающего в Ролон с инспекцией.

В тот же день, ближе к вечеру, с Пипусом мы отправились на площадь, где готовилось грандиозное празднество для горожан в честь прибытия высокого гостя. Мои выкрашенные волосы были черны как вороново крыло, и одет я был в неброский наряд, подходящий сословию ремесленников: башмаки, серые чулки и короткие штаны на манер земных аппа-стокс, но рубашку я надел шёлковую, чтобы не подхватить от городской черни вшей. Куртку вроде земного дублета или камзол надевать не стал. Уж очень жаркой стояла погода.

Посреди площади на помосте, где обычно казнили преступников, комедианты готовили представление. На лавках перед этой импровизированной сценой расселись аристократы и богатые горожане – элита Ролона. Я пробирался поближе к ним и заорал, когда какой-то незнакомец схватил меня за волосы и потащил за собой. Когда я заглянул в синие глаза незнакомца, то увидел в них только мрачную усмешку. Многое в его облике указывало на благородное происхождение. Одет он был вызывающе броско. На его голове красовалась белая широкополая шляпа с большим плюмажем из красных перьев, его мощный торс облегала ярко-алая безрукавка, надетая поверх рубахи из тончайшего шёлка, чёрные бархатные штаны были заправлены в такие же чёрные, высотой до бедра сапоги для верховой езды. А вот оружие этот человек носил не парадное, а боевое – грозного вида рапиру, которую, судя по вмятинам на гарде, нередко пускал в ход.

Весь он, с головы до пят, буквально лучился самодовольством. Надменное лицо украшали угрожающего размера топорщащиеся чёрные усы и короткая заострённая бородка. Мужчина явно желал с первого взгляда дать понять окружающим, что перед ними человек, одинаково опытный и искусный как в делах любовных, так и в смертельно опасных поединках.

Хотя я и не имел опыта общения с такими людьми, но в тот момент понял сразу – он не богач и не младший отпрыск знатного рода, послуживший в местной армии. Нет, этот грозный человек скорее походил на наёмника, предлагавшего свой меч тому, кто больше заплатит. «Что ему от меня надо?» Едва этот вопрос оформился в моей голове, как незнакомец выпустил мои волосы. Между пальцами другой руки он теребил две серебряные монеты.

– Подмастерье, у меня есть для тебя работёнка, – сказал он.

– Какая? – спросил я, не сводя глаз с монет не потому, что нуждался в деньгах, а следуя наставлениям эльфийского друида – никогда не снимать маску со своего истинного «Я».

Авантюрист кивком указал на ряд лавок, где расселась городская знать, вручил мне написанную масляными красками на деревянной доске миниатюру с портретом женщины и запечатанное письмо.

– Отнесёшь это баронессе. Той, что изображена на портрете. И постарайся сделать это незаметно.

Я заколебался: «А что, если не узнаю её?»

Мазнув взглядом по портрету, признал, что писал его настоящий мастер.

– Согласен? – спросил наёмник, приятно улыбнувшись.

– Как вас звать, вдруг баронесса спросит?

– Рикус.

Он вручил мне монеты, потом наклонился так, что меня обдало ароматом приятного парфюма, и, не переставая улыбаться, шепнул:

– А если убежишь с деньгами или сболтнёшь кому хоть слово, я тебя проткну своей Малышкой.

Я ему сразу поверил и поспешил заверить:

– Не убегу!..

Получательницу послания я узнал сразу. Неизвестный художник написал весьма реалистичный портрет. И сидела она почти на краю одной из лавок. На самом краю сидел её муж. Так я решил, потому что толстяк время от времени похлопывал пухлой ладошкой по её руке, лежащей на колене.

Передать письмо незаметно на первый взгляд не представлялось возможным. Думаю, никто, родившийся в этом мире, не посмел бы сделать то, на что решился я. Показав толстяку портрет, предложил ему купить его. Толстяк схватил обеими руками доску, а я, рекламируя товар, приобнял его правой рукой, в которой держал между пальцами послание, не умолкая ни на мгновение, коснулся плеча баронессы. Едва она гневно сверкнула глазами, я взглядом указал на письмо и выпустил его из пальцев. Конвертик упал ей на колени и был тут же накрыт ладошкой. Толстяк оттолкнул меня, пробурчал что-то себе под нос и кинул мне под ноги золотую монетку. Это богатство уже я поспешил накрыть ладошкой. Подняв его, я пошарил глазами в поисках своего работодателя и не мог обнаружить его, пока не увидел, куда смотрит юная баронесса. А смотрела она на своего воздыхателя. Авантюрист, в свою очередь, тоже не сводил с неё глаз. Я же, вполне довольный свалившимся на меня богатством, решил уйти с площади и провести вечер в хорошей харчевне.

Первым делом отправился к краю площади, где выстроились продавцы вина и крепких настоек. Надо сказать, отбоя от покупателей у них не было. Люди, порой с трудом наскребавшие денег на пирог для своих детей, в праздник не скупились на выпивку. Там я рассчитывал найти Пипуса и позвать старика с собой. Я бродил в толпе местных выпивох, однако наставника, как ни искал, среди них так и не обнаружил.

Сходил я к пылающим кострам, где искусные мастера стряпни похвалялись друг перед другом вкусными сардельками, приготовленными на огне, и жареным мясом. Разносчики торговали насаженными на деревянные палочки сардельками и кусочками мяса, снуя туда-сюда среди гостей с большими деревянными подносами в руках.

Неподалёку приличная часть площади пустовала. Стражники не пускали туда людей, а носильщики устанавливали деревянные конструкции, похожие на мольберт-треногу. Я немного постоял, наблюдая, и даже не удивился, когда на эти мольберты носильщики стали устанавливать картины. Потом услышал реплику одного из работников:

– Смотри не урони, иначе сеньор Алон Рикус проткнёт твоё брюхо.

– Кто проткнёт? – поинтересовался здоровяк у своего товарища.

– Наш великий мастер Алон Рикус, легендарный художник-бретёр, бесстрашный фехтовальщик, восславленный всюду перед ликом Единого и короны, представит завтра на суд жителей Ролона свои лучшие творения.

«Надо же, оказывается, этот тип – выдающийся художник! Интересно, а не удастся ли мне и завтра что-нибудь заработать, если приду поглазеть на его работы?» От своих мыслей я улыбнулся во весь рот. Конечно, я не собирался иметь с бретёром никаких дел.

Темнело, поиски наставника теряли смысл, и я решил вернуться домой. С балконов особняков, стоящих на краю площади, глазели на праздник аристократы, выпивая и общаясь. Я случайно, сам не желая того, поднял голову и встретился взглядом с тем стариком, что обратил на меня внимание у фонтана в Клихе. Узнал он меня или нет, я проверять не стал, спрятал голову в плечи и побежал, надеясь, что сверху я виделся ему лишь копной чёрных волос среди бескрайнего моря точно таких же.

Не в силах отделаться от страшных подозрений, я решил не идти домой напрямую, а принялся петлять по боковым улочкам, держась в тени. Вместе со страхом меня одолевала злость. Что я ему сделал? Скорее всего, ему как-то насолил парень, в тело которого меня впихнули…

Вернувшись наконец домой, я услышал внутри голоса и, войдя в комнату, обнаружил Пипуса в компании семейной пары. Женщина лежала на столе, её левая нога распухла и почернела. Муж накачивал её фруктовой настойкой в расчёте, что она напьётся и перестанет чувствовать боль.

– Несколько недель назад бедняга порезала ногу, и теперь началось заражение, – пояснил наставник. – Выбор простой: или ногу отрежем, или она умрёт.

Мне стало не по себе. Теперь, когда упившаяся до беспамятства женщина храпела, лёжа на спине, появилась возможность произвести операцию. В качестве хирургических инструментов Пипус располагал пилой и большим железным ножом. Рядом, в горшке на жаровне, кипело масло, необходимое, чтобы после операции прижечь культю.

Бесчувственную женщину привязали к столу, наставник всунул ей между зубов деревяшку и закрепил её за края верёвкой на затылке. Мужчина, наблюдая за этими приготовлениями, аж посерел, его била дрожь. Когда же хлынула кровь и больная, несмотря на лошадиную дозу спирта в крови, истошно завопила, он пустился наутёк.

– Трудно его за это винить, – пробормотал мой наставник и посмотрел на меня.

А мне тоже было не по себе: руки тряслись, по лицу струился пот, и мне очень хотелось побежать за мужиком. Но Пипус налил мне для храбрости в чашку спиртовой настойки и доверительно сказал:

– Амадеус, тебе придётся помочь мне, иначе эта женщина умрёт.

Вообще-то помогать наставнику во время различных медицинских процедур мне случалось и раньше, но вот на ампутации я присутствовал впервые и ужаса натерпелся изрядно. Поэтому в тот вечер так и не рассказал Пипусу о старике, который мог увидеть меня с балкона.

Глава 4. Смертельная опасность

Пипус вынес из дома корзину с обрубком ноги и не вернулся. Скорее всего, отправился в таверну, чтобы напиться и забыться.

Сон не шёл, в соседней комнате стонала в беспамятстве бедная женщина. Проворочавшись более часа, я вдруг услышал, что в дом вошли люди. Оказалось, это муж вернулся за своей жёнушкой. Явился с другом, и вскоре в доме я остался один.

Под утро меня разбудил скрип половой доски. Кто-то снова появился в доме. Вообще-то в этом вроде ничего подозрительного не было, но меня насторожило, что людей было несколько и они старались не шуметь. Тех двоих, что вошли первыми, выдал скрип досок под ногами, когда появился третий, тихо звякнули шпоры.

К тому моменту, как они вошли, мне потребовалось лишь несколько мгновений, чтобы спрятаться под кроватью. Я был уверен, что этих убийц послал тот высокородный старикан.

– Здесь никого нет, – прозвучал властный холодный голос человека, привыкшего отдавать приказы.

Я узнал этот голос. Он принадлежал тому самому управляющему графа Трибо, который узнал меня, после чего мы вынуждены были бежать из столицы.

– В других комнатах тоже пусто – ни лекаря, ни щенка, господин Корин.

– Должно быть, они на гуляниях вместе со всеми, – проворчал управляющий. – Ладно, здесь мне торчать не с руки. Вернёмся сюда утром.

Когда шаги незваных гостей стихли, я ещё долго сидел в своём укрытии и не скоро решился, выбравшись из-под кровати, потихоньку подойти к занавеске и робко выглянуть в затемнённую приёмную. Там вроде никого не было, но, опасаясь, что кто-то всё же остался, чтобы проследить за мной или Пипусом, я решил не выходить наружу через дверь. Мне было по-настоящему страшно. Я вспоминал ту ночь, когда пришёл в сознание во рву среди разлагающихся трупов. Оказаться там снова я абсолютно не собирался. Поэтому распахнул деревянные ставни, прикрывавшие окошко в спаленке, и выбрался в переулок.

Крадучись, отошёл от дома лекаря на два десятка метров, после чего выбрал местечко, откуда мог тайком наблюдать за улицей, ведущей к нашему жилищу. Я справедливо полагал, что Пипус может вернуться домой только этим путём. По прошествии некоторого времени со стороны площади потоком хлынули люди, по большей части основательно выпившие. Среди них, увы, лекаря не было. Он появился ближе к рассвету. Как я обрадовался, увидев наставника! Он брёл, едва держась на ногах. Выскочив из укрытия, я отвёл его в сторону.

– Амадеус, отпусти меня! Что случилось? Ты что, увидел этой прекрасной ночью какой-нибудь ужас из баек менестрелей-сказателей?

– Наставник, у меня, похоже, неприятности. Смертельные, – заявил я и сбивчиво поведал ему о чёртовом старикане и человеке по имени Корин, шарившем в нашем доме.

– Мы пропали. – Старик сел прямо на мостовую, тут же протрезвев, а я испугался ещё больше.

– Но что всё-таки случилось? Кто эти люди, зачем я им нужен? С чего бы какому-то незнакомому человеку желать мне зла?

– Корин – это не человек, это отродье волка, дракона, какого-нибудь кровожадного чудовища, алчущего человеческой крови. О таких монстрах в человеческом обличье хорошо известно твоим предкам по линии матери. – Пипус схватил меня за плечо, и голос его задрожал: – Амадеус, ты должен немедленно бежать из города!

– Но я… Куда же я пойду? У меня нет знакомых в других местах.

Наставник увлёк меня во мрак узкого переулка.

– Я знал, что однажды они явятся. Понимал, что тайна не может остаться нераскрытой вечно, но никак не думал, что тебя найдут так быстро.

– Что я сделал?

– Это не имеет значения. Единственное, что сейчас важно, – надо немедленно бежать. Ты должен покинуть город по другой дороге. На этот раз ты направишься в Ильму. Там скоро ярмарка, отовсюду стекается народ, и в толпе ты сможешь легко затеряться.

Я пришёл в ужас. Отправиться в Ильму одному? Но туда несколько дней пути! Впрочем, как-нибудь доберусь, но…

– Ладно, допустим, доберусь я туда, и что мне там делать?

– Ждать меня. Теперь я соберусь куда осмотрительнее, чем в прошлый раз. Прихвачу денег и запасусь материалом для краски. Ещё подумаю, как доставить в Ильму тот груз, что уже готов для продажи.

– Может, я помогу…

– Не перебивай! – Пипус снова схватил меня за плечо. – Другого пути нет. Если они найдут тебя, то убьют.

– Почему?

– Я не могу ответить тебе, Амадеус. Если что-то и может тебя спасти, то лишь полное неведение. С этого момента не говори на общем, только на высоком. Сейчас я смою краску с твоих волос и дам тебе капли, чтобы изменить цвет твоих глаз. Теперь ты эльф! Запомни это! Они будут искать полукровку. Никогда не признавайся в том, что ты полуэльф. Ты эльф! Называйся эльфийским именем, а не имперским. Как там тебя?.. Э-э…

– Но…

– Никаких но, пошевеливайся.

Я покинул столицу с первыми лучами солнца. Шёл быстрым шагом, стараясь не бросаться в глаза. Несмотря на ранний час, по дороге уже брели путники и тянулись ослы, телеги, запряжённые лошадьми и волами. Впереди меня ждала неизвестность.

В столице я уже знал каждый закоулок, но теперь покидал город в страхе, усугублявшемся полнейшей неопределённостью, ибо я понятия не имел ни о том, от чего мне приходится бежать, ни о том, с чем придётся вскоре столкнуться. Дорога сперва пролегала через лес, не тот, что принято называть Великим, просто хвойный лес, затем вела через болота и небольшие озёра, а потом поднималась по склону горной гряды.

Городок Ильма находился среди гор. На его месте раньше доставали до неба дубы Великого эльфийского леса. Но имперцы вырубили их, и сейчас Ильма главным образом служила перевалочным пунктом на пути к многочисленным рудникам, где рабы добывали золотосодержащую руду.

Никто не смог бы проделать путь из Ролона до Ильмы в карете или на телеге. Даже самых больших любителей удобств подвозили, сколько возможно, к предгорью, а дальше начинались горные тропы, непреодолимые для колёсных экипажей. Поэтому приходилось путешествовать верхом на лошадях, ослах или на своих двоих. Ну а если дело касалось очень состоятельных людей, то они передвигались в паланкинах.

В преддверии ярмарки по дороге тянулись длинные караваны животных, на спинах которых громоздились тюки с товарами. Выбравшись из Ролона, я пристроился позади вереницы осликов в надежде сойти за одного из погонщиков. Мне это удалось, и я тащился за обозом всё утро.

В полдень обоз остановился у озера: животным надо было отдохнуть и подкрепиться, да и людям не мешало перекусить. Караваны, шедшие впереди нас, уже стали там на привал. В путь я отправился не с пустыми руками: помимо денег, которые получил от художника-бретёра, имел несколько серебряных монет от Пипуса и две серебряные же пряжки с башмаков, доставшихся мне в первый день моего попадания в этот мир. Они служили мне вроде талисмана на удачу, и расстаться с ними я был готов только в случае крайней нужды.

У озера кривился десяток глинобитных хижин и навесов, крытых соломой. Несколько женщин-эльфиек готовили на открытом огне еду и разливали из больших кувшинов воду и вино. Я купил у них три лепёшки с мясом и набрал во флягу чистой воды. Чтобы не привлекать к себе внимание, убрался в небольшую рощицу, но, даже лёжа под деревом и уминая вкусняшку, я, хоть и не сомкнул глаз прошлой ночью, не находил покоя. Перед глазами у меня стояло насмерть перепуганное лицо Пипуса. В конце концов я вскочил и вернулся на дорогу, чтобы продолжить путь.

Страх заставлял меня без конца оглядываться. В этих местах карете по дороге было бы уже не проехать, но кто знает, на какие ухищрения способен этот зловещий старикан? Я был готов поверить, что он мог пуститься за мной в погоню призраком и схватить костлявыми пальцами в любой момент.

Мне стало немного спокойнее, когда я снова пристроился в хвосте очередного вьючного обоза, прикидываясь погонщиком и стараясь не вляпаться в навоз. Солнце уже скользнуло за гору, на дорогу ложились тени, и ясно было, что мне, как и всем прочим, вскоре придётся подумать о безопасном ночлеге. В городах-то и деревнях имперцы крепко удерживали население в узде, но на дорогах свирепствовали разбойники, и чаще всего мои сородичи – полукровки.

«Дурная кровь», – скажет о полукровке любой имперец и будет утверждать, что люди смешанной крови якобы наследуют худшие черты обеих рас, к которым принадлежали их родители, а потому уже изначально порочны. Собственно говоря, имперцев можно понять: они видели, что в городах полукровки промышляют большей частью воровством и нищенством, а на дорогах – разбоем.

Правда, мой наставник эту теорию отвергал, заявляя, что преступником человека делает не происхождение, а обстоятельства. Как человек, проживший пятьдесят лет в цивилизованном обществе, я с ним был полностью согласен. Но годы, проведённые в этом мире, когда чуть ли не каждый день слышал, что такие, как я, сплошь выродки, наложили свой отпечаток, и отделаться от этой мысли было уже не так просто. С помощью капель лекаря я скрывал цвет своих глаз и старался отвечать на вопросы других погонщиков только на высоком, но моя шляпа всегда была надвинута на глаза.

Вскоре обозы остановились на обочинах, путники стали разжигать костры. Близилось время, когда активными становились дикие звери и ещё более дикие люди, если эльфов тоже можно так называть…

Я устроился под облюбованным хвойным деревом, привалившись к стволу, и прикончил припасённую лепёшку.

Неподалёку остановился на привал владелец обоза, сопровождаемый тремя охранниками и эльфом-рабом. Последний, как я заметил в свете лагерного костра, был сильно избит: мало того что по его лицу прошлись кулаками, так ещё, судя по рваной окровавленной одежде, беднягу изрядно отходили плетью. Ничего необычного в этом зрелище не было, я не раз видел жестоко избитых эльфов, полукровок и даже людей. Насилие и страх – это именно то, что позволяет меньшинству держать в подчинении большинство.

Прикрыв глаза, я прислушивался к рассказу рабовладельца, хозяина обоза, который беседовал с одним из охранников. Речь как раз шла об этом рабе.

– Это сущий зверь, – говорил хозяин. – Нам потребовалось три дня, чтобы его изловить. Ему уже досталось, но это только цветочки. Настоящую кару он понесёт в Ильме, на глазах у всех: после этого урока всем беловолосым будет неповадно даже помышлять о побеге.

– Хорошо бы ещё заодно изловить остальных разбойников-эльфов, от которых на дорогах житья нет, – заметил его собеседник, – по всей округе грабят и насилуют. А имперцев убивают без пощады.

И тут я понял, что видел этого хозяина раньше: он заходил иногда в храм Единого в Ролоне. Этот человек всем был известен как грубый и беспощадный рабовладелец. Он оскоплял своих рабов и насиловал рабынь, а уж порол без различия пола и возраста всех невольников, попадавшихся ему на глаза. Даже его соотечественники имперцы были о нём дурного мнения. Как раз когда я с наставником зашёл в храм, этот злодей появился там вместе с рабом, юношей примерно моих лет в этом теле, которого жестоко избил за какой-то проступок. Он привёл мальчика в храм обнажённым, причём даже не привёл, а приволок на собачьем поводке. Мой наставник тогда прошептал:

– В душах некоторых людей кипит чёрная злоба, которая выплёскивается наружу в виде жестокости. Этот человек ненавидит эльфов. Он заводит рабов, чтобы издеваться над ними.

И теперь я вспоминал слова Пипуса, прислушиваясь к громкой похвальбе этого человека, взахлёб рассказывавшего и об охоте на беглеца, и о своих утехах с эльфийскими женщинами. Каково это – быть рабом сумасшедшего, человека, который может бить тебя, когда ему вздумается, и насиловать твою жену из прихоти? Принадлежать безумцу, который способен убить тебя просто так, под настроение?

– Этот зверёныш утверждает, будто в своём Великом лесу он принц, – рассмеялся рабовладелец и запустил в связанного раба подобранным с земли камнем. – Сожри это на ужин, принц Одулин. – И снова расхохотался.

– А негодяй довольно крепкий, – заметил другой имперец.

– Это пока я им не занялся.

И тут я понял, что эти изверги собрались кастрировать беднягу!

Я бросил взгляд на раба, и наши глаза встретились. Эльф уже знал свою судьбу, но если сначала его глаза показались мне пустыми, то затем я увидел в них боль. Не просто физические страдания от побоев, а боль унижения и отчаяния. В моей голове снова засветилась ярко-красная надпись: «Чтобы выжить, освободи раба!»

Схватившись за голову, я встал и перебрался под другое дерево. Этот приказ моего мучителя, заточившего мой разум в этом безумном мире, казался мне бредовым. Как я смогу это сделать, когда вокруг столько людей?!

Вопреки потрясению, я крепко уснул, а когда проснулся, стояла тёмная ночь. Небо затягивали тучи, и плывущая по нему призрачная луна то пропадала из виду, то ненадолго появлялась снова. Когда она скрывалась за облаками, воцарялась и вовсе непроглядная тьма. Ночь была наполнена криками ночных птиц, шорохом кустов, когда в лесу двигалось что-то крупное, и шумами, издаваемыми обозниками, – храпом, стонами во сне, фырканьем ослов.

Уж не знаю, что стало тому причиной – то ли приказ, вспыхнувший накануне в моей голове, то ли моё человеколюбие, но я всё же совершил самый безумный поступок за все годы, прожитые в этом мире.

Удостоверившись, что всё вокруг тихо и неподвижно, я поднялся с земли, достал нож и, пригибаясь, двинулся подальше от стоянки, к зарослям ельника. Если бы в тот момент меня кто-то увидел, то решил бы, что мне приспичило отлучиться в кусты по нужде.

Описав круг, я подкрался к тому месту, где был привязан спиной к древесному стволу раб Одулин, и, как змея, подполз к самому дереву. Одулин изогнулся, пытаясь определить, чем вызван шум, и я, застыв, приложил ладонь к его рту, призывая его молчать.

В этот момент хозяин раба закашлялся, и я замер. Видеть рабовладельца в темноте я не мог, однако, судя по всему, он просто перевернулся во сне. Спустя мгновение имперец снова захрапел, и я перерезал верёвки Одулина.

Едва успев добраться до своего лежбища, я услышал торопливые шаги – эльф проскользнул мимо и скрылся в тех же зарослях, откуда я начал свою операцию «Освобождение Одулина».

Увы, ему не удалось ускользнуть бесшумно, чем как раз славятся эльфы: спустя мгновение рабовладелец уже был на ногах, орал и размахивал шпагой, поблёскивавшей всякий раз, когда из-за облаков выглядывала луна. Вокруг поднялась суматоха: все вскакивали и хватались за оружие, не понимая, что происходит. Многие спросонья решили, что на лагерь напали разбойники.

Я же колебался, не зная, что лучше – остаться под деревом или под шумок улизнуть. Смыться бы, конечно, неплохо, но тогда многие догадаются, кто разрезал путы раба. Паника, царившая в моей душе, подбивала меня бежать сломя голову, но инстинкт выживания приказывал оставаться на месте. Понятно ведь, что рабовладелец осмотрит место побега и по разрезанным верёвкам поймёт, что у беглеца был сообщник. Сбежать сейчас – это всё равно что подписать признание.

Тут из зарослей донёсся шум, и сердце у меня упало. Похоже, преследователи настигли бедного Одулина, а я, вместо того чтобы помочь, лишь отяготил его участь. Теперь из кустов отчётливо слышались стоны и болезненные всхлипывания, но темнота не позволяла разглядеть хоть что-то, кроме множества движущихся фигур.

Люди вокруг стали зажигать факелы и устремились на звук, и я присоединился к ним, предпочитая не выделяться. Зеваки обступили кого-то, валявшегося на земле и скулившего от боли.

– Единый, да его оскопили! – выкрикнул кто-то.

Тут мне стало совсем не по себе. Помог, называется, человеку! Я протолкался вперёд и воззрился на раненого, корчившегося на земле, зажав окровавленный пах.

Но это оказался вовсе не Одулин.

То был его хозяин.

Глава 5. Встреча с наставником. Ильма

Прячась в кустах, я дождался отправления обоза, а когда последний ишак, поднимая пыль, двинулся в сторону Ильмы, пошёл в другую сторону, к озеру, где решил дождаться наставника. Там я всегда смогу найти еду, а если наблюдать за дорогой, не высовываясь из укрытия, то можно углядеть и того головореза, Корина, вздумай он гнаться по моему следу.

Всю дорогу я ужасно нервничал. Сколько ни уверял себя, что Пипус непременно явится, здравый смысл неизменно подсказывал, что ему могут помешать непреодолимые обстоятельства. И в таком случае я окажусь предоставленным самому себе. Чем же я стану питаться, когда закончатся деньги? Где буду ночевать? Такие мысли донимали меня во время пути и не оставили по прибытии к озеру.

Оказавшись на месте, я подошёл к женщине-эльфийке и купил ещё три лепешки. Повариха была молода, чуть старше меня в этом теле, однако суровая жизнь – работа под палящим солнцем, вечные заботы по дому и рождение одного, а то и двух детей ежегодно – состарила её прежде времени. К двадцати пяти годам бедняга превратилась чуть ли не в старуху, и даже во взгляде её зелёных печальных глаз не было намёка на молодой блеск. Протягивая лепёшки, она одарила меня грустной улыбкой, а от предложенных денег взяла только половину.

– Мы должны заботиться друг о друге, – сказала она, и я впервые за время, прожитое в этом мире, пожалел, что местные эльфы, в отличие от земных, сказочных, не живут по тысяче лет.

Заморив червячка, я снова предался мыслям о будущем, но уже с должным прагматизмом. Вспоминал, как в Клихе наблюдал за обучением детей попрошайничать. Там это занятие считалось профессией. Их учили изображать волчий голод, когда в качестве подаяния предлагали снедь, разучивали с ними убедительные интонации, разъясняли, что на «работу» нельзя надевать новую одежду, только лохмотья, голову ни в коем случае не покрывать шляпой, только намотанной тряпицей. Подаяние следует собирать не в карман, и уж точно не в кошель, а исключительно в миску или плошку.

Я уже представлял себя лучшим попрошайкой на улицах Ильмы, когда на дороге показался Пипус. Он шёл, держа на поводу ослика. Я радостно устремился навстречу, но умерил свой пыл, встретив предостерегающий взгляд наставника. Должно быть, он опасался слежки. Поэтому я подождал, пока он пройдёт мимо, и пошёл за ним, отставая на несколько шагов.

Наша встреча произошла на половине расстояния к Ильме, причём по долине. Дальнейший путь должен был занять больше времени. Тропа, неуклонно поднимавшаяся по склону, становилась всё круче.

По пути мы почти не разговаривали. Вопросов у меня накопилось хоть отбавляй, но я благоразумно держал их при себе. По угрюмому виду лекаря я понял, что дела в столице совсем не хороши.

С каждым часом подъёма в гору воздух становился всё свежее, и дорога сделалась почти приятной. По прохладе мы незаметно добрались до очередной стоянки караванов, такой же, как и та, возле которой я уже останавливался. Во дворе эльфийской хижины находился вместительный сосуд с водой и большой каменный очаг для выпечки лепёшек, а на лежавшие под деревьями брёвна можно было присесть, чтобы выпить и перекусить в тени. Всё обещало приятный отдых, но на беду к нам подошли местные инквизиторы-ловцы и затеяли с Пипусом разговор.

– Ты идёшь в Ильму из столицы? – спросил один из них.

– Да, хочу поторговать на ярмарке, – ответил наставник.

– А как насчёт грешников? Говорят, брат Илюм, наш добрый поводырь из почтенного судилища, выявил в Ролоне святотатца, вера которого будет испытана огнём.

Услышав имя наводившего страх на всю столицу ловца, Пипус вздрогнул, а я и вовсе даже дышать перестал.

– Хвала Единому, – ответил наставник и тут же спросил ловца: – Какое дело вас привело на эту дорогу?

– Нам предстоит в Ильме расследование в отношении нескольких обращённых из Сармы. Говорят, эти многоверцы тайно совершают обряды своей извращённой религии и практикуют чёрную магию.

Сарма была захвачена и покорена имперскими войсками чуть раньше Калиона. И если из Калиона имперцы уводили в рабство тысячи эльфов, то в цивилизованной Сарме ловцы устраивали охоту за ростовщиками, которых неизменно обвиняли в многоверии и приверженности к чёрной магии.

Я удивился ловкости наставника. Ведь ему удалось не ответить на вопрос ловца, хотя я и не понял, почему он не стал этого делать. Но от следующего вопроса Пипуса мой лоб покрылся бисеринками пота, а сердце заколотилось, будто я не сидел, а быстро бежал.

– И есть доказательства? – заинтересовался лекарь.

К счастью, ничего страшного не произошло. Ловец, улыбаясь, ответил:

– Самые серьёзные, добытые под пыткой и вполне достаточные, чтобы отправить проклятых ростовщиков к их покровителям. – При упоминании неназываемых богов глаза ловца злобно сузились. – Калион кишит обращёнными, – дрожащим голосом заявил местный инквизитор. – Они лжецы! Ложные обращённые, которые выдают себя за последователей Единого, а сами предают нас. Они почитают неназываемых и древнее золото, похищают людей и совершают омерзительные ритуалы, используя кровь рабов Единого.

Мой страх сменился неприязнью к ловцу, который приносил обет любви и бедности, а сам вёл себя как злобный тиран. В голове мигал красный светофор, но я так разволновался, что не смог сконцентрироваться, чтобы прочесть послание. Но руку на всякий случай держал под рубашкой, где прятал нож.

Мой наставник держался спокойно, и, глядя на него, можно было решить, что он разговаривает с товарищем, а не с «псом Единого», как ещё называли ловцов. Наверное, именно выдержка Пипуса избавила нас от общества инквизитора, который знаком круга благословил наставника, презрительно очертил нечто у моего лба и направился к поварихам.

Пипус тут же объявил, что мы должны продолжить свой путь.

Какое-то время мы шли молча. Я размышлял о ловцах и обращённых, но всё не мог найти ответ: зачем преследовать тех, кто принял веру в Единого?

– Пипус, какой смысл преследовать тех, кто сменил веру?

Наставник посмотрел на меня, как на неуча, вздохнул и начал рассказывать:

– Когда наш славный король Арус захватил последние крепости в Сарме, страна была густо населена многобожцами, угрожавшими самим основам нашей религии и общественного устройства. Чтобы противостоять этой угрозе, его величество Арус соблаговолил учредить лигу ловцов, охотников за душами, «псов Единого». Всем сармийцам было предписано принять веру в Единого или покинуть страну. Калион был завоёван позже, но и тут сармийцев оказалось видимо-невидимо. И они были богаты. Очень богаты. А значит, когда-то они не приняли Единого и покинули Сарму! Однажды глава лиги брат Илюм посчитал, что наилучшим способом приобщения к милосердной религии Единого будут пытки и конфискация имущества. Как следствие этого решения – десятки тысяч обращённых лишились всего в пользу лиги и короны, независимо от того, приняли они Единого или нет. С того времени в нашей империи возникла новая угроза со стороны ложных единоверцев. Я имею в виду сармийцев, притворно принявших нашу веру. Чтобы помешать этим нечестивцам распространять свои пагубные идеи отправлять древние ритуалы, лига повелела ловцам выявлять отступников…

– С помощью пытки! – воскликнул я, вспомнив средневековую инквизицию на Земле.

– …и карать их, публично сжигая на кострах, чтобы другим неповадно было, – подытожил Пипус.

Мы продолжили путь в молчании, каждый погрузившись в собственные размышления. «Каково это, – думал я, – когда человека сжигают заживо?» Но представить весь ужас аутодафе я не успел, наставник снова заговорил. Он стал рассказывать другую историю о ловцах.

– Жил некогда молодой служитель Единого, которому, несмотря на годы, сулили блестящую карьеру в церкви. Однако, обладая пытливым умом, он задавал слишком много противоречивых вопросов и читал слишком много трудов противоречивых авторов. Однажды молодого служителя ловцы заключили в камеру, несколько дней продержали без воды и пищи. Потом начались допросы и обвинения. Затем последовали пытки. – Пипус некоторое время помолчал, после чего угрюмо добавил: – Он вышел оттуда с незначительными физическими повреждениями. Юноша дёшево отделался: ему сделали суровое внушение и сослали из центра империи в окраинный Калион. Но он ничего не забыл. И не простил.

Выслушав наставника, я понял, что тем молодым служителем был сам Пипус. Понимал, что любой человек, обладающий знаниями, убеждениями и сострадающий ближним, ненавистен этим чудовищам в сутанах. А значит, является их вероятной жертвой.

Оставшиеся два дня пути прошли без происшествий. По крайней мере, мне они ничем не запомнились.

Когда мы добрались до Ильмы, солнце уже садилось, а ярмарка была в разгаре. Вся широкая рыночная площадь была завалена товарами, громоздившимися где под деревянными навесами, а где и просто под открытым небом. Артисты всех направлений – от акробатов до фокусников – соперничали друг с другом, надеясь заработать лишнюю монетку. Художники предлагали купить свои работы, а ремесленники расхваливали как готовые изделия, так и инструменты своего ремесла. Торговцы семенами и орудиями земледелия спорили о ценах с оптовыми покупателями. Продавцы нарядов из тонкого шёлка и изысканных кружев утверждали, что все короли и королевы империи носят только их фасоны. Лакомства и сласти, лекарства, травы и приворотные зелья соседствовали с великим множеством предметов для отправления религиозного культа – кругами, ладанками, свечами, иконами, статуэтками Единого, чётками.

Но ясное дело, столь многолюдное торжище не могло обойтись без самого пристального внимания со стороны ловцов. «Псы» ходили по лавкам, придирчиво всматривались в полотна, выставленные на продажу, а также проверяли подлинность предметов религиозного культа. Бок о бок с монахами в серых облачениях толкались одетые в чёрное королевские мытари, собиравшие подати в казну. Деньги постоянно переходили из рук в руки, причём часть их прилипала к рукам чиновников. Тут, как и на Земле, всё решалось с помощью взятки, без которой здесь невозможно было вести какие-либо дела. Государство торговало должностями, жалованье же чиновникам платило ничтожное, открыто подталкивая к вымогательству и взяточничеству. Причём это относилось практически ко всем государственным служащим. Тюремщик, купивший свою должность, сдавал в наём заключённого на лесоповал, лесопилки и на золотые рудники, где трудились каторжники, а полученные монеты делил со стражником, который арестовал преступника, и с судьёй, который вынес ему приговор.

В тот вечер, оказавшись в Ильме, я настолько очаровался всем вокруг, что даже на время забыл о загадочном старике и злокозненном Корине. Впрочем, Пипус тут же напомнил мне, что, хотя Корину и старому аристократу, скорее всего, некоторое время будет не до нас, я должен постоянно держаться настороже и принимать капли, меняющие цвет глаз. Я снова спросил его:

– Наставник, да что же такого я им сделал?!

– Меньше знаешь – крепче спишь. Неведение, Амадеус, твой единственный союзник, а лишние знания могут довести до гибели.

С этими словами он стал раскладывать наш товар на арендованный стол, сколоченный совсем недавно и ещё пахнущий хвоей. Ещё было светло, и я решил прогуляться по ярмарке. Пипус не возражал, и, толкаясь в толпе, где смешались ловцы, мытари и шлюхи, щёголи и оборванцы, имперцы, эльфы и полукровки, я забрёл в уголок, который облюбовали для себя друиды.

Моё внимание привлёк страшный длинноносый и длинноволосый эльф в алой мантии, смотревшийся довольно кощунственно. Его и без того покрытую шрамами угрюмую физиономию украшали также похожие на молнии зигзаги, нанесённые кроваво-красной краской. Сидя на земле, друид встряхивал мелкие костяшки в человеческом черепе, а потом выбрасывал их на землю перед собой. По тому, как эти костяшки лягут, он делал предсказания. Подобных предсказателей хватало и на Земле. Я всегда считал их лжецами и шарлатанами.

Какой-то эльф попросил друида предсказать дальнейшую судьбу его отца, с которым произошёл несчастный случай.

– По пути сюда мой отец поскользнулся на горной тропке и упал. Теперь он не встаёт, лежит и стонет от боли, отказывается от еды.

Друид с непроницаемым лицом осведомился о его имени, а потом взял полученную от просителя монету, потряс костяшки в черепе, а когда они легли на землю неровным кругом, заявил, что это очертания могилы, а стало быть, больной вскоре умрёт.

Не удержавшись, я скептически фыркнул, и старый урод мгновенно вперил в меня злобный взгляд. Простой эльфийский мальчишка съёжился бы от суеверного страха, но я не имел местных предрассудков. Возможно, мне было бы лучше уйти, не искушая судьбу и не тревожа тёмные силы, но меня уже понесло.

– Невозможно узнать будущее, бросая старые кости, – самоуверенно заявил я. – Это никакая не магия, а суеверие, рассчитанное на невежественных эльфов и крестьян.

Едва я закончил говорить, как снова в голове вспыхнуло яркое полотнище с уже знакомой надписью: «Выжить невозможно».

На лице старика появилась злобная гримаса, он потряс пригоршней костей перед моим лицом и пробормотал какое-то заклинание на одном из древних языков, который я не знал. Решив уйти потихоньку, я стал пятиться.

– Полукровка! Твоё сердце будет вырвано из груди на жертвенном камне, когда восстанут рейнджеры леса!

Эти слова, произнесённые едва слышным шёпотом, были сказаны на высоком. О некогда непобедимых рейнджерах Великого леса я, конечно, слышал. Обычные воины… Хотя у меня не было никакого повода, кроме странного сообщения в голове, переживать о случившемся, но обращение ко мне, выглядевшему как чистокровный эльф, напугало и разозлило, испортив ещё недавно такое приподнятое настроение.

Я проталкивался в толпе, досадуя на себя: мало того что влез как дурак со своими замечаниями, так ещё и не нашёлся с ответом. На Земле бытовало суеверие, что наговор вполне может сбыться, если не ответить шаману с остроумием, развеяв его злобное пророчество.

Разыскав Пипуса, я до ночи помогал ему в торговле. И после, помалкивая о происшедшем, отужинал и, к счастью, сразу уснул в арендованном для нас наставником номере постоялого двора.

Глава 6. Зигзаги судьбы

Уже на второй день в Ильме мы распродали всю краску, и Пипус предался пьянству. Я, в свою очередь, получил немного свободы, привыкнув к бесконечному балагану вокруг, но по-прежнему наслаждаясь ярмаркой. Мне нравилась живопись ещё в прошлой жизни на Земле. Да-да, наше свадебное путешествие в Милан я запомнил на всю жизнь! Нам достался угловой номер на пятом этаже. Из его окон был виден и беломраморный готический собор, гордость Милана, и здание Ла Скала за ним – тоже гордость! – и ещё дальше замок Сфорца с круглыми угловыми и центральной остроконечной башнями.

Пока жена плескалась в ванной, я сидел на подоконнике и молча созерцал нагромождения каменных и бетонных зданий, ущелья улиц, забитые толпами машин и людей. «Я в Италии! На родине Микеланджело и Рафаэля, Леонардо и Тициана, Боттичелли и Караваджо!.. Интересно, с каким грузом буду я покидать эту художественную Мекку, что приобрету тут и увезу с собой?» – думал я.

Последующие дни в Милане оказались настолько перегруженными, что нам некогда было ни серьёзно разговаривать, ни предаваться размышлениям. Мы носились по всяческим пьяцца и виа, из галереи в галерею, из музея в музей, из одной пинакотеки в другую. Галерея Брера и Галерея нового искусства, замок Сфорца и Амброзиана, церковь Санта-Мария-делле-Грацие с «Тайной вечерей» да Винчи. Шедевры, шедевры, шедевры! «Обручение Марии» Рафаэля, «Христос в Эммаусе» Караваджо, «Оплакивание Христа» Боттичелли и жёлтый ноздреватый мрамор «Пьета Ронданини», истерзанный гениальным резцом Микеланджело, творения Беллини и Мантеньи, Пьеро делла Франчески и Модильяни!

Глаза уставали от вакханалии красок, но перед каждым полотном хотелось постоять, хотелось, чтобы эта красота навеки отчеканилась в сердце, чтобы отсвет её никогда не угасал в душе.

К вечеру мы до того уставали, что с трудом добирались до постели и засыпали каменным, без сновидений сном.

Наверное, поэтому сейчас, получив относительную свободу, я направился к рядам с мольбертами и поставленными прямо на землю рамами с натянутыми на них полотнами.

Вдруг мне на глаза попался тот самый художник-бретёр Рикус. Он что-то показывал какому-то простаку. При виде меня он схватился было за кинжал, но я поспешил низко поклониться и подался назад, но всё ещё оставался в пределах слышимости.

– Это не простой рисунок, – сказал Рикус, продолжая прерванный моим появлением разговор, – это настоящая классика из столичной жизни, томные женщины и возбуждённые мужчины! Убедись сам, ведь ты уже хочешь пойти и найти себе горяченькую подружку?

Наверное, тот рисунок понравился обывателю. Он вручил бретёру серебро и суетливо спрятал картинку за отворот камзола.

Я собрался исчезнуть, раствориться в толпе, но проклятый художник тихонько меня окликнул:

– Эй, парнишка!

Я попытался улизнуть, но его рука схватила меня за горло со скоростью наносящей удар змеи. Рикус рывком развернул меня к себе, и его кинжал оказался у моего кадыка.

– Я прирежу тебя как барана, ты, грязный, нищий полукровка!

Остриё его кинжала прокололо тонкую кожу, и по груди побежала горячая струйка крови. Глаза у бретёра сделались совершенно безумными, как у дикого зверя, я же так перепугался, что даже не мог просить о пощаде.

Имперец пихнул меня, и я упал на землю.

– Если я не перерезал тебе глотку, то лишь потому, что не хочу пачкать руки твоей грязной кровью. Не суй свой длинный нос в мои дела. Иначе я не просто снесу голову с твоих плеч, а начну сдирать твою шкуру по чуть-чуть и буду натирать голую плоть солью.

С этими словами мой мучитель скрылся в толпе, оставив меня в испуге, недоумении и растерянности. Да что я ему сделал, чтобы этак беситься? Согласен, стал свидетелем его грязных делишек, но…

Я поднялся с земли, отряхнулся и пошёл обратно на ярмарку, уже с меньшим воодушевлением, чем раньше.

И тут я встретил Вестника. Того самого! Костлявого, угловатого, с копной белоснежных волос и длинной, спускающейся ниже пояса бородой. Он однажды приходил ко мне во сне… В первый раз я увидел его у небольшой эльфийской деревушки. А сейчас он стоял на каменной плите, возвышаясь на несколько метров над слушателями, и творил свою магию перед лицом толпы. Он не был стар в том смысле, какой мы обычно вкладываем в это слово. Казалось, мимо него протекли не дни или годы, а эпохи и тысячелетия.

Я не знал, когда и где этот человек родился и какой народ породил его, но для меня Вестник воплощал всё, относящееся к эльфам. По его речи ничего понять было нельзя: подобно земному попугаю, он говорил с каждым на его языке, отвечал на все вопросы, пользуясь тем наречием, на котором они были заданы. Вскоре я заподозрил, что он умеет также говорить на языке птиц и змей, камней и деревьев, гор и звёзд.

Предсказатель, которого я повстречал недавно, несомненно, являлся шарлатаном, но Вестнику фокусы не требовались. Он только что на моих глазах излечил женщину от постоянной мучительной головной боли. Касаясь губами уха одержимой, беззвучно он проговаривал свои священные слова. И неожиданно его глаза выпучились, он резко отпрянул. Женщина взвизгнула и конвульсивно дёрнулась: в зубах Вестника извивалась вытащенная из её головы ядовитая змея. Над толпой пронеслось изумлённое «ах!». Я же приписал это ловкости рук – старик наверняка пустил змейку вверх по своему рукаву, а потом спрятал её у себя во рту. Ну разве мог я считать иначе? А в силу полученного образования и жизненного опыта – нет.

Естественно, у меня возникло желание разоблачить и этого мошенника. Однако что-то заставило промолчать. Что именно, не знаю. Но Вестник, похоже, прочёл мои мысли: его глаза выхватили меня из огромной толпы.

– Подойди сюда, мальчик, – сказал он.

Все уставились на меня. Сам не пойму как, я очутился на каменной плите рядом с Вестником.

– Ты, смотрю, не веришь, что я извлёк змею из головы этой женщины?

Я прекрасно понимал, что говорить правду – лучший способ нажить врага, а умение притворяться – высший смысл выживания. Не хватало ещё лезть в чужие дела. Однако на этот раз я почему-то не сдержался. Раз уж старик сам этого хочет, так тому и быть.

– Ты спрятал змейку у себя во рту или в руке, – невозмутимо заявил я.

Мои слова подорвали веру толпы в чудо – послышался свист. Однако старец не опечалился.

– Я вижу, в твоих жилах течёт эльфийская кровь, – прошептал мне на ухо старый мудрец, – но ты предпочитаешь своих имперских предков.

– Я предпочитаю знание невежеству, – немедленно заявил я.

– Вопрос в том, – улыбнулся старик, – сколько знания может вынести мальчик?

Тихонько бормоча нараспев что-то на высоком, он стал совершать пассы перед моими глазами. Я закачался, лицо моё запылало, словно в лихорадке, на глазах выступили слёзы, дыхание перехватило. От моего недавнего скепсиса не осталось и следа.

Я чувствовал, что буквально проваливаюсь в его глаза: изумрудные, бездонные колодцы, наполненные мировой усталостью и молчаливым пониманием. Они сжимали меня как тиски, и, пока я беспомощно трепыхался в этой железной хватке, из меня вытягивали всё, все знания…

Потом Вестник потянулся к моему паху, словно хотел ухватить меня за причинное место, и извлёк из моих штанов длинную чёрную змею, извивавшуюся и злобно шипевшую. Зеваки разразились смехом.

И всё же я остался с этим странным стариком. А после того, как толпа рассеялась, я сидел тише воды ниже травы. Старик угостил меня жареным мясом и терпким вином.

– Никогда не отрекайся от своей эльфийской крови, – поучал он. – Имперцы полагают, что покорили нашу плоть плетью и мечом, с помощью страха и своей религии, но под нашими ногами, над нашей головой и в наших душах до сих пор существует другой, особый мир. До появления в Калионе имперцев, до того, как эльфы ступали по земле, до того, как сама твердь была извергнута из пустоты и обрела вещественность, властвовали духи. Их священные тени облачали нас, насыщали наши души и созидали нас… Возьми, – протянул мне Вестник странный блестящий камень.

В моей голове по-прежнему было туманно. Я испытал невероятное чувство потрясения и упал на колени.

– Это твой талисман, жребий, судьба. Храни его! – сказал старик.

– Но я не достоин.

– Разве? Ты даже не спросил, что должен отдать мне взамен.

– Всё, что у меня есть, – прошептал я и отдал ему все деньги, все свои сбережения.

Его ладонь прошла над моей, не коснувшись её, и деньги исчезли так, будто их никогда и не было.

– Этот дар не имеет цены. Он благословляет тебя, и твоё сердце с ним приютило богов…

Я даже не заметил, когда и как он ушёл. Смотрел на камень и млел.

Пипуса я нашёл в нашем временном прибежище – съёмной комнате. Я подробно поведал ему о своей встрече с целителем-магом, упомянув о змейке, скрывавшейся и в голове женщины, и в моем паху. Как ни странно, особого впечатления на наставника это не произвело, более того, после рассказа о сковавшем меня вдруг мороке, Пипус рассмеялся:

– Ха! Выходит, голова у тебя закружилась, и ты чуть не потерял равновесие, глаза слезились, нос чесался, но при этом чувствовал ты себя замечательно.

– Да! Так всё и было!

– Полагаю, старик применил порошок, который эльфийские друиды использовали для умиротворения тех, кто предназначался в жертву богам. У твоего так называемого целителя в кармане наверняка было немного этого порошка. Распевая свои заклинания, он махал руками у тебя перед носом, распыляя дурман.

– Нет, я ничего такого не заметил, – прошептал я, ужасаясь полученной информации о человеческих жертвоприношениях эльфийскими друидами.

– Само собой! Нужна лишь крохотная щепотка порошка. Тебя ведь не собирались приносить в жертву. Старику требовалось лишь слегка ослабить твоё сознание, чтобы ты поверил всему, что он тебе говорил.

– Но он дал мне дар!

Пипус внимательно рассмотрел полученный от друида талисман, улыбнулся и спросил:

– А что взял у тебя взамен старый мошенник?

Чувствуя себя полным лохом, на этот вопрос наставника я решил не отвечать…

– Ничего, – солгал я.

Спустя полчаса, когда Пипус ушёл, я побежал к плите, где встретил целителя. Там, естественно, его не было.

Сокрушаясь о потерянных деньгах и проклиная себя за глупость, я снова забрёл на майданчик художников. Там зазывала приглашал всех желающих полюбоваться восхитительными работами непревзойдённого мастера Алона Рикуса. Самого бретёра я нигде не видел, поэтому решил взглянуть на его работы. И что я увидел? Мазню в духе провинциального декора родной планеты с русалками и котами!

Эти рисунки были бледным подобием того шедевра, который я отдал пассии художника. «Как же так? – спрашивал я себя. – Поверить не могу, что такой мастер пишет непотреб!»

У картин я задержался до вечера. Рассматривал большие и маленькие полотна, вспоминая Землю и работы наших мастеров живописи. Ушёл, когда уже наступала ночь, однако к Пипусу пошёл не сразу, а сперва снова отправился на поиски целителя, рассчитывая вернуть свои деньги. Вокруг ярмарки горели сотни костров, но я не прекращал поиски и бродил между ними, пока наконец не углядел его ослика, собаку и приметное эльфийское одеяло, выкрашенное в изумрудный цвет. Небо было безоблачным, звёзды и луна давали достаточно света, так что я был уверен, что ничего не напутал. Правда, самого Вестника поблизости видно не было.

Вообще-то в качестве возмещения я считал себя вправе прибрать к рукам одеяло, да и вообще всё, что смогу найти на стоянке, но злобный взгляд кудлатой собаки отбил у меня даже малейшее желание действовать таким образом. Этот мохнатый пёс выглядел чистым чёртом, исчадием Ада.

Я возобновил поиски старика и обнаружил его на некотором расстоянии от его бивуака, стоящим ко мне спиной, а лицом к огромному, утопающему в сгущавшемся мраке дереву. Различимы были лишь тёмные очертания его фигуры. И в тот момент, когда я направился к нему, целитель воздел руки к звёздам и возгласил что-то на незнакомом мне языке. То был не высокий, и вообще не походил ни на одно из эльфийских наречий, какие я когда-либо слышал.

Неожиданно с гор, леденя мою кровь, налетел пронизывающий ветер. Содрогнувшись, я посмотрел на Вестника и увидел, как прямо над его головой, ярко перечеркнув небо, устремилась к земле звезда.

Падающие звёзды я, понятное дело, видел и раньше, но что-то не мог припомнить, чтобы они падали отвесно, да ещё и по команде смертного. Я повернулся, и ноги сами собой понесли меня прямиком к таверне, где Пипус арендовал для нас комнатку.

Я посмеивался над собой, убеждая самого себя, что падение звезды именно в тот момент, когда старик вершил свои заклятия, было всего лишь простым совпадением. Но моё тело пронизывала странная дрожь, и я испытывал иррациональный страх, от чего и вовсе побежал. Как бы то ни было, а искушать судьбу меня не тянуло. Я и так уже нажил достаточно врагов и не имел ни малейшего желания добавлять к их числу ещё и потусторонние силы.

Не знаю, как это произошло, кто той ночью дёргал за нити моей судьбы, но я вылетел прямиком к костру, у которого, стоя за мольбертом, творил великий мастер Алон Рикус.

Я встал как вкопанный и уставился на него и полотно с портретом какой-то прекрасной девушки. Наверное, очередной пассии бретёра.

– И что ты можешь понимать в живописи, щенок? – пьяным голосом пробормотал Рикус.

– Ну, может, знатоком местной живописи меня и не назовёшь, – заносчиво заявил я, – но мне доводилось видеть настоящие шедевры!

– Ну и какие же?

Бретёр положил на полочку кисть и приложился к меху с вином. Сделав несколько больших глотков, он с вызовом уставился на меня. Поначалу его вопрос испугал меня, но я решил просто поговорить с ним, как с обычным человеком, рассчитывая, если что-то пойдёт не так, банально сбежать.

– Ты вряд ли видел эти работы и наверняка не слышал имён тех мастеров. Ответь мне, как мог такой большой мастер-портретист написать то, что продают сейчас на ярмарочной площади?

Рикус глянул на меня с новым, хотя и пьяным интересом.

– Я уважаю тебя за твой решительный отказ потворствовать этой толпе неотёсанных торговцев и прочих мужланов, которые не понимают настоящее искусство! Но, видишь ли, маленький уличный щенок, окрашивающий свои волосы и меняющий цвет глаз, как рептилия с островов Маги меняет цвет своей кожи, если бы я не писал то, что понятно простолюдинам, то они не покупали бы мои работы. Ты или потворствуешь сброду, или умираешь с голоду!

– Если бы ты свято верил в своё искусство, то предпочёл бы умереть с голоду! – неосмотрительно заявил я, вспомнив земных мастеров-импрессионистов начала двадцатого века, отдававших свои работы за чашку кофе.

И какие работы! Спустя полвека аукционы «Кристис» и «Сотбис» выручали за них десятки миллионов долларов…

– Ты или глупец, или лжец, или и то и другое вместе, – рассмеялся он. – Как зовут тебя, полукровка?

Забыв о необходимости хранить тайну, я ответил:

– Амадей Амадеус… бастард.

– Тогда я буду звать тебя просто бастардом. Достойное наименование, по крайней мере, среди воров и шлюх. Я пью за тебя и за твою любовь к искусству!

Рикус опустошил мех до дна, отбросил его в сторону и растянулся на спине, полуприкрыв веки.

Вечерняя прохлада заставила меня податься ближе к огню. Согревая у костра руки, я ждал, когда бретёр снова заговорит. Почему-то я испытывал к этому человеку беспричинную симпатию. Поэтому расстроился, услышав похрапывание. Имперца сморил пьяный сон. Со стоном разочарования я поднялся. Обернувшись, заметил человека, который шёл в мою сторону. Незнакомец останавливался у каждого костра, внимательно присматриваясь к расположившимся возле него людям. Я замер на месте. Ужас сковал меня, напрочь лишив дыхания, ведь я решил, что этот соглядатай ищет меня! Не медля, поспешил скрыться во тьме. Всю дорогу до таверны колени мои дрожали, а сердце трепетало от страха.

Глава 7. Как я стал бастардом-убийцей

На следующее утро, собрав в узелки наши пожитки, к моему огромному облегчению, Пипус сообщил, что мы покидаем ярмарку. А стало быть, и Ильму с соглядатаем старика. Я не преувеличивал опасность. Ещё вечером рассказал наставнику о странном незнакомце, и Пипус сказал мне:

– Тебе следует соблюдать осторожность. Не исключено, что этот незнакомец на ярмарке искал именно тебя. Если преследователи увидят меня, то поймут, что ты где-то рядом, поэтому нельзя, чтобы нас видели вместе. Используй капли, не забывай о цвете своих глаз!

По его плану, я уходил из Ильмы первым и должен был идти по дороге на равнину до первой развилки, где мы условились с наставником встретиться. Напившись из ручья воды, я тайком сорвал несколько фруктов, похожих на яблоки, и, жуя сочный плод, отправился на ярмарку. Она ещё не закончилась, и если некоторые купцы, уже распродав товары, покидали её, то их быстро сменяли другие, подъезжавшие из других городов Калиона.

Я не хотел уходить, не встретившись с целителем. Не то чтобы Пипус полностью разуверил меня в том, что этот человек и впрямь обладал магией, но вопрос о моих деньгах оставался открытым. Что ни говори, а старик всучил мне безделушку за все мои сбережения! Кроме того, при свете дня всё казалось уже не таким пугающим, как в сумраке, и я решительно направился на дальний конец ярмарочного поля, туда, где предлагали свои услуги кудесники и всякие шарлатаны.

Пересекая торговую площадку, я вдруг приметил, что Пипус разговаривает с каким-то всадником. Я видел Корина лишь мельком, когда он обыскивал наше пристанище, но узнал его сразу. Судя по одежде – кожаным сапогам, штанам и рубашке из очень дорогой, но потёртой ткани, широкополой шляпе, украшенной плюмажем, я понял, что этот имперец и есть Корин, ведущий какие-то дела со старым аристократом. И я ни на секунду не сомневался – он ищет именно меня.

Корина сопровождал ещё один всадник, и в нём я признал того самого соглядатая, рыскавшего вечером по лагерю пришедших на ярмарку людей.

Народу вокруг было так много, что мне ничего не стоило слиться с толпой. У меня всё ещё оставалась возможность протолкаться к колдунам и кудесникам, найти среди них Вестника и стрясти с него моё серебро. Но при виде Корина у меня буквально мороз по коже пробежал, и не читаемая надпись на красном фоне запрыгала перед глазами, наверное сообщая, что выжить снова невозможно. Приняв решение бежать, совершил первую ошибку: я оглянулся. Бросив взгляд через плечо, встретился глазами с Корином. После чего сделал вторую ошибку: я побежал.

На мне была шляпа, и я находился от имперца в сотне шагов, так что он вряд ли мог рассмотреть моё лицо. А вот мои подозрительные действия немедленно привлекли его внимание.

Он развернул лошадь в моём направлении. Наставник попытался удержать её за узду, но Корин ударил его по голове тяжёлой рукояткой хлыста. Лошадь рванулась в мою сторону, Пипус же рухнул как подкошенный, будто его не ударили, а подстрелили.

Словно преследуемый злобными псами, я устремился в густые заросли колючего местного терновника и на четвереньках пополз вверх по склону. Исцарапался я изрядно, но зато, когда взобрался на гребень и оглянулся, оказалось, что конь имперца заартачился, не желая идти в колючие заросли. Другой всадник сумел-таки погнать свою лошадь вверх по склону, но взобрался недалеко – животное охромело.

Правда, и я, оказавшись на вершине, обнаружил, что дальше мне бежать некуда – путь преграждало речное ущелье, слишком крутое, чтобы спуститься, и слишком высокое, чтобы спрыгнуть.

А тем временем внизу остановивший свою лошадь Корин, видимо разглядев на вершине мой силуэт, что-то крикнул своему помощнику. Его я не видел, но слышал, как он, спешившись, проламывается сквозь кусты. Впереди меня метров на двадцать возвышался последний выступ, и я, не имея другого выхода, устремился туда. Правда, вместо того, чтобы подняться, на бегу сорвался вниз, покатился по склону и остановился, лишь когда застрял в кустах. Боли я при этом не ощущал вовсе – слишком силён был страх.

Не поднимая головы над кустами, я снова пополз наверх, но на этот раз на гребень, где был виден как на ладони, уже влезать не стал.

Треск кустов, через которые проламывался помощник Корина, погнал меня дальше. У меня имелось оружие – нож размера, дозволявшегося эльфам, но иллюзий относительно возможного исхода схватки я не питал. Имперец был гораздо крупнее и сильнее тощего пятнадцатилетнего парнишки, в теле которого я оказался, да и с ножом против шпаги много не навоюешь.

Снизу донёсся голос Корина, требовавшего поскорее найти меня, и это придавало мне прыти, однако, когда склон сделался почти отвесным, я замешкался, сорвался и, шлёпнувшись с высоты около двух метров, так приложился спиной, что из меня буквально вышибло весь воздух. Некоторое время я лежал без движения, а когда треск в кустах, совсем поблизости, заставил меня кое-как подняться на ноги, было уже поздно.

На прогалину вывалился из зарослей вчерашний соглядатай: рослый краснорожий малый с коротко стриженными чёрными волосами и бородкой. Он вспотел и весь запыхался, но при виде меня по-волчьи оскалился.

– Сейчас я вырежу твоё сердце, полукровка, – пообещал он, указывая на меня обнажённым клинком.

Я в ужасе попятился, слыша в кустах за его спиной шаги и понимая, что сейчас здесь появится ещё и Корин. Его помощник тоже услышал эти шаги и обернулся. Но мы оба увидели вовсе не Корина. Художник-бретёр Рикус шагнул навстречу соглядатаю с клинком в руках.

Тот моментально присел, выставив вперёд оружие, но клинок Рикуса сверкнул так стремительно, что я не заметил движения, а мой враг не успел отразить удар. Долю мгновения он стоял неподвижно, как статуя, а потом его голова отделилась от тела и, упав наземь, подскочила, словно мячик. Тело обмякшей кучей осело рядом.

Я не мог пошевелиться. Так и застыл, в изумлении и ужасе разинув рот.

Рикус жестом указал на обрывистый берег позади меня.

– Беги к реке!

Не говоря ни слова, я повернулся, бросился в указанном направлении и, хотя до воды было метров десять, а может и больше, не колеблясь, сиганул вниз, с силой ударился о воду, погрузился чуть не до самого дна, основательно нахлебавшись, но вынырнул. Пенящийся поток понёс меня вниз по течению, а сверху, перекрывая плеск воды, разносился голос Корина, призывающего своего пособника.

Я выбрался из реки едва живой, перемёрзший в ледяной воде горной речки, очумевший от ударов о валуны. Едва очутившись на галечном пляже, лишился сил и только тогда почувствовал боль от множественных ссадин и ушибов.

Согревшись на раскалённых солнцем камнях, усилием воли поднялся и побрёл в сторону дороги из Ильмы. Поскольку мне всё равно некуда идти, я последовал указаниям Пипуса и, добравшись без приключений к развилке дороги, стал его там ждать.

Наконец он появился верхом на ослике. Вьючные корзины пустовали, а на лице наставника застыл испуг.

– Амадеус! Ты убил человека, отсёк ему голову!

– Я не убивал его.

И рассказал Пипусу, что произошло.

– Это не имеет значения. Они обвинят тебя. Залезай.

Он слез с ослика и помог мне взобраться на животное.

– Куда мы поедем? – спросил я, покачиваясь на спине у осла.

– Обратно в столицу.

– Но ты же сам говорил…

– Имперец мёртв, и обвиняют в этом тебя. У меня нет ни одного друга, который предложит убежище полукровке, разыскиваемому за убийство черноволосого. Тебя найдут и прикончат на месте. Ради полуэльфа никто и суда не станет устраивать.

– И что же мне делать?

– Нам придётся вернуться в Ролон. Единственная моя надежда – найти господина, пока он ещё не уехал из города, и попытаться убедить его, что ты никому не причинишь вреда. Пока я этим занимаюсь, тебе придётся скрываться у своих друзей – городских нищих. Если ничего не получится, я посажу тебя на одну из лодок, которые перевозят товары к самому краю обжитых имперцами территорий, в тамошних лесах тебя не найдут, даже если пошлют на поиски солдат. Я дам тебе денег, сколько смогу. Но вернуться, Амадеус, ты уже не сможешь. Убийство имперца – это преступление, за которое для таких, как ты, прощения нет.

Разумеется, всё, что Пипус говорил, представлялось мне полнейшим бредом. Какой лес, какие эльфы, я не представлял, как буду жить среди них. Сунься я туда, вопрос будет лишь в том, кто сожрёт меня раньше: какой-нибудь хищник или друид-людоед. В большом городе я мог бы, по крайней мере, воровать еду. В Великом лесу я сам стану едой. Так я ему и сказал.

– Тогда отправляйся подальше в захолустье, где живут мирные эльфы. Ты ведь знаешь их язык. Эльфийских деревень сотни, укройся в одной из них.

Я промолчал, не желая усугублять страхи наставника собственным испугом, хотя понимал, что это тоже не выход. Я не чистокровный эльф, и ни в одной деревне меня не примут. Пипус какое-то время тоже молчал. А когда он внезапно остановил ослика и приблизил свой рот к моему уху, я почувствовал, как по телу пробежала дрожь.

– Мне вообще не следовало воспитывать тебя. Мне не следовало пытаться помочь твоей матери. Это стоило мне карьеры, а теперь, возможно, будет стоить и жизни.

И снова я задал наставнику вопрос о своей матери, точнее, о матери Амадеуса. И почему старик-аристократ меня преследует? Но получил обычный, уже поднадоевший ответ:

– Неведение – твоя единственная надежда. И моя тоже. Нужно, чтобы ты мог честно заявить, что ничего не знаешь.

Однако мне казалось, что неведение – не такая уж надёжная защита. Скажем, сегодня меня защитило вовсе не незнание, а клинок бретёра – не вмешайся Рикус, я так и умер бы, пребывая в «спасительном» неведении.

Почти весь путь до столицы Пипус молчал. Он ничего не сказал, даже когда мы останавливались на ночлег, расположившись в кустах подальше от дороги. В часе ходьбы от Ролона наставник остановился.

– Дальше тебе можно двигаться только ночью, – заявил он. – В Ролон войдёшь с наступлением темноты и старайся не высовываться. И не вздумай пока сунуться к нищим, ни в коем случае. Если всё утрясется, я тебе сообщу.

– А как ты меня найдёшь?

Он щёлкнул костяшками пальцев меня по голове и прошипел:

– Ночью ты незаметно проберёшься в наш дом.

Когда я повернулся, чтобы уйти, Пипус внезапно крепко сжал меня в объятиях.

– Ты не сделал ничего, чтобы заслужить всё это, Амадеус. Ты виноват разве в том, что родился. – Потом он оттолкнул меня и попытался ладонями скрыть слёзы. И когда я направился в заросли кустарника, вдогонку мне полетели слова, которым суждено было преследовать меня до конца моих дней: – Будь осторожен, Амадеус! Запомни: если они тебя найдут, тебя уже ничего не спасёт!

Знал бы кто, как я устал прятаться, шарахаться от незнакомцев и чувствовать себя приговорённым из-за тайны, о которой мне ничего не было известно.

За предыдущую ночь мне удалось поспать всего пару часов, и поэтому, как только я лёг и моя голова коснулась земли, меня сморил сон.

Пробудился я в темноте от пения ночных птиц и шороха, производимого мелкими грызунами. И тут же моментально вспомнил о старике и его подручном. Походило на то, что в Ролоне ни тот, ни другой не живут, иначе я их знал бы. Очевидно, оба прибыли туда на чествование высокого чина из центра империи. А постоянно они проживают в каком-нибудь другом месте, например, в Клихе, где я в первый раз и встретился со стариком.

Я немного приободрился: ведь праздник закончился, а значит, старик, скорее всего, уже уехал из Ролона! Мне захотелось поскорее добраться в нашу с Пипусом берлогу. Надоело шастать невесть где, да и есть очень хотелось.

Дорога была безлюдной – по ночам в путь никто не трогался, а на ночлег в такой близости от города путники не останавливались. Лунный свет был достаточно ярок, и я побежал.

К тому времени, когда я добрался до Ролона, меня уже изгрыз волчий голод, а тут вдобавок ещё и резко похолодало. Поднявшийся сильный ветер трепал волосы, шляпу я потерял в реке, а теперь мог потерять и плащ. Придерживая его полы руками, я брёл по пустынным улицам.

Когда добрался к дому наставника, тучи заслонили луну, сделав ночь непроглядно чёрной. Порывы ветра буквально рвали мою одежду, вздымая больно кусавший лицо и руки песок.

– Пипус! – выкрикнул я, вбежав в помещение.

На столе горела одна-единственная свеча, большая часть комнаты тонула в сумраке, и я не сразу увидел, что, кроме моего воспитателя, там находятся Корин с парой подручных. Бедный Пипус сидел на табурете, руки его были связаны за спиной толстой пеньковой верёвкой. Кляп, сделанный из узла той же верёвки, затыкал лекарю рот; один из подручных крепко держал наставника, а сам Корин бил его тяжёлой свинцовой рукоятью своей плети. Мертвенно-бледное лицо Пипуса было залито кровью и искажено болью. Третий негодяй, очевидно, следил за дверью, потому что, как только я вошёл, захлопнул её и схватил меня.

Корин оставил наставника и направился ко мне, на ходу вынимая из ножен меч.

– Я закончу то, что начал в тот день, когда ты родился, – сказал он.

В этот миг Пипус вскочил, вывернулся из хватки держащего его человека и боднул того, словно разъярённый бык. Оба они упали на пол. Корин кинулся на меня, выставив клинок, но я увернулся, и он, проскочив мимо, споткнулся о своего товарища, отпустившего меня, едва имперец обнажил оружие. Они грохнулись вместе, и когда Корин поднялся, то обрушил свою ярость на первую подвернувшуюся мишень – совершенно беспомощного, со связанными за спиной руками и кляпом во рту Пипуса. Обеими руками подняв меч высоко над головой, имперец вогнал в живот лекаря острый клинок и громко воскликнул:

– Всё из-за тебя, тварь!

Предсмертный хрип прорвался сквозь верёвочный кляп. Пипус перекатился на спину, отчаянно ловивший воздух рот наполнился кровью, а глаза закатились так, что видны остались только белки. Всё это время Корин налегал на рукоять меча, проворачивая клинок в ране.

Я вырвался за дверь, слыша за своей спиной крики, но они ничего для меня не значили – не было ничего, кроме ярости приближавшегося ненастья и необходимости оторваться от преследователей. Красной тряпкой трепыхалось перед глазами полотнище с сообщением о неизбежности моей смерти. Но вскоре крики умолкли, и я остался один на один с чернотой ночи и завываниями ветра.

Мне пришлось укрыться в ночлежке столичных нищих, где я проспал до полудня. А когда выбрался из вороха старых одеял и вышел к большому столу, то увидел широко распахнутые глаза Клариссы, местной шлюхи.

– Вот ты где! – воскликнула она. – А ведь о твоих злодеяниях уже говорит весь город. Ты убил бедного лекаря Пипуса. А до этого на ярмарке в Ильме прикончил ещё какого-то человека.

– Кларисса, я никого не убивал.

– А чем ты можешь это доказать? У тебя есть свидетели?

– Я полукровка. Пипус всегда был моим наставником. Об этом знают все! А настоящими убийцами в обоих случаях были имперцы, и убивали они не маленьким ножиком, а своими мечами!

Что стоит слово полуэльфа? Даже сочувствующая мне шлюха усомнилась в моём рассказе. Я понял это по её глазам. Ведь ей с рождения твердили, что все имперцы – честны и благородны, а полукровки изначально вероломны.

– Говорят, ты убил мэтра Пипуса после того, как он поймал тебя на краже денег, наторгованных им в Ильме. За твою голову назначена награда.

Я попытался объяснить, что произошло на самом деле, но это звучало настолько неубедительно, что я, пожалуй, и сам вряд ли поверил бы такому рассказу. По глазам Клариссы я видел, что она тоже сильно сомневается. А уж если не поверила она, то не поверит никто!

Несправедливое обвинение в убийстве самого лучшего, самого близкого и дорогого мне в этом мире человека ранило куда больнее, чем я мог себе представить. Мне не хотелось никуда идти и никого видеть. Тем более для меня это сейчас было небезопасно.

Я нервно мерил шагами комнату от стола к стене с лежаками, пока перед глазами снова не загорелась надпись-предупреждение о скорой и неизбежной смерти. Я подскочил к открытому окну и увидел Клариссу, что-то шепчущую на ухо какому-то парню. Тот нехорошо усмехнулся и умчался по улице так, будто на нём горели штаны.

Шлюха повернулась и уставилась на окно. Я помахал ей рукой, и на её лице отобразилась смесь вины и смущения, страха и ярости, которая подтвердила мои худшие опасения. Она донесла на меня.

Я высунулся из окна и чуть выше по улице увидел того паренька-бегунка, разговаривавшего с тремя всадниками. Хуже и быть не могло – их предводителем оказался Корин.

Глава 8. Новая встреча с Элоизой

Выбежав из дома через чёрный ход, я припустил по переулку, слыша позади разъярённые крики. Злоба моих преследователей была понятна: во-первых, ловили они меня не один день, а во-вторых, я от них удирал, и люди, готовые продать за серебряную монету родную мать, рисковали лишиться награды.

Безумный побег, инстинкт выживания увлёк меня по направлению к центру города, к главной площади, где жили самые состоятельные горожане. Вообще-то мне следовало убраться из столицы, и чем быстрее, тем лучше, но я ума не мог приложить, как это сделать. До окраины было далеко, а здесь меня могли обнаружить в любой момент.

Мне требовалось убежище, и когда я увидел впереди карету, дожидавшуюся кого-то перед особняком, то долго не размышлял и, воспользовавшись тем, что кучер отвернулся и тряс вместе со слугой в кубке монеты, быстро перебежал улицу и спрятался под дном экипажа.

Но тут голоса преследователей зазвучали совсем близко, меня охватила паника, и я, почти не соображая, что делаю, открыл дверцу и скользнул внутрь.

На два длинных, как скамьи, внутренних сиденья кареты были накинуты длинные, до пола, меховые покрывала. Под обеими лавками имелось пространство для багажа, в тот момент абсолютно пустое. Я бросился на пол, пролез под покрывалом и забился под лавку, свернувшись калачиком за меховой завесой.

Когда голоса снаружи стихли, я ощутил под собой что-то твёрдое, и оказалось, что это доска, которую некоторые местные художники использовали для росписи вроде наших иконописцев с Земли. Я приподнял меховую занавеску достаточно, чтобы получить немного света, и пробежался взглядом по рисунку. Сказать, что сюжет меня удивил, значит ничего не сказать! Обычно на таких досках и в этом мире писали религиозные сюжеты. На этой же неизвестный художник написал сцену страстного поцелуя. Мастер, кем бы он ни был, по праву мог так называться – Мастер. Конечно, я видел молодые прекрасные лица на доске, но прежде обратил внимание на сочные губы целующихся любовников.

Такие сюжеты в Ролон контрабандой привозили из империи. И эти контрабандисты очень рисковали попасться в лапы ловцов. Само по себе хранение фривольных картинок уже являлось серьёзным, наказуемым поступком, но использование для такого творчества доски попахивало куда более страшным обвинением – богохульством!

Тут кто-то окликнул занятых игрой кучера со слугой, велев им забрать из дома и погрузить в карету сундуки. Их шаги удалились по направлению к особняку, я же задумался о том, как быть дальше.

«Выскочить из кареты и убежать? Но куда?» – спрашивал я себя. Однако выбор был сделан за меня. Дверца кареты открылась, и кто-то забрался в неё. Я забился как можно глубже, скрючившись так, что мне трудно было дышать.

Поскольку при посадке седока карета едва качнулась, я понял, что это, скорее всего, не взрослый мужчина, а увидев в щёлочку под меховым пологом оторочку платья и туфельки, убедился, что имею дело с особой женского пола. Неожиданно тонкая белоснежная ручка полезла под мех, стала там шарить, несомненно, в поисках доски с рисунком, но вместо неё наткнулась на моё лицо.

– Не кричи! – взмолился я.

Незнакомка потрясённо охнула, но не настолько громко, чтобы поднять тревогу.

Я отодвинул покрывало и высунул голову.

– Пожалуйста, не кричи. Я попал в беду.

На меня воззрилась та самая девушка, которая встала когда-то между мной и шрамованным щёголем с плетью. Я даже имя его запомнил. Красавица Элоиза тогда обратилась к высокородному наглецу – Лафет.

– Что ты там делаешь? – ошеломлённо пролепетала она.

Я устремил взгляд на её голубые глаза, роскошные локоны и высокие тонкие скулы. Несмотря на опасность, её красота лишила меня дара речи.

– Я принц, – наконец промолвил я, – переодетый нищим.

– Ты полукровка! Я позову слуг…

Я давно не капал в глаза капли Пипуса, и, должно быть, они снова стали голубыми, как у Элоизы.

Когда девушка схватилась за дверную ручку, я показал ей обнаруженную мной доску.

– Это то, что ты искала под сиденьем? Непристойный рисунок, запрещённый ловцами?

Её глаза расширились от смущения и страха.

– Ах, ты ведь такая красивая девушка, совсем ещё юная! Вот будет жаль, если попадёшь в лапы «псов».

На её лице отразилась борьба гнева и испуга.

– Между прочим, тех, у кого обнаруживают такие рисунки, сжигают на костре.

К сожалению, она не поддалась на мой блеф.

– Да ты никак собрался шантажировать меня?! А почему бы мне не сказать, что этот рисунок твой и ты пытался мне его продать? Вот сейчас закричу и позову слуг, и тогда тебя сперва высекут, как вора, а потом отправят в горы на рудники умирать.

– Дело обстоит гораздо хуже, – сказал я. – Снаружи находится толпа преследователей, которые охотятся за мной за то, чего я не совершал. Поскольку я полуэльф, у меня нет никаких прав. Если ты сейчас позовёшь на помощь, меня повесят. Вспомни, что написано на дверях этой кареты!

К счастью, я не забыл, что прочёл в нашу первую с ней встречу – «Амадей – Дом славы и чести».

Должно быть, она действительно восприняла мои слова серьёзно, потому что её гнев мгновенно улетучился. Красавица прищурилась.

– А откуда ты знаешь, что там написано? Полукровки не умеют читать.

– Я читал Вергилия и Гомера. Я умею петь песню, которую Лорелея пела обречённым морякам, я знаю наизусть песню сирен, которую слышал Одиссей, привязанный к мачте.

Конечно, обо всём этом Элоиза никогда не слышала, хоть я и правда читал и знал всё, о чём сказал. Её глаза снова расширились, но потом недоверчиво вспыхнули.

– Ты лжёшь. Все полукровки невежественны и неграмотны.

– Я на самом деле незаконнорожденный принц, бастард. А зовут меня Амадей Амадеус Антон!

Почему бы и нет? Ведь чёртовым кукловодам я назвался именно так.

– Ты определённо не в своём уме. Конечно, то, что ты слышал эти истории, уже само по себе удивительно, но ведь не может же быть, чтобы полукровка был грамотен, как ловец или маэстро.

Зная, что все женщины, особенно местные благородные дамы, склонны к состраданию так же, как и падки на лесть, я процитировал монолог Ламара, нищего паренька, к концу театрального представления обретающего богатого и влиятельного отца.

Едва я умолк, девушка продолжила декламировать эту популярную в Ролоне пьесу.

К моему несчастью, она знала не только стихи, но и воровской нрав полукровок.

– Как ты оказался в этой карете? – поинтересовалась она.

– Я скрываюсь.

– Какое же преступление ты совершил?

– Убийство.

Элоиза снова ахнула. Её рука потянулась к двери.

– Но я невиновен.

– Полукровка не может быть невиновен.

– Верно, госпожа, я и впрямь повинен во многих кражах – еды и знаний, и мои методы выпрашивать подаяние, мягко говоря, небезгрешны, но я никогда никого не убивал.

– Тогда почему тебя обвиняют в убийстве?

– Видишь ли, обоих этих людей убил имперец, а что значит моё слово против слова имперца?

– Ты можешь обратиться к властям…

– Ты и впрямь думаешь, что это возможно?

Даже несмотря на юность и наивность, Элоиза не питала иллюзий на этот счёт.

– Они говорят, что я убил лекаря Пипуса…

– Мастера Пипуса! – Девушка побледнела.

– Мало того, этот человек любил меня, как родной отец. Он воспитал меня, когда родители бросили меня на произвол судьбы, и научил всему, что знал сам. Клянусь, я никогда не причинил бы наставнику зла, я любил его…

Тут вновь послышались шаги и голоса, и слова замерли у меня на устах.

– Словом, моя жизнь в твоих руках.

Я убрал голову обратно за покрывало.

Сундуки взгромоздили на крышу кареты, и она закачалась, когда в неё стали садиться другие пассажиры, как я понял по обуви и голосам, мужчина, женщина и парнишка. Судя по сапогам, брючинам и звуку голоса юнца, я решил, что ему лет тринадцать, а затем сообразил, что это тот самый паренёк, который хотел ударить меня. Юноша хотел было что-то засунуть под сиденье, где я прятался, но девушка остановила его:

– Нет, Лафет, я уже заполнила это место. Положи свёрток под другое сиденье.

Мне повезло, парнишка её послушался. Он сел рядом с Элоизой, и карета двинулась в путь по улицам, мощённым камнем.

Под громыхание колёс мужчина завёл с Элоизой разговор о каких-то замечаниях, сделанных ранее. Его голос звучал властно, как у настоящего господина.

Вскоре я понял, что Элоиза не состоит в родстве с другими пассажирами. Как было принято среди благородных имперских фамилий, брак между Элоизой и Лафетом, несмотря на их юный возраст, был уже делом решённым. Видимо, всей родне и обществу казалось, что эти двое как нельзя лучше подходят друг другу, хотя лично я думал иначе. А мужчину, который оказался дедом Лафета, хотя он и считал Элоизу хорошей партией для внука, явно раздражали некоторые взгляды и высказывания девушки.

– Вчера за ужином нам стало за тебя неловко, – сказал мужчина. – Ну как тебе пришло в голову заявить, что, сделавшись взрослой, ты переоденешься в мужское платье, поступишь в университет и получишь учёную степень?

Ну ничего себе! Вот так заявление! В Калионе и в центре империи принимать женщин в университет запрещалось, да и вообще считалось, что образование им ни к чему. Даже девушки из хороших семей частенько оставались неграмотными.

– Мужчины не единственные, кто умеет думать, – сказала Элоиза. – Женщины тоже должны изучать мир вокруг себя.

– Единственное призвание женщины – это муж, дети и ведение домашнего хозяйства, – строго возразил пожилой мужчина. – Образование ей ни к чему, ибо способно только забить голову нелепыми умствованиями, не имеющими никакого практического применения.

– И это всё, что нам положено? – спросила Элоиза. – Единственное, для чего мы годимся, – это вынашивать детей и печь хлеб? А разве королева эльфов не сражалась рядом со своими подданными?..

Раздался резкий звонкий звук пощёчины, и Элоиза вскрикнула, то ли от боли, то ли от неожиданности.

– Ты нахальная девчонка! Будь уверена, обо всех твоих неуместных высказываниях будет сообщено господину Дуло. Напрасно считаешь себя самой умной! Существует установленный Единым порядок вещей, и если твой дядюшка ещё не наставил тебя на путь истинный, тем хуже для тебя. Но не беда, скоро ты выйдешь замуж, и муж живо тебя обуздает.

– Ни один мужчина никогда не обуздает меня! – с вызовом заявила Элоиза и снова получила пощечину. Но на этот раз не вскрикнула.

Ну и дела! Эх, вот сейчас оказаться бы на сиденье рядом с Элоизой – ох и врезал бы я этому старому пердуну!

– Но, отец, она всего лишь глупая девчонка с дурацкими идеями, – заступилась за Элоизу до этого молчавшая женщина.

– Значит, ей пора повзрослеть и усвоить своё место как женщины. Какой женой она станет для нашего мальчика, если голова у неё забита этими безумными идеями?

– Я выйду замуж за того, за кого сама захочу.

Последовала очередная пощечина. А я кипел от ярости, думая, что у неё есть настоящие сердце и воля.

– Ты должна помалкивать до тех пор, пока я не обращусь непосредственно к тебе. Ясно? И чтобы мы больше не слышали от тебя ни слова.

В этот момент парнишка издал гадкий смешок – похоже, наскоки на будущую жену его забавляли.

– Мастер Корин объяснил мне, как надо управляться с женщинами, – заявил этот щенок, – и поверь мне, Элоиза, моя рука будет твёрдой.

Я при этом аж дёрнулся, так что чуть не выдал себя. Надо же, и тут Корин!

– Он сказал мне, что женщины – всё равно как лошади, – не унимался Лафет. – Кобылки поначалу бывают строптивыми, и, чтобы хорошенько их объездить, нельзя забывать о плети.

Его мать рассмеялась, и её грубый смех перешёл в резкий хриплый кашель. Слышал я такой на улицах, его называли смертным хрипом. Рано или поздно эта женщина начнёт задыхаться и умрёт. Вздумай тот друид на ярмарке погадать на её душу, у него наверняка выпал бы знак смерти.

Но реакцией Элоизы на все их насмешки было холодящее кровь молчание. Что за выдержка у девушки! Если парнишка вообразил, будто способен объездить эту строптивую лошадку, его постигнет горькое разочарование.

– От твоей замужней кузины я слышал, будто ты рисуешь картинки, – не унимался старик. – Это не занятие для девушки из приличной семьи. Вот вернём тебя господину Дуло и обязательно обсудим с ним этот вопрос – и этот, и некоторые другие. Судя по твоим высказываниям, Элоиза, тебе присущи странные интересы, какие возникают только от праздности и по наущению Неназываемого. Единому неугодно, чтобы девицы предавались подобным помыслам, и я, если потребуется, собственноручно выбью из тебя плетью тёмные наваждения.

Со своего наблюдательного пункта я видел, как Элоиза нетерпеливо и раздражённо постукивает ногой. Чувствовалось, что она, хоть и сдерживала себя, внутри вся кипела. Однако запугать её старику уж точно не удалось.

Голенище сапога парнишки украшала серебряная нашлёпка в форме выгравированного фамильного герба – вьюнок, скользящий по стальному рыцарскому ботинку. И почему-то в этом гербе мне почудилось нечто знакомое, хотя похожими эмблемами пользовались многие родовитые имперцы.

Вдруг кучер крикнул хозяевам, что карету останавливают солдаты. И несколько мгновений спустя послышался мужской голос:

– Прошу прощения, господин, но мы проверяем всех, кто покидает город. Произошло страшное преступление: гнусный вор и полукровка хладнокровно убил любимого всеми в Ролоне доброго лекаря. Негодяй распорол ему живот и, судя по всему, провернул клинок в ране. Очевидно, маэстро поймал его на воровстве.

Мать парнишки ахнула. Я почувствовал, как напряглись ноги Элоизы, и едва не потерял сознание от вдруг замигавшей в голове, ставшей привычной надписи-сообщения о неминуемой смерти. Ещё там появился голос Пипуса: «Если они тебя поймают, тебя уже ничто не спасёт».

– А вы уверены, что это сделал он? – спросила Элоиза.

От волнения она даже забыла, что старик строго-настрого велел ей молчать.

– Ещё как уверены, госпожа! Это не первое убийство, которое он совершил!

– А если злодея поймают, он предстанет перед судом? – осведомилась девушка.

Солдат рассмеялся:

– Ну, какой суд, госпожа? Он же полукровка. Если офицер проявит милосердие, мерзавца не будут подвергать слишком суровым пыткам, а просто казнят.

– А каков он с виду? – заинтересовалась Элоиза.

– Сущее порождение Тьмы. Ростом выше меня, рожа страшная, глаза настоящего убийцы. С первого взгляда ясно, что это закоренелый злодей.

– Но он всего лишь юноша! – воскликнула Элоиза.

– Ну ладно, – отмахнулся солдат, – можете ехать дальше.

Когда карета двинулась с места, старик не преминул обратиться к Элоизе:

– А откуда ты знаешь, что он юноша?

Я похолодел от страха, услышав этот вопрос.

– Откуда… ну… я… я слышала, как люди обсуждали это происшествие рядом с каретой, когда выходила.

– Почему ты задаёшь так много вопросов?

– Я… Мне просто любопытно. Пока я вас дожидалась, какой-то юный полукровка просил у меня милостыню. Я его и не вспомнила бы, но после этого рассказа… кто знает?

– Надеюсь, ты не дала ему денег, – сказал старик. – Подкармливать это отродье – всё равно что кормить крыс, которые воруют наше зерно.

Но тут вновь карету остановили, и к ней приблизились всадники. Надпись в моей голове уже не мерцала, она горела ярким ослепляющим светом, и мне ничего не оставалось, как вспомнить нашего Бога и обратиться к нему с молитвой. Сколько раз я думал о том, чтобы наконец умереть. Был уверен, что тут же окажусь на том проклятом космическом корабле. И всё же что-то внутри меня хотело выжить в этом, пусть и иллюзорном на самом деле мире.

– Добрый день, господин!

– Корин! – воскликнул Лафет.

– Приветствую тебя, – откликнулся старик.

Кровь застыла у меня в жилах. Я чуть было не выскочил из-под сиденья с криком ужаса. Здесь был убийца Пипуса! На этой планете наверняка живёт не одна тысяча Коринов, но именно этот, порой сам того не зная, следовал за мной неотступно, как тень, куда бы я ни направился.

– Как продвигается твоя охота? – спросил старик. – Поймал негодяя?

Откуда он знает, что Корин выслеживает меня? И тут мне всё стало ясно. Мне не было нужды высовывать голову из-под сиденья, чтобы выяснить, кому принадлежит мужской голос. Это тот самый старик-аристократ, который узнал меня однажды в Клихе и решил убить. Теперь я вспомнил, где видел герб, красующийся на сапогах Лафета, – на лацкане камзола этого зловещего старикана. Это ж надо было бежать и угодить прямо в руки моих преследователей!

– Из города мерзавцу не выбраться, – заверил его Корин. – Я предложил сотню серебряных имперских за его поимку. К закату он будет мёртв.

– Мёртв? А как же суд? – спросила Элоиза.

Я снова услышал звук пощёчины. И снова Элоиза не вскрикнула.

– Я, кажется, приказал тебе молчать, дерзкая девчонка. Помалкивай, пока к тебе не обратились. Но если уж так хочешь знать, по закону у полукровок нет никаких прав. Корин, пошли сообщение на виллу, как только что-нибудь узнаешь. Мы пробудем там несколько дней перед отъездом из Калиона. Приезжай сам, и надеюсь, привезёшь хорошие новости.

– Да, господин.

«Хорошие новости» – это известие о моей смерти.

Карета продолжила путь. Оставшийся позади убийца шарил по всему Ролону, тщетно выискивая мои следы. И хотя в столице меня уже не было, но я направлялся на какую-то виллу, куда этот злодей вскоре заявится.

Глава 9. Обретение нового наставника

Карета, громыхая, ехала на протяжении двух часов. Из разговора пассажиров я сделал вывод, что мы движемся по дороге на Ильму. Окошки кареты, чтобы предохраниться от болотных миазмов, закрыли ставнями, воздух внутри освежался букетиками цветов.

Старик, наверное, уснул, а мать паренька постоянно надрывалась судорожным кашлем.

Элоиза и Лафет почти не разговаривали. Парень с явным презрением относился к знаниям. Его в этой жизни явно интересовали исключительно лошади, охота и поединки – то, что, по его понятию, достойно мужчины.

– В университете тебя не научат ничему из того, что нам действительно стоит знать, – снисходительно заявил Лафет. – У всех этих умников-заумников душа в пятки уходит при виде горячего скакуна или настоящего рыцаря с мечом.

– Твой отец получил блестящее образование, – заметила Элоиза.

– Да, он горд этим, как ты сказала, образованием. Вот почему образцом для меня служит не он, а Корин и твой дядя.

– Не умаляй достоинства своего отца, – мягко укорила Лафета мать, – родителей надобно уважать.

– Я буду уважать его, когда он поменяет заострённое гусиное перо на хорошо отточенную шпагу.

Когда карета остановилась и из разговоров я понял, что это последняя остановка перед прибытием на виллу, то сразу после того, как все вышли, выскользнул из-под сиденья. Пассажиры намеревались перекусить, отдохнуть, и дальше женщины планировали путешествовать в паланкинах, а мужчины верхом.

Я осторожно выглянул в окно. Увидев, что Элоиза со своими спутниками стоит в тени навеса возле открытой кухни, покинул карету через дверцу с противоположной стороны и помчался к кустам, находившимся шагах в ста от неё. Бежал не оглядываясь, но, добежав, обернулся и увидел Элоизу. Остальные уже зашли в огороженный внутренний дворик – патио для важных гостей этого постоялого двора, она же задержалась.

Я поднял руку, чтобы помахать девушке, но тут Лафет вышел обратно и заметил меня.

Больше не озираясь, я нырнул в кусты, выскочил на дорогу и помчался что было мочи по ней.

С дороги, ведущей на Ильму, мне следовало поскорее убраться, ведь с этим ярмарочным сезоном она, несомненно, стала самой оживлённой дорогой Калиона, хотя сейчас на ней никого не было.

Если этот Лафет, мальчишка с чёрным сердцем, заподозрил во мне пресловутого полукровку-убийцу, за мной уже, возможно, снарядили погоню. Однако сейчас я мог лишь ускорить бег. Свернуть с дороги, как только доберусь до одной из отходивших от неё троп, которые, петляя у подножий холмов, вели к окрестным поселениям, было нельзя. Я помнил, как местные сдали солдатам беглого раба, предложившего им золото за еду. Мне же и предложить им, кроме оставшихся у меня серебряных пряжек, было нечего. Правда, наверняка любой решит, что я их украл. Соваться в лес, совершенно не зная местности, не имело смысла, я там просто заблудился бы.

Разумеется, в тот момент над всеми моими чувствами преобладал страх – страх перед возможной поимкой, пытками и смертью. О последнем я думал как об избавлении от кошмарного сна, в котором я оказался, а вот пыток я боялся до дрожи в коленях.

Эта игра каким-то странным образом влияла на мои мысли и чувства. Я стал переживать, что если сейчас умру, то зло останется безнаказанным. Понимая, что жизнь в этом мире сурова, что для эльфов и полукровок справедливости просто не существует, представлял эту несправедливость как круги, расходящиеся по воде от брошенного камня. Но стоявшая перед моими глазами картина – Корин, вонзающий кинжал в живот бедного Пипуса и поворачивающий клинок в ране, – неизменно приводила меня в ярость. Моё сознание изменилось настолько, что мне представлялось: если я погибну, не отомстив за своего наставника, то не обрету покоя уже никогда!

Стук копыт заставил меня нырнуть в придорожные кусты. Мимо проехали четверо всадников, все незнакомые. С равным успехом это могли быть как пастухи, едущие в Ильму на ярмарку, так и охотники за беглым попрошайкой, за голову которого обещано серебро. За меня обещали целое состояние! Те же конные пастухи не получали таких денег за год работы.

Когда на дороге воцарилась тишина, я вышел обратно и заторопился дальше.

Во всём Калионе я толком знал лишь местность, прилегавшую к Ролону и Клиху. Наставник рассказывал мне, что большая часть Калиона – это либо леса, либо горы, либо глубокие долины. На всём этом пространстве более-менее крупные города попадались крайне редко, небольшие же поселения в основном были эльфийскими деревушками, приписанными или не приписанными к каким-нибудь виллам, вроде той, куда направлялся злобный старик с мерзким внуком.

Как-то показывая мне карту Калиона, Пипус заметил, что, хотя вся эта земля находится под властью имперской короны, имперцы составляют большинство лишь в нескольких городах и ближних к ним усадьбах, тогда как обитатели сотен эльфийских деревень если когда и видели имперца, то только служителя культа Единого. Характер же местности во всех направлениях, пока не доберёшься до суровых северных пустынь, таков, что прокладывать там дороги трудно и накладно, поэтому люди до сих пор обходятся пешеходными и вьючными тропами.

Спустя час пути я увидел эльфов, которые сворачивали с главной дороги на маленькую тропку, обозначенную столбом с надписью: «Руфия». Название мне слышать случалось, но я даже не помнил, деревня это или город, не знал, далеко ли до него, и уж точно не ведал, что буду там делать, если туда доберусь. По пути на ярмарку я, помнится, уже видел этот указатель и даже спросил Пипуса, чем эта Руфия славна, но он ничего не знал и лишь предположил, что это эльфийская деревня.

– Между Ролоном и горами Калиона существует великое множество отходящих от дороги троп, и по большей части они ведут именно к эльфийским деревенькам, – сказал он тогда.

Вот по такой, пригодной только для пешехода или вьючного животного, тропке я и тащился, одолеваемый страхом и сомнениями. Не напала ли на мой след погоня? Если даже и нет, то чем я буду кормиться, не имея денег? Невозможно выпрашивать еду у людей, которые настолько бедны, что горстка проса или ячменя для них – настоящая трапеза. Как долго мне удастся воровать, пока я не получу копьё или стрелу в спину? Уход в местность, населённую свободными эльфами, пугал меня ещё больше, нежели необходимость скрываться в большом городе. Как я говорил наставнику, в лесу я сам стану едой. Но в больших городах для меня места не было, так что с главной дороги пришлось сойти. И только отсутствие в голове угрожающей надписи в какой-то мере ободряло меня.

Мои познания в высоком языке эльфов достались с этим телом, а усовершенствовались благодаря общению с ними на улицах Ролона и Клиха, на многочисленных ярмарках. Я надеялся, моя речь не должна навлекать особые подозрения, если мне удастся изменить цвет глаз. В городах и на дорогах полукровки встречаются часто, но вот в эльфийской деревне полуэльф стразу обратит на себя внимание.

Размышляя о своей наружности, в то время как грязные ноги несли меня по тропе, я пришёл к выводу, что ещё меня могут выдать походка, манера говорить, а также осанка и жесты. Ибо полукровке, выросшему на городских улицах, не свойственна та стоическая невозмутимость, которая характерна для чистокровных эльфов. Мы быстрее и громче говорим, чаще жестикулируем. Эльфы – побеждённый народ, покорённый мечом, много страдавший от принесённых людьми невзгод, постоянно принуждаемый к тяжёлому труду: в рудниках и на полях, с унизительными клеймами, в оковах и под ударами бича. Эльфы привычны к любым невзгодам. И мне нужно бы перенять у них это стоическое безразличие ко всему. Необходимо держаться спокойно, избегая любого проявления чувств.

Думая об всём этом, я торопливо двигался по тропе с намерением поскорее уйти подальше, но толком даже не представляя, куда именно. Как мне стало ясно ещё на главной дороге, мои убогие городские умения никак не могли прокормить меня в сельской местности, и дальнейшее лишь подтверждало этот невесёлый вывод.

Путь мой пролегал мимо полей, засаженных кукурузой. Пусть местное название было другим и её початки меньше тех, которые я видел на Земле, а стебли выше, но мой желудок предательски урчал.

На этих полях работали эльфы. И они взирали на меня хмуро. И их можно было понять, не стоило принимать их сдержанность за тупость. Подобно ревнивому мужу, сразу замечающему тех, кто посмотрит на его жену с вожделением, эти работники мигом уразумели, что за чувства пробуждал у меня вид высоких кукурузных стеблей и округлых початков.

В Ролоне пересказывали множество леденящих душу историй об угнездившихся в густых лесах непокорённых эльфах, сохранивших веру и обычаи своих диких предков, – будто они по-прежнему совершают человеческие жертвоприношения, а мясо жертв поедают. В столице это воспринималось просто как занимательные истории, но здесь, в глуши, среди эльфов воспоминания о подобных рассказах будили совсем другие чувства, и я, сглатывая слюну, ускорил шаг.

Вскоре заморосил дождь. Он быстро прошёл, но у меня не было огнива, чтобы развести костёр и высушить одежду. Да и сухого валежника близ тропы не наблюдалось. По небу гуляли свинцовые тучи, и задул холодный пронизывающий ветер. Не прошло и часа, как дождь возобновился. Сначала он чуть моросил, а потом хлынул настоящий ливень. Оно бы и ладно, пусть отобьёт у имперцев охоту за мной гоняться, но самому мне тоже не помещало бы где-нибудь укрыться.

Проходя через маленькую, не больше десятка хижин, деревеньку, я не увидел никого, кроме глазевшего на меня из дверного проёма ребёнка, но вот на себе чужие взгляды почувствовал. В этой крохотной эльфийской деревушке места для меня не было, и я продолжил путь, не задерживаясь. Приди мне в голову просто попросить несчастную горстку овса или кукурузных зёрен – в этом краю на обширных лесных полянах возделывали именно кукурузу, – меня запомнили бы. Я же хотел, чтобы меня принимали за одного из многих путников, возвращающихся с ярмарки.

Дождь всё лил, и я прошлёпал по грязи и через другую деревню. Меня облаяли собаки, а одна даже гналась за мной, пока я не швырнул в неё камнем.

Моя одежда промокла насквозь. Она годилась для тёплого равнинного климата, но здесь я дрожал и ёжился под холодным дождём, обрушившимся на меня, как плохое предзнаменование.

Кукурузные поля и крытые соломой амбары искушали до крайности. Есть хотелось неимоверно, в животе урчало, надо было на что-то решаться, и, поравнявшись с очередным кукурузным полем, я протиснулся между высоких стеблей. Двигался, как змея, стараясь не ломать растения. Пробравшись так метров двадцать, я связал верхушки стеблей и, укрывшись под ними, как под зонтом, свернулся в клубочек и задумался о том, как мало, по существу, знаю о жизни своих эльфийских предков, тех, кто был связан с этой землёй с незапамятных времён. Я жевал твёрдые зёрна кукурузы и чувствовал себя чужаком, на которого удалившиеся в леса и горы эльфийские боги взирали с презрением.

Задремал. Сны посетили мрачные – какие-то бесформенные тени, вызывавшие страх, и по пробуждении остались дурные предчувствия.

Времени было около полуночи, стояла тьма. Дождь прекратился. Потеплело, а чернота ночи наполнилась туманом. Я пытался отгонять остатки ночного кошмара, но тут совсем рядом что-то зашевелилось, и страх охватил меня с ещё большей силой.

Я замер, затаил дыхание и напряг слух. Звук донёсся снова. Рядом определённо что-то двигалось, а поскольку это накладывалось на последствия страшного сна, неудивительно, что мысли мои обратились к самому ужасному: я представлял кабана-секача или охотника за головами, каким-то образом выследившего меня.

Я лежал, застыв от страха, пока пугающий звук не стих в отдалении, хотя даже последовавшая за этим тишина казалась мне таинственной и грозной. Мне доводилось слышать истории о существах, способных переломать все кости в твоём теле, и смертоносных пауках величиной с человеческую голову. Причём и те и другие подкрадывались к жертве бесшумно. Я убеждал себя, что по ночам в зарослях всегда слышатся странные шумы, а если ночные птицы и сверчки сейчас и молчат, то лишь из-за того, что после дождя вокруг слишком сыро. Может, так оно и было, но страх нашёптывал, что они затаились из опасения обнаружить себя перед кем-то очень опасным, кто вышел на ночную охоту.

Однако страх страхом, а сон снова взял своё. И опять мне снился кошмар, но на этот раз вполне конкретный – будто я вместо ноги той женщины отпилил голову лекарю Пипусу.

С первым намёком на рассвет я покинул заросли кукурузы и вернулся на тропу. Моя одежда оставалась мокрой, и, чтобы согреться, пришлось прибавить шагу. С восходом солнца над влажной растительностью начал подниматься туман, так что я видел перед собой лишь на пару метров. По мере того как шёл, дорога поднималась всё выше и выше, и вскоре она вывела меня на солнечный свет, под голубое небо.

Я брёл весь день, мучаясь от голода и утоляя жажду в оборудованных местными жителями колодцах. Ближе к вечеру, ослабевший от голода, я вышел на поляну, где множество разных путников – я насчитал двенадцать групп – устраивались на ночлег. Все они были мелкими торговцами-эльфами, в большинстве своём таскавшими товары на своих плечах, и лишь у некоторых имелись ослы.

Как ни хотелось мне есть, приближаться к ним было страшно, тем более бродячие торговцы, в отличие от крестьян, странствуя между поселениями, могли располагать определёнными сведениями, в том числе и на мой счёт. Нет уж, безопаснее снова попробовать стащить на следующем поле пару початков кукурузы, пусть опять придётся грызть сырые зёрна.

Но надо же! Уже направившись в кусты, подальше от стоянки торговцев, я увидел знакомую фигуру: тот самый целитель, Вестник, друид, извлекавший змей из ртов и штанов, раскладывал на земле постельные принадлежности и снимал припасы со своего осла. Когда я в последний раз видел этого эльфа, он продал мне за все мои деньги никчёмный кусок застывшей вулканической лавы.

Я поспешил помочь старику разгрузиться, обратившись к нему на высоком. Ни моё появление, ни готовность помочь ничуть его не удивили.

– Рад видеть тебя снова, – промолвил я. – Ты помнишь меня? Мы встречались на ярмарке…

– Помню, помню. Я ожидал тебя.

– Ожидал меня? Откуда ты знал, что я приду?

Стайка пролетавших мимо птиц защебетала над нами.

Старик указал на них и издал горловой звук, родственный хриплому смешку, а затем жестом велел мне продолжить разгрузку. Когда я снял поклажу с осла, целитель опустился на колени и начал разводить костёр для приготовления ужина.

От одного вида костра мой желудок забурчал с удвоенной силой. Все мысли о возвращении денег улетучились, едва я стал помогать друиду готовить ужин. «Почему бы эльфийскому чародею не обзавестись помощником?» – думал я.

Вскоре я набил желудок кашей из кукурузы и сушёного мяса, а утолив голод, примостился рядом с угасающим костром, в то время как целитель попивал что-то из деревянной фляги. То была явно не вода.

Как я понял, старик относился к тем кудесникам, в арсенале которых множество различных типов магии. Он, конечно, был чародеем, извлекающим из тела предметы, которые вызывали недуг. Такие, как он, шарлатаны практиковали и на Земле. Вспомнились филиппинские хилеры, с помощью ловких пальцев извлекающие из тела горсти всякого окровавленного шмурдяка. Но среди эльфов ходили слухи и о чародеях, умеющих понимать тайный язык птиц, и которые могли по их щебету предсказать судьбу человека. Этих друидов считали чрезвычайно одарёнными от природы, и они брали с эльфов высокую плату.

– Я убежал от своего господина-имперца, – принялся заливать я с притворной искренностью истинного полукровки.

Старик внимательно меня слушал, потягивая из своей фляги. Мне подумалось, что эта жидкость может сказать ему, что я лгу, но целитель ни в чём меня не уличал, только время от времени хмыкал. Вскоре я почувствовал, как выдумки буквально застревают у меня в горле. Наконец он поднялся и вручил мне одеяло, достав его из снятой с осла торбы.

– Мы выступаем завтра рано утром, – сказал он.

Его лицо не отразило ничего, но голос звучал успокаивающе. Я немедленно свернулся клубочком под одеялом с чувством глубочайшего облегчения. Мне удалось не только набить желудок, но и найти проводника в этой глуши.

Глава 10. Я становлюсь на путь своих эльфийских предков

На следующее утро, едва услышав стук копыт, я удалился в кусты под предлогом необходимости облегчиться. Караван торговцев, впереди которого ехал верхом имперец, проследовал мимо, я же вылез из кустов, только когда скрылся последний ослик. А встретившись взглядом со старым эльфом, пристыженно отвёл глаза.

Остальные путники, ночевавшие на поляне, снялись с лагеря и продолжили путь, но старый друид остался у костра и даже подбросил туда какую-то травку, давшую столб едкого, но ароматного дыма. Я уже было решил, что он, наверное, передумал брать меня с собой и сейчас мне это скажет. Очень испугался, когда целитель, демонстрируя недюжинную силу, схватил меня за шею и сунул голову в столб сизого дыма. Он держал меня, пока мои глаза не стали слезиться, а тело не зашлось в спазмах от кашля.

Потом он поманил меня за собой, приказав не тереть слезящиеся глаза. Мы проблудили по местным джунглям около получаса. Старик показал мне несколько одинаковых деревьев, и мы снимали с них кору. Ещё собрали каких-то чёрных ягод. Друид настоял, чтобы я хорошо запомнил, как они выглядят. Когда мы вернулись, эльф присел на корточки рядом с плоским камнем и стал растирать ягоды и древесную кору в тёмную кашицу. Жестом подозвав меня, указал на сохнущую пасту и достал из сумки маленькое зеркальце.

– Посмотри на себя внимательно.

Сделав это, я сразу заметил, что мои голубые глаза стали изумрудно-зелёными, как у чистокровных эльфов.

– Мои глаза изменили цвет, – поспешил тут же поделиться я с целителем своим наблюдением.

Хотя Пипус уже менял цвет моих глаз с помощью капель, радость снова превратиться из полукровки в эльфа была искренней.

Старик кивнул.

– Женщины для большей привлекательности используют это средство, чтобы их глаза сияли насыщенным цветом, – пояснил друид. – Со временем, конечно, твои глаза снова изменят цвет, но это произойдёт не скоро. Ты снова сможешь изменить их цвет с помощью этого средства.

Всё ещё пристыженный оттого, что пытался его обмануть, или, по крайней мере, оттого, что был уличён, я пробормотал слова благодарности.

Но он ещё не закончил: достал из мешочка щепотку порошка и велел мне понюхать. Я снова расчихался, глаза заслезились. Целитель рассмеялся и сказал, что совсем не обязательно нюхать дым, достаточно просто вдохнуть носом немного этого порошка с утра один раз на четвёртый день. Он заставил меня повторить это, после чего кивнул и извлёк из торбы одежду из грубых волокон, которую я надел взамен своей. Моё преображение в эльфа завершила старая грязная соломенная шляпа.

Мы пошли по тропе, и старый друид завёл разговор об эльфийских богах. Я быстро заскучал, но насторожился, когда старик сказал:

– Твоя кровь, мальчик, подсолена имперской. Эльфийские боги в ней спят, но ты можешь разбудить их и подсластить таким образом свою кровь. Но чтобы пробудить их, ты должен пройти по пути своих эльфийских предков.

– Ты сможешь меня научить – как?

– Научить этому невозможно. Можно лишь указать направление, а привести к истине тебя должно собственное сердце. Да, мальчик, направление я, разумеется, укажу, но путешествовать тебе придётся самому. И это путешествие не будет лёгким. Боги подвергнут тебя суровым испытаниям, – он поёжился и передёрнул плечами, – возможно, они даже вырвут из груди твоё сердце и бросят тело на растерзание диким животным, воющим по ночам в лесу. Зато если ты выдержишь, то познаешь магию посильнее огня, которым имперцы покоряют другие народы.

Мне стало интересно. Я почувствовал себя на пороге раскрытия какой-то тайны происходящего со мной. И вскоре это чувство усилилось. Я попытался расспросить старика: откуда он родом, есть ли у него семья?

– Я явился со звёзд – таков был его ответ.

Следующие несколько часов мы шли молча. Я, поражённый его ответом, готов был поверить, что этот друид такой же попаданец, как и я. Тешил себя надеждой, что с его помощью раскрою тайну этой своей жизни и того, что меня ожидает по её окончании. Даже хотел ему признаться, что и я тоже пришелец со звёзд, но пока решил не откровенничать.

К полудню мы пришли в маленькую деревушку, где целителя радушно встретил местный князёк. Жители по большей части работали в полях. Но мы с князем и несколькими старейшинами сели в круг у крытой соломой хижины вождя, и целитель угостил собравшихся эльфов вином.

Белоголовые не спеша пили янтарную жидкость и вели разговор о погоде, о видах на урожай и о делах в соседних селениях. Если мы и явились в деревню с какой-то целью, то не торопились о ней заявлять, а местные не спешили нас расспрашивать. Они вообще, похоже, не имели обыкновения спешить. Жизнь здешних стариков текла медленно, и только смерть приносилась к ним, как порыв ветра.

Обо мне целитель ничего не говорил, и я сам помалкивал, прислушиваясь к разговору. Понимал не всё, мой современный высокий отличался от здешнего говора, однако, к счастью, этот язык давался мне легко, и, даже просто слушая, как беседуют старцы, я пополнял свой словарь.

Прошло больше часа, прежде чем они перешли к делу, и князёк рассказал целителю о женщине, которая нуждалась в его помощи.

– Она страдает от злого болотного духа, – промолвил глава этого посёлка, причём голос его при этом упал до шёпота.

Позже я уяснил, что эльфы называли подобную одержимость так из-за суеверного страха, который вдруг начинал преследовать эльфа. И это никак не было связано с каким-то привычным пугающим событием вроде смерти любимого близкого человека, а именно чем-то сверхъестественным, например, явлением призрака или духа. Говорили, что злой дух овладевает разумом. Одержимые этим страхом нередко теряли способность принимать пищу, чахли и умирали.

Одержимой оказалась молодая эльфийка. Я дал бы ей не больше двадцати пяти лет. Невысокая, стройная с большими изумрудными глазами. Она недавно овдовела. Её покойный супруг отличался в постели неукротимостью. Он отдавал свою кровь какой-то богине и получал от неё свою мужскую силу.

– Муж умер в прошлом году, и несколько месяцев я жила спокойно. Но теперь он вернулся, – рассказала больная.

До этого момента я от скуки чертил в пыли бессмысленные узоры, но тут навострил уши.

– Он приходит ко мне посреди ночи, сдёргивает одеяло и раздевает меня догола. А затем снимает свою одежду и ложится в постель рядом со мной. Я пытаюсь отстраниться, но он силой раздвигает мои ноги.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.