ПХЖ и тоталитаризм
Александр Крысанов

© Александр Крысанов, 2022

ISBN 978-5-0056-4244-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

От автора

Мы родились, чтобы исправить ошибки наших отцов и матерей. В итоге наделали еще больше… Фактический материал процентов на 80 правда. Звоните – расскажу. Такое стыдно говорить. Правда уродующая, правда не поддающаяся критическому анализу и осмыслению. Даже сейчас нет понимания для чего я это все сделал. Уже настолько поздно, что от рабочего названия «Московский проспект 88» ни чего не осталось. Ни чего запрещенного, это адрес в Воронеже. Когда это все задумывалось, самоубийство нашего общества еще можно прекратить. Именно о системе самоубийства эта книга. Я наживу себе десятки врагов. Но если не издам – миллионы. В центре кружек пассионариев лишенных инструментария к жизни. Не выполнение главной функции личности приводит к агонии смерти и войне….

Глава 1

Старость – это когда потенциально осуществимое переходит в разряд «уже никогда».

Пыльная комната. Четыре человека. Сквозь пробитую форточку летит холодный воздух, но солнца нет. Стучит дверь от сквозняка; она закрыта, но все равно стучит. Она никому не нужна.

Первый молчит, играя в шахматы сам с собой. Он никому не нужен. В двух метрах от него лежит Второй, спортсмен двухметрового роста. Нос поломан. Он смотрит в потолок. Он никому не нужен. В полутора метрах по длине сидит за компьютером Третий. У него ДЦП на ноги. Он этим пользуется. Третий никому не нужен. Справа от него лежит Четвертый. Незнамо кто. Листает книгу и хочет спать. Он тоже никому не нужен. Тишина. Лишь раз в минуту звучат восклицания Третьего, – и опять тишина.

– Слушайте, а сколько бы вы хотели иметь детей? – это Третий.

– Ой, как же ты надоел!

– Наверное, двоих.

– А у меня их вообще не будет…

Четвертый промолчал. Наверное, знал правду – вокзал, стакан, весна. Об этом подумали все.

Стук в дверь. Третий встал, но опять сел. Пошел открывать Четвертый.

Это Пятый, пьяный.

– Пойдем покурим…

– Да как же вы все надоели! Пойдем.

Коридор пуст.

– Ой, кури здесь, еле ходишь уже!

– Дай сигарету… – это Пятый.

– Ды на.

– Хм. А у меня есть. Это я тебя на гнилость проверял.

Еще один с ДЦП. Тоже на ноги. Он тоже никому не нужен.

– Это все из-за ног, да?! Ща буду всех крушить! – сказал Пятый. И упал.

Четвертый пошел за подмогой. Шестой лежал на кровати. Здоровенный крестьянин. Ему всегда смешно, но спокойно. Пятого отнесли спать. Четвертый покурил с Шестым…

Дверь на балкон хлопнула.

– У меня дела… – ушел.

– У меня тоже… – ушел.

1

Сидят на табуретах трое солдат. Играет музыка. Правда, не у них. Улица пробила окошко. Балки, камни из брусчатки, доски, кусок гусеницы – все освещалось солнцем и несло сквозь осколки стекла весну. Да, такой весны еще не было! Снаружи смрад, а так вообще прекрасно, хотя чего там только не было.

Напротив двухэтажного подвала был расположен какой-то штаб. Приезжали и уезжали машины, стучали сапоги и ботинки. Это был второй день.

– Че ж делать-то?

– Да я почем знаю…

У солдат при штабе не все так гладко, и весны им как-то не заметно. Вблизи штаба тлело разбитое бомбоубежище. Дым, который поднимался из недр человеко-бетонного сооружения, разъедал глаза, а запах давил на мозг, и – что еще хуже – летел на штаб. Конечно, за пять лет войны все привыкли и не к такому, но тут-то скоро победа, надо готовиться к миру.

Вышел капитан. Глаза опухли и потрескались. На нем новые сапоги и орден. Казалось, его только что разбудили. Ему нравилась война, и поэтому он воевал много, а спал мало.

– Так, старшина, иди сюда! – махнул он ладонью, похоже, на глаза.

– Товарищ капитан! Старшина…

– Вы че, совсем поох – ли! Вы тут под музыку с одним ведром бегаете, а мне там полковник п – ды вставляет!! Так. Чтоб в течение получаса ни одной дымянки не было!

– Есть.

Солдаты вместе со старшиной поставили еще более быструю музыку, и бегать стали еще быстрей. Правда, непонятно, откуда они брали воду. Это были последние запасы воды, сэкономленные населением за трехмесячную борьбу. И она до них дошла. Живым бы, конечно, хватило, мертвым – уже нет.

– Так, сейчас я что-нибудь придумаю. А вы можете пока перекурить.

Через пятнадцать минут бомбоубежище поливали с пробитого в двух местах брандспойта, но дым все шел. Время – тоже.

Выход нашелся сам собой.

Вели очередную колонну сдавшихся. Величайшая тоска охватила эту массу. Старики прятали свои глаза от подростков, подростки – от солдат, солдаты – от женщин; все в итоге смотрели в землю или в никуда. А ведь всего вчера или даже час назад это были обычные люди. Момент касания оружия о землю знаменовал конец, и каждый думал именно о последнем моменте, о стене. Шли они вяло и безжизненно.

– Товарищ старшина, да спросите лучше немца, они поумней!

– Молодец! Товарищ лейтенант, можно?

– Да бери кого хочешь. – Эти две звезды на каждом погоне ему явно не шли, и на душе было как-то не очень. «Наверное потому, что медаль не дали», – думал он, но дело было совершенно в потустороннем.

Тем временем старшина выдернул из колонны солдата лет семнадцати с какой-то странной раной на груди.

– Так, фашист, как это потушить? Переведи ему…

Немец улыбнулся. Лицо его перекосилось, но из-за слоя грязи, которым оно было покрыто, этого никто не заметил.

Старшина достал пистолет и выстрелил ему в голову.

Тишина. Такой весны еще не было.

Из колонны вышел мальчишка и вынул у трупа из сапога солдатскую книжку.

– Так, переведи ему вопрос.

– Товарищ старшина, тут надо где-то вентиляцию перекрыть.

– Ну дык перекрой.

– Есть.

Бетонная труба метрах в десяти выходила в пролом в стене разрушенного дома. Худой и длинный рядовой заткнул трубу тряпками. Дым пошел вверх, а минут через сорок вообще развеялся в солнечных лучах. Правда, старшина этого не видел: он уже сидел под арестом, жалея, что не дал этому ребенку банку тушенки, – а ведь хотел…

Колона сдавшихся двинулась дальше. Шли они по непонятно чему: ни стен, ни дорог, ни тем более улиц больше не было. Баррикады, подбитая техника и солдаты – вот новые достопримечательности. Экскурсии по нему теперь водили не музейные работники, а генералы и маршалы, смотрели – не школьники, а миллионы. Ценность экспонатов была непомерно высокой, и показывались поэтому не оригиналы, а репродукции и копии, да и то – очень низкого качества.

2

И за всем этим наблюдала девушка. Ее глаза возвышались над этой действительностью. Войны для нее не было. Было другое.

Колонна скрылась за горизонтом. Вокруг все осталось. Музыка играла, солдаты праздновали, танки гремели, самолеты летели, люди разбирали завалы, вино бродило, станки молчали, и лишь стук каблуков женских итальянских туфель раскраивал эту тишину.

Она шла и легко улыбалась. В белокурых локонах отражались солнце и пыль. Женственным манерам сопутствовал легчайший аромат французских духов. В тончайших перчатках – ухоженные красивые кисти. Глаза голубые, почти бесцветные…

Стук каблуков раздавался все громче и громче: чем страшней было то, по чему она шла, тем громче был стук. От такой легкости оглядывались все, но взгляд не доходил… Важнее было то, что каждый делал в этот момент – правда, некоторые не поднимали взгляда до конца, чтобы просто плюнуть. А сегодня…

Мальчик лет десяти тянул тележку с тремя трупами:

– Здравствуйте, фрау.

– Здравствуй.

– Вы не хотели бы мне помочь?

– Нет, спасибо. Не могу на это больше смотреть.

– Извините, фрау.

И все продолжилось далее. Двадцать два минус шесть – таким образом шестнадцать, а больше было и не надо.

3

Трое солдат сидят на табуретках. Двухэтажный подвал источал жуткий запах углекислоты. Во время боев это был перевязочный пункт; вчера здесь лазили русские, но недолго. Начало вонять продуктами, элементами медицинской части и пациентами. Красноармейцы стали заходить реже.

Они сидели в чулане на нижнем этаже и думали, слушали, и опять думали. В плен не хотел никто. Ганс – война началась для него в сорок два года; для Курта – в восемнадцать лет; Рудольфа война застала в сорок три.

– Надо что-то делать…

– Иди, делай…

Тишина.

Курт вышел в соседнюю комнату и под свет фонарика стал лазить в каких-то бумагах.

– Ты еще русских позови!

– Ой, ну зачем ныть? Давай застрелимся!

– Дурак.

Тишина.

Доносится музыка.

– Да, а вот тебе и Макс, – сказал Курт и пнул сапогом труп солдата. – Он был моложе.

– Ты б лучше ведро нашел, а то кишки крутит!

– Я тебе про Макса, а ты мне про ведро. Я его позавчера принес.

– Послезавтра или позавчера?

– Может, пойдем наверх?

– Я на это смотреть уже не могу. Надо отсюда уходить, – наконец, сказал Рихард.

– Уходи и не смотри!

– Это да, уходить надо! Должны же где-нибудь остаться очаги борьбы.

– Ты еще не наборолся?

– О, господа солдаты, посмотрите, что я нашел! – Курт зашел в чулан, светя на желтую бумажку. – Письмо!

– Ну ты и урод. Еще бы сапоги снял.

– «Здравствуй, Ельза! Пишу тебе из Франции. Здесь так красиво, как я не видел еще в жизни. Думаю, скоро будем в Париже. Там еще лучше. Сейчас наш полк расположен у какой-то деревни, которую взяли несколько дней назад с боем. Я лично заколол штыком трех французов. Было очень страшно, но мы с достоинством выдержали это испытание. Вчера ходили в деревенскую пивную. Надо сказать, среди француженок есть достаточно симпатичные девушки. И стоит сказать, что с тобой ни одна не сравнится. Сейчас уже темно, пишу при свече, поэтому почерк не очень хороший, извини. Фельдфебель Штенк спит, мыши скребутся, а я жду время сна, потому что во сне каждый день вижу тебя. Я каждый день вижу нашу деревню, твои глаза и родной дом. Как там твои родители? Как здоровье господина Хильцера? Я слышал, что в наших землях неурожай, а ты знаешь, как он всегда по этому поводу переживает… Эльза, я тут присмотрел нам прекрасный дом с видом на живописный луг. Так что можно считать, что дом, в котором мы будем жить с нашими детьми, уже построен. Дело за малым – выгнать французов! Думаю, много времени это не займет. Правда, офицер сказал, что дома мы будем нескоро, если вообще там окажемся. Зануда!!! Если это и правда, то воевать будем уже не с французами, они практически разбиты. Милая Ельза, не грусти, пожалуйста, по этому поводу. Я вернусь, как только это станет возможным. С любовью, твой Генрих. Франция, Гравелот. 4 сентября 1871.»

– Да могло ли быть лучше? В данной ситуации – точно нет.

– Комиссары им такого точно не читают. Курт, ты бы не хотел стать комиссаром?

– Пошел ты!

– Так, по существу. Сидеть мы всю жизнь не можем. Сдаваться – тоже. А что касается оборотней… Не знаю даже, где их искать. Да и брать в свои ряды они будут только проверенных людей. А к тому же нас вполне могут принять за агентов НКВД.

– Слушай, Ганс, надо сдаваться. Ты видел, что они творили в России? А что мы творили? А что сверху творилось, мы вообще не видели! И ты не хочешь это остановить? У тебя же семья!

– Сила не в массе, а единстве. Ты два года на войне, а так ничего не понял! Хочешь идти – иди. Только лучше от этого не будет… Поверь мне… Хочешь быть стадом – иди. И потом: кто они, и кто – мы? Я их видел больше. К черту! Родина превыше всего! А зачем мне семья, если им будет негде жить? Ни страны, ни дома, ни культуры… К черту!

– А вам не кажется, что просто Бог подарил нам лишние несколько дней жизни? Так давайте их просто проживем.

От молодого Курта такого не ожидали. Дискуссия прервалась. Каждый задумался о последнем шансе, который дала им война. Ганс вспоминал об осколке, попавшем в глаз раненому, – Ганс нес того на плече. Рудольф вспоминал своего командира, лейтенанта Корфински, которому куском кирпичной кладки проломило грудь, когда он давал приказ перейти в подчинение соседнему подразделению. Курт в седьмой раз читал письмо и хотел вернуть своему народу Францию.

– Такая жизнь нам точно не нужна…

– Да он просто католик!

Опять тишина.

– Вот из-за такой говорильни мы проиграли первую войну, а теперь и эту. Надо к следующей готовиться…

– Готовься. Может, еще один крест получишь.

Этого Ганс выдержать не мог. Он вообще относился к снайперам как к обслуживающему персоналу. Теперь этот персонал замахнулся на награды, заработанные смертью.

Здоровенный Рихард упал на пол. Он увидел лезвие ножа. «Вот и все, смерть предателя», – мелькнуло в голове у простого солдата, прошедшего страны и моря, голод и холод, кровь и ненависть, позор и поражения – внутренние и внешние. Курт вскочил и разбил табуретку о голову Ганса; и все стихло. Стоять осталась одна табуретка.

– Курт, теперь сдаваться точно нельзя. Давай поедим сперва, скоро должна прийти Хельга. Потом решим.

– Умрем, да и все.

– Куда же дальше? Если снять оружие, ремень и знаки различия, то мы просто пехотинцы апокалипсиса.

– Может быть, но лучше быть мертвым снаружи, чем внутри.

Установилась тишина. Рихард решил промолчать. Разговоры на морально-этические темы не были его коньком. Стрелять ему было приятней. От охоты такого удовлетворения он не получал. Он сидел на полу и думал, что от охоты пользы, конечно, больше. Рихард умер внутри. Умирал медленно. Эта схватка была последней каплей.

Такой весны еще не было…

4

День для нее закончился поздно. А ее еще ждали. Сил больше не было. Ночь наступала не только на город, но и на нее.

Горькая вязкость окутывала все предметы жизни человеческого общества. Во тьме горели еще сохранившиеся постройки. Из тьмы раздавались женские крики и просьбы о помощи. Через тьму пролетали души погибших на пути к черно-белому. По этой тьме шла и она. Туфли стали идти медленней, шелк холоден, а волосы свалены. Лицо стало задумчивее и серьезнее, но невинность черт осталась первозданной.

Она дошла до знакомого «перекрестка». Свернула к медицинскому пункту, в котором она когда-то спасала солдат. В таких местах внешность ценилась не очень высоко, и бледной, маленькой Хельге стало не по себе. Спускаясь вниз, она старалась не думать ни о чем, а уж о ком-то вообще не думала несколько недель.

– Солдаты, вы здесь? – в темном, изуродованном подвале раздался еле слышимый шепот.

– Да, Хельга. Присаживайся, ты ведь сильно устала. Вообще-то, я думал, ты больше не придешь…

– Рудольф, ну как же я вас теперь брошу? Мы же немцы.

– Сколько сегодня?

– Три капитана, два майора, три лейтенанта, один даже с геройской звездой был. Один полковник еще впереди.

– Он же заметит, что тебя долго нет, и просто застрелит.

Ее лицо приобрело детские черты.

– Да он меня мыться отправил, говорит, мол, грязная и воняю, – она легко улыбнулась, так естественно, что в темноте улыбка стала совершенно всеразличаема, даже на фоне очищенной пустоты, – хотя вчера никто ничего не сказал, а до вчерашнего вечера я не мылась несколько недель.

– Да полковник, наверное, баню строить собрался! И что теперь?

– Курт спит?

– Ганс умер. Курт спит.

– От чего Ганс-то умер? – сказала шепотом Хельга и протянула банку тушенки.

– Да мы тут подрались… Курту пришлось ударить его табуретом по голове. Не знаю, от чего он умер. Пульса нет.

У Курта катились слезы. Он сам не понимал от чего. Смерть Ганса. Жизнь Х. Все наслоилось. А Франции он уже никогда не увидит.

– Эй, солдат, ну хватит хныкать! Я же вот не плачу! – Девичий сарказм.

– Ты еще борешься. Мы – нет. – Курт буркнул и затих.

– Хельга, мы уходим.

– Куда?

– К своим.

– Своих больше нет. Есть мы и они. А уйти вы не уйдете. Может, метров на двести – и все. Они здесь повсюду. Как бы то ни было, я скоро буду с вами. Может, еще пару дней, и ни один офицер не подойдет. Они любят чистоту и невинность, и таких хоть отбавляй. Да я больше и не смогу. Боюсь только, там будет не мое детство, а война. Я сделала для Родины все что могла. Даже больше. До последнего патрона… Я не жалею, что родилась и умерла немкой…

– Я раньше тоже так думал. Все изменилось.

– Значит, вы будете жить.

Рудольф понял: задел за живое. Зря. Он не хотел. Героизм этой девушки не знал предела. Рудольф русских вообще терпеть не мог, даже на расстоянии, а тут такое. От смущения по его спине побежали мурашки.

– Хельга, вот, держи мой крест. Как старший по званию, я имею право тебя наградить.

– Эх, Рудольф, жаль ты не гауляйтер, а они – мертвы, – сказала Хельга, кивая на стену, за которой лежали трупы солдат.

Она погрустнела и стала серьезней.

– Главное, чтобы русские не увидели, как нос провалится! Я боюсь мучительной смерти.

– Слушай, я только не пойму, зачем он отправил тебя мыться, если от тебя пахнет русскими? От грязных немцев несет, наверное, так же?

– Не знаю, наверно, у них просто комплекс.

– Хм. Странно. Это, наверно, потому что мы называли их свиньями?

– Мне кажется, для самоуспокоения. Он же знает, что мыться здесь негде. По крайней мере, теперь…

Хельга между делом расчесывала волосы.

Курту это все било по нервам. Не того он ждал. Реализм сохранился в нем больше, чем в других. Бессмысленные разговоры, больше присущие дружеской компании, чем «послевоенному» подвалу, здесь – по его мнению – были неуместны. Стало очень жалко и Хельгу и Ганса, а еще больше – свою старшую сестру, эвакуированную куда-то под Дрезден…

Хельга, проболтав с Рудольфом о всякой чепухе еще минут пять, поднялась по лестнице и растворилась в музее европейской цивилизации. В небо взлетали световые ракеты, солдаты грустили у костров, а звезды находились так низко, что вот-вот могли капнуть на землю или на плечи. Одного не хватало – чистого воздуха. Молодой девушке не хватало его еще больше. Духи закончились, и Хельге страшно захотелось во Францию. Потом – выйти замуж и завести детей. От простого до нечеловеческого несколько шагов, и для медсестры из Герлица это было последней каплей. Началась ломка, но борьба продолжалась.

Тем временем Рудольф прерывистыми движениями вставлял винтовочные патроны в обоймы. Для него сегодня опять начиналась война. Курту нечего было собирать, ну разве что солдатские книжки умерших и убитых.

– Тяжело стало жить. Лучше бы мы сдались.

– Вспомни Ганса и то, что он говорил.

Рудольф, конечно, вспомнил. Вспомнил, задумался и сделал шаг наверх первым. Курт поправил ремень и шагнул вслед за ним. Подвальная пустота захватила все пространство. Жить на этом медицинском пункте ей оставалось еще долгих тридцать семь дней.

5

Утро началось совсем невыносимо. Пока два солдата лазили в поисках смерти по бывшему городу, Хельга готовилась к следующему дню мирной жизни. Кто-то готовил что-нибудь съедобное. Пришли новые люди. Цель их – получение нового жилья и прочих материальных благ – носила сугубо мирный характер, а потому на улице снова заиграла музыка и зазвучала речь, правда, одинаково неприятная всем. В ней растворилось все. Так приходила новая жизнь, неведомая еще никому.

Два бывших солдата вяло смотрели на это все. Фронтовиков вообще трудно чем-то удивить, тем более что решение всегда в руках.

– Лучше бы я на мину, что на входе, наступил.

– Бедная Хельга.

– Проклятые поляки, нет, ну надо же! – орал какой-то лейтенант, стоявший на открытом пространстве между домами.

Его взвод бегал почти вокруг него, собирая предметы армейской жизнедеятельности. Сержант усердно поливал бывшее место пребывания керосином. На время мат закрыл все шипящие звуки на этой теперь никому не известной улице.

Рудольф взял винтовку и посмотрел в оптический прицел. Слеза катилась по окуляру.

– Мертвые тоже плачут.

– Смерти нет.

– В кого стрелять?

– В людей.

Рудольф промолчал. А что можно было сказать? Ясно было одно – худшее впереди.

Зазвучала музыка анархии. Играло одно и то же. В бессилии ломались остатки всего того, что было до них. Дым покрыл горизонт, позже перекрыл. Между поляками начались перестрелки за власть над ядром. Ожили еще не разоруженные защитники города. Советские солдаты снимались с постов и позиций, потом уничтожали и их. Беглецы? От кого?

Рудольф и Курт кое-как оторвались от русского патруля, уходя из сгоревшего здания. Следующее место дислокации – подвал под развалинами: судя по звукам, русских не было. Двадцать человек. Женщины и дети. Одна сестра милосердия. Один солдат в углу, голова прострелена, хрипит. Бедро перебинтовано. У девушки с красным крестом поломан нос, кровь заливает одежду. Зубы стиснуты. В соседней комнате польский солдат бил ногами подростка в немецкой солдатской униформе. Двое других громят и обыскивают все остальное – то, что смогли унести женщины, дети и старики.

– Курт, не надо! Их потом всех убьют.

Рудольф, шедший впереди, встал в дверном проеме на входе. Слова никогда в таких ситуациях не помогали. Солдат оттолкнул сослуживца и, сделав шаг внутрь, вынул нож. Рудольф вошел за ним. Курт метнулся в другую комнату. Рудольф кинулся к девушке. Она испугалась, закрыла лицо руками, и слезы моментально высохли.

– Не надо, не убивайте, я вас умоляю… Я же просто выполняю приказ… Я не нацистка!

– Я немец, а тем более солдат… Я не убийца.

Но из-за шума в соседней комнате сестра милосердия ответа не услышала.

Рудольф понял, что Курту нужна его помощь, но он даже не дернулся. Умереть от польской пули – позор! Но лучше позор, тогда совесть будет чистой. Правда, зачем ему совесть, он уже не знал.

– Как тебя зовут?

– Линда.

– Прости его, он не хотел. Прощай, Линда!

Рудольф поправил кепи и пошел наверх. Через две груды развалин, бывших ранее добротными домами, бывший лучший охотник своей деревни залез в непонятную постройку, похожую на сторожку или большую собачью будку. В оптический прицел он смотрел очень долго. Хотелось думать, но не получалось. Стрелять, только стрелять. Последней жертвой, или – как он писал в своем дневнике – трофеем, стал неизвестный польский баянист. Где-то сзади послышалось движение, очень близко. Надо было кончать, все это уже изрядно надоело. Рудольф решил просто, на удачу, поменять позицию.

Автоматная очередь. Глухо и больно. Слой военного времени. Два русских солдата взяли его за ноги и потащили…

Курт победил. Два поляка были зарезаны сразу. Третий ударил немца прикладом в грудь и, направив на него ствол, нажал спуск. Выстрела не произошло. Ребенок лет восьми вцепился в ногу поляка. Удар приклада – и ребенок мертв. Однако этих секунд хватило, чтобы Курт встал, пришел в себя и ударил ножом в шею противника.

– Kommunizm. – Все, что тот смог сказать в ответ.

– Рудольф, ну ты где? – метнувшись ко входу, Курт его не обнаружил.

– Он ушел…. Не убивайте меня…

– Ну ты чего? Вот он предатель! От него я ожидал большего… Ну ты как?

– Не знаю.

– Матерь Божья, вот это сестры пошли, какое уж тут милосердие… Не зря… Тебе сколько?

– Пятнадцать.

– Надо уходить.

Он оглянулся. Старушка плакала над телом внука. Два ребенка, что были без родни, обыскивали трупы поляков. Старик сам себе перебинтовывал ногу. Ни один взгляд не ловился. Мальчик в немецкой форме сел в угол и закрыл глаза. Девушка с красным крестом плакала. Загнанному честью и долгом солдату стало ясно одно – отсюда он уже никогда не уйдет.

– Ян, ты скоро? – это голос с улицы.

В ответ Курт выстрелил. Он взглянул на бедную Линду…

Франция… Гравелот…

Влетела граната…

6

Деформация происходит в каждой стране по-своему. Потом деформируется народ, еще дальше – природа.

Хельге стало страшно. Чувство необратимых изменений пугало больше, чем красное и потное лицо русского майора, от которого она вышла несколько минут назад. Она шла и чесалась. Поляки не обращали внимания на странную немку, им нужнее те, кто в подвалах. Так всем было приятней.

Хельга слышала выстрелы и шум, суету и окруженность, и мысль о прямолинейном развитии не покидала ее ни на секунду. «Надо, – подумала она, решив прогуляться по городу в поисках достопримечательностей. – А почему бы и нет, ведь мир же! Война так война. Мир так мир. Борьба так капитуляция.» С семьей она редко гуляла по таким местам как музеи, галереи, театры. Все это казалось абсолютно дряблым и убыточным для народа. Теперь дряблой и убыточной ощущала она сама себя….

Так она оказалась у ратуши непонятного века. Две стены обвалились. На развалинах сидят солдаты и бесстрастно смотрят на творения человека, параллельно вспоминая о боевых буднях и погибших друзьях.

Хельга стояла, терпела и молчала – тело жутко чесалось. Совершенно неожиданно ее сзади окликнули. Хельга обернулась. Босая растрепанная девушка. Платье порванное и грязное, глаза глубокие и синие. Лоб широкий и высокий, с прядью светлых волнистых волос. Нос явно не прямой. Она смотрела на Хельга снизу вверх и, ломая руки, поправляла платье.

– Инкен, ты чего?

Инкен, ничего не сказав, страстно поцеловала Хельгу в губы, улыбнулась и пошла дальше. От ее твердой, монолитной поступи туфли Хельги еще больше обесцветились. Инкен заплакала. Инкен, также легко как по земле, полезла вверх по одной из сохранившихся стен ратуши. Изящное спортивное тело метр за метром преодолевало высоту. С каждым новым усилием она боролась со стеной все более яростно. Мышцы на сильных руках становились все более напряженными.

Из толпы военнослужащих выскочил солдат и закричал Хельге:

– Как ее зовут?

– Was?

– Чего? Немчура проклятая!

Солдат повернулся лицом к Инкен.

– Слушай, хватит дурить! Ну подумай, ты молодая, красивая, тебе же детей рожать надо, впереди же целая жизнь! Да не бойся ты!

Борьба продолжается.

Инкен отпустила руки. Штырь из груды осколков пробил ей шею, а кусок стекла разрезал бедренную артерию. Муха села на ее ладонь. Солдат плакал. Инкен – тоже.

Все четверо молчали, а в живых осталась одна Инкен.

Глава 2

Я, я остаюсь

Там, где мне хочется быть.

А. Крупнов.

А там, где иначе – так далеко…

Е. Летов.

1

Закат уныло смотрел на людей. Люди пили и смеялись. Люди дарили друг другу цветы и смотрели друг другу в глаза. Люди спешили за покупками и подарками. Покупки и подарки ждали. Солнце проклинало цикличность, созданную непонятно кем. Собака, спящая в закиданной клумбе, именно за это и любила солнце. «Прощание и возвращение…. Это же так романтично! А главное – тепло!» – думало беззащитное животное. А люди, пьющие и смотрящие друг другу в глаза, об этом не думали никогда.

Обстановка располагала к общению как никогда. Громко играла музыка. Двое спорили о необходимости расстрела царской семьи. Трое других – о российском футболе. Еще двое курили и говорили о инфляции и росте цен:

– Нет, ну вот вообще оборзели! Я когда начал курить, ну где-то в классе девятом, Винстон стоил двадцать два рубля, сейчас уже тридцать семь… А Ява синяя была вообще девять пятьдесят, а сейчас – двадцать четыре. Вот такая экономика…

– Да это на самом деле из-за инфляции. В 1998м пятирублевки бумажные были, сейчас уже червонцев нету. Беломор, правда, жалко.

– Да, что есть то есть. У меня отец курил, ето хоть наше одно осталось. А то сейчас вон богатые курят Парламент по сотне. А это наш, по идее, должен быть Парламент.

– Ой, да прям все… наши, для богатых… Это по твоей логике мы должны самокрутки крутить. Хотя весело бы было так патриотизм показать. Любители плана все спасут, не переживай…

– Это да, а наркоманы спасут производство отечественных иголок и шприцев… Ладно, пошли за стол.

– Ага.

Внутри дискуссия кипела нешуточная. Крик стоял столбом. С разных сторон поставленного в центре комнаты стола летели комья энергии, но, сбивая друг друга, не доходили до адресата и шатали двери, рамы, стаканы и соседей. Два вошедших человека быстро присоединились к остальным. Каждый слышал что хотел, а что говорил – непонятно. И только через несколько минут стало ясно, что это спор о роли в истории России Николая II.

– Да ты коммунист!..

– Да это вырождение генов, сословность приводит к кровнородственным бракам…

– Империю угробили, да и все…

– К лику святых причислять нельзя…

– А Ленина можно…

– Людей сколько погубил…

– Негры орут, ты гля…

Все кинулись к окну. Стояли трое африканцев. Они пели гимн своей страны – там день независимости, наверное. Люди их видели и метров за пятьдесят кидались в проулки.

Николай резко перестал всех интересовать. Налили водки и выпили. Потом еще…

– Так, не части… Еще вся ночь впереди… Да, вот наши себя так даже на Украине не ведут…

– Да мы что, негры? У нас и праздники такие, что ни возьми – одни позор и провокация.

– Ой, да ладно. Русские сейчас и не так себя ведут.

– Хотя да, может, вы и правы. Я давно на Украине не был. Последний раз еще ребенком.

– Да, кстати, к нам раньше тоже родственники с Украины приезжали часто, да и с Георгиевска тоже.

– Хохлы вы все… Да ну ее к черту, эту родню. То денег занимать, то помочь чего, а потом помирать будешь – и никто воды стакан не принесет.

– Да прям ты много наносил. В тот раз бабка померла – даже с практики хоронить не поехал.

– Зато ты лучше: деньги родительские пропиваешь, а потом валяешься на лавке посреди города, ни учиться, ни чего путного…

Конфликт нарастал.

– Слышь, праведник, оно и я с тобой на лестничной площадке спал… А он тебе правильно сказал, на похороны надо было съездить.

– Ну, твари…

Началась драка. Под музыку полетели люди, стулья, стаканы, мат и лица. Сначала дрались за компанию, кто кого поддерживал, потом каждый сам за себя… Кто-то совсем потерялся и бил правой рукой по двери, пока не пробил наружный слой ДСП. Этим веселым событием ознаменовалась ночь.

Уже через три бутылки водки все семеро окончательно потеряли сознание. Патриотизм перешел все границы. Они бегали по коридору общежития и орали гимн России. Потом решили, что с набитыми лицами лучше бегать по улице. Пришлось лезть с пятого этажа по решеткам. Один сорвался и упал в сугроб.

Собаки спали. Люди и сигнализации – нет.

2

Первый проснулся и кинулся к раковине. Умывшись и почистив зубы, он выпил стакан воды, помазал йодом опухшую руку и полез в шкаф. Дверь скрипнула. Четвертый проснулся, но вида не подал. Первый закрыл шкаф и полез на антресоль.

– Ты что там хочешь найти? – Четвертый не выдержал.

– Да аспирин ищу.

– Да возьми у меня на полке.

Первый разгреб в куче мелких вещей три таблетки аспирина.

– Слушай, Четвертый, да они последние…

– Бери, тебе все равно на учебу надо. А мне уже нет.

– Как знаешь…

Первый протер со стола, заварил овсяную кашу и начал одеваться на учебу.

– Гордый, да? Ладно, выпей две, одну мне оставь, может, так будет честнее, – хотя две мало, конечно.

Первый выпил три таблетки и ушел. Четвертый больше заснуть не мог. Депрессия не позволяла. В зеркале он обнаружил посиневшую шишку чуть выше бровей, не было одного зуба. Что могло быть прекрасней! От попыток заснуть его начало трясти.

– Ууу, проклятая жизня!

Прошло еще около часа. Проснулись все сожители. Третий на кривой ноге бегал блевать —уже раз в пятый.

– Как же ты уже надоел, пить не умеешь – не пей!

– Слышь, Второй, иди ты! Кстати, воду холодную выключили.

– Так, парни, надо за снегом идти.

– Я не пойду.

– Ладно, Четвертый, я с тобой схожу, – сказал Второй.

Они разбавили снег горячей водой в пропорции один к одному. Выпили по стакану – живая вода с запахом хлора. Третий тоже хотел попробовать, но не получилось. Две фигуры встали стеной у пластмассового ведра.

– Не ходил – не пей.

– Вот это вы козлы! – Третьего от чувства оскорбления чуть снова не стошнило.

– Эээх, чудо ты, чудо… Хлебай уж. – Четвертый раздобрился, хотя такое ему было давно уже не свойственно.

Все сели на стулья, сквозняк гнал воздух. Силы мороза никто не чуял.

– Да вот, годы идут за стаканом.

– Хорош, Четвертый, слюни распускать, как будто в первый раз. Молодость – она для того и есть, чтоб гулять.

– Да что, слюни? Что – слюни? Ладно нам, хотя она нам и не надо, а у него – Четвертый указал взглядом на Третьего, – вся жизнь так пройдет.

– Я что, виноват, что инвалид? Ща я те морду разобью!

Все взглянули друг на друга и засмеялись. Тишина и сухость окутала их рты еще на пару часов. Молчание убаюкивало людей. Четвертый встал со сквозняка и лег в кровать. Сегодня он сделал доброе дело, можно спать спокойно. Сон наступил мгновенно.

Второй подмигнул Третьему, и они вышли в коридор.

– Так, давай, наверное, рублей сто.

– Второй, да откуда?

– Я не понял. Ты в какой раз пьешь, не давая ни одной копейки? По морде давно не получал? И потом, похмеляться снегом – вообще ни о чем.

– Ладно, сейчас сам схожу… Если честно, я сам хотел предложить.

Третий устало сел на стул и начал надевать штаны, потом вынул из-под матраса две пятидесятирублевки и вышел из комнаты.

3

Детская площадка. Детский сад. Средняя группа детей поздней весной радуются жизни. Воспитатели меняются каждые десять минут и смотрят внутри здания сериал. Их всего двое.

Девочка разбила в игрушечную кастрюльку воробьиные яйца, которые взяла под листом шифера на беседке. Это было очень непросто – декоративные поручни из дерева сгнили, и мало под кем они не ломались. И теперь она, пародируя маму, сыпала игрушечной ложечкой песок в небольшую емкость. Дело было за немногим – помешать. Темные глаза наполнила неподдельная жизнь.

– Тамара, не надо!

– Ты что, совсем допился? Выходи, опохмелю, а то и правда белая горячка стеганет.

– А, это ты. Сейчас выйду, обожди пару минут, я спал просто.

– Давай быстрей…

Четвертый вскочил, выпил талого снега и начал искать чистую одежду. По запаху пива он понял: «веселье продолжается, но где-то не здесь».

На улице его ждал друг. Погода не обращала на себя внимания, и только чистая мусорка напоминала о вчерашнем.

– Здарова! Так, пошли в бар, а то я тока из спортзала, плохо, не могу.

– Пошли. Что, ты вчера тоже джазу дал?

– Да так себе…

Идти было недалеко. Мороз крепчал. Люди ускорялись.

– Я только не понял, в какой именно-то бар?

– Деньги есть. «Мир Бир», «Троицкая слобода», «Пивовар», «Криница», «Синий угол» – выбирай!

– А до какого ближе?

– Вопрос, конечно, интересный… Пошли в лес…

– Да пошли… Тогда чекунец возьмем…

– Эх, Четвертый, братан!

Две фигуры, непонятно куда идущие, медленно перемещаются в пространстве. Зима неуклюже маскировала их от глаз и совести, одновременно будя совесть в людях остальных. В магазине продавец продал 0.25 водки, так как ее сын тоже учился с ними на одном факультете.

До леса было рукой подать – метров двести, но дорога занимала много времени. Нужно было к каждому подойти и поздороваться, узнать, как дела и чем можно помочь. У границы с домами и складом ожидал вал мусора, припорошенный снегом.

– Ну, вот мы и на месте, – Четвертый тяжело вздохнул и закурил. – Что там сегодня на учебе было?

– Да ничего. Половину лекции отсидел и ушел. Первого увидал, ну и сразу все понял. Ты че, на Родину собираешься?

– Да ну. Что там делать? Оно, правда, и здесь делать нечего…

Четвертый нахмурился, но лицо приобрело почти плачущий вид. Археолог вяло смотрел на емкость и краснел.

– Слушай, я что-то пить перехотел. Тебе, кстати, тоже не надо – синяки от алкоголя очень долго рассасываются. А кто такая Тамара?

– Не знаю. Это вообще имя не распространенное. У тебя там как на личном фронте?

– Угадай.

– Ясно. Ладно, пошли по домам. Я уже устал. Как там Дулин?

– Пошли. Да я, если честно, Четвертый, и не знаю. Вроде сейчас где-то у подруги живет.

– Пьет?

– Не-а, перешел на траву.

– Ума-то нету…

– Прямо как у нас.

Четвертый, как и Археолог, прекрасно понимал: «чтобы в лесу не встретить завтра, надо уходить уже сейчас». По дороге разговор не клеился. За несколько минут были перебраны все возможные темы, но дружеского расставания не получилось.

– Не ври, Четвертый!

– И ты не ври, – сказал Четвертый и поднял голову вверх: там через одну комнату от той, в которой он жил, доносились песни и громко играющая музыка.

4

Гулял весь этаж. Шум, крики, музыка…

Четвертый шел в свою комнату уже час. С каждым надо было выпить, обсудить и приукрасить вчерашние приключения, посмеяться над какой-нибудь заезженной шуткой и прорываться дальше. «Вот, наконец, сейчас внутри тишина и покой, – подумал он, подойдя к знакомой двери. – Э-ээ, проклятье, ключ внутри остался. Чертовы собутыльники!»

Ни Первого, ни Второго нигде не было; где-то орал Третий. Четвертый нашел его достаточно быстро. Третий сидел на кровати в соседней комнате, уже сильно пьяный и, куртыхаясь из стороны в сторону, увлеченно рассказывал про вчерашнюю драку и приключения. Инвалид все больше врал, чтобы сконцентрировать внимание присутствующих на себе, но его уже никто не слушал все равно. Со стороны казалось, что он разговаривает сам с собой.

– Так, алкаш, пошли домой!

– Четвертый, иди ты… видишь, я занят…. Мне сколько надо, столько и пью. Понял?

– Да, только языком говоришь ты, а ношу тебя я. Дай лучше ключ.

– Я тебе сейчас в морду дам. Все, ты меня достал! Это типа я инвалид и до дома не могу дойти.… – сказал Третий и схватил с пола пустую бутылку. Но на него и теперь никто не обращал внимания. – Ладно, на ключ. Можешь закрываться. Нести меня некому, поэтому буду спать на площадке.

Четвертый ухмыльнулся и ушел. Холод в комнате жуткий – из-за половины открытого окна. В комнате прибрались; Четвертый не смог вспомнить, когда они убирались до этого.

– Молодцы!

Он уже выпил достаточно алкоголя, чтобы наступил прилив радости. По идее, надо пить дальше, так как все равно организм не очищается, а отравляется второй день, но принцип «за преступление – наказание» Четвертый соблюдал строго. Из-за чувства тупого счастья не спалось. Похмелье началось через полтора часа. Хуже двухдневного похмелья только трехдневное.

Шум в коридоре нарастал. Кто-то вынес гитару, все стали орать. Четвертый медленно заснул. Зашел Первый с ехидной улыбкой, взял из кошелька деньги и ушел.

Зашел Второй.

– Россия! Россия! Эх, я ж тебе вчера говорил, что Россия поднимается!

– А ты здесь причем?

– Так. Ты, Четвертый, не понимаешь ничего. – Второй взял с полки деньги и ушел.

Сон развеялся. От похмелья началась депрессия. Ни с того ни с чего начала светить луна, прямо в глаза. В общем, сон не шел.

Стук снаружи. Четвертый открывать не стал, но свет включил. Опять стук. Открыл.

Первый, Второй и Шестой принесли Третьего. Пьяный. Голова запрокинута, содержимое желудка течет по волосам. Мычит.

– Да зачем вы его принесли? Сейчас всю кровать заблюет, вонища будет.

– Четвертый, а куда его еще нести? Завтра опять утром его вахта найдет, скажут, что мы его, бедного инвалида, специально напоили.

– Ну, или что мы его довели, он и напился, – поддержал Первый.

– Да? а мне прекрасно! Вы его хоть пока несли, головой нигде не ударили? А то вас самих хоть заноси…

– Ой, Четвертый, кто бы говорил. Самого сколько раз таскали – это шестой.

– Да, круговая порука. Вчера Пятого носили, сегодня – Третьего. Когда же моя очередь?

Третьего положили на кровать, его начало трясти, словно он замерз. Шестой уныло посмотрел на эту картину, усмехнулся и пошел домой. Конечно, со стороны смотрелось очень забавно, тем более если учесть, что Третий несколько дней назад на правах «старшего брата» рассказывал крестьянину про реформы Столыпина и их суть для русского общества, а теперь тот «необразованный колхозник» тащил Третьего домой. Первый покрутился возле Третьего и ушел дальше продолжать банкет. Второй почистил зубы, разобрал кровать и лег спать. Уже через минут пять он захрапел на всю комнату. Четвертый лежал на отходняках, голова болела, глаза беспокоились, на душе была тревога. Лишь одно было непонятно: боевая или учебная. Второй храпел, Третий трясся и стонал. Чтобы заснуть, Четвертому потребовалось напрячь все силы, которые остались от его воли.

Первый пришел к четырем утра с красным, ничего не выражающим лицом и лег спать. Откуда-то слышался голос Пятого.

Медленно начинался новый день…

5

Второй проснулся раньше всех, поставив аж четыре будильника, чтобы не проспать.

Сколько раз он уже наблюдал «утренние» натюрморты? Сначала дома, потом на съемной квартире, и теперь – здесь, в общаге. Он просто трясся от запаха перегара, пота и грязных носков, поэтому в таких случаях он как можно быстрее умывался, одевался и уходил по делам, никого не будя, хотя это желание зародилось во Втором еще в восемь лет.

Лекция должна быть по первому посещению очень важная. Второй очень спешил на вторую лекцию.

Однако очень скоро спешка прошла – как, в принципе, и всегда. Дорога от общежития до корпуса занимала минут пять, не больше. Маршрут проходил мимо экономического факультета, где кучковались одни богатые и очень богатые. У Второго отношение к ним эволюционировало от стыда, что такие «экономисты» позорят русский народ, до того, что позорит русский народ он сам. Сразу за «советским» экономом строился новый европейский эконом, со стороны которого постоянно слышались нерусские возгласы и шум строительной техники. Пятеро армян долбили асфальт, положенный месяц назад, и Второй снова вернулся в состояние утреннего ажиотажа. Строительная грязь, итак заполнившая все подходы к истфаку, теперь покрыла и последний новый путь «к знаниям». Второму это даже напомнило родную деревню, природу и теплую угольную печь. Лезущие по грязи на каблуках городские курицы вызвали у него неподдельный восторг, а не смех сквозь слезы, как обычно.

Войдя в аудиторию, Второй задался вопросом: «куда бы лучше присесть?». Однако почти все его задавали, чтобы выбросить из головы вопрос «с кем бы присесть?». Вообще, когда еще курс состоял из ста десяти человек, вмещались абсолютно все. К середине первого курса как-то невзначай все поделились на мелкие компании по пять-шесть человек. Как ни парадоксально, но деление произошло не по материальному фактору, как в школе, а по каким-то никому не ведомым границам соприкосновения. Данное деление длилось недолго. После летней сессии первого курса, когда девочек послали работать, а парней отправили в ВС, в каждой компании каким-то чудесным образом находился провокатор, который всех перессорил. В общем, из-за всех перипетий жизни, склок и гребли под себя, все стали демонстративно сидеть по одному, прикрывая свою некоммуникабельность исключительностью себя. Уже со второго курса несло фальшивостью от улыбок и рукопожатий большинства будущих интеллигентов. Кучковались до пятого курса лишь матерые «колхозники» и всякие «асоциальные» элементы. Чем старше становились будущие интеллигенты, тем больше они считали этих людей «недо-людьми» и неудачниками. В островках асоциальности всегда звучали речь и шутки над всем без исключения. Очень часто их выгоняли с лекции всей кучкой, что вызывало смех другой кучки – и их тоже выгоняли, и тогда смех слышался в коридоре… Это всех бесило.

Второй сел за заднюю парту, так как все места, пока он раздумывал, оказались заняты. Пришел преподаватель. Духота на лекции была неимоверная. Зима теплая, батареи горячие, окна от шума с улицы закрыты, преподаватель – лысый и хромой —монотонно, но со смыслом бубнит что-то под нос…

Второй очень неохотно подстраивался под окружающую атмосферу: в первую очередь потому, что действительность, в которой он вырос, была совершенно иной; во-вторую – из-за природного упрямства, присущего любому русскому человеку. В силу перечисленных обстоятельств он ушел на занятия раньше на целый час.

Третий тем временем сел за его компьютер играть в косынку. Четвертый решил во что бы то ни стало идти на пары, но понял, что опаздывает уже и на вторую половину. Четвертый поспешил, но все равно опоздал. Делать было нечего. Зайдя в оборудованный по последнему слову техники читальный зал и не увидев ни одного человека, кроме престарелого персонала, он наконец нашел нужный ему покой и тишину. Но, как всегда, по законам жанра такое время проходит очень быстро. Ровно через десять минут женщина лет пятидесяти объявила о проветривании.

– Извините, но здесь кроме меня нет никого. От кого проветривать?

– Понимаешь, мы тут ни при чем. Закон есть закон.

Четвертый вздохнул и делая вид, что он культурный человек, пошел к выходу. «Что же делать?» – опять пронеслось у него в голове. Не найдя ничего лучше, Четвертый решил пойти купить газету. Он, как студент пятого курса, прекрасно понимал, что там одна ложь, и одновременно с этим как алкоголик осознавал: «Если и прочитаю, то ничего не пойму».

– Нет, ну а что еще делать? – сказал Четвертый вслух.

Купив газету под названием «Коммуна», которую покупали лишь пенсионеры и госорганизации, студент отправился обратно. Около ларька Четвертый обратил внимание на идущую впереди себя девушку. Она несколько раз оборачивалась, бросая взгляд в пустоту. Четвертый сперва подумал, что на него, но понял: «вряд ли». Оценив свой вид – свои дорогие, но грязные ботинки, свои командирские часы со следами ржавчины, купленные год назад, в конце концов, «зеркало свой души», которое от похмелья бегало как у бешеной собаки, – подумал: «глухо как в танке». А она была хороша. Лицо чем-то даже напоминало княгиню Ольгу из школьного учебника.

Она спешила, а Четвертый нет.

Решив идти дворами, а не напрямик, через спортивную площадку, он медленно поплелся мимо трансформатора, мимо стройки и закусочной, опять погружаясь в свою идиллию – одиночество, тишина и покой.

На спортплощадке стояла черная иномарка с темными стеклами. Когда девушка с лицом княгини Ольги с ней поравнялась, раздался звуковой сигнал. Все, включая Четвертого, обернулись. Девушка лежала на земле. Непонятно, почему она упала: то ли поскользнулась, то ли оступилась, но скорее просто испугалась. Из машины вышли два кавказца: то ли армяне, то ли дагестанцы, то ли чеченцы…

– Ой, извини, девушка, – начали помогать ей встать.

– Не надо!

– Такая красивая! С нас ужин!

– Не надо!

– Тогда букет прекрасных роз!

– Не надо.

– Ну ты и красавица. А минет сделаешь за сто евро?

– Не надо…

– Как знаешь! – Они одновременно отпустили руки, которыми пытались ее поднять, приложив, очевидно, какое-то усилие, так как девушка снова оказалась на земле. Встать она не пыталась, пока эти два персонажа не сели обратно в машину. Окружающие отвернулись раньше, чем закрылась дверь, поэтому дальнейшего никто не видел.

Четвертый не смог даже отказаться от тишины и спокойствия, чтобы совершить какой-либо поступок, или хотя бы собраться с мыслями о происходящем.

– Что же делать? – произнес он.

Идти на вторую лекцию уже совершенно не было желания. Курящие в перерывах студенты стояли прямо на пороге учебного корпуса и оживленно что-то обсуждали. Правда, темы со временем деградировали, и в конечном счете самыми распространенными стали одежда, шутки, работа. Четвертый нашел много знакомых среди этой толпы и практически не заметил изменения в темах за эти четыре года – ни на уровне образования, ни на уровне интеллекта. В конце концов, было можно, как всегда, за компанию посмеяться над действительностью.

– О, здарова… Как там Тамара?

– О, здарова… Как там Горобцов?

Археолог понял, что шутка не удалась, тем более что преподаватели своим поведением никогда не давали студентам грустить.

– Да как тебе сказать. Что-то говорил пор Иран, кажется, или Турцию… Потом про татарский национализм, типа мы отстали и нам пора принимать ислам. В общем, как всегда.

– Ясно. Меня на лекции отметили?

– Не знаю, там Второй к старосте подходил.

Четвертый очень долго смотрел на кроссовки Археолога, потом начал ехидно смеяться.

– Совсем дошел. Ты бы еще зимой в тапочках ходил.

– Ты просто не понимаешь. Это же фирма, в них тепло. Там и ткань хорошая, не как в дешевых.

Четвертый засмеялся еще сильнее, ехиднее. Просто Археолог очень любил хвастаться своими фирменными вещами, купленными за большие деньги, судил о людях он тоже по этому признаку. Четвертый такое самовыражение презирал, особенно видя своего друга постоянно грязного, затертого, неопрятного, полупьяного, но в фирменных вещах.

– Ты че, е – ан?

– Ой, ладно… Ты сейчас куда?

– Да надо к Минину зайти, может, что насчет летних раскопок скажет. Только ты подожди, хорошо?

– Да подожду, только ты с ним не пей, а то застрянешь.

– А Яблоков ему за коньяком уже ходил?

– Вроде да…

– Блин, Четвертый, время уже на минуты пошло.

Четвертый сел на лавку возле корпуса и закурил.

– О, Саруханов, привет, – Четвертый увидел приятеля с четвертого курса.

Саруханов был сыном предпринимателя, работающего в сфере услуг, но участия в отцовских делах никогда не принимал. Артем пытался заниматься тяжелой музыкой, но даже на ярого фаната он не тянул. Таланта не хватало, желания было немного больше, чем таланта, но все равно не хватало, – было много лишь гитар и струн. Лицо его напоминало крысиную мордочку, но орлиный нос придавал совершенно неповторимый вид.

– Здаров, Четвертый! Как жизнь?

– Да вот, сижу, Археолога жду.

– Ясно. Потом куда?

– Не знаю.

Артем присел рядом на лавку. Кожаные штаны от трения о дерево захрустели. Оба ехидно и громко засмеялись.

– Как там «Кафе»?

– Не знаю. Я там очень давно не был. Да как всегда, пьянство и разврат. Блин, у меня тут проблемы с учебой, я, наверное, документы заберу.

– Зачем?

– Желания нету. Зачем учиться без желания? Аморально как-то.

– Ды прям все.

– Нет, ну правда… Зачем себя насиловать из-за бумажки?

– Хотя бы потому, что за тебя еще родители платят.

– И что? Деньги не должны ничего решать.

– Думай сам.

– Где же этот чертов Археолог?

Штаны начали промерзать, и Саруханов начал нервничать.

– Ой, ну где, где! Сейчас, смотри, опять за бутылкой коньяка Минину побежит. А потом после пузыря начнутся «диалоги об археологии», Минин доцент ведь. Слушай, а скажи «Рюрик»?

Артем картавил, но был весьма склонен к нордической мифологии, поэтому Четвертый часто над ним так шутил.

– Бл-, Четвертый, не могу.

– Ну ты прям викинг! – Четвертый дико и раскатисто засмеялся.

– Сейчас получишь у меня!

Четвертый посмотрел на его тонкие пальцы с выгнутой в обратную сторону первой фалангой, на его худое, почти дистрофическое тело, и засмеялся еще больше.

– Ну ты и фашист.

– О, Саруханов, где мои сто рублей? – Археолог выбежал из корпуса явно навеселе.

– Какие?

– Которые ты мне должен уже сорок восемь дней.

– Да отдам. Мне, правда, нужно разменять.

– Тогда пошли в «Пивовар», там разменяешь.

– Ладно, пошли…

Все трое встали и пошли в пивную.

– Слышь, Археолог, а что ты зимой в кроссовках ходишь? – Это, как всегда, не удержался Четвертый.

– Они новой коллекции. За четыре тысячи рублей брал.

– Взял бы хоть постирал, еще в грязи осенней.

– Ты че несешь? Это грязь из лужи, я в лед провалился!

Четвертый и Саруханов засмеялись.

В кабаке народа было немного. Выпив по три кружки пива, все трое собрались расходиться, но Артем пошел еще за порцией.

– А что ты сегодня Минину за коньяком не пошел?

– Да сегодня Яблоков пошел. У меня другое задание…

– У тебя, или «у остальных кроме Яблокова»?

– У всех.

– Какое?

– Да потом скажу.

Оба погрустнели. Четвертый хотел пошутить, но издеваться над реальностью было уже кощунственно. Пришел Артем с тремя стаканами. Археолог пошел еще за тремя, так как «рокерское» пиво кончилось за десять минут. Начались разговоры за жизнь. Пришла очередь Четвертого идти за пивом. Артему позвонили с репетиционной базы.

– Я сейчас тут занят по учебе, не знаю, когда буду.

Пока Саруханов отвечал на звонок, Четвертый спросил еще раз:

– Какое задание?

– Да завтра надо нам могилу копать ехать.

– Какую?

– А потом тело в гробу с морга забрать. Там еще будут Второй и Шестой, тоже с кафедры археологии.

– А Деревянко?

– Не знаю. Отказался вроде, но потом ему Минин аспирантурой пригрозил.

– А причем здесь Минин? Он же у Медведева писал.

– Они друзья. Минин и Медведев.

– Вот это пятый курс. Не зря я документы забирать собрался, – Артем кое-как присоединился к беседе.

– Ох – ть, ох – ть… А смысл? На гробовщиках денег сэкономить?

– Не знаю. Завтра видно будет.

Допив последнюю кружку пива, все трое разошлись. У каждого в голове крутилось свое.

Саруханов думал, что если уйдет с универа, то появится больше времени на музыку. Археолог отвечал на вопрос: «почему правда перебралась из кухонь в пивные». Четвертый шел и подавлял все мысли, какие мог, чтобы не прийти в общагу и не зажраться до потери сознания.

Общежитие как-то показушно хвасталось тарелками спутникового ТВ, а их было много. На все общежитие ВГУ №7 было всего два русских этажа, остальные пять были заселены студентами со всего мира: африканцами, арабами, турками, армянами, индусами, таджиками, пуштунами, азербайджанцами и т. д. И каждый народ смотрел свое ТВ, каналы на родном языке, хотя Интернет был почти у всех.

Четвертый прошелся от пивной до учебного корпуса, и лишь затем свернул к общежитию. Собака со стройки увязалась за ним, учуяв запах пищи, которая шла от одежды всех людей, живущих в общаге. Четвертый обернулся, взглянул на собаку и шепотом сказал: «Пойдем домой!». Зверь, услышав в воздухе запах алкоголя, повернул обратно. Четвертый подумал: «Вот тебе и все. В этих городах даже собаки ведутся на квартиры!».

Четвертому удавалось подавлять свои мысли, пока он не протрезвел от холода. В голову начала лезть всякая ерунда, которую лучше вообще не описывать. Уже в лифте пришла тема о доверии. «Ведь Археолог не доверял „тайны“, но выпил – и сразу начал доверять. Как же так? Неужели нельзя просто, по доброй душе…» – лифт открылся, и все: нить оборвалась.

В фойе, которое называлось по-студенчески «расширитель», стоял столбом никотиновый дым. Хотя Четвертый многих знал, здороваться не было желания, и он сразу отправился в свою комнату.

Картина была, как всегда, утопична. Первый пытался приготовить мясо, Второй сидел с пачкой семечек в ожидании выигрыша от ставок на футбол. Третий все-таки начал стирать постельное.

– Ты бы в два часа ночи стирать начал.

– Пошел ты. Не твоего ума дело.

– Ды опять весь день за компьютером просидел. – Второй.

– Кстати, что ты моим порошком стираешь? Или ты опять думал, что я перепохмелюсь и не приду?

– Слышь, а ты сперва докажи, что он твой.

– Во мразь какая. А как хлеба кусок спросишь, так «иди купи».

Третий демонстративно взял стиральный порошок и сунул его в руки Четвертому.

– На, под кровать поставь.

– Спасибо.

Четвертый снял верхнюю одежду и поставил порошок на полку в ванной. Третий начал использовать средство для мытья посуды.

– Слушай, меня что, на лекции отметили?

– Да, отметили. Староста всех отмечает.

– Хорошо, что переклички не было.

– Эт точно. Как там Археолог?

– Отлично!

– Пили что ль? – Второй повернулся на стуле.

– Да как тебе сказать. Ладно, главное отметили, что на лекции был, а значит, день прожит не напрасно.

6

Будильник опять был отключен до того, как Четвертый проснулся. Он долго искал того, кто это делает, но в конечном счете понял, что сам.

– Ты че, опять проспал? – Третий уже сидел за компьютером и играл в футбол.

– С вами тут проспишь…

Второго и Первого не было.

– Слушай, а где Второй?

– Да на работе наверно…

Четвертый встал и подошел к окну. Новый год приближался совершенно незаметно. Сегодня должен быть последний в этом семестре семинар, а завтра – лекция, но идти не было желания. Погода была отвратная. По крайней мере, через окно было именно так.

– А у тебя на кафедре пар нет?

– А тебе какая разница?

– Ох – ть! Типа я проспал, а ты сам не пошел, потому что в компьютер играешь, пока Второго нет.

Третий промолчал.

Он вообще обладал рядом специфических свойств, которые вытекали из его болезни. Многие за ним замечали, что Третий компенсировал свою инвалидность за счет здоровых. Так, он всегда утверждал, что он очень хороший сын, не то, что остальные, потому что платит за учебу сам. Однако никогда не упоминал, что плата – пенсия. Третий на правах старшего по комнате, да в принципе и на этаже, всегда всех критиковал и пытался вставить ума. Очень мудро с его стороны. Кто тронет инвалида? В конце концов к нему стали относиться как к юродивому, а точнее – никак. Жаль, что Третий этого не понимал. Не понимал своей ущербности и никчемности, и все попытки окружающих указать на его недостатки заканчивались руганью.

Правда, никчемен и ущербен он был в плане личности, а не физической полноценности. Получилось так, что Третий своей гордостью, высокомерием и упрямством просто затормозил свою социализацию. Последним, кто надеялся что-то доказать инвалиду, был Четвертый, поэтому они были почти врагами. Четвертый не знал, почему он это делает. Может, из-за природного чувства равенства внутри социума; может, из-за природного упрямства; но в любом случае – из-за традиционных качеств русского человека. Третий все воспринимал как издевательство.

– Ты вот мне скажи, зачем ты вчера до четырех утра шаркал по комнате, то чем-то шебуршал, то с компьютером разговаривал, то колонки включал-выключал, а сегодня тишина. Специально мне спать, что ли, не давал, чтобы я проспал?

– Я перед тобой оправдываться не обязан.

– Ну ты и мразь.

Четвертый успокоился.

– Так, надо к Археологу идти, уже должен с «раскопок» вернуться.

– Ну правильно, пару проспал – надо пить идти.

– О, а разве я вслух сказал?

– А то нет? – Третий засмеялся.

Стук в дверь. Шестой, грустный и трезвый, но глаза блестят.

– О, здорова! Ты откуда?

– Да так, надо было одного уважаемого человека по-человечески похоронить. Там Минин попросил. А че ты в трусах?

– Да ток проснулся. Археолог где?

– Да пьет опять. Голубчик, бл-.

– Ясно.

– Ладно, пойду купаться.

– Ага, иди. Зачем заходил-то?

– Да просто, в гости.

Четвертый принял душ, оделся по-новогоднему и вышел на улицу: март, может, даже начало апреля. Все настолько растаяло, что даже на натоптанных тропинках лужи и грязь из насыпанного песка.

– Опять, бл – ь, не в сезон одет. Да какой тут сезон? Скоро же новый год.

Не видно нигде.

Четвертый попытался волевым усилием навести радостное настроение, но все было тщетно. Реальность, за которой все скрывалось, плотно перекрыла и поглотила окружающее – настолько мягко и плотно, что чтобы выжить, реальность приходилось заменять. Четвертый заменял пока что фантазией, но новый заменитель был уже на подходе. Страх напал, обыкновенный новогодний трезвый страх.

До «Пивовара» дорога была чистая от воды, но посыпана таким количеством песка, что полы джинсов сразу покрылись грязью.

Изо дня в день, из угла в угол в пивной переставлялись столы и стулья, но это все равно не помогало: заведение плавно превращалось рюмочную советского типа. Стыки отделки в стиле фахверк оббивались, края добротных деревянных столов приобретали округлую форму, а самое главное – постоянно стоял неубиваемый даже хлоркой запах сушеной рыбы и перегара, хотя в воздухе ощущался привкус «Белизны».

Археолог сидел с Панком и Сарухановым возле бутылки водки.

– Здорова, пацаны! Вы что, дураки? Тут со своим нельзя…

– Здорова. Давай тогда ерша делать под столом.

– Да не видал тебя давно и увидал дело… А этот тут че? – Четвертый с улыбкой показал головой на Археолога, у которого уже закрывались глаза от непонимания обстановки вокруг.

– Да ниче.

– Саруханов, а ты-то что ржешь?

– Представляешь, нас даже за стол не посадили. Дали два пузыря водки, и все. Свиньи.

– Кого хоть хоронили?

– Да так, друга Медведева и Минина. Он был хозяином базы отдыха, и чтобы ездить туда отдыхать бесплатно и после его смерти, решили вдове помочь. А у этого хозяина отек мозга был. Может, жена его и стеганула.

– Привыкай, идеалист х-ев. А что у нас за плазменные панели в коридорах висят?

– Просто надо в университет ходить почаще. Да что, что… Денег много у отечественной науки.

– Ну эт да. А ходить не вижу смысла. На порошке экономлю, а это идти на одну пару по стройке лазить, а потом штаны стирать. Робу куплю скоро…

Раздался общий смех.

– Да так-то, может, и необходимость. Правда, крутят там всего три ролика: «При пожаре – 01, при правонарушении – 02, при смерти – 03», а это уже плачевно. – Саруханов присоединился к беседе.

– Ну а что, тысяч пятьсот потратили.

– Где-то так. Три этажа, по шесть штук на каждый. Лучше бы на дотации в столовую потратили. На первом курсе тарелка борща была двенадцать пятьдесят, а сейчас его вообще нету. Перестроили, называется.

– Мы тут, между прочим, человека поминаем! – кое-как пробуробил Археолог.

– Хех. Еще что-то мурлычет. Наверное, борща захотел. Где же он так нализался?

Четвертый давно не видал его в таком состоянии.

– Да кто его знает, не найдет что ль? – ответил Панк сквозь смех, хотя глаза его, как и у Саруханова, стали заливаться алкоголем.

Четвертый, так как был трезвый, решил поиграть в благородство. В итоге всем коллективом сверху было принято решение отправить Археолога на такси. Археолог, пока его тащили под руки, умудрился наблевать на дверь супермаркета и разбить мусорную емкость и лавку, – и лишь затем позволил засунуть себя в такси.

– Да, конечно. – Саруханову в таких ситуациях было нечего сказать. Кипелов пел не о том.

Проводив такси, все трое решили разойтись, так как несмотря на весь сарказм данной ситуации, грусть было не скрыть.

Первым ушел Саруханов, сказав, что ему надо срочно на репетицию. Вообще, это был удобный повод уйти из любой ситуации. Правда, однажды получилось все наоборот: ему позвонили с репетиции с вопросом «где ты есть?», а Саруханов ничего не мог ответить, так как сидел на бревне и пьяный блевал себе под ноги.

Панк с Четвертым пошли на остановку. Четвертый любил наедине задавать вопросы, которые касались интимной жизни личности, и это был как раз тот случай.

– Че, как там мать?

– Да никак. Слух упал, глаза почти не видят, еле ходит.

– Это излечимо?

– Не-а. Это какая-то болезнь, забыл, как называется… ну как у Ленина, примерно. Ты мне рублей триста займешь?

– Тебе зачем?

– Да племяннице на День рождения купить что-нибудь.

– Купи ей кольцо «Спаси и Сохрани».

– Да я в прошлом году уже ей серьги подарил.

– Ладно, держи.

– Ага, тогда через неделю отдам.

Панк сел на автобус и уехал.

Четвертый посмотрел на часы: 18:20. Двадцать минут до начала последней пары, пары спецкурса. В расписании она была, но по факту – еще ни разу. Никто не знал даже тему этого спецкурса, а сам преподаватель – профессор Мирошников, которого, по слухам, поздравляла даже королева Англии – узнал, что он ведет занятия у пятого курса лишь в середине октября. Именно поэтому в дипломах появлялись предметы, которые не все студенты помнили, а некоторые спрашивали у секретаря, выдающего дипломы, когда это было и кто преподаватель.

Однако делать было нечего, и Четвертый решил сходить на несуществующую пару. Обувь промокла, джинсы в грязи, но он считал себя студентом.

В учебном корпусе было тихо, даже у гардероба ажиотаж конца рабочего дня не наблюдался. Большинство людей ходили в верхней одежде и снимали ее лишь в аудитории на время лекции или семинара.

– Молодой человек, вы куда это собрались?

– Учиться.

– Корпус скоро закрывается.

– У меня занятия по расписанию.

– За – ись, – сказала вахтерша и отпустила палец с кнопки блокировки турникета.

Раздался какой-то знакомый смех со второго этажа. Четвертый сразу понял: «Что-то снова как всегда». Поднявшись по широкому пандусу, идущему параллельно основной лестнице, Четвертый увидел Кравцева с красным лицом и стеклянными глазами.

– О, здарова, ты Горобцова не видал?

– Не-а, тем более он у нас должен был быть еще в половине второго. Сейчас вы его уже не найдете. А ты че хотел?

– Да вторую часть контрольной по Китаю хотим пересдать.

– Кто – мы?

– Ну, там, Белов и Коммунист еще, по третьему этажу Горобцова ищут.

– Че пили хоть?

– Ой, да так, по литру пива всосали. А что, не заметно?

– Заметно.

– А что спрашиваешь?

– Да вы опять вмазанные, он вас на – й пошлет. У нас на кафедре кто-то есть?

– Нет. Мирошникова я магазине видал, когда еще пиво покупали, он уже домой шел. В музее Минин с Ковалевским водку пьют. Ты подожди, сейчас вместе пойдем.

– Нет, спасибо, я за пять лет с вами уже находился домой «до разливухи».

Четвертый развернулся и ушел. Выпить-то он был непротив, только разница состояний не позволила бы нормально общаться, а это плохо.

В общаге было тихо и пахло перегаром. Начинался период накопления капитала на русском этаже, период самого беспринципного алкоголизма и работы.

7

Утро началось со звука ерзанья по полу металлического ведра уборщицы.

Бабушка была уже настолько в годах, что если набирала воды больше, чем было нужно, то просто тащила ведро за ручку по кафельному полу. Хорошо еще, что работали лифты, а то этажи выше первого не мылись бы вообще.

По идее, на окладе уборщиц сидели вахтеры, но, когда сильно грязно, вызывали «старую гвардию», чтобы особо не перетруждаться. Тащить ведро тоже никто не помогал: с точки зрения вахтеров, это было даже хорошо, так как от кафельно-металлического звука просыпались те, кто пил накануне, и отходняки у них начинались раньше.

До этой «воспитательной» меры делали немного по-другому. Рано утром после «общажного» праздника кастелянша бегала по самому грязному этажу, стучала в двери и орала: «Пожар!!! Караул!!! Горим!!!!». Люди выбегали кто в чем мог, а там представитель администрации с метлами, ведрами, тряпками и порошками приказывает убраться. Кастелянша долго радовалась такой заманухе. Но опять получалось несправедливо: те, кто пил, не выходили никогда, а те, кто мирно спал с книжкой под подушкой, убирали бутылки, окурки, блевоту, мочу, а для полного воспитания – стекло и двери. Четвертый одно время пытался ориентироваться по детекторам пожара в комнатах, чтобы отличить обман от беды, но быстро понял, что они не работают почти никогда. Пробив у знакомого инженера-бомжа систему, он обнаружил, что по проекту студенты не должны были готовить в комнатах. Для этого в торцевых комнатах существовали общие кухни, но их еще пять лет назад из-за их большой площади переоборудовали под гостиничные номера. Естественно, пожарная сигнализация из-за того, что стали готовить в прихожих, постоянно срабатывала, так как получалось, что она находилась над электрической плитой. Все встало на свои места. Однако кастелянша радовалась недолго. Кризисные явления проявились в том, что все перестали откликаться на ее крики, а потом и вовсе начались умышленные поджоги. При чем в трех случаях из пяти поджигали вахту, пока они там спали. Воспитательный механизм пришлось сильно и в срочном порядке модернизировать.

На звуки уборщицы отреагировал один Второй; он закрыл длиннющей рукой дверь между прихожей и комнатой. Пятый и Шестой только шли домой от африканцев.

Пятый – абсолютно пьяный – страшен. Глаза смотрели в разные стороны, нога из-за ДЦП сильно хромала, и все его 90 килограмм по синусоиде вело туда-сюда, тем более если учесть, что на одной ноге был тапочек, а на другой нет. Шестой был абсолютный флегматик, и, как всегда, был на своей волне. Бабушка, увидя эту картину, ничего не сказала, так как годы ругани и мата уже давным-давно угробили ее крестьянский голос. Она ничего не сказала, но ей не все равно, что для нынешнего времени огромная редкость, ведь всегда удобней наоборот.

Как-то совершенно по-изуверски шло время на девятом этаже, и непонятно как – на шестом. Утро начиналось в обед, или вообще ближе к вечеру; день начинался с похода на занятия, то есть вообще мог не начаться; а вечер наступал часов в двенадцать ночи, когда люди стягивались в центральное фойе – в просторечии расширитель – и пили. Вот так, незаметно, утро для всех остальных становилось ночью для русских.

В девятьсот третьей комнате двое друзей только ложились спать, а в девятьсот двадцать второй все, кроме Третьего, уже проснулись. С кровати не вставал никто. Это было странное состояние, наступавшее через два дня после запоя. Такое чувство, что люди вокруг тебе незнакомы, погода тебя не интересует, тараканы и не мытая посуда – не твои проблемы; твое – лежать между реальностью и антиреальностью в кровати и радоваться. Иногда, правда, на вторую ночь снятся кошмары, а затем наступает дикая бессонница. В этом случае утро начинается с жуткой депрессии и холодного пота, и липкой постели. Повезло…

Четвертый лежал и уже минут сорок пять думал, бриться ему или нет. Второй думал о работе и зарплате. Первый сидел в «Аське», но никому ничего не писал. Наверно, это и была настоящая свобода молодости – по крайней мере, для Пушкина и девятнадцатого века. Свобододействие было уже недостижимо.

Тут неожиданно Третий вскочил и побежал в санузел.

– Круто, позавчерашняя водка выходит.

Все засмеялись. Второй снова закрыл дверь между комнатой и прихожей. Однако едкий запах переработанной кишечником желчи все равно распространился по всей комнате.

– Бл – ь, сегодня же Пятому должны деньги перевести. Как бы он сразу не свалил пропивать. У тебя зарплата когда?

– За – ал ты чужие деньги считать… Когда у меня зарплата… Как получу, так и будет.

– Второооой, Второй! Разница огромная… Пропивать-то вместе будем…

– Нахрен ты мне нужен! Алкаши, бл-. Включи лучше телевизор, ты ближе.

– А что там?

– Биатлон, повтор. Я вчера не посмотрел.

– Там же Первый спит.

– Четвертый, ну хватит.

– Мне вставать неохота.

– А мне, думаешь, охота? Тебе же ближе.

– А немки победят?

– Да, вроде Нойнер…

– Ты же не смотрел…

Третий выбежал из сортира и сам включил телевизор.

– Заебали, бл-. – Третий с умным самодовольным видом стал заправлять кровать.

– Это, будь другом, настрой спорт, там антенну подергай. Учись, Четвертый, как надо людям помогать. Это тебе не пьяному орать: «Русский, помоги русскому»!

– Да он просто чурбан, – Третий засмеялся.

– Ничего вы не понимаете. Я всегда говорил о бескорыстной помощи по принципу национальной солидарности, основанной на расизме и порядочности. А это что? Чтобы в компьютере твоем посидеть, пока ты будешь биатлон смотреть.

– О-о-о-о, ну начал развозюкивать. Тебя пьяного послушать – и сразу понятно, какой глубокий смысл ты вкладываешь. Такую тоже несешь х – ню, проповедник х-ев. – Второй встал и пошел в санузел.

– На – й так жить, Третий? – спросил Четвертый и сел на кровать.

– Зачем, зачем… за шкафом! Никогда не лезь в залупу.

Первый засмеялся, так как увидел, что Третий крутит антенну с выдернутым штекером. Третий подумал, что Первый смеется над Четвертым, и тоже засмеялся. Первый был непрочь пойти в санузел, но там отмывался Второй.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.