Борис Цеханович
Детство без Интернета

Мне уже близко к семидесяти годам. Жизнь состоялась и я сам в ней тоже. И оглядываясь назад, совершенно не стыдно за прожитые годы. Мною сделано всё, чтобы я так мог оглянуться и с достаточной гордостью оценить свой путь.

В годы своей жизни что при Советской власти, что при нынешней Российской, я был добротным, надёжным и крепким винтиком в сложном государственном и общественном механизме. И таких как я было миллионы, десятки миллионов граждан, на которых и держалась, крепла наша страна и надеюсь, будет держаться дальше.

На склоне своих лет, всё чащи и чаще вспоминаю детство и считаю, что именно там у меня был заложен тот стержень, который и помог мне уже во взрослой жизни стать твёрдо на ноги и стать тем кем и стал – патриотом своей страны и надёжной опорой наших устоев.

28 лет я отдал службе в Армии, был командиром, к которому приходил на два года неуверенный в себе юноша, а уходил по демобилизации молодой уверенный мужчина. И воочию видел, как детство или как уровень качества детства этого мальчика и юноши, формировало его как личность уже на всю оставшуюся жизнь. И в Армии, в первые же дни это ярко проявлялось, какой ты был в детстве такой ты и в армии, и потом в последующей жизни. Уверенный пацан, шустрый, ты и в армии, и потом будешь в жизни таким же твёрдым, надёжной опорой своей семьи. И дети у тебя будут такими же.

И наоборот: не сумел в детстве показать себя, так и поплывёшь потом по течению – вялым и безвольным. И дети у тебя будут вечно ноющими и ждущими, что кто-то придёт и потащит их к светлому будущему.

Поэтому детство своё, порой сложное, иной раз трудное, вспоминаю с благодарностью и предлагаю читателю вместе со мной окунуться в него и сравнить со своим.

Первые и яркие мои благодарные воспоминания связаны с Белоруссией, которую люблю до сих пор.

Детство без Интернета

Орша

(осень 1959 – лето 1964 года)

Мать с отцом за этот год, пока я жил у бабушки с дедушкой, решили все свои на тот момент бытовые и жилищные проблемы, приехали вдвоём осенью в Кострому и после недолгого отдыха, забрали меня в Оршу, куда перевели моего отца из Минска. Помню очень хорошо, как вечером, после хорошего застолья, вся многочисленная родня провожала нас на вокзал. Мы шли огромной компанией по улице к автобусной остановке, отец в отпуск приехал в форме и услышал, как хорошо поддатый дед Матвей громко шепнул отцу на ухо: – Хорошо ты, зятёк, в стальной шинели глядишься…. Наверняка, ни одной дуре мозги набекрень свернул….!?

И я тоже по-детски гордился отцом – высокий, красивый, умный и сильный…

С жильём тогда было худо. И вроде бы прошло уже шестнадцать лет после освобождения города от немцев, но достаточная часть города Орши всё ещё была в руинах. Даже в центре, на главной улице, где каждый год проходила Первомайская демонстрация, стояли целые кварталы разрушенных зданий. А буквально кругом виднелись следы прошедшей войны: могила и большой, красивый памятник на ней на железнодорожном вокзале знаменитому подпольщику и командиру партизанского отряда Константину Заслонову. Музей Заслонова, куда мы пацаны бегали чуть ли не каждый день и насмерть прилипали к витринам с макетами паровозов, угольных мин, лежащему под стеклом оружию и другим притягательным предметам военного лихолетья. Останки взорванных паровозов, валявшихся недалеко от вокзала вдоль заброшенных рельсовых путей… Бетонные бомбоубежища… Даже несколько переходов через глубокие рвы, выполненные из тонких стволов немецких зениток.

Жилья не хватало и поэтому нашу семью поселили в огромную коммунальную квартиру, на четвёртый этаж, мрачного, из тёмного красного кирпича дома. Выделили одну комнату. В квартире проживало ещё две больших семьи и было полно детей примерно моего возраста. Так что, жизнь в этой квартире проходила для нас весело и жизнерадостно. Жили мы там полтора года. И там родился 7 февраля 1960 года младший брат Миша. Тоже очень яркое воспоминание того времени. Наверно 10 или 11 февраля. Я сижу на широком деревянном подоконнике и смотрю через окно вниз на улицу, терпеливо ожидая, когда маму с новорождённым братом отец привезёт из роддома. А за слезливым от дождя стеклом, слякоть – типичная белорусская погода для февраля того времени. Сам момент, как приехала мама с младшим братом и потом как мы жили там, особо не помню. Помню лишь некие летние фрагменты гулянок по большому, захламленному ещё с войны пустырю, игры во дворе дома и всё.

Следующее, более подробное и яркое, воспоминание уже связано с новой квартирой. Отцу, как бы он не хлопотал, новое жильё не давали. Да и чего говорить, сам потом во взрослой жизни испытал, как приходишь в кабинет начальства просить, выбивать квартиру, а тебя вежливо ставят по стойке «Смирно!» и отказывают, тоже вежливо. И хрен что сделаешь. Так и отца отфуболивали. Тогда за дело взялась мать. Пошла к какому-то большому начальнику, как она потом рассказывала, вовремя поплакала и семья вскоре переехала в новую четырёхэтажную хрущёвку, на параллельной улице Молокова. Но дали однокомнатную, 18 квадратных метров, кухня метров 6, из них два метра занимала дровяная плита, но зато была ванная с дровяным титаном и небольшая, узкая прихожка. Но к дому с таким ассортиментом дровяных услуг в довесок шёл большой, добротный двухэтажный, кирпичный сарай, где у каждой квартиры был свой отсек для хранения дров, угля и другого имущества. У нас он был на втором этаже и мы детвора больше как раз кучковались для своих детских играх там или в кустах около этого кирпичного сооружения, которое сараем сложно было назвать.

В нашем новеньком четырёхэтажном хрущёвском доме воевали все. Кто-то был партизаном, кто подпольщиком, человека три воевали в рядах Красной Армии с первых дней войны. Был даже один полицай. По приказу подполья он с самого начала вступил в полицию и снабжал подполье, партизан ценнейшей информацией и документами, что помогло в вооружённой борьбе с гитлеровцами и спасло ни одну сотню жизней. Всё честь по чести и когда Красная Армия подходила к Орше, он ушёл по приказу командования вместе с немцами на запад, продолжая снабжать информацией уже армейскую разведку. Сумел выжить в круговерти окончания войны, с честью вернулся, был достойно награждён и все знали о его заслугах. Но…, но…, общались с ним холодновато и несколько свысока, типа: – Мы вот воевали, стреляли, взрывали, убивали врагов… Хотя к тебе претензий нет, Николай…, но ты неплохо жил при немцах, на тёплом местечке, не бедствовал, получая нехилый паёк… Всё понимаем… Но…, Извини.

Хотя, в общем, относились к нему неплохо, но он очень редко сиживал вместе с остальными и, как только разговор сворачивал на военное прошлое, а это происходило почти всегда, он вставал и уходил.

Не особо пользовались авторитетом у бывших партизан и подпольщиков и трое фронтовиков с нашего дома. Не лишне сказать, что когда Оршу освободили, то все подпольщики и партизаны, мужчины, если они не были связаны с железной дорогой, сразу же были призваны в Красную Армию и уже сами воевали на передовой.

И вот когда мужики собирались компанией «погулять», то обязательно кто-нибудь подвыпивший из подпольщиков или партизан с пренебрежением да и ляпнет, вот этим фронтовикам: – Да что вы….!? Всю войну прошли и враг у вас был только впереди. А вот у нас, он всегда был кругом и везде, и мы гораздо больше вашего рисковали, но били врага в любом положении. Да и потом в армии, помогали вам его добивать….

Но.., несмотря на все эти мелкие моменты, это были ещё молодые, здоровые, полные сил и энергии люди, которые по праву гордились тем, что ОНИ СДЕЛАЛИ. Каждый со своей историей и жизнью, для которых война была ПРОСТО ВЧЕРА….

С того времени мне запомнилась тётя Катя, наша соседка по лестничной площадке. 38 летняя грузная женщина, с больными ногами, с вечно вздутыми венами, которые она была вынуждена туго перематывать бинтами. Любительница домино, и когда выдавалась редкая минута отдыха от домашних дел, она садилась с мужиками за стол во дворе и наравне с ними азартно резалась в «Козла», громко стуча костяшками об крышку стола. Также, с полным правом, она могла сесть с мужиками за этот же стол, сесть и выпить с ними, что-то обсудить и никто не скажет ей: – Ты что, женщина, в мужские разговоры влезаешь…?

Никто не скажет, потому что двадцать лет тому назад, она была хрупкой семнадцати и восемнадцатилетней девушкой и бесстрашной связной между городским подпольем и партизанским отрядом Константина Заслонова. Раз в неделю она шла к ним на базу за семьдесят километров и несла туда информацию, а отдохнув день-два, шла обратно с приказами командования и новыми задачами для подполья. А один раз она принесла очередную информацию в отряд и ей сказали, что надо срочно, прямо сейчас, возвращаться в город и передать очень важный приказ. Часок прикорнув, она поднялась и ушла. И мне даже сейчас, здоровому мужику, прошедшему очень много – непонятно, как эта птаха…, за один раз смогла пройти 140 километров. И ведь не просто пройти по дороге… Большую часть ей приходилось идти по лесу, по болотам, обходить населённые пункты, делая большие крюки вокруг опасных постов, а где это было невозможно – шла через них. Где молоденькую девчонку бесстыже щупали и лапали полицаи и немцы, а иной раз и пытались изнасиловать.

Мне уже было шесть лет и меня устроили в детский сад в старшую группу, а младшего брата в ясельную группу и на пятидневку. Мы его забирали домой только вечером в пятницу, а утром в понедельник вновь отдавали в ясли на пять дней. Так тяжело мы жили. Да не только мы, так жила половина населения нашей страны, особенно там, где прокатилась недавняя война.

Я был пацан общительный и очень легко влился в детсадовский коллектив. Время тогда было другое и мать меня совершенно спокойно, шестилетнего, отправляла одного утром в детский сад. И не боялась, что кто-то меня обидит или совершит ещё что-то гнусное. Наоборот, любой взрослый поможет, если увидит, что ребёнок в трудном или опасном положении. Вечером, я тоже зачастую возвращался домой один. Иногда за мной приходила мама. А один раз, не понятно с чего, меня не отпустили одного и со мной остался дожидаться матери сторож. Вот надо ж, я сумел обхитрить взрослого дядьку. Сделал вид, что увлечён игрой и успокоенный сторож, крепенький дядька лет пятидесяти, отошёл на несколько минут из комнаты. А, воспользовавшись моментом, я метнулся в тёмную раздевалку, быстро оделся, но вот незаметно ускользнуть времени не хватило. Сторож вернулся в комнату и, не обнаружив там меня, стал искать. Я открыл дверцу с красиво нарисованными грибами на ней и шустро залез в свой узенький шкафчик. Затаился, наблюдая за ситуацией через круглые дырочки на дверце. Сторож зашёл в раздевалку, включил свет, внимательно осмотрел её, но в шкафчики заглянуть не удосужился. Выключил свет и пошёл дальше искать, а я тихо выскользнул на улицу и ушёл домой. На следующий день меня «ласково» отругали, на уроке рисования, из-за чего я нарисовал ёлку ветвями вверх и не мог объяснить, почему так нарисовал.

Мне нравилось в нашем детском саде, много гуляли, играли, перед обедом давали по ложке рыбьего жира, который очень мне нравился. Поэтому, получив свою порцию, снова становился в конец очереди и получал вторую порцию. После вкусного обеда мы расставляли в своей большой комнате раскладушки и укладывались спать. Почти все спали, а мне не хотелось и лежал тихо на своём месте и терпеливо наблюдал за солнечным зайчиком, медленно ползущим по стене. Я знал, когда солнечное пятнышко доберётся до края большого портрета с Лениным, то через несколько минут произойдёт подъём и мы снова побежим на улицу играть.

Под Новый год мы приготовили утренник для наших мам и пап. Меня одели в костюм медведя и посадили под ёлку, откуда с грозным рёвом должен был выскочить под дружные крики детей вокруг ёлки и нападать на них. Но меня чего-то заклинило и как засел под ёлкой и сколько меня там не вызывали, я так весь утренник и просидел, до раздачи подарков. Но вот тогда с грозным рёвом выскочил из-под ёлки, разогнал остальных детсадников и под дружный смех родителей и воспитателей, первым получил вожделенный подарок. На следующий день с мамой пошёл на утренник к младшему брату и там уж повеселился на славу, кидаясь в друг в друга тряпичными снежками. А ещё через день мать повела меня на следующую ёлку, организованную для детей и сотрудников колонии, где работала мама в бухгалтерии учётчиком. Само мероприятие мне не запомнилось, кроме как пьяного Деда Мороза со свежим синяком под глазом. Ну и естественно подарки на Новый год. Время тогдашнее было простое и подарки были тоже простые, но мы им очень радовались и ждали. Мне подарили деревянный самолёт, сделанный зеками. Я так до сих пор и не могу понять какой марки он был – то ли истребитель, то ли бомбардировщик? Главное у него были крылья и на носу крутящийся жестяной пропеллер, который можно было крутить пальцем. Младшему брату достался тоже подарок из Зоны в виде длинного, узкого жёлоба, где катился взад-вперёд, забавно переворачивался картонный барабанчик, обшитый тряпочкой и внутри барабанчика был шарик из подшипника. Своим катание он зачаровывал младшего брата и тот его всегда катал очень долго.

А один раз отец мне привёз из командировки игрушечный, металлический гараж и фишка там была в том, что он состоял из девяти деталей. При этом он был хорошо покрашен и гляделся как настоящий, взрослый гараж. И мне до ужаса нравилось сначала собрать стены на металлическом полу, покрашенные под красный кирпич, потом из двух половинок ребристую зелёную крышу, навесить ворота, а к одной из воротины прикрепить калитку. Чёрт побери! Очень занятная игрушка по тем временам.

Но время шло, катилось. Я выпустился из детсада, отгулял безбашенное лето и подошёл сентябрь 62 года, когда должен был идти в школу.

Первого сентября сходил с матерью на торжественную линейку и уж не помню почему, но нас, первоклашек, отпустили домой и мы ещё целых три дня балдели и гуляли на свободе.

Классной руководителем была назначена учительница уже в возрасте, строгая Лидия Михайловна и с 4 сентября у нас начались школьные будни. Чистописание, изучение азбуки, букварь, математика. Изучали буквы, потом складывали в простенькие слова: Ма-ма, Ма-ма Мы-ла Ра-му…. Ну и так далее, учились считать на палочках и трудолюбиво, со старанием на уроке чистописания выводили буквы и цифры.

Самое трудное для меня были Азбука и Букварь. Одно дело в школе, когда ты в классе один из многих, а вот дома, вечерами мама садилась со мной и мы делали домашнее задание со скандалами, так как мне совершенно не хотелось заниматься, отчего я качественно тупил. Очень хорошо запомнился забавный эпизод моего домашнего обучения. Мы с мамой сидим в комнате за круглым столом и изучаем букву «О», которую после гулянки на улице совершенно забыл. Мать злится на мою бестолковость, а я тупо смотрю на открытую страницу Букваря с большой, красной буквой «О» в левом верхнем углу разворота. Но в упор не помню, как эта буква называется. И меня ещё отвлекает яркая и красочная картинка, по идее которая должна помочь мне усвоить и запомнить значение буквы «О». На картинке жизнерадостная, молодая птичница, с ведром в руках, пришла кормить бестолковых курей и такого же, вдобавок, вполне жизнерадостного матёрого петуха. А на заднем фоне побеленное и уютное здание птичника, в котором я бы с удовольствием пожил. Примерно такие мысли крутились в моей голове, пока мать «спускала пар», негодуя над моим детским легкомыслием. Но наконец-то она смилостивилась и назидательно произнесла: – Это, Борька, буква «О»…, – и надо бы ей сразу закрепить эту букву «О» в моём детском мозгу, заставив повторить её несколько раз, но она ещё две минуты что-то там объясняла и я за это время напрочь забыл – Что это за буква?

– Ну…, давай. Как эта буква называется?

Горестно вздохнув, бухнул первое, за что зацепился мой взгляд на сочной картинке букваря: – Петух….!!! – И тут же получил звонкий подзатыльник.

– Причём тут Петух? – Озлилась мать. – Это буква «Оооооо»… Буква, бестолочь, а не слово.

Чёрт, действительно – Как я мог её забыть????

– Ну…, понял я, мама. Понял. Это буква – «О».

– Наконец-то…., – устало вздохнула мама и пошла на кухню смотреть, как там каша на керогазе. А я в это время отвлёкся и с интересом посмотрел из окна во двор, где мой друг Серёга Фомин, сосед этажом ниже горячо и громко спорил с Колькой, тоже моим друганом из соседнего подъезда.

– Так… Ты чего в окно полез? А ну-ка быстро за букварь…, – строго прикрикнула на меня мать и я примерно уселся за стол, – значит, как буква называется?

И вдруг тоскливо понял, что ни черта не помню и с досадой на себя, одновременно быстро пригибаясь, ляпнул наугад. Опять же глядя на сочную картинку букваря: – Окно…

Но не успел и очередной звонкий шлепок настиг мою бестолковую голову. Я потом ещё раз пять получил, прежде чем запомнил на всю жизнь букву «О», а заодно и этот эпизод из далёкого детства.

К Новому году уже хорошо читал, считал и теперь сам, с упоением, читал русские сказки. Честно сказать, саму учёбу в первом и втором классе особо не запомнил. Учился средне, получал и пятёрки и четвёрки, но больше тройки. И даже двойки. Тетради с плохими оценками прятал дома, в кладовой за отклеившиеся обои. Ох и получил от матери взбучку, когда она затеяла ремонт и нашла около десятка тетрадей за обоими. Ну…, помню ещё кое-что. Например. На задворках школьного двора, в канализационном люке…. Непонятно, как она туда попала, но там лежала большая, пятисоткилограммовая немецкая авиабомба. И среди школьников мужского рода была неукоснительно выполняемая традиция – по малому в школьный туалет не ходить, а только туда и ссать на эту бомбу. Периодически нас оттуда гонял директор школы, пугая, что мы когда-нибудь взорвёмся. Но нам всё было нипочём, тем более что знали – взрывателя там нет и на следующей переменке снова бежали к авиабомбе и снова ссали, приговаривая: – Внимание, внимание, говорит Германия. Сегодня под мостом словили Гитлера с хвостом….

А когда в школу приходил новенький из другого города или района, то ему обязательно в самых мрачных тонах рассказывали об авиабомбе на краю школьного двора и когда он был запуган насмерть, заставляли пройти испытание – Пойти и поссать на бомбу. Сами показушно прятались за углом, якобы опасаясь взрыва, а новенький, чуть не обсыкаясь от страха, шёл туда и писал, тонкой струйкой на здоровенную, ржавую железяку.

Бродила ещё среди нас манящая легенда. Якобы, на чердаке музея Заслонова складировано хорошее количество исправного оружия, с которого можно стрелять. И один раз, обмирая от страха, мы проникли на чердак музея и были жестоко разочарованы. Пустой, засыпанный чистыми опилками чердак. Конечно, мы потом хохорились перед другими пацанами, до крика утверждая, что музейщики узнали о нашем налёте и перенесли оружие и патроны с чердака в подвал. А туда мы уже забраться не могли.

В середине сентября, на пустыре, сбоку от школьного здания, неожиданно появился экскаватор и за время занятий выкопал там глубокий и длинный ров, для прокладки будущих коммуникаций. Бог ты мой! Я не знаю, что там прятали немцы или какие трофеи закапывали наши, когда освободили город, но для пацанов это оказалось настоящим Клондайком. Чего там только не было и не торчало из полуразвороченной земли. Точно не было танков и бронированных машин. Всё остальное было. И забыв про дом, домашние задания всё школьное пацанство органически перетекло в ров, куда несколько с опозданием подтянулись практически все пацаны из соседней школы. Но и им тоже хватило впечатлений и находок. Несколько раз нас оттуда гонял директор школы, приходили и милиционеры. Но как только они удалялись, ров вновь наполнялся любопытными пацанами. Домой я вернулся… Вернее даже не домой, а в сарай, весь перепачканный землёй и даже в порванной одежде. Но сумел дотащить выкопанные и отбитые в драках со сверстниками, добытые с таким трудом сокровища. Тут было…. Было, начиная от нагрудной бляхи полевой фельджандармерии, каких-то тусклых медалек, металлических значков, немецкий бинокль с мутными линзами, который надеялся отмыть, но сейчас в него ничего не было видно. Часть сильно ржавой винтовки, такого же качества ребристый футляр для противогаза, посуда с орлами и свастикой и много ещё какой дребедени. В том числе в очень хорошем состоянии немецкий сигнальный пистолет и красивый кинжал со свастикой на рукоятке. Вот в этот пикантный момент, когда прятал в свой тайник найденное богатство и выловил меня отец.

У отца в сарае тоже был свой тайничок, про который я знал и где отец держал заначку в виде бутылки водки с немудрящей закуской. Вот он и забрёл, чтобы навернуть стопарик, а я там со своими «игрушками».

– Так…! Ничего себе, я тут ловлю в милиции бандитов, раскалываю их… А тут, под носом родной сын целый арсенал имеет. Показывай.

Пришлось открыть тайник и с сожалением выложить на деревянный пол свои сокровища, в том числе и ржавый пулемёт. Отец сел на ящик и с интересом погрузился в «мир моих игр». Потом очнулся и поманил меня к себе.

– На…, – протянул мне рубль, – беги в магазин и купи себе на рубль чего хочешь. И сюда.

Через десять минут, с двумя бутылками лимонада, с бумажным кульком конфет я сидел напротив отца, а между нами, на перевёрнутом бочонке, был накрыт стол. Отец накатил сто грамм и, уложив на колени пулемёт, одновременно рассматривая кинжал, ударился в свои детские, послевоенные воспоминания Минского периода, в которых вот этого оружия было до фига и в рабочем состоянии. Особо он сожалел о коллекции марок как советских, так и немецких, которые ему достались практически даром, когда они вернулись в Минск, сразу после его освобождения от немцев.

– Дурак я был, Борька, поменял такую коллекцию на сломанную румынскую саблю. Она то мне и на хер не нужна была…., – наверно именно тогда, вот это его сожалеющее воспоминание и зародило во мне страсть к коллекционированию.

Тут нас и нашла мать: отца хорошо датого и с ностальгическим настроением, меня раздутого лимонадными газами и обожравшегося конфетами. Отец тогда забрал себе кинжал и ракетницу, а с остальным разрешил и дальше играть.

А кругом нас окружала ВОЙНА….!!!! Хоть мы и родились после войны и не видели, и не пережили тех военных ужасов, невзгод, страха и голодуху, что пришлось хлебнуть тем пацанам и девчонкам, кто родился до войны, но ВОЙНА органически вошла в нашу детскую жизнь как само собой разумеющее. Она была частью нас с самого рождения. Я стал себя осознавать – как личность, пусть даже и детскую, со своими переживаниями, эмоциями, детскими проблемами и обидами, какими-то смутными воспоминаниями, в четыре года. И в эти четыре года, как часть меня самого – стала ВОЙНА. Да.., я не мог тогда осознавать – Что такое ВОЙНА! Но я знал – что она, ВОЙНА, была. Я не понимал – какая разница была между фашистами и немцами?! Кто такие фронтовики?! Но зато, в четыре года чётко знал, что на ВОЙНЕ все делились на НАШИХ и НЕ НАШИХ. И мой дед Матвей, с непонятным мне словом фронтовик, у которого я жил в Костроме целый год – был НАШ и он воевал на ВОЙНЕ. Это потом, гораздо позже узнаю, что дед Матвей прошёл Финскую войну и два года с 41 по 43 год Великую Отечественную в Заполярье, где был командиром расчёта противотанкового ружья и у него на счету два танка.

Беззаботные детские годы проходили в играх, шалостях, с мимолётными детскими огорчениями и радостями, когда у тебя есть папа, мама, дом, где светло и тепло, и где тебя любят и где тебя оберегают, до поры до времени, от суровых реалий жизни. Мне было семь лет и мы уже два года жили в городе Орша, где всё напоминало о прошедшей войне.

Вроде после войны прошло семнадцать лет и за эти годы всё брошенное немцами было собрано и переплавлено. Но мы, пацаны, знали – где и что можно найти и стабильно раз в неделю…, в две в окрестностях города гремели взрывы, где насмерть подрывались мальчики, юноши или молодые парни. Пытаясь реанимировать найденное оружие и боеприпасы. В лучшем случаи отрывались пальцы, кисти детских рук, хуже – выбивались глаза… Но всё равно. Десятки и сотни пацанов, безбашенно шли на поля за вокзалом, где как землянику, в течение получаса можно было набрать полные карманы немецкого артиллерийского чёрного пороха в виде круглых, длинных цилиндриков, который шёл на опасные забавы. Если цилиндрик поджечь, наступить ногой и вовремя отпустить, то он летел как маленькая ракета метра на два-три. И сколько с помощью пороха было устроено в городе пожаров, сколько выжжено глаз и получено ожогов – это знает наверно только один Бог.

Поле это не раз перепахивали, но всё равно пороха там было немерено и новые волны несчастных случаев с детьми прокатывались через город. А если перейти это громадное поле, то можно попасть в угрюмый, чёрный лес, который был когда-то огорожен рядом ржавой от времени колючей проволоки и выставлены таблички с предупреждением о минной опасности. Взрослые туда не ходили, а мы… – только так. Я тоже ходил туда в большой компании взрослых пацанов, но только один раз. Сходили удачно и нашли там кучу оружия. Ржавого правда, но чтобы увлекательно играть в войну этого было достаточно. Тут было несколько автоматов, винтовки и один тяжеленный пулемёт. Это я потом, когда стал взрослым, узнал что это был МG, правда приклад наполовину разломан и сгнил. Взрослые пацаны не хотели его брать из-за тяжести, но потом сказали мне: – Дотащишь, он будет твой….

Как его дотащил до укромного места на окраине города и меня не повязали, уже не помню. Помню – было очень тяжело. Но был горд от похвалы старших парней и поэтому выдержал и этот поход, а потом ночной рейд, когда мы всё это перетащили уже во двор. Потом мы целыми днями сидели в кустах за сараями и старались привести оружие в порядок. У старших что-то получилось. Стрелять оно конечно не могло, но всё равно приведённое в порядок оно смотрелось солидненько. У меня же с пулемётом ничего не получилось, но я гордился – У меня был СВОЙ пулемёт. Ну и что, что он был тяжёлый и я его еле таскал. Он у меня был и всё.

Пулемёт у меня вскоре отобрали старшие парни, с другой улицы. Тогда ж было чёткое распределение – Наша улица… Их улица… Их район…, наш район… И все границы строго соблюдались. Конечно, в одиночку или вдвоём с товарищем разрешалось ходить и на другую улицу, и в чужой район и тебя не тронут. Но вот компанией нельзя – это считалось набегом и всё кончалось дракой за территориальную целостность. Вот в такой набег и отобрали у меня. Пока мне собирали подмогу, чтобы отомстить, пулемёт безвозвратно «ушёл». Отомстить мы отомстили, но я остался без оружия и пришлось что-то срочно себе подыскивать. И уже через неделю у меня была винтовка. Тоже ржавая, но главное я опять и на равных мог участвовать в играх про войну.

Весной, летом и ранней осенью местом наших игр был двор, сарай и территория за сараем. Часто лазали на металлическую крышу своего четырёхэтажного дома и смотрели оттуда на открывающиеся дали. Но за это нас гоняли взрослые. Иной раз в компании более взрослых пацанов бегали купаться на Днепр, напротив льнокомбината. Или же убегали в большой сквер в трёхстах метрах от дома, больше похожий на заброшенную рощицу. Там, в центре рощи, был старый немецкий бункер из бетона. Вот там мы тоже играли.

День 12 апреля 1961 года, когда в космос поднялся первый советский человек Юрий Гагарин, мне не запомнился. Да и потом, как полетел Титов в космос тоже. Но вот отчётливо запомнился значок с изображением космонавта Титова. Конечно, было много разных значков с изображением Гагарина и мы им гордились, но вот почему-то скромный значок с Титовым для меня был важнее и значимей, чем с Гагариным.

Я уж не помню, какой это был за фестиваль молодёжи в Москве, то ли международного, демократического молодёжного движения, то ли Дружбы народов, но каждый день через Оршу шли целые составы с участниками этого фестиваля и на нашем вокзале они останавливались. Выпросил у родителей мелочь и на эти деньги закупил так мне нравившиеся значки с космонавтом Титовым. И вот мы с пацанами помчались на вокзал, зная, что сегодня очередной состав прибудет на наш вокзал. И он прибыл, остановка 30 минут, народу приветствующих на вокзале море. А из поезда выплеснулась на платформы тоже не маленькая волна иностранной молодёжи, смешалась с нашей… Это была праздничная атмосфера – кругом звучали песни, гремели барабаны, танцы, в разных местах перрона звучали зажигательные речи, тонувшие в весёлой толпе. Меня подхватил на руки здоровый негр в огромной соломенной шляпе, усеянной значками, обнял и расцеловал меня искренне и от души, а я засмущавшись вручил ему значок с Титовым и свой октябрятский значок с Лениным в детстве. Он поставил меня на серый асфальт перрона и серьёзным видом принял от меня значок. Снял шляпу, отцепил оттуда иностранный значок и вручил его мне. А мой прицепил на шляпу, после чего исчез в круговерти короткого праздника. Тридцать минут, поезд ушёл в очередной, уже Московский праздник, а мы с пацанами мерялись у кого круче и больше значков.

И ещё пару интересных моментов, говорящих о нашей детской наивности. Так я удивлялся – Зачем космонавтам в космос одевать скафандр и зачем им там баллоны с кислородом? Этот риторический вопрос задал отцу с матерью, когда мы обедали и сам же ответил, видя удивлённые лица родителей.

– Ну…, холодно там… Так оденься потеплей, а чтоб дышать, надо набрать с собой полные карманы мятных конфет… Вот и жуй их, а конфеты будут вырабатывать кислород, – я с изумлением смотрел на тужившегося отца, который изо всех сил пытался сохранить серьёзный вид и не рассмеяться во всё горло. Я ведь тогда наивно считал, что когда ты сосёшь мятную конфету и то что холодит во рту, это и есть кислород, вырабатываемый конфетой.

Отец еле сдержался от смеха и придушенный голосом прокомментировал: – А если он там от холода простынет и у него температура подымится…?

– Хммм…, – озадаченно протянул я, хотя и на это у меня был свой ответ. Я ведь считал, что температура подымается и лоб становиться горячим от того, что мозги начинаются в голове сильно крутиться и от трения подымалась температура. Вот когда я выложил этот наивный детский бред…. Ох и хохотал отец….

Зимой, особенно вечерами, мы собирались на двух последних лестничных площадках нашего подъезда и там во всю веселились. Другим развлечением зимой был каток. Мать достала мне откуда-то коньки, Снегурка назывались и их можно было крепить на любую обувь, вплоть до валенок с помощью веревочек, туго закручивая их палочками на обуви. И тогда мы с пацанами ходили кататься на большой каток, залитый на стадионе. Закручивал палочки и верёвки я плохо, поэтому, коньки постоянно сползали на бок и их надо было опять закручивать на валенках. Один раз решил прикрепить их на ботинки. Установил и так туго закрутил их на ногах, что когда закончил кататься, упал на выходе со стадиона, совершенно не ощущая затекших ног.

Ну…, и естественно, как обычный пацан, любознательный и безбашенный… В то время это было нормой для 99% мальчишек, не то что сейчас, когда дети свою крутость равняют по у кого более дорогой мобильный телефон. А нам обязательно нужно было доказывать свою смелость и то, что ты нормальный пацан, перед другими такими же пацанами. У нас было даже своё испытание на пацанскую смелость и мужество, на высоком дворовым, двухэтажном сарае. Непонятно почему, но второй этаж нашего кирпичного сарая, над двумя лестницами, идущими на два противоположных крыла сараев, имел опять же кирпичный карниз в полкирпича. Взрослому туда вступить невозможно, но ширина как раз по детской ступни и было довольно высоко. Если оттуда упадёшь, а падать придётся спиной назад, то убиться или тяжело покалечится только так можно было. Так вот испытание было в том, что надо было пройти по карнизу, вдоль гладкой стены метров пятнадцать, до другого края. Зацепиться там было не за что. А идти, чтобы быть наравне с другими надо. И многие отказывались, даже не понимая последствий падения, а просто от того что было очень страшно. Отказавшиеся проходить испытание, конечно падали в наших глазах и уже в компании были на вторых ролях.

И вот настала моя очередь. Мы стояли толпой в самом низу, задрав голову вверх и я отчаянно и полупрезрительно ответил на брошенный мне вызов: – Да только так пройду…. Фигня какая…

Раньше задумывался по-детски над этим испытанием и воспринимал это как лёгкое испытание. Но когда сам, широко раскинув руки в сторону и плотно прижавшись щуплым тельцем к стене, вступил на карниз и прошёл, вернее прополз метра два, понял – на середине, на самом опасном месте, я просто упаду вниз и обязательно головой вниз и расшибу свою дурную голову, но до конца не дойду. Зацепиться здесь просто не за что, даже ногтями. Но…, я был правильный пацан и нужно было идти до конца. И пошёл. Как уж там извернулся, но именно на середине удалось глянуть одним глазом вниз, увидеть далеко внизу задранные головёнки друзей, глупо-любопытные взгляды… Ииии…., начал падать и именно спиной назад. И на этом наверняка моё счастливое детство и закончилось бы. Либо стал инвалидом на всю жизнь или меня похоронили.

Даже непонятно, как там сумел извернуться, как сумел восстановить равновесие – этого в упор не помню. Помню только бешенный стук сердца, пытавшегося проломить кирпич второго этажа, ватные ноги и моё насмерть прилипшее тело к стене. Как благополучно дошёл до конца, тоже не помню. Помню, что и мои друзья тогда тоже здорово испугались и потом долгое время никто не пытался пройти по карнизу. Но детская память недолга, и уже через месяц очередной пацан отчаянно штурмовал карниз.

А через неделю я выпал с четвёртого этажа. Сидел дома, наказанный матерью, сидел на подоконнике и с тоской глядел, как друзья-товарищи затевали за сараем очередную шалость и радостно вопили мне оттуда. Видать неаккуратно облокотился и полетел вниз. Долго летел. Правда, вспомнить свою куцую жизнь не успел. Я её даже не вспоминал… Короче, ничего не успел. Даже обоссаться.

Хороший был у меня ангел-хранитель. Он успел вперёд меня сбежать с четвёртого этажа вниз, быстро вскопать клумбу, взрыхлить, чтобы она была мягкой и пододвинуть клумбу к самой стене, куда и шваркнулся правым боком.

Упал, тут же вскочил и испуганно юркнул в подъезд, мигом взлетел к себе на четвёртый этаж и затаился в квартире, переживая – не дай бог узнает мать – она же меня убьёт.

Мать узнала. Вечером. Мои друзья видели, как я упал и в испуге разбежались с места игры и кто-то проболтался родителям. А вечером прибежала взбудораженная тётя Катя Зданович и, всплескивая в волнении руками, рассказала матери: – Люся, я не знаю, что меня вчера толкнуло. Ты же знаешь, что я к цветам равнодушная. А тут…, ни с того, ни с сего решила вскопать клумбу и посадить цветы. И Борька туда упал… Неужели мне это бог подсказал?

Под оханье, аханье и причитание матери, меня тут же допросили, раздели и осмотрели. Всё было в порядке, только на правом боку обширный, слегка вспухший синяк. И всё. Ни каких последствий. Они наступили осенью, когда я пошёл во второй класс. Сижу на уроке, всё нормально и как всегда, и вдруг ощущаю, что у меня отнялась правая нога. Удивлённо встаю из-за парты и тут же падаю на пол. В принципе, всё в порядке, только сильно и больно заныла кость правого бока и верхняя часть ноги онемела. Мигом примчалась Скорая помощь и меня увезли в больницу. Тщательно осмотрели врачи и после расспросов вынесли вердикт – сильный ушиб бока и назначили лечение. Глубинное прогревание бока горячим воском в шесть сеансов. Тут же сняли слепок моего бока для изготовления подобие ванночки и отпустили домой. Самое интересное бегал, прыгал и вообще, когда двигался или лежал – бок не болел и с ногой было всё в порядке. Но как только садился, то ровно через пятнадцать минут появлялась тупая, ноющая боль в боку, немела нога и переставала слушаться. Через три дня провели первый сеанс. Сначала с интересом наблюдал как на мой худенький бок пристраивали изготовленную ванночку, но когда увидел санитарку, заносящую расплавленный и явно очень горячий воск… Ох и орал я от испуга и ещё больше, когда стали его лить на бок. А ни чё… Да.., было горячо, но не больно, но… всё равно орал просто по инерции… Орал и во второй раз, хотя уже знал, что ни фига не больно, орал и следующий раз. А потом упёрся насмерть и мать больше меня не водила в больницу. Надо сказать, этого мне хватило на долгие годы. И лишь периодически, раз в десять-пятнадцать лет, ходил в поликлинику на прогревание бока, но уже ультрафиолетом. Последний раз это было в Абхазии, но три сеанса по две минуты ультрафиолета и до сих пор ещё не болел боком.

А пока, мне разрешалось встать среди урока и медленно прохаживаться между парт, разминая ногу и успокаивая боль в боку, под завистливыми взглядами одноклассников. Остальное время я был нормальным пацаном, гонял на переменках, играл, дрался, радовался, когда побеждал и ревел, когда был бит.

Во дворе у нас верховодил шпанистый четырнадцатилетний Колька Зданович, сосед по лестничной площадке. Меня он особо ото всех пацанов не выделял, но статус соседа лидера дворовой компании, позволял быть к нему ближе, чем другие пацаны. А тот, помимо нас водил компанию с более взрослыми парнями уже нашего небольшого квартала – а, короче, со шпаной. А те уже имели связи с мелкими уголовниками. И так далее. Но для нас пацанов, мелкоты, всё это было овеяно флёром некой романтики, да и по возрасту мы многое чего ещё не понимали. У нас был вожак Колька, ни в чём плохом он замаран не был, поэтому мы слушались и внимали ему.

Как-то залез в отцовские вещи, заныканные в самом низу небольшой домашней кладовочки, где кстати за обоями прятал тетради с плохими отметками, и на самом дне ящика увидел вполне исправную и работоспособную ракетницу. Покрутил, повертел её в руках, с удовольствием пощёлкал курком и положил обратно на место. Посидел, скучая дома, и вышел на двор, где в открытых дверях сарая увидел Кольку Здановича, чем-то увлечённо занимающегося. Подошёл и с любопытством заглянул. Оказывается, Колька с видимым наслаждением полировал лезвие финки с красивой наборной ручкой из плекслигласа.

– Ух ты…, – выразил голосов восхищение к уважаемому в среде пацанов ножу. Действительно, нож с чистым и правильной формой клинком, с длинной выточкой с обоих сторон кровопусков, s-образная гарда и красивая наборная ручка.

– На.., подержи…, – польщённый Колька протянул мне финку и я с большим почтением взял в руки легендарный ножик. Поддержал его, взял покрепче и несколько раз неуклюже сделал колющие выпады, вызвав снисходительный смех у старшего товарища, – ладно, дай сюда. Покажу….

Он несколько раз взмахнул ножом, перекинул его из одной руки в другую. Потом показал ещё несколько приёмов. Наверное, он это тоже проделывал тяжеловесно и топорно, но мне неискушённому, показалось – красиво и ловко.

Колька снова присел на полуразломанный стул и снова стал тщательно шкуркой нулёвкой бережно водить по блестящему клинку, я присел рядом и завораживающе смотрел на это магическое действо. А Колька, шлифуя клинок, увлечённо рассказывал благодарному слушателю про «героические подвиги» минской блатоты, изящно и изворотливо уходящей на мотоцикле от погони «поганых» ментов. Чтобы хоть как-то поднять свой авторитет в глазах дворового лидера и тоже что-то ответить на такой увлекательный рассказ, взял и похвастал ракетницей, якобы в одиночку сходивший в лес за вокзалом.

– Ты…!!! Один ходил туда и нашёл исправную ракетницу…!? – Невереще вытаращился Колька, – там же запросто можно подорваться… А ракетница, что… Ржавая?

– Ну… почему ржавая!? – Солидно, насколько это можно было ответить в моём возрасте товарищу, – я её почистил и привёл в порядок. С неё теперь запросто можно стрелять, – и попытался небрежно цыкнуть сквозь зубы, как это делали более старшие пацаны. Но практике у меня не было, да зубы мелковатые и вся слюна упала мне на грудь.

– Сейчас, притащу. Она у меня заныкана от родителей…, – и через несколько минут Колька сам с удовольствием щёлкал курком, наводя ракетницу в разные стороны.

– Ну…, Борька, ты молоток…., – выразил своё восхищение товарищ, не хило польстив мне, и сразу деловито предложил, – давай меняться на что-нибудь. Что хочешь?

Я солидно забрал ракетницу из рук Кольки и кивнул на финку, но старший товарищ сморщил в кислой гримасе лицо и нехотя отказал: – Не…, это моя. Я её сам еле-еле достал. Но могу забрать ракетницу, показать парням с нашего квартала и через неделю получишь такую же финку, как и у меня…

Всё. Я даже не задумывался о жесточайшей порке от отца и вообще о каких-либо последствиях. Отец явно сам, эту ракетницу изъял у шпаны или уголовников и присвоил себе, что было приличным нарушением закона, даже для милиционера.

Прошло несколько дней и мы в один из вечеров, всей семьёй, сидели у соседей, этажом ниже и смотрели по телевизору интересный фильм. И в середине фильма, за окном, за несколько кварталов от нас, в воздух красиво взлетело несколько осветительных ракет.

Все мы прильнули к окнам, завороженно наблюдая плавный полёт зелёных, красных и белых звёздочек, а отец озабоченно проговорил стоящему рядом соседу: – Сейчас пойду, позвоню в милицию. Пусть туда направят экипаж. За неделю ограблено два магазина и сторожа, когда их связывали, говорили, что на них направляли в качестве оружия ракетницу. Может, из неё сейчас стреляли….!? – И у меня тревожно ёкнуло сердце.

Но уже на следующий день совершенно забыл про вечерний эпизод и считал дни, когда Колька принесёт мне финку и я с важным и независимым видом, под завистливыми взглядами друзей буду её полировать. Через два дня, утром к Зданович пришла милиция и через полчаса Кольку увезли. А ещё через два часа, перед обедом, когда я был один дома, неожиданно пришёл отец и сразу сунулся в кладовочку. Долго гремел там железяками, а я, сжавшись в комочек, сидел на стуле в ожидании грандиозной порки.

Через минуту в комнату зашёл угрюмый отец, сел на стул через стол и молча закурил папиросину. Долго молчал, изучающе глядя на меня сквозь дым, потом вполне миролюбиво спросил: – Зачем ты отдал Кольке ракетницу?

Я всхлипнул и плаксиво протянул: – Он мне обещал такую же финку, как и у него….

Отец тихо и без злобы матернулся: – Сказал бы мне, я несколько штук на выбор принёс. И ещё лучше, чем у Кольки, – помолчал немного, – хотя, конечно, я тебе хороших подзатыльников надавал бы. Мал ты ещё для таких игрушек. Но вот потом купил бы тебе хороший перочинный ножик на зависть твоим друганам. А так ты, сын, очень здорово подставил меня. Я даже не знаю, как выкручиваться. Эта ж мелкая шпана, грабанула два магазина. Хорошо хоть без мокрухи….

Отец замолчал, уйдя в свои мысли, а потом, пробарабанив по столу пальцами, поднялся: – Ладно, пошли в милицию.

Идти было минут пять и в четырёхэтажном здании милиции из мрачного красного, почти бурого, кирпича, мне устроили допрос. Я рассказал всё, что знал и слышал от наших взрослых парней, даже не задумываясь, что я их сдаю. Как потом оказалось, они сами, размазывая сопли и слёзы по лицу, во всём признались и только так сдавали уже взрослых, которые серьёзно погрязли в криминале.

Уж не знаю… То ли отца пожалело начальство, а скорее всего быстрое раскрытие двойного ограбления, возврат государству похищенного, арест не только шпаны, но и серьёзных уголовников, всё это в совокупности сыграло в положительную сторону и отца просто отругали и забыли. Но после этого, у меня появился отличный перочинный ножик и отец, оперуполномоченный уголовного розыска на железнодорожном транспорте, стал меня часто брать к себе на работу, на железнодорожный вокзал, где я был часто свидетелем жёстких допросов задержанных за различные проступки и преступления в зоне железнодорожного транспорта.

А вскоре и сам забыл об этом происшествии, тем более, что Кольке суд ничего не присудил. И снова зажил своей детской жизнью, куда входил еженедельный, воскресный поход в кино на детский сеанс в 10:00. Обычно в кинотеатр в сквере имени Кирова. Оооо…, это был не обычный обыденный поход, особенно когда показывали фильм о войне, а целый ритуал, когда заранее к жестяным пистолетам заготавливались в огромном количестве серные пистоны, пацаны сбивались в компании, выбирали на этот фильм командира. И в зрительном зале не садились в кресла, а занимали позиции. Администрация кинотеатра давно махнула на эту традицию рукой и в общем не мешало нам, наблюдая только чтобы мы не преступали определённые границы. В зале тух свет, пацаны застывали на позициях, присев за спинки впередистоящих кресел и не смотрели, а именно наблюдали оттуда за ситуацией на экране. И как только на экране появлялся немец, по залу прокатывался гул возбуждённых детских голосов, команд и открывалась ожесточённая стрельба из пистолетов, заряженных пистонами. Не дай бог, если по сюжету фильма идёт бой и атака наших на немцев, тогда пацаны, стреляя из пистолетов, выскакивали из своих засад и с криком «УРА» по проходам устремлялись к сцене, где был закреплён экран, помогая нашим экранным бойцам добивать немцев.

Один раз, со мной пошёл отец, Ох он потом и смеялся до слёз, рассказывая во дворе соседям: – Я был ошарашен этим бедламом, воплями и даже растерялся, не зная что делать – то ли самому с ними бежать в атаку, то ли наоборот тихо сидеть в кресле, чтобы меня не затоптали или не застрелили с пистона. Но когда включили после окончания фильма свет – по залу прямо плавали сизые космы дыма. Это ж сколько надо пистонов купить, чтобы так задымить!?

Любил ещё, когда меня мать посылала за керосином. В доме у нас была керосинка, аналог нашей электроплитки, только там горели пары керосина. Очень пожароопасная штука, но для того чтобы приготовить или быстро подогреть пищу более чем необходимая вещь в домашнем хозяйстве. И раз в неделю, мать вручала мне трёхлитровый бидон и отправляла в керосиновую лавку за зданием милиции.

Ой…, какой там был запахан, я прямо балдел внутри лавки, где всё было прямо пропитано керосином. Пропускал очередь, становился раз за разом в конец очереди и с наслаждением дышал обалденным запахом. Тогда, конечно, не знали что такое – токсикомания и для меня эта была приятная прогулка. Слава богу, что это было лишь раз в неделю и сам не додумывался нюхать керосин дома, глубоко сунув нос в бидон.

Отложилось в памяти и больница, где провёл 10 дней с диагнозом – потемнение лёгких. Дед Матвей болел когда-то туберкулёзом в лёгкой форме и было подозрение, что я мог тоже подхватить эту тяжёлую болезнь в гостях у них. Но всё обошлось благополучно и в сентябре пошёл во второй класс, а отец уехал к новому месту службы на Урал.

Тут своя история была. Жили мы в Орше скромно, можно было сказать даже бедно. Отец, лейтенант милиции, получал 120 рублей, мать нормировщик в ближайшей колонии 80 рублей. Это был Хрущёвский период, в магазинах ничего не было, везде насаждался культ кукурузы и хлеб был тоже кукурузный. Пока он тёплый и свежий – он ещё ничего и даже вкусный, но через несколько часов превращался в камень и им можно было запросто забивать гвозди. Очень хорошо тот период в своей юмористической миниатюре тогда изобразили известные комики разговорного жанра Тарапунька и Штепсель. Штепсель длинный, Тарапунька короткий. И вот Тарапунька выбегает с сеткой в руке на сцену, якобы куда-то торопиться, а навстречу ему выходит Штепсель.

– Тарапунька, здорово…

– Здорово Штепсель…

– Ты куда торопишься?

– Да вот, тёща, за продуктами на рынок послала. Колбаски купить, сала, масло…

– А чего ты на рынок побежал?

– Как чего? Купить…

– Так ты повесь сетку на радиоприёмник и всё тебе будет – и колбаса, и сало, и масло…, – вот за эту сценку, показанную по телевизору, Тарапунька со Штепселем получили по году тюрьмы. Такое было время.

Совсем недавно, всего семь лет назад, когда мать и отец работали на Колыме, они деньги не считали, а тут жили очень скромно. И в довершение всего у отца было очень мало перспектив на повышение. И вот в тот момент, когда отец был на грани психологического срыва, когда он – Мужчина, глава семьи – не может создать нормальные условия для своих близких. Вот в этот момент в Орше появляется «вербовщик», предлагающий работу офицерам милиции в исправительной системе на Урале. Причём на очень выгодных условиях.

Как потом мне рассказывал отец, когда я приезжал в отпуск с Германии.

– Условия были шикарные. Денежное содержание гораздо большее, чем я тут получал. Звание на ступень выше и есть перспектива быстрого роста. Отдельный дом или квартира. Я, конечно, не верил, но был в таком раздрае, что подумал: – Ааааа…. Поеду. Хуже уже не будет, так хоть обстановку сменю.

Согласился. Написал рапорт по команде. Начальство, понимая моё положение и состояние, рапорт подписали быстро. Денег взял по минимуму и поехал в Пермскую область, в неведомый посёлок Ныроб, Учреждение Ш320 МВД СССР.

Осень, зима и весна прошли без него, а в самом начале лета, в один из вечеров, мать срочно увезли в больницу с приступом аппендицита и сразу на операционный стол. Слава богу, операция прошла благополучно. Нас с братом оставили на попечение соседки тёти Кати Зданович. Младшего брата она забирала на ночь к себе, а я оставался один, чтобы к нам ночью не залезли воры.

И однажды, за несколько дней до выписки матери из больницы, ночью громко и по-хозяйски постучали в дверь.

– Кто там? – Спросил дрожащим от страха голоском.

– Боря, открывай – это папа, – донёсся из-за двери весёлый голос отца. Но я непонятно с чего испугался, заревел в голос и напрочь отказывался открывать. А отец всё стучал и стучал, уговаривая открыть, и своим стуком он разбудил всех соседей, которые тоже начали меня уговаривать открыть дверь. Реветь я перестал, но и открывать дверь наотрез отказывался. В конце-концов от меня все отстали и отец, крикнув через дверь, чтобы я шёл спать, ушёл ночевать к соседям.

Ну…, а утром открыл дверь тёте Кате, рядом с которой стоял папа. Отца ещё ночью просветили о болезни матери, меня с братом накормили, умыли и мы поехали к маме, которая очень обрадовалась приезду отца, потому что отец хотел сделать нам приятный сюрприз своим внезапным появлением. Он приехал за нами, чтобы увезти на далёкий и неведомый Урал.

Через три дня маму выписали из квартиры, из Минска приехал дед Антон и начались хлопотливые сборы. Отец предлагал распродать часть имущества и ехать туда с несколькими чемоданами, но практичный дед и недоверчивая мать, решили забрать туда имущества по максимуму. Особенные споры возникли по поводу жестяного корыта и стиральной доски. Отец горячо убеждал оставить здесь всю эту херню и мелочовку, чтоб она не мешалась в длинной дороге – там, мол, всё купим. Но мать упёрлась, хотя особо и не спорила с ним. Для виду согласилась, а потом тайком, с дедом, всё это засунули в большой сундук. Как она потом рассказывала – это было очень правильное решение. Там это было в огромном дефиците.

В результате сборов собралось несколько больших чемоданов и два здоровенных и один средних размеров сундука. Отец очень психовал из-за этого, типа: я в форме и как буду возиться с этими купеческими сундуками!? Но всё-таки вынужден был смириться.

В последний день перед отъездом, в одиночку забрался на крышу нашего дома и смастерил бумажный самолётик. Надо сказать, что бумажные самолётики я складывал в нашем дворе лучше всех. Даже лучше взрослых парней и летели они у меня дальше всех. И вроде бы ничего особенного не делал, а они летали далеко и высоко. Вот и в этот раз сделал самолётик из сиреневой обложки старой тетради, где была надпись – «Тетрадь по арифметике ученика 2б класса Цеханович Бориса».

Бережно расправив широкие крылья и, непонятно зачем подув в бумажный хвост, сильно запустил самолётик в воздух. Послушно взлетев высоко вверх, он удачно попал в мощный воздушный поток, который повлёк его ещё выше и дальше. Ещё целую минуту я наблюдал как тот удалялся в сторону далёкого льнокомбината, постепенно превращаясь в точку, и тихо растаял в чистой голубизне высокого неба. Ещё полчаса сидел на крыше и по-детски мечтал. Вот мы завтра, сядем на поезд и через несколько дней приедем на далёкий и северный Урал, где, как рассказывал отец, даже автомобили не ходят и не показывают телевизоры. И я пойду гулять и увижу на земле мой самолётик, прилетевший из Орши и как мне будет от этого очень приятно.

Вижаиха

(лето 1964 по декабрь 1965)

Вечером, провожаемые многочисленными друзьями, как с работы отца, так и соседями, мы сели в поезд на Москву. Утром выгрузились на Белорусском вокзале, переехали на Ярославский. Билет на поезд «Москва-Соликамск» купили тоже на вечер и пока мы ожидали на вокзале посадки, отец нашёл знакомого коллегу с транспортной милиции Ярославского вокзала и встреча плавно переросла в банальную пьянку в привокзальном буфете. Мать вся издёргалась, пытаясь прекратить её, но отец уже ничего не соображал, громко на весь буфет матерился, гнал её от себя. А тут объявили посадку и отец вообще упёрся, заявив, что никуда не поедет.

Если он не был сотрудником МВД, конец пьянки был печальный – его банально бы забрали в вытрезвитель, а потом 15 суток ареста за нецензурную ругань в общественном месте.

Мать, сгорая от стыда, метнулась в вокзальный отдел милиции, объяснила неудобную ситуацию дежурной смене и те помогли ей уговорить отца и посадить в поезд. Вот так феерически, мы отчалили с Ярославского вокзала в трёхдневное путешествие до Соликамска. А для нас с братом оно было ещё и увлекательным приключением, благо родители выкупили целое купе и мы с удовольствием расположились на верхних полках, откуда было видно всё. Отец проснулся в 10 утра, когда мы были уже далеко от Москвы. Ему было тяжело и тоскливо, да ещё и стыдно, когда мама выдала ему по полной всё, рассказав, как он безобразно себя вёл, а отец виновато молчал, лишь иной раз болезненно морщился. И почувствовав, что мать уже выдыхается в своих обвинениях, взмолился: – Люся, хватит. Я всё понял. Обещаю, что больше такого не повториться. Только дай мне немного опохмелиться и всё.

150 грамм тёплой водки отец выдул в один глоток, поморщился и снова заснул. Проснулся он через три часа и мир в семье был восстановлен. Оставшийся путь мы проделали спокойно и умиротворённо. Отец вёл себя безукоризненно, мать отмякла. А нам с братом большего и не надо было. Мы скакали по полкам – то лежали и смотрели в окно со вторых полок, то слезали вниз и там пристраивались у окна, или выходили в коридор и часами стояли, глядя на пролетающий мимо незнакомый, но ярко-манящий мир. Ну и в дороге, как это принято, часто кушали и кушали гораздо разнообразнее и вкуснее, чем дома. Отец очень хорошо заработал на новом месте, высылал деньги матери, а та их не тратила. Поэтому сейчас мы с братом с удовольствием поглощали разные колбасы, варёную курицу, яйца, сладости с чаем и разную другую аппетитную снедь, купленную на станциях. Хоть и прошло почти 60 лет, а я до сих пор помню эти три дня захватывающего путешествия. Помню, как поезд приехал в Пермь и остановился на центральном вокзале Пермь II, постояли там минут двадцать, высаживая пассажиров и поезд вдруг пошёл не вперёд, как по логике должно было быть, а поехал назад, всё больше и больше набирая ход. Даже я всполошился, глядя на запаниковавшую мать – Как же так? А отец снисходительно посмеивался над нами. Поезд стал замедлять ход, остановился и через пару минут поехал опять вперёд, но уже вокзал Пермь II, оказался не по левую руку, а по правую. Через десять минут проехали мимо второго вокзала, местного значения Пермь I и мы вышли на финишную прямую. В Соликамск приехали утром, где-то в 10 часов. Ещё через полчаса были в гостинице, сняли номер и родители стали ждать прихода багажа. Вот этих трёх сундуков, которые должны были прийти в любой момент. Отец с матерью съездили на торговую базу, которая отвечала в том числе и за снабжения Ныроба и оттуда каждый день ходило несколько машин. Договорились там с начальством, как только прибудет багаж, так сразу и место дадут на машине для нас и под вещи.

Гостиница стояла в ста метрах от небольшой речки с чистой водой и лодкой с цепью на замке и мы с братом целыми днями пропадали там. Купались в прозрачной воде с зелёными водорослями на дне, лазали по лодке. Цепь была метра два длиной и мы отталкивали лодку от берега и сидели там с братом, воображая себя морскими путешественниками.

Багаж пришёл дня через три, а на четвёртый день к гостинице подъехал ЗИЛ-157 с отцом в кабине. Быстро рассчитались, мать с Мишей сели в кабину и начался следующий этап интересного путешествия. Я сидел с отцом в кузове и с высоты, с гордостью и превосходством, поглядывал на Соликамских пацанов, шагающих по тротуарам по своим мелочным детским делам. Пусть идут, а я вот по-взрослому еду в далёкий и неизвестный Ныроб.

Погода стояла отличная, солнце, комфортная температура и наша машина бодро ехала по укатанной грунтовке, оставляя за собой большой, белесый шлейф пыли, но мы стояли на ногах прямо за кабиной, обдуваемые встречным потоком воздуха и пыль нас не касалась. И это было гораздо интереснее, чем трёхдневное путешествие в поезде, в закрытом вагоне. А тут…, ты в кузове, открыт всем ветрам и можешь крутить, вертеть своей головой во все стороны, разглядывая бегущие мимо тебя светлые сосновые боры, тёмные ёлки или глядя вперёд на бесчисленные спуски и подъёмы. Переправа на пароме через широкую Вишеру, потом сонная Чердынь с её старинными, купеческими особняками и булыжной мостовой, вторая переправа уже через Колву и вот к вечеру мы въезжаем в Ныроб. Справа, как мы заехали в посёлок потянулись многочисленный деревянные дома, а слева сплошные высокие, серого цвета заборы, сплошь и густо затянутые по верху и перед ними колючей проволокой. Я уж не говорю про многочисленные сторожевые вышки с солдатами, нависшими над заборами. Проехали метров четыреста и свернули к длинному деревянному зданию барачного типа, оказавшейся гостиницей.

Сгрузили чемоданы, сундуки, мы с братом дисциплинированно сели на скамеечку у входа, а мать с отцом скрылись внутри. Посидели немного, встали со скамейки и, пройдя чуток взад-вперёд, с интересом оглядели новое место – вполне оживлённая и широченная улица, автобусная остановка, чуть дальше гостиницы огромная, покрытая лёгкой зелёной ряской лужа, за ней виднелся забор и каменные боксы автобазы с железным арочным въездом. Это с этой стороны, а с той, продолжающие тянуться высокие серые заборы, с колючей проволокой по верху и вышками. Прошёлся ко входу гостиницы и осторожно заглянул в открытые двери и услышал обрывок разговора между дежурной по гостинице и родителями: – Комната свободная у нас имеется, можете занимать. Вот только пока матрасов нет. Но что-нибудь придумаем.

Снова вышел на улицу и увидел, как по дороге едет колонна из нескольких автомобилей. Из кузовов торчали головы солдат с автоматами, а за деревянной перегородкой, в каждой машине, виднелись матрасы, которых как раз нам и не хватало. Колонна скрылась, свернув в сторону заборов и вышек, а на улицу вышли мама с отцом и я авторитетно высказался: – Врёт, тётка… Вон только что, целых пять машин матрасов провезли… Вон туда…, – и махнул рукой в сторону высокого забора с колючей проволокой.

Отец засмеялся и потрепал меня по голове, кивнув в другую сторону: – А вон ещё матрасы идут, – по улице, вооружённые автоматчики с несколькими овчарками на поводках, вели приличную колонну людей, странно одетых в полосатую одежду. Причём интересно, одежда на них в широкую полосу поперёк тела, а вот головные уборы вдоль. Так впервые я узнал, что это заключённые «Особого режима». Особо опасные преступники.

В Ныробе мы прожили тоже дня три и всё из-за сундуков. Были бы просто чемоданы, мы бы уехали на следующий день. Но вот громоздкие сундуки создавали сложность, из-за чего отец с матерью каждый день ссорились. Ну, а мы с Мишей целыми днями, благо погода стояла отличная, пропадали на луже за гостиницей.

Но вопрос с сундуками тоже был благополучно решён. С неведомого Бубыла, с очередной точки нашего путешествия, и куда мы должны прибыть, пообещали за нашим большим багажом прислать большую лодку и мир между отцом и матерью сразу восстановился. Утром следующего дня к гостинице подъехал грузовик, в кузов которого мы снова загрузили свои вещи и двинулись на берег полноводной Колвы. Как объяснил отец, сейчас река обильно пополняется тающими снегами со склонов недалёких Уральских гор. На высоком, обрывистом берегу, куда должна была подойти лодка скопилось человек десять, тоже попутчики до Бубыла, ожидающие попутного транспорта. В этом месте Колва, с песчаными берегами, была шириной метров 80-100 и по ней густо плыли брёвна. Где-то далеко в верхах реки, заключённые заготавливали древесину, доставляли её к реке, сбрасывали в воду и она плыла до определённого места, где уже брёвна вылавливали, сбивали в плоты и гнали на буксире на бумажный комбинат Соликамска, или ещё куда.

А глядя на обильно плывущий лес теперь запаниковала мать, да и я глядел на реку со страхом – Как мы поплывём? Мы же перевернёмся буквально сразу или нас торпедируют плывущие брёвна. Занервничал и отец, с опаской глядя на наши сундуки. И наверно опять мать с отцом поругались бы, но в это время ожидавший вместе с нами народ оживился и на глади реки показалась большая, самоходная баржа, идущая вверх по течению. Когда она приблизилась, все замахали руками, закричали. Послышался ответный успокаивающий гудок и баржа величественно свернула к берегу. Присутствующие взрослые мужики помогли отцу спустить сундуки и чемоданы вниз, они же помогли всё наше добро и погрузить на баржу, которая как раз и шла куда нам и нужно было – на Бубыл.

Идти надо было около часа, расстояние было в двенадцать километров, а на середине пути нам попалась, стремительно летящая вниз узенькая моторная лодка. Увидев нас, она обогнула по кругу баржу и два мужика, разглядев кучу багажа на низко сидящем судне, приблизились и прокричали: – Старший лейтенант Цеханович с семьёй не у вас случайно?

Отец приблизился к борту: – Да мы здесь. А что?

– Так нас за вами послали. Всё нормально у вас? Загрузились?

– Нормально, можете возвращаться…, – лодка развернулась и, оставляя за собой белый бурун воды и расходящиеся в разные стороны длинные волны, умчалась обратно, а отец возмущённо выругался, обращаясь к матери.

– Они там что..!? Я же им объяснил какого размера у нас сундуки, а они хрен знает чего послали на нами. Да тут даже один сундук не поместился бы….

А пока мы продолжали плыть вдоль живописных и подтопленных обильной водой берегов, с гулким стуком подминая под себя многочисленные брёвна, плывущие вниз по течению. Вскоре показался высокий берег, на котором громоздились большие и длинные штабеля заготовленной древесины и оттуда периодически скатывались в воду брёвна, подымая высокие фонтаны сверкающих на солнце брызг. Ещё несколько сот метров и показался небольшой деревянный причал, куда и причалили. Выгрузили вещи, отец ушёл по длинной, высокой лестнице на берег, узнавать есть ли транспорт уже конкретно до Вижаихи, до которой осталось 32 километра по железной дороге. На причале мы сидели недолго, пришёл довольный отец, сопровождая нескольких мужчин в одинаковой чёрно-серой одежде с бирками на груди. Бесконвойники – услышал объяснение отца. Заключённые, которым за хорошее поведение и оставшийся малый срок до освобождения, разрешалось работать днём за пределами Зоны. Они дружно взяли весь наш багаж в руки и трудолюбиво потащили его на верх берега и тут нас с Мишей ждало потрясение. Детское потрясение. Отец рассказывал, что там какая-то узкоколейка и бегают по ним маленькие паровозы и вагоны. Мы то видели в Орше настоящие, громадные паровозы, где колёса были зачастую в рост взрослого человека, но увидев маленькие, почти игрушечные паровозики, вагончики, просто открыли рты в изумлении – ни фига себе!!!

Багаж сосредоточили около таких же маленьких рельс. Мать с отцом отправились в посёлок, решать свои взрослые дела, а мы с братом остались охранять вещи. Но какая охрана, чёрт побери, для ребёнка, когда около тебя ездят игрушечные паровозы, вагоны, платформы загруженные лесом. Охрана была похерена и мы с братом увлечённо и одновременно опасливо бегали по всем железнодорожным путям небольшой станции.

Родители появились часа через два, мама повела нас в столовую, а отец остался у вещей. Оказывается, мы поедем на Вижаиху в девять часов вечера на странном и неизвестном нам мотовозе.

Тьююю…, вон он какой мотовоз. Точно такой же мы видели в Орше, но он, конечно, был гораздо больше. За мотовозом была прицеплена пустая платформа, туда закинули вещи и хоть он, мотовоз, и был маленьким, но помимо машиниста вполне комфортно в кабине расположилась наша семья и ещё один офицер, ехавший ещё дальше до посёлка Перевальная. Ехать надо было два часа по однопутной колее, по следующему принципу. Каждые пять километров были расположены двухпутные разъезды с дежурными и с телефонной связью. Как только заезжали на разъезд, мотовоз останавливался на втором пути у будки дежурного и машинист звонил оттуда на следующий разъезд узнать, прошёл ли ему на встречу транспорт и можно ли двигаться? Ну и соответственно, мы или сразу двигались или стояли и ждали, когда пройдёт встречка.

На Вижаиху прибыли поздно, но из-за белых ночей было ещё светло. Нас уже ждали, группа бесконвойников подхватила наши вещи и мы поспешили за ними, а через несколько минут заходили в свой первый в жизни большой дом. Правда, торжественного входа не получилось. Мы с Мишей уже были никакие. Я ещё в мотовозе сонно кивал головой, временами впадая в липкую дремоту, Миша мирно спал всю дорогу на коленях у матери, поэтому осмотр дома был отложен до утра. Мы сразу увалились спать там, где нам быстро устроили постель, а к нам в дом пришли сослуживцы отца и покатилось застолье.

Но зато утром, я проснулся первым. Встал, протёр кулаками глаза и пошёл осматривать новую территорию. Да…, новенький финский трёхкомнатный дом меня впечатлил. Это не однокомнатная квартирка в 28 квадратных метров. Одна только большая, светлая комната, где мы спали с братом, была целых квадратных метров 25, две поменьше – одна 16м2, а вторая, где спали мать и отец 14м2. Коридор буквой Г, кухня тоже просторная с плитой, за кухней маленькая кладовка 4 метра на 2. В коридоре аккуратный квадрат люка в подвал. Но…, туда не полез. А вот на противоположной стене большой комнаты загадочно виднелась ещё одна дверь. Я её осторожно открыл и обалдел в восхищении – там была просторная летняя веранда метров в двадцать, вся заполненная утренним, летним, солнечным светом. Афигеть. Мне всё больше и больше нравился наш дом. Вышел на улицу – аккуратный длинный дворик, заросший высокой травой. Напротив крыльца – большой дровяник, заполненный сухими дровами, справа деревянная дорожка ведёт к калитке, а слева высокий сарай, а за ним туалет. И здоровенный, приусадебный участок. И всё это обнесено аккуратным штакетным забором. Короче, есть где разгуляться. За забором неширокий и чистый от деревьев прогал, за которым начинается небольшой подлесок, переходящий в тёмный лес, подымающийся на небольшую сопку.

Поглядев немного в ту сторону, не спеша прошёлся по периметру забора, оглядывая окрестности, и прошёл к калитке. Постоял около неё, открыл и вышел на улицу, настороженно поглядывая на пацана, сразу направившегося ко мне от соседнего дома через улицу, наискосок от нашего. Был он повыше меня, крепенький, а я новичок, местных правил не знал и приготовился к возможной драке.

Но тут всё было гораздо проще, чем в Орше. Пацан оказался моим ровесником, звали его Вовка Золин. Мигом сошлись и уже через десять минут, после моего рассказа – кто я такой и откуда приехал, он вводил меня в кипучую жизнь детворы посёлка.

Посёлок был небольшой, 450 жителей, Зона на триста человек, начальная школа. И более менее взрослые пацаны, которые могли тут верховодить жили и учились на Бубыле, откуда мы приехали вчера на мотовозе. Там была восьмилетняя школа. Но сейчас лето и они здесь, так что мне всё равно придётся знакомиться с ними. А так наших ровесников, которые будут учиться вместе с нами в третьем классе всего десять человек.

После подробного объяснения расстановки сил в местной детворе, Вовка повёл меня знакомить с посёлком. Сама Вижаиха делилась уже знакомой узкоколейкой на две половины. На нашей половине было две улицы – наша, десять одинаковых финских домов и за линией домов, где жил новый товарищ располагались большие огороды и вторая улица. Тоже домов на десять. Слева от нашего дома, метрах в ста пятидесяти детский садик, небольшая поселковая столовая с малюсенькой верандой и доской объявления, где висела простенькая киноафиша «Приключение мистера Питкина в больнице». Напротив неё единственный в посёлке крохотный магазин. Дальше и за магазином располагалась общага, за которой было затянутое тиной неглубокая болотина, диаметров метров 70. Напротив болотины высокий деревянный забор, белёный извёсткой и казарма усиленного конвойного взвода, где отец Володи был старшиной. Если идти прямо и дальше, то утыкаешься в большой пустырь, где двое хилых деревянных ворот имитировали поселковый стадион, плавно переходящий в солдатскую полосу препятствий. За стадионом несколько путей узкоколейки и стадион служил здесь чаще, как место посадки и высадки заключённых, убывающих и прибывающих с работ, из лесу или как местные называли плотбище. Ну.., а за узкоколейкой зелёные и мрачные ёлки, скрывающие собой широкий прогал болотины, где осенью мы потом собирали клюкву.

Правее стадиона несколько небольших пристанционных зданий, депо, откуда бодренько выехал почти игрушечный паровозик и, трудолюбиво пыхтя трубой, направился к развороту. Как это назвал мой новый товарищ. Мы тоже прошли дальше и вышли к колейному треугольнику, служащим примитивным кругом для разворачивания паровозов. Вовка чуть раньше мне рассказал, как они разворачиваются там, но я ни хрена не понял. Но увидев в этот момент паровоз и треугольник из железнодорожных колей, мигом врубился. Поглядев, как шустро паровозик проехал вперёд в тупичок, потом сдал назад за стрелку, а через минуту он уже ехал передом туда, куда ему надо. А мы пошли назад, в сторону казармы

У казармы взвода свернули налево и через двести метров уткнулись в высокий и серый забор с густо накрученной ржавой колючей проволокой по верху. Это была Зона. Вдоль Зоны шёл деревянный и широкий трап, и когда мы поворачивали ещё раз налево и пошли вдоль следующей стороны забора Зоны, то прямо увидел ещё одно здание. Пожарка – важно пояснил Володя. И опять вдоль забора по деревянной дорожке и через двести метров выходим к узкоколейке. Она то и разделяет наш посёлок. За ней слева, тоже квадрат из забора с колючкой, метров 200 на 200. Это промзона, где работают зеки, не задействованные на лесных работах. А так прямо – разбитая и грязная улица, с деревянными тротуарами по бокам. Слева в основном старые и заброшенные бараки. Штук пять. Справа тоже бараки, но первый переделанный под клуб, второй в начальную школу, а затем идут жилые бараки. И самым последним зданием на краю посёлка, на берегу небольшой речки – баня. В субботу мужской день в воскресенье женский день.

Вовка хихикнул и рассказал интересную историю. В прошлом году, в женский день баня внезапно загорелась и женщины в панике выбегали из неё в полуголом виде, а кто и в голом, схватив свою одежду в охапку.

– Так, Боря, – снова захихикал товарищ, – зеки, что работали в этот день на промзоне, чуть на забор не полезли, чтобы посмотреть на голых тёток. Солдатам даже стрелять пришлось.

Больше ничего примечательного в посёлке не было. Сходили мы на невысокий холм за баней, ещё показал он мне солдатское стрельбище. И вот в таком посёлке мне предстояло, как потом оказалось, прожить полтора года. Но этого я пока не знал.

Но меня это не пугало. Взрослым здесь может быть и скучновато, а нам пацанам было полное раздолье.

А вечером Володя повёл меня на стадион, где немного в сторонке, на большой куче не ошкуренных брёвен сидело до десятка пацанов, пара девчонок в основном моего возраста, с любопытством уставившихся на меня. Я хриплым от волнения голосом сказал кто я такой и откуда, но волновался зря. К моему краткому рассказику пару слов важно добавил Володя и уже через пару минут я тоже присоединился к их компании, сев рядом с рыжей девчонкой, которая мне сразу понравилась. Ирка, оказывается, она тоже будет учиться в третьем классе вместе со мной.

Собрались здесь мои новые друзья не зря, терпеливо ожидая прибытия эшелона с заключёнными, возвращающиеся с работы из леса. Подтянулись со стороны казарм взвода человек десять вооружённых автоматами солдат, приведших с собой двух здоровенных овчарок. А вскоре, оповестя окрестности несколькими пронзительными свистками, тяжело пыхтя серо-белыми клубами пара и дыма, к станции подкатил состав из пятнадцати грязно-коричневых и облупленных теплушек, откуда из маленьких, густо затянутых колючей проволокой окошек выглядывали белые лица заключённых. Неприятно громко загрохотали сцепки вагонов, заскрипели тормозные колодки и состав остановился на краю стадиона, рядом с группой пришедших солдат. С тормозных площадок соскочил многочисленный конвой, охватывая охраной эшелон в круговую, предостерегающе залаяли собаки. И когда охрана заняла свои места по периметру, по команде начальника конвоя загремели ржавые накладные крюки и освобождённые двери теплушек с пронзительным скрипом поехали в сторону, а из вагона стали выпрыгивать на землю прибывшие заключённые, скучиваясь пока у своих вагонов.

– Боря, ты тут пока с девчонками сиди и смотри, как мы будем действовать, – я и так с открытым ртом с любопытством смотрел на совершенно незнакомое мне действо. А пацаны, вместе с Володей сорвались с кучи брёвен и уже через полминуты исчезли с моих глаз. Уж не знаю, как там они сумели проскользнуть мимо бдительной охраны, но вскоре шустрые мальчишки вынырнули среди толпившихся заключённых и стали принимать от них привезённые лесные подарки. Охрана всполошилась, заметив детей среди заключённых, послышались возмущённые крики, ругань, резкие команды, лай собак, из предостерегающего, мгновенно налившись злобой. Несколько солдат кинулось в толпу заключённых, но те сплотившись, не сразу допустили их во внутрь и дали возможность мальчишкам улизнуть от хорошей трёпки солдат.

Упустив нарушителей порядка, озлившиеся солдаты стали грубыми толчками выстраивать заключённых в длинную колонну, кидая в сторону кучи брёвен сердитые взгляды, и где уже рассаживались рядом с нами удачливые и разгорячённые добытчики, не обращая внимания на недовольство солдат.

– Ирка, на…, – и один из пацанов протянул рыжей девчонке маленькую клеточку, искусно сплетённую из тоненьких, гибких веточек, где нахохлившись сидела пёстрая птичка.

– Ой, Нина, – обрадованно закричала Ира, обращаясь к подруге, – смотри…! Клёст… Ой, какой он красивенький… Ути какой…, – заворковала Ирка, плотно придвинув лицо к клетке.

– На тебе ещё и шишек, кормить будешь…, – важно и довольный радостью подруги протянул пацан целую охапку еловых шишек, тут же поделившись будущим, – дядя Лёша белку пообещал привезти…

Остальные тоже были не без лесных гостинцев и каждый хвастал чем-нибудь. А Вовка солидно разъяснил мне: – Скоро кедровые орехи поспеют, вот это будет да…

Потом и я сам, в компании пацанов, прорывался в момент прибытия эшелона с заключёнными из леса. И это была увлекательная игра – между нами и солдатами. Да и заключённым это было в радость. Ведь там сидели не только отпетые урки и уголовники, но и очень много простых русских мужиков попавшие на нары или случайно, или по пьянке, а то и по дурости и мелкой краже. Оторванные от семей, скучая по детям, они свою тоску выливали на нас и с удовольствием дарили нам мелкие подарки с лесу или, сделанные ими в редкие минуты отдыха, милые, занятные безделушки.

Хоть солдаты и ругали, и гоняли нас, но в тоже время зорко смотрели, какими путями мы миновали их охрану и в следующий раз перекрывали и эти лазейки, возможные пути побега уголовников. А мы находили новые дырки в их охране и снова прорывались к своим знакомым дядям. И ведь нас никто из заключённых не обижал, даже самые отпетые блатные. Наоборот, увидев нас, у них теплели глаза и может что-то там, в их покрытых корыстью душах и шевелилось тенями добро.

В течение недели перезнакомился со всеми пацанами в посёлке. В том числе и со старшаками, которые с осени начинали уезжать учиться на Бубыл в восьмилетку и благосклонно был принят в коллектив детей посёлка, полностью погрузившись в новую жизнь.

Вскоре к нам на постоянное жительство приехал дед. Посмотрел на нашу разнокалиберную казённую мебель, собранную в посёлке «с бору по сосенке…». Сокрушённо поохал, поахал. А что тут поделать, это даже я соображал, проделав совсем недавно такой далёкий путь. С мебелью тогда было хреновато, да ещё в такой глуши, как наша. До ближайшей железнодорожной станции Соликамск 250 километров. Там-то и можно было что-то купить. Но потом всё это – мебель, надо везти на машине по разбитой в хлам дороге 150 км до районного центра Чердынь. От Чердыни до Ныроба, где было головное управления Учреждения Ш320 МВД СССР – по простому «Спец лес», а в определённых кругах диссидентов и уголовников «Ныроблаг»…. Ещё 50 километров. Потом семь километров до реки Колва, по ней уже на моторной лодке или барже ещё километров двенадцать до посёлка Бубыл. Здесь всё это с берега перетащить к узкоколейке и по ней ещё 32 километра. Так что мороки только с перевозкой было достаточно, чтобы напрочь отказаться от этой затеи. А у деда в плане столярки оказались золотые руки. Рубанок, лучковая пила, пару напильников, наждачная бумага и фанера от ящиков из-под продуктов, которую я таскал ему от магазина. Он облюбовал под мастерскую большую, светлую веранду в финском домике и у нас уже через пару месяцев в доме стояла необходимая мебель. Да…, она была по магазинным меркам не того товарного вида, но она полностью выполняла все свои эксплуатационные и функциональные обязанности.

Два оставшихся месяца лета, за которые я узнал, что такое оводы, слепни, комары или как это нудно собирать малину, когда тебе мать даёт в руки трёхлитровую банку и приказывает её собрать, пролетели быстро и я пошёл в третий класс. Саму учёбу почти не помнил. В классе было человек двенадцать и помню только Вовку Золина и рыжую Ирку – первую свою детскую и невинную любовь к ней.

Да и зиму помню тоже плохо и только отрывками. Как упало сразу много снега, о чём я даже не мог помыслить в Белоруссии, и как очень холодно на Урале. Мать заказала кому-то из местных лыжи и через неделю я их получил. Помню первый лыжный выход в жизни, как эти проклятые лыжи путались, на каждом шагу, перекрещиваясь в моих ногах, как они разъезжались в разные стороны и я падал в глубокий снег. Чёрт побери, эти проклятые и неудобные крепления. Короче.., один раз я так распсиховался, упав наверно в пятидесятый раз на ровном месте… Взял и сломал в психе одну лыжину. Вот тогда, впервые, меня очень здорово и сильно отлупила мать. А через месяц получил новые лыжи и ни с того, ни с сего вдруг стал на них нормально кататься и лыжные прогулки вместо психа, стали доставлять огромное удовольствие.

Запомнились английские комедийные фильмы в маленьком поселковом клубе «Мистер Питкин в больнице», «Мистер Питкин на фронте», «Стук почтальона», но вот ни одного советского фильма там не помню.

Вечерами мы с Вовкой Золиным пропадали в казарме у солдат, смотрели у них фильмы, которые крутили в Ленинской комнате на узкоплёночном киноаппарате «Украина».

Как-то раз, перед выходными, учителя предложили нам за следующую неделю что-то сделать своими руками и принести поделки в школу. Я целый день, забыв про гулянку и игры, слонялся по дому приглядываясь ко всему, выходил во двор к поленнице и долго перебирал без всякой мысли сосновые поленья, пытаясь придумать, что из них можно вырезать. Потом тихонько забрался в мастерскую деда и минут десять задумчиво рассматривал его инструменты. Но всё равно никак не мог решить – что же сделать? Вечером, моё отрешённое от всего шатанье не прошло мимо отца и он, остановив меня, спросил о причине. Пришлось покаянно признаться в своём бестолковизме и отсутствия всякой светлой мысли насчёт поделки. Отец слегка посмеялся, но потом тоже задумался и весьма крепко, а затем встрепенувшись весело предложил: – А давай-ка, Борька, мы нашу улицу сделаем…

Мой друг Володя Золин

Мой друг Вовка Золин на фоне школы

Я даже глаза вылупил в изумлении – Как это улицу сделать!?

А отец уже загорелся этой идеей: – Так… Сиди дома, я сейчас на работу сгоняю и будем делать улицу…, – накинул шинель, шапку и умчался в Зону.

А через час, запустив клубы морозного пара, влетел в дом, держа в руках несколько рулонов ватманских листов. Разделся и сразу за стол, куда позвал и меня: – Борька, смотри…, – начал карандашом чертить линии.

– Вот гляди…, рисую нашу улицу, – и провёл две линии, – вот наш дом, вот дом твоего другана Вовки, а вот соседский с нами дом…

На ватмане смелым росчерком появились три квадратика и отец на несколько секунд задумался, потом решительно взял стирательную резинку: – Нет…, дом соседей надо чуть дальше нарисовать, а то у нас огород не влезет. И вот следующий дом мы нарисуем вот здесь, а этот вот сюда…, – я с интересом наблюдал, как отец на ватман наносит всё новые и новые квадратики, прямоугольники, рисует дорожки и столбы. Это всё я понимал и даже ткнул в дом Танасейчуков пальцем и сказал, поправив его, – так он дальше должен быть и вот тут у них сзади ещё один сарай.

Отец критически посмотрел на рисунок, потом на меня и деда, который тихо присел рядом и с интересом наблюдал за нами. Снова глянул на рисунок и неуверенно буркнул: – Что-то сарайку я не помню у них вот именно здесь…, – на что дед тихо рассмеялся.

– Конечно, ты оттуда всегда под таким шафе выходишь…

Отец весело хмыкнул и решительно заявил, тряхнув головой: – Так… Одеваемся и пошли смотреть на этот сарай и мне вот этот дом тоже не нравиться. Как-то он не так у меня стоит.

Через десять минут, мы с отцом, с развёрнутым листом ватмана, шли вдоль улицы, останавливаясь около каждого дома и утыкались в эскиз. Тут же что-то зачёркивали или пытались стереть одеревенелой от холода стёркой и наносили новую деталь улицы, шли дальше и останавливались у следующего дома и опять пристально смотрели на дом и тут же утыкались в лист, решая – всё ли правильно нанесено? Ничего не упущено? Наша деятельность не прошла мимо соседских взглядов и нас периодически удивлённо окликали и озадаченно спрашивали о наших занятиях. А отец, деланно хмуря брови, сворачивал от любопытных взглядов ватман и солидно заявлял: – Да вот улицу надо строить, проект подправляем, – и мы шли дальше, провожаемые недоумёнными взглядами. А отец смеялся: – Вот уж завтра на меня все насядут на работе….

Вернувшись домой, мы вновь засели за большим круглым столом и отец уже тщательно вырисовал каждую деталь нашей улицы.

Тут я всё понимал, а дальше нет. Поэтому сидел молча, ожидая дальнейшее.

– Так…, – удовлетворённо протянул отец и критически, сверху, оглядел чертёж, после чего обратился к деду, – батя, у тебя такого размера найдётся фанера?

Дед прищурил глаз на ватман, достал из кармана складной металлический метр и тщательно замерил лист плотной бумаги, после чего, покряхтывая, встал со стула и довольно буркнул: – Ты пока завари хорошего чифирка, а фанерка будет, – и ушёл на веранду. Пока отец заваривал чифир на двоих, дед громко ширкал на веранде сначала ножовкой, потом тише наждачкой, после чего занёс ровный и аккуратный кусок фанеры и довольно хмыкнул, когда лист ватмана в точности совпал с фанерой.

Всё это тоже было понятно, но когда отец с дедом закончили пить крепчайший чай, я не утерпевшись спросил: – А дома как мы будем делать? Сараи, заборы…?

– Учись, сын, пока я живой, – назидательно щёлкнул меня по носу отец и снова обратился к деду, – батя, теперь нужен твой клей…

Пока дед ходил за клеем, отец на другом куске ватмана, с края, с помощью линейки нарисовал несколько прямоугольников, вырезал их и попытался сложить, но это получилось у него плохо.

– Дай-ка, Гена, я… Не так ты нарисовал. А клеить стены как ты будешь? – Теперь дед взялся за карандаш и линейку, – смотрите как надо, – и стал чертить.

Потом вырезал то, что начертил, ловко сложил в отмеченных местах и я разинул рот в удивлении – получился домик. А дед ещё проклеил по краям и поставил домик на квадратик нашего дома.

– Ага…, – воскликнул он удовлетворённо, – его надо сделать ещё меньше сантиметра на два.

И они с отцом начали рисовать, а вскоре подключился и я. Весь вечер кипела за столом интересная работа, мы увлечённо чертили, резали, клеили и расставляли готовые домики и сараи на свои места и уже поздно вечером у нас была готовая улица.

– Завтра мы сделаем из ваты снег и сугробы. И наверно ещё столбы. Да.., ещё заборы.., – прищурившись на макет улицы, сказал отец.

Поздно вечером следующего дня мы закончили макет и я просто влюбился в него, ревниво отгоняя от стола, где он стоял младшего брата. Заходил с разных сторон, глядел издалека, даже поставил две табуретки друг на друга и смотрел сверху, представляя, как будто лечу на самолёте. Чёрт побери, так увлёкся, что чуть туда не свалился. В школе я ходил напыжившись от гордости и важности, небрежно расспрашивая друзей – А что они принесут? И пренебрежительно фыркал на их простенькие ответы.

Утром, когда надо было нести макет в школу, я чуть не разрыдался. На улице бушевала вьюга и как только вынесу макет на улицу, все мои домики, сараи и бутафорский снег только так улетят в утреннюю темноту. Увидев моё не детское отчаяние, отец соорудил примитивный саркофаг и сам понёс макет в школу. В этот день я был героем школы. Важно пыжился у макета, стоявшего на столе в коридоре и уничижительно поглядывал на простенькие поделки остальных и ещё выше задирал нос, глядя как у моего стола восторженно толпились ученики всех классов. А когда задавали вопросы – Как всё это сделал? Небрежно, «через губу» рассказывал – как САМ чертил на листе ватмана сначала рисунок, потом два часа ходил по морозной улице и уточнял каждую деталь под лютым холодом, как резал заготовки и клеил, превращая их в домики, сараи, заборы и в остальное. Короче, это был мой день и я его использовал на полную катушку.

Правда, за чрезмерное хвастовство, вечером был жестоко наказан. Отказался оставлять макет в школе, под предлогом, что его тут сразу же поломают без моего присмотра. И…, забыв про вьюгу, бездумно вышел на крыльцо. Первым же порывом студёного ветра с жёстким снегом, все мои домики, сараи, заборы и даже бутафорский снег, безжалостно были снесены и улетели в вечерние сумерки, а следом улетел и ватман, на котором всё это было. Домой я пришёл зарёванный донельзя.

Конечно, я потом пытался всё это восстановить, но все мои потуги были лишь бледной тенью, того что было.

Среди зимы матери с отцом дают отпуск и они решили поехать в Кострому. Взяли с собой младшего брата, меня оставили на попечение деда и укатили на целый месяц. Времена тогда были такие, что за нами не нужен был какой-то особый пригляд, да и в еде мы были совершенно неприхотливые. Так что деду я особо не докучал. После школы уматывал на улицу и до одурения там гонял с друзьями, заявлялся домой поздно вечером, быстро делал уроки, которые в третьем классе были совершенно не обременительные, быстро кушал и падал носом на подушку. Проблема была только разбудить меня утром.

На всю жизнь запомнил как дед меня частенько кормил жаренной селёдкой. Вот уж не думал, что она в таком виде вкусная.

Ну и шкодил потихоньку. Ой блиннн… Как-то раз, когда на улице было около 40 градусов мороза, я сидел на табурете в спальне родителей и задумчиво рассматривал несколько разнокалиберных флаконов отцовского одеколона. Тут был зеленоватый «Шипр», круглый бутылёк желтоватого одеколона «Тройной». Просто незамысловатый флакон, где с этикетки смотрело лицо причёсанного, а может прилизанного мужчины, а внизу простенькая надпись «Одеколон для мужчин» и ещё один бутылёк просто – «Одеколон», а внизу профиль наверняка древнего грека с лавровым венком на башке. Открыл каждый флакончик и с чувством понюхал. Да…, разница есть. А если их слить в один – Какой запах будет?

Сказано, сделано. Слил всё это в одну водочную бутылку, помешал, понюхал. Хммм…! Да никакой разницы и вылил всё это в один круглый и пузатый флакон из-под «Тройного». Как раз под пробочку. И всё это вернул на полку.

Прошло несколько дней и до приезда родителей оставалось дней десять и как раз они приезжали на 8 Марта. Хммм! Теперь надо было подумать и сделать матери какой-нибудь подарок. Через полчаса копанья в глубине шкафа, я обнаружил отрез приличного материала. Вытащил его на середину комнаты. Критически осмотрел его и удовлетворённо покивал головой – А что!? Неплохой носовой платочек может получиться. Вооружившись большими ножницами и не долго думая, отклацал на мой взгляд квадратный кусок ткани и с досадой поморщился. Мой квадрат больше походил на слияние круглого с прямоугольным, с косым сторонами. Так…, а если повторим, но более аккуратно… Во… Уже лучше. Тогда учтём ошибки и ещё раз отрежем. Вот теперь – нормально. Так…, слегка крайчики подогнём и мелкими шовчиками подошьём. Через час старательного сопенья носом скептически осмотрел получившийся носовой платочек. Мда… Маловат что-то получился и вот тут шовчики кривоватые. Надо повторить. Таких повторных подходов было ещё несколько, но всё-таки добился своего и теперь был уверен, что порадую мать своим подарком.

Всё произошло, как я и думал. Родители заявились домой 8-го Марта под вечер и в течение часа в доме стояла радостная суматоха, когда распаковывались чемоданы и оттуда доставались привезённые с Большой Земли подарки. Я получил дежурный подарок новые штаны и рубашку, но ждал всё-таки настоящего подарка и наконец-то получил его – толстенную книгу сказок. Я как научился читать, так пристрастился к чтению именно сказок и был просто счастлив от такого подарка. В этом сборнике помимо русских народных сказок, было несколько современных сказок и сказочных повестей на фантастические приключения школьников. Но радость от подарка была притушена, когда в большую комнату из спальни шагнул отец с флаконом одеколона в руках, отчего я откровенно заскучал.

– Отец, а что ты делал с одеколоном? – Обратился он к деду, наблюдавшего за разбором багажа.

– Да ничего… А что?

– Да вот… Всё в одном флаконе…, – теперь он требовательно смотрел на меня.

Пришлось врать и я бухнул первое пришедшее на ум враньё: – А это было домашнее задание от Лидии Михайловны…., – и в этот момент открывает дверь и заходит Лидия Михайловна, просившая мать перед отпуском кое-что привезти из Костромы. Мне стало совсем тоскливо, когда отец, улыбнувшись на приход приятной женщины, непринуждённо мотнул флаконом в воздухе, задавая вопрос: – Лидия Михайловна, а что за опыты с одеколоном вы задаёте ученикам на дом?

Осторожно взяв в руки протянутый флакон, чуть-чуть, как умеют женщины, понюхала, посмотрела на меня, опустившего виновато голову, внимательным взглядом, потом на отца. Быстро прокачала в голове ситуацию и невинно прощебетала: – Да…, задавала такое задание. Справился, Борис, с этим…

Отец забрал круглую посудинку из её рук и весело усмехнулся: – Это хорошо, что он его ради опыта не употребил во внутрь….

Фууу….., слава богу, обстановка разрядилась и я с благодарностью посмотрел на учительницу. А когда она ушла, торжественно вручил матери подарочек и поздравил её с 8-м Мартом. Мать заулыбалась, когда я напыщенно пытался сказать поздравление, но её лицо мигом изменилось, когда она развернула корявенький носовой платочек.

– Ой.., Борька, ты что наделал!? – И стремительно кинулась под моим недоумённым взглядом к шкафу.

Аааа…, и тут я вспомнил. Ведь она эту ткань купила, чтобы сделать красивое покрывало на диван. Если у деда вся мебель получилась вполне нормально. Даже кухонный буфет он сделал лёгким и ажурным. То вот диван получился громоздким и неуклюжим на вид и все огрехи можно было скрыть только весёленьким покрывалом.

Мать сидела над раскинутой по полу тканью и чуть не плакала, глядя на грубо искромсанную ткань. Хорошо хоть те отрезанные и бракованные кусочки не выкинул, а всё сложил туда. А я стоял рядом, опустив голову и шмыргая покаянно носом, слушал про свою дурость и бестолковость. А когда мать в великом раздражении раскинула остатки ткани по дивану и уложила туда отрезанные кривые остатки, прикидывая как можно свести к минимуму мои огрехи, отец прямо укатывался от смеха, глядя на бесплодные попытки матери и сквозь смех выдавливал из себя: – Люся, не переживай. Это хорошо, что мы приехала сейчас, 8го Марта. Я представляю, если бы мы заявились на 23 февраля, тогда мне с Борькой пришлось бы пить на праздник одеколон. Не зря же он его слил в один бутылёк…, – и закатывался снова от смеха, наверно представляя такие посиделки. Рядом с ним посмеивался дробным смехом дед. А я получил хороший подзатыльник от матери. Впоследствии, мать сложила все кусочки, аккуратно прошила, но всё рано на долгие годы, покрывало дивана, своим лоскутным набором в левом верхнем углу, напоминало о моём несуразном подарке. И надо сказать, этот огрех не особенно бросался в глаза. А может быть, мы к этому пригляделись и уже не обращали внимание.

Зима пролетела быстро, наступила весна. В марте на получал двоек, Вовка Золин тоже и мы решил сбежать из дома в Москву. Почему туда, сейчас конечно не помню и что там будем делать – тоже крыто мраком далёкого прошлого. И план наш был по-детски дебильный и простой. Пешком, по узкоколейке, доходим до Бубыла, потом до Ныроба, а оттуда добираемся до Соликамска и поездом до Москвы. Как это будем делать – даже не задумывались. И вот мы, стащив с дома по банке сгущёнки, буханку хлеба и ещё чего-то чуть-чуть, решительно отправились в далёкое путешествие, обещавшее нам увлекательные приключения и яркое окончание в Москве. А раз по дебильному задумали, то и начало его выбрали самое бестолковое. Нет чтоб с утра удариться в побег, а мы вышли в путь в три часа дня, когда до темноты оставалось часа три. А идти ведь до Бубыла надо было 32 км. Но мы храбро двинулись в неизведанное, но такое интересное приключение. Сразу взяли быстрый темп, надеясь к десяти часам вечера оказаться на Бубыле, но уже через час пришлось сбавить темп и в наши глупые головы стали закрадываться некие сомнения в успешности не только данного предприятия, но и вот этого первого этапа. Ещё через полчаса, мы не сговариваясь, развернулись и помчались в сторону нашего такого родного и уютного посёлочка, пытаясь обогнать вечернюю темноту, периодически переходя на нешуточный бег. Что мы с успехом и совершили, под удивлёнными взглядами пассажиров мотодрезины, прошуровавшей мимо нас в километре от посёлка. Отдышавшись от долгого бега, мы тихо прокрались к нашим домам. Пошушукавшись, решили – наши запасы временно прячутся мною в нашем сарае. До поры до времени, когда возникнут новые благоприятные условия для побега. Спрятав сгущёнку, я заявился домой, где оказывается «дым стоял коромыслом» – как раз на обогнавшей нас мотодрезине приехал младший брат отца, дядя Юра и теперь он, отец, дед и мать сидели за хорошо накрытым столом и весело общались. Младший брат с воодушевлением возился с врученным ему гостинцем и мне тоже достался подарок.

– Держи, племянник… Это интересная деталь с вертолёта и состоит она из 200 деталек. Думаю, что тебе будет интересно её разбирать и собирать…, – и протянул изогнутую трубу, из которой действительно торчало куча мелких деталек.

Чёрт побери, действительно интересно и с великим любопытством стал раскручивать вертолётную деталь. Сначала раскрутил трубу, состоявшую из двух частей, а внутри на текстолитовых перегородках, крепились более мелкие детали, вставлявшиеся в маленькие отверстия и ещё там…. Пол вечера пролетели мгновенно за быстрой разборкой, а потом вдумчивой сборкой. Собрав деталь заново, я заинтересовался длинной и красивой коробочкой, лежавшей на комоде. Это был подарок дяди Юры моему отцу – опасная бритва. И ведь действительно опасная – пока её доставал из коробочки, вертел перед глазами любуясь полированной поверхностью, изрезал все свои пальцы и потом неделю ходил в повязках.

А через три дня, в одиночку, крадом, прикончил две банки сгущёнки, которые прямо притягивали меня своей заманчивой сладостью. А ведь я добросовестно боролся с этим соблазном, но… видать силы воли у меня ещё было маловато и обе банки были мгновенно высосаны. И так быстро, что даже здорово удивился. На следующий день Вовка сам предложил выдуть их и пришлось перед ним разыграть целый спектакль, только бы он не узнал, что я один всё выдул. Слава богу, поверил. Хотя, был бы он повзрослей, моё наивное враньё и невинное хлопанье глазами, просто не прошло. А вскоре наше желание уйти в побег совсем забылось.

На День Рождение Владимира Ильича Ленина, 22 апреля, меня приняли в пионеры и я стал носить красный галстук.

В конце апреля появились первые проталины без снега, а чуть более пригрело, на этих местах появились мясистые съедобные растения с местным названием – Пистики. И я, вместе с остальной детворой с удовольствием поедал их в приличных количествах, с лихвой восполняя пропавшие за долгую зиму, так нужные организму витамины.

Так как узкоколейка проходила в основном на высокой насыпной насыпи, то она первая освободилась на всём своём протяжении от снега и теперь стала излюбленным местом наших игр. Играли в геологов… Находили крупные и гладкие булыжники и колотили их об рельсы и с интересом разглядывали сколы, хвастаясь у кого лучше и красивее. Один раз я расколол большой камень на две части и мы долго любовались красивым и разноцветным кварцем.

Надоедало бить камни, тогда на рельсы выкладывали выпрошенные у родителей медяки и теперь мерились у кого тоньше и длиннее раскатались монетки от прошедшего паровоза.

Или же на ходу пытались заскочить на пустые платформы. Тут меня чуть не раздавило под колёсами. Все заскакивали с середины платформы, а я решил между платформ. И неудачно, свалился и прямо на рельсы и успел увидеть, как на меня накатывало огромное отполированное колесо. Но другие пацаны успели меня выдернуть за ноги и я лишь ободрал об острую насыпь лицо и ладони, и теперь вместе с остальными испуганно убегал от разъярённого машиниста.

И таких опасных развлечений было много. В один из солнечных дней конца весны, за окнами школы сильно загрохотало. Это недалеко, на стрельбище проходило метание боевых гранат и сразу после уроков мы помчались туда, боясь, что занятие у солдат закончиться, раньше, чем мы туда прибежим. Но разрывы продолжали грохотать, а нас остановило оцепление и нам оставалось только слышать совсем близкие оглушительные взрывы. Потолкавшись немного около солдат, мы решили – раз тут нас не пропускают, то мы к месту метания гранат просочимся вдоль берега речки и воочию увидим, как взрываются гранаты.

И через пятнадцать минут увидели: сначала гранату, летевшую через наши головы… А потом гулкий разрыв в воде в пяти метрах от нас, белый столб воды, поднявшийся, как нам показалось до самых небес. И с этих небес эта вся вода упала на нас обратно. Но мы даже её не почувствовали, потому что от величайшего испуга, сами попрыгали в воду и теперь по пояс в воде, под громкую ругань офицеров, захотевшие поглушить рыбу, мчались быстрее самых ловких пловцов.

Домой заявились только под вечер, обсохнув в лесу у жаркого костра, ожидая ругань и порку от родителей. Но всё прошло гладко, так как было не до нас – мама, дед и брат увлечённо вылавливали самодельным сачком картошку из воды, затопившей наш подвал. Складывали в ведро и выносили на веранду, для последующей сушки.

9 мая 1965 года, в воскресенье случилась тёплая и тихая погода для Урала. Даже непривычно было видеть своих родителей в такой праздничный день серьёзных и задумчивых. Отец с утра выпил только рюмку водки и что было тоже необычным, решительно отказался от следующей. Прослушав по радио праздничный репортаж с парада на Красной площади, всё взрослое население, а за ними и детвора собрались на пустыре за крошечным поселковым детским садиком и зажгли огромный костёр. Стояли вокруг него, смотрели в огонь и вспоминали своих родных погибших на войне. Пели в полголоса песни тех лет и снова, молча, смотрели в огромное и трескучее пламя. Даже мы, дети, тоже притихли и не шалили как обычно. Отец стоял с дядей Петей, машинистом крошечного паровозика нашей узкоколейной железной дорогой, связывающей отдалённые посёлки с «Большой землёй», от которой до настоящей «Большой земли» были ещё сотни километров либо по воде, либо по разбитым таёжным дорогам.

Отец в войну был пацаном и в эвакуации с родителями. А дядя Петя провоевал всю войну – с первого дня до последнего. И, стоя рядом с ними, невольно стал свидетелем грустного рассказа дяди Пети. Если в Орше в рассказах бывших партизан, подпольщиков было много лихости, смелости, боевых эпизодов, то тут я услышал другое и, разинув от удивления рот, слушал рассказ, пронизанный неким сожалением, раскаянием и печалью

– Я ж, Антоныч, уже год до войны прослужил в армии. И очень удачно попал – в армейский рембат. Но в Белоруссии, все прелести лета 41 года испытал на своей шкуре полностью. Нас же в первую ночь самолётами раскатали. А потом отступление, в ходе которого нас совсем оставили без остатков автомобилей и мастерских и шлёпали на восток уже пёхом. Под Минском попали в окружение и как мы оттуда вырвались… Это наверно спасибо надо сказать нашему командиру. Но всё равно два месяца шли к своим по тылам немцев и наконец-то вышли. Сумел сохранить командир батальона и людей, и знамя, поэтому наш рембат уже через несколько дней стал опять полноценным ремонтным батальоном и полным ходом ремонтировали всё, что нам притаскивали. Вот я в нём и прошёл всю войну. Без ранений и контузий и мне всегда немного стыдно перед настоящими фронтовиками, когда бываем вместе и вспоминаем войну. А с другой стороны, нас – кто с первого дня и до последнего воевали – к концу войны осталось очень мало. И был бы в пехоте с первого дня, вряд ли сейчас стоял здесь и разговаривал с тобой.

И вот ещё что меня гнетёт, из-за чего я не люблю рассказывать про войну. Хоть и служил в рембате, но за все четыре года войны всё-таки убил трёх немцев. Может быть и больше, но вот этих троих убил точно, потому что видел и знал, что это их убил Я. Первых двух – это при выходе из окружения. Одного с винтовки в упор застрелил, а второго штыком запорол. И ты знаешь – ни фига не сожалел и даже не заморачивался по этому поводу. А вот третьего убил в конце апреля 45 года, в Германии и до сих пор в глубине меня сидит вина за его убийство. Всё понимаю – враг. Не убил бы его, то он меня грохнул, не задумываясь и судя по его внешности, наверняка и не переживал бы по этому поводу. А вот я переживаю, да ещё, чёрт побери, виноватым чувствую. Мы ж тогда стремительно двигались вперёд, вернее наши передовые части, а мы еле за ними поспевали. И часто получалось так – они вроде бы заняли очередной немецкий городок или деревню и пошли дальше вперёд. А как только наши уходят, туда непонятно откуда заходят немецкие подразделения. И вот так же у нас получилось с небольшим городишком. Наши танки и пехота проскочили через него без всякой стрельбы и без задержек. А мы следом сунулись и нас тут же обстреляли. Да так плотненько. Две машины сожжено, пять убитых и семь раненых. Во как. Ну и решили мы их там зажать и уничтожить. Хоть и ремонтники, но конец войны и опыт-то был у нас. Это ведь не сорок первый год. И вот нашему отделению достался какой-то небольшой заводишко на самой окраине. Если в центре города постоянно слышалась стрельба, то у нас тут была тишина. Потом уже поняли, оказывается наше отделение, даже не подозревая, потихоньку втягивалось в огненный мешок. Идём настороженно, цепью, крутим головами во все стороны – тишина и никого не видно на огромном дворе. И тут сержант мне говорит: – Ты, Петро, вон с той стороны зайди за здание. Погляди и постой там. А мы с этой стороны зайдём и если тут кто-то есть, то они в твою сторону побегут… Ну.., а ты там их или вали… Или в плен бери. Сам там по обстоятельствам действуй….

И вот я отбегаю в сторону, заворачиваю за угол, а там такой небольшой уютный закуток, шириной так метров в десять. И с одной стороны забор двухметровый и каменный, а с другой вот это здание цеха. И в конце тоже каменный забор. И всё тут чистенько, аккуратно разложено. Ну…, никак у нас у русских. И никого и даже места для манёвра или засады нет. Всё насквозь просматривается. Но самое главное из-под стены цеха выходит облицованная булыжником неглубокая канава, пересекает закуток и ныряет под забор, а там… до густых кустов метров тридцать.

Вот тут я прямо сразу врубился – если наши кого-то там шуганут, то именно здесь те и полезут, чтобы смыться. Встал плотно спиной у стены цеха, ноги широко расставил по краям канавы, винтовку со штыком приготовил и замер. А погода, ну прямо летняя – тепло, солнце, ветерочек такой лёгенький вдоль земли тянет. Вообще изумительная погода, когда нужно думать о чём-то приятном и хорошем.

Чуть расслабился и только подумал, что для нашего отделения всё также хорошо и закончится – как началась жуткая стрельба с той стороны здания. Блин!!! Я даже дёрнулся в ту сторону, чтобы бежать на помощь своим, но сразу вспомнил приказ сержанта – Держать эту сторону и валить всех, кто не сдаётся. А там ведь мочилово нехило идёт. Стою, жду, а самого прямо распирает, чтобы бежать туда, потому что дело уже до гранат дошло. Но стою. Сержант ведь надеется, что я тут их буду встречать. И точно. Минут через пять боя, слышу в канаве под стеной сильно зашуршало и послышался тихий немецкий говор. Лезет кто-то. Сначала показались руки, автомат в левой руке, потом показалась голова, плечи. И вижу, что лезет молодой парень. Белокурые и потные волосы на голове, крепенький такой весь из себя. Поднимаю винтовку, чтобы его штыком запороть и тем самым не дать остальным вылезти и смыться. А тот уже наполовину вылез из-под стены и видать что-то почувствовал и мгновенно… Я даже глазом не успел моргнуть, как он перевернулся на спину и увидел меня, винтовку со штыком, уже занесённую над ним… И надо бы колоть его…, а я застыл. Как щёлкнуло у меня в голове. Прошло двадцать лет, а до сих пор помню всё, до мельчайших деталей вот тот момент. Как на фотографию смотрю. Немецкий парень, лет двадцать-двадцать один, китель у него на груди расстёгнут и видно майку мокрую от пота, грязное лицо и глаза. Совершенно не испуганные, даже не удивлённые от внезапного обнаружения здесь русского солдата, а сосредоточенные и мысль в них прямо стоит: – Надо успеть опередить русского…, – и рука, так медленно начинает шевелиться у него, поудобнее перехватывая автомат.

А я стою над ним, занёс для удара винтовку и как под гипнозом, смотрю на его волосы. Часть волос прилипла к потному лбу, а те что повыше… С ними лёгкий ветерочек играет, колыхает так ласково – туда…, сюда… А тут чуть сильнее дунул и прядка волос падает тому на глаз и он чисто машинально, уголком губ резко дунул и волосы обратно на лоб ему упали. И как-то это так непосредственно получилось, совсем по-детски, что я взял и улыбнулся ему и он мне тоже улыбнулся, по-хорошему и открыто. Мы на какое-то мгновение забыли про войну и что мы друг для друга враги.

Не знаю, чем для него всё это закончилось, если он был один. Наверно, сдался. А тут его с той стороны стены затеребили за ноги, типа – Чего ты там остановился? Давай быстрей…

И он очнулся быстрее чем я, резко поднял автомат, даже успел дать короткую очередь, но я его опередил. Ему не хватило какой-то полсекунды и я ударил штыком прямо в сердце.

На этом всё и закончилось. Пятерых немцев мы взяли в плен, этот был единственный убитый с их стороны. У нас тоже один убитый и двое раненых, но легко. И в городе всё в принципе для батальона закончилось малой кровью. И может быть, я не особо этого последнего немца и вспоминал, и не переживал. Но наш батальон на следующий день остановился в другом городе уже на постоянку. Мы там простояли до конца войны и после войны стояли, обустроившись. Оттуда я и демобилизовался через полгода. Так вот наше отделение определили на постой к немецкой пожилой паре. Дом богатый и просторный, сад ухоженный тоже присутствовал. Муж и жена уже в почтенном возрасте, лет так под семьдесят. Он работал инженером по коммунальному хозяйству, она учительница в городской гимназии. Уважаемые в городе люди. Отношение к нам с их стороны было подчёркнуто вежливое. И мы к ним не лезли. Отделение заняло три комнаты, у нас был свой отдельный вход. У них своя половина и пересекались мы только во дворе или в саду. Да ещё когда надо им что-то было забрать или наоборот принести в наши комнаты.

А тут прошла неделя и непонятно за каким чёртом меня занесло на их половину. Не помню – Чего туда пошёл? И пока там шатался в поисках хозяев, увидел на каминной полке фотоальбом. Машинально листанул и заинтересовался. Вдруг стало интересно взглянуть на мир врагов – Как они жили до нас?

Тут же сел за стол и стал листать, с любопытством рассматривая семейные фотографии. Фото были подобраны с любовью и тщательно, раскрывая историю этой немецкой семьи. Начинался альбом с фото самих мужа и жены в детстве, со своими родителями, в старомодных одеждах и напряжённых позах. Школа, юношество… Это всё отдельно, но вскоре пошли и совместные фотографии, где они целомудренно гуляют, общаются. Свадьба. Дети. Трое мальчиков. Двое явно погодки, а третий младший и лет так на пятнадцать младше. Но как всегда это бывает – самый любимый. И опять серия фотографий отдыха уже всей семьи.

Листаю, а в душе шевелится некое подобие зависти. Чего я? С деревни. Никуда до армии не ездил, жил в избе. В принципе и не жалел о своей жизни, но тут была совершенно другая жизнь – чистая, богатая, в холе, в ухоженности, в интересных путешествиях. Я уж не говорю про совместные, семейные велосипедные прогулки в выходные. Опять же взять меня, моих деревенских товарищей, моих родителей – да мы и сотой части этой жизни не жили. Одна сплошная пахота. Из развлечений – вечерние посиделки при керосиновых лампах, да под гармошку, тисканье девок по углам и выпивка. Я только благодаря армии увидел другие края и до сих пор на велосипеде не умею ездить. А тут… Я раньше не задумывался, что есть другая жизнь. Но здесь совсем другая. Так вот… Не о том хочу рассказать. Листаю, вижу дети пошли в армию в форме. Листаю дальше и замираю. С фото на меня смотрит убитый мною молодой немец. Ёлки-палки… Я прямо замер над альбомом. Мне бы захлопнуть альбом и смотаться из комнаты. Ну…. Убил я его. Ну…, что поделаешь? Война. Меня он тоже мог убить. Ну…, попереживал немного, да и забыл со временем. А пока сидел истуканом, заходит в комнату хозяин. Сначала он испугался, видя что я смотрю на фото его детей в немецкой форме. Потом начал несмело лопотать, рассказывая какие у него хорошие дети. А я сижу и молчу, не зная, как самому выйти из этого положения. А немец осмелел, пододвинул к себе альбом и уже сам начал листать и рассказывать про детей. Вот поверишь, Антоныч, да я немецкого языка и не знал. Знал только несколько расхожих военных фраз… Там – «Руки вверх», «Стой, стрелять буду» и ещё пару других, как и остальные бойцы нашего батальона. А тут сижу, слушаю и к своему ужасу понимаю его и всё, что он говорит. Понимаю, что все трое сына благополучно прослужили тоже с сорок первого по настоящее время во Франции и удачно избежали боевых действий и пули из засады партизан. Старшие служил вместе в одной части, а младший, самый любимый, в другой и вдалеке от братьев. Месяц назад пришла весточка, что оба старших сына живы и попали в плен к американцам. А младший, две недели назад неожиданно заявился ночью тайком домой и сказал, что дезертировал из армии, чтобы остаться в живых. Заскочил буквально на два часа, помылся, покушал и ушёл обратно в ночь. Вот за него, они с женой больше всего и беспокоятся. Незаметно в комнате появилась хозяйка и тоже присоединилась к беседе. Вернее, они оба говорили, с любовью рассказывая про детей, а мать ласково гладила фото младшего, а я сидел истуканом и, глядя на эту мирную пару стариков, чувствовал себя убийцей. Потел, с ужасом ощущая, как горошины пота катятся по спине.

Когда остался один, чуть с ума не сошёл от переживаний, а вечером рассказал командиру отделения и попросил, чтобы тот сходил к командиру батальона и нас на другую квартиру поставили. Но видимо в неудачный час он пришёл к командиру, у которого в тот момент были свои служебные неприятности и заморочки. Он в пол уха выслушал сержанта и пообещал выполнить просьбу, да так и не дошло у него до дела. А я избегал встречи с хозяивами, но после той встречи они прониклись ко мне симпатией и старались любыми способами и при удобном случае выказать её, что для меня было как серпом по яйцам.

Вот так, Антоныч, до дембеля и прослужил под одной крышей с ними. И что делать с этим – не знаю. Вот такая у меня Победа…..

Мне на всю жизнь запомнился этот рассказ. А затем наступило лето. Надо сказать, что лето, осень, а затем наступившая зима запомнилась мне к сожалению лишь фрагментально. Конечно, мы гуляли, играли, но запомнились мне лишь несколько эпизодов. Походы с матерью за грибами и малиной, пионерский лагерь и один поход за молоком.

За грибами мы ходили недалеко, за узкоколейку. Переходили её, ещё километр и попадали в гущу молодого березняка. Мать садилась где-нибудь в затишке, а мы с братом с удовольствием и азартом бегали по ближайшим затравенелым берёзовым чащобам и тащили грибы к матери, которая тут же их чистила. Ведро грибов мы набирали таким образом минут за сорок и шли домой.

Но вот с малиной были проблемы. За малиной мать брала только меня, брат для этого ещё не созрел и не дорос. На горлышко трёхлитровой банки туго накручивалась верёвка, банка вешалась на шею и я уныло получал строгий наказ: – Ты должен собрать три литра малины. Пока не соберёшь, домой не пойдём…

Блин…!!! А что поделаешь. Против матери не попрёшь, да и сладких пенок с варенья вечером тоже хотелось поиметь на большой кусок хлеба, да ещё и ни на один. Тяжело и горестно вздохнув, приступал к чертовски неинтересному и нудному действу. Да ещё колючему. Лазаешь по кустам, буреломам, где она, малина, буйно растёт и упорно цепляется к тебе. И самое обидно, когда всё-таки наберёшь литр малины, обязательно зацепишься за какую-нибудь корягу и упадёшь, да ещё этот литр из банки высыпится. Возмущённые крики, психи, детские матюки, а тут ещё мать подойдёт и даст хорошую затрещину, призывая тем самым к сдержанности и ты снова приступаешь к сбору ненавидимой ягоды. Но в конце концов приближается победный миг над пузатой банкой и остаётся чуть-чуть, когда эта стекляшка будет полной… И это самый опасный момент. И не оттого что ты можешь упасть. Тут ты настороже и ноги свои переставляешь как опытный разведчик или таёжник. Просто это чёртово горлышко никак не наполняется, потому что ты изо всех своих детских сил терпел и ни ел ни единой ягодки, только бы быстрее собрать банку. А тут ты не выдерживаешь и начинаешь потихоньку опускать вниз ладошку и есть малину горстями и именно из банки. И самое хреновое – не можешь остановиться. Вернее, тебя всё-таки останавливает очередная хорошая материнская затрещина, напоминающая об приказе, и ты снова начинаешь бороться с банкой, старательно пытаясь её наполнить. Но каждый раз проигрываешь и под недовольное зуденье матери – в кого ты уродился, такой лентяй? Которая за это время собрала целое ведро. И после хорошей нотация, тщательно скрывая радость, плетёшься домой.

Но самым ярким воспоминанием была поездка в пионерский лагерь на целый месяц. В одно прекрасное и солнечное утро, мы с матерью и своим другом Вовкой сели на мотовоз, на удивление быстро доехали до Бубыла и сразу пошли на берег Колвы, где у деревянного причала стоял белый речной трамвайчик, рядом с которым уже клубилась приличная толпа детей и родителей. Я даже стал бояться, что нам не хватит места и придётся возвращаться на Вижаиху, а я так уже настроился на пионерский лагерь…!!!

Но ничего, после небольшой суматохи, все благополучно загрузились на судно, отчалили и поплыли вверх по течению. Для меня это было новое приключение и если мать всю недолгую дорогу сидела и разговаривала с другими женщинами, то я и остальные пацаны носились по небольшому судёнушку, как угорелые и по-моему не смотрели на проплывавшие мимо нас живописные берега только с коротенькой мачты над рубкой то ли капитана, то ли рулевого. Минут сорок хода и мы причалили уже к крутому, песчаному берегу и с жизнерадостным шумом и гамом быстро высадились. Поднялись вверх и вот он – пионерский лагерь, мечта многих советских детей.

Конечно, это были не международные пионерские лагеря «Артек» или «Орлёнок» с их красивыми и светлыми спальными корпусами на солнечном Черноморском побережье, которые обычно показывали в документальных фильмах, рассказывающих о счастливом детстве советских пионеров и где отдыхали отличники учёбы. Тут уровень был гораздо ниже, но для нас, обычных поселковых пацанов и девчонок, открывшийся пионерский лагерь, хоть и без моря, был кусочком счастья, неотделимым от нашего счастливого детства.

На высоком берегу реки Колва, за невысоким забором из светленького штакетника, под сенью мощных сосен с раскидистыми кронами, живописно расположились около десятка деревянных зданий лёгкой конструкции, каждое из которых были разделены на две части – спальни для девочек и спальни для мальчиков. Посередине располагались две комнаты для вожатых. Была здесь и большая столовая, летний кинотеатр со сценой, в сторонке стояла баня. В другой стороне и поодаль от наших расположений стояли ещё несколько деревянных зданий уже капитального вида – дом сторожей, медпункт, дом директора лагеря и ещё один дом побольше для остального персонала. Здесь же жила и охрана лагеря – четыре солдата из Ныробского гарнизона, патрулирующие окрестности вокруг лагеря. Реалия жизни ссыльного края и края лагерей были суровые. И чуть ли не каждый день по местному радио сообщались сводки о побегах – кто ушёл в побег. Вооружённый или нет. Одиночный, парный или групповой побег, а после этих сводок произносилась просьба – быть в лесу осторожными и наблюдательными. Или рекомендации, как то при встрече в лесу с незнакомцами или подозрительными лицами, затаиться, а потом немедленно сообщить об их ближайшему посту.

Месяц назад мой младший брат Миша с таким же пацаном убежали далеко за посёлок и увлечённо играли на узкоколейке, не забывая поглядывать по сторонам, всё-таки кругом тайга. И в один из моментов увидели, как в кустах, рядом с железной дорогой переодевался в цивильную одежду сбежавший заключённый. Они-то его заметили, а вот тот хоть и был настороже, постоянно оглядывался, их не увидел. Может быть на их месте были бы взрослые и он их мигом их увидел!? А тут мелкие пацаны, которые даже в таком детском возрасте, зная жестокие реалия жизни, успели спрятаться. А то бы вряд ли остались в живых. А как только заключённый скрытно стал уходить вдоль железки в сторону Бубыла, побежали обратно в посёлок, прибежали в казарму и сообщили о беглом. Сразу по тревоге подняли дежурный наряд и вместе с пацанами на мотовозе поехали к тому месту, где они видели заключённого. Нашли брошенную казённую одежду, пустили собаку по следу и уже через час задержали совершившего побег. За что брат и его друг в награду получили по кульку конфет. А Миша промолчал об этом, справедливо понимая, что получит хорошую взбучку от родителей за то, что так далеко ушёл от посёлка. И это ведь в пятилетнем возрасте, ничего не боясь – ни зверья, ни того что могут заблудиться. Что невозможно представить с нынешними изнеженными детьми.

Сидим мы на обеде, кушаем. Приходит отец, задумчиво поглядел на нас и зовёт на кухню маму и деда: – А вы знаете, что с помощью Миши был задержан заключённый, совершивший побег? – Немая сцена. После чего брат сбивчиво рассказал о происшедшем и принёс из сарая заныканный кулёк с конфетами, которые он хотел съесть в одиночку. Вот тогда мы с ним налопались этих конфет от пуза. Но всё равно Мишке попало. Да и мне заодно, чтоб не лазил где не попадя…

Так что охрана лагеря была совершенно не лишней.

Меня с Вовкой Золиным и ещё несколько человек с Вижаихи и Бубыла определили в четвёртый отряд и показали нам и родителям где будем жить и спать, после чего мать с остальными успокоенными родителями, ушла на речной трамвайчик, пообещав приехать на родительский день через две недели, а для нас начались увлекательная жизнь в пионерском лагере, благо этому способствовала и погода.

Всего в лагере было около четыреста детей, которые делились на три группы. Младшая – это первоклассники и второклассники. Средняя – мы третьеклассники и остальные до шестого класса включительно. И старшая – семиклассники и восьмиклассники. Вожатыми у нас были девятиклассники, перешедшие в десятый класс из Ныробской средней школы. А уже вожатыми руководили взрослые воспитатели. Как правило молодые учителя. После отбытия родителей все отряды были выстроены на главной линейке перед трибуной, перед которой на высоком флагштоке развевался флаг лагеря и нам довели администрацию пионерского лагеря, распорядок дня и чем будем заниматься, пребывая здесь. И покатилась наша летняя, беззаботная жизнь.

С утра вставали, в течение тридцати минут занимались зарядкой, потом заправляли постели и шли на улицу к длинным рядам умывальников и со смехом, брызгами и проказами умывались холоднючей водой. После чего строились по отрядно и маршировали к главной линейке, выстраиваясь перед трибуной и в торжественной обстановке происходил подъём флага нашего лагеря. Завтрак, занятия, игры и так до обеда. После обеда свободное время и мы с Вовкой с удовольствием шастали по большой территории лагеря, иной раз тайком перелезая через невысокий забор, убегали в лес, где с интересом обследовали окрестности и многочисленные глубокие карстовые воронки. Это я сейчас знаю, что они природного происхождения, а тогда нам казалось, под впечатлением от фильма «Чапаев», что здесь происходили упорные бои между «белыми» и «красными» и это были воронки от снарядов. Хотя отсюда до мест, где могли происходить эти события сорокапятилетней давности, было километров сто пятьдесят. Но, всё равно, детские фантазии красочно расписывали военные баталии, которые могли по нашему мнению здесь происходить.

В лагере проходило много спортивных соревнований между отрядами, разжигая в нас нешуточную и нездоровую конкуренцию, заставлявшую выдумывать, как выделить свой отряд в лучшую сторону.

Особенно это касалось лагерного флага на флагштоке за трибуной. Развевающийся флаг с 8 часов утра, когда его подымали на общелагерной линейке и до девяти вечера, когда он спускался, постоянно охранялся четырьмя человеками из старших отрядов и опустить его и украсть было делом почти невозможным. Хотя директорша лагеря шутя предложила попытаться это сделать. Типа: кто это сделает тот отряд получит приз. Ну и наоборот – если старшие отряды не допустят этого, они тоже получат приз.

Было несколько безуспешных попыток и старшаки страшно гордились перед нами, какие они бдительные часовые.

Точно такое же существовало и в отношении отрядных флажков. Они тоже охранялись. Но конечно не так бдительно и мы с Вовкой, через открытую форточку, я стоял на стрёме, сумели вытащить флажок третьего отряда. Вовка вытащил, посчитал своё дело выполненным и сунул его мне. А я должен был из центра лагеря вынести этот флажок за пределы ограды и спрятать его.

Я стоял и растерянно крутил в руках небольшой флажок на длинном деревянном древке и не знал куда его деть, а рядом зло шипел на меня Вовка, заметив, как за окном заметался третий отряд и понимал, что если мы не смотаемся с флажком, то нас тут и отлупят, в том числе и этим же флажком. Ничего дельного не сумев придумать, я резво оттопырил тугую резинку на шароварах и деревянное древко тут же было засунуто в левую штанину, а потом задрал рубаху и всё остальное сунул под неё, плотно прижав остальную часть древка с флажком к туловищу, и попытался бежать. Но сразу же упал, запутавшись в ногах. Вовка сильным рывком за воротник затрещавшей рубахи поднял меня на ноги, но бежать я всё равно не мог – левая нога из-за древка не сгибалась, да и рубаха с флажком под ней, меня просто превратила в прямолинейную деревяшку. Но уже слыша возмущённый шум и гам за углом здания, всё-таки неуклюже побежал, нелепо подпрыгивая и волоча левую ногу по песку. Без помощи Вовки Золина я бы не убежал, а так мы очень живенько перелезли через забор. Вовка то с ходу перепрыгнул, я же тяжело перевалился, чуть не разодрав до крови живот, и мы благополучно скрылись в густых кустах.

Спрятав флажок отряда в лесу, мы вернулись как ни в чём не бывало и теперь с ехидцей наблюдали нешуточную суету вокруг третьего отряда. Они возбуждённо бегали вокруг своего небольшого спального корпуса, спорили, ругались, тыкали пальцами в сторону леса, обвиняя друг друга в исчезновения отрядного символа. И на обед они уныло поплелись под усмешки других отрядов, которые гордо несли перед строем свои флажки. Во время обеда, начальник лагеря обратилась ко всем с просьбой вернуть флажок, после чего, посовещавшись друг с другом, мы подкинули флажок упавшему духом третьему отряду.

Прошло два дня и мы с Вовкой, томимые нешуточной жарой, брели в сторону стадиона мимо трибуны, в тени которой спрятались часовые, охранявшие лагерный флаг, а ведь флагшток был с противоположной стороны. Сметливо переглянувшись, мы молча прошли мимо разомлевших от жары старшаков, потом свернули влево, тихо прокрались к флагштоку и тихонечко, по чуть-чуть стали опускать флаг. Всё происходило в разгар дня, когда вокруг шарахались толпы детворы и никто не обращал на нас никакого внимания. Как-будто мы были одеты в плащи-невидимки. Спокойно отцепили флаг, также без суеты Вовка засунул полотнище под рубаху и мы ушли.

Уже заворачивая за угол спального корпуса, услышали задорный вопрос: – А флаг то у вас где?

– Ладно…, ладно… Проходи. Нечего подкалывать…, – донёсся ленивый ответ одного из часовых. А ещё через несколько секунд в спину ударил отчаянный, заполошный вопль.

Лагерь был срочно поднят по тревоге и мрачная начальница лагеря с трибуны сурово возопила: – Кто это сделал?

Мы тоже стояли в строю и ожидали этот вопрос, но совершенно не в той тональности, которой только что прозвучал. Мы думали, что выйдем с гордостью из строя и Вовка, под восхищёнными взглядами всего пионерского лагеря, смотает со своего тела красное полотнище. Мы мечтали о такой героической картинке, как герои пионеры в Великой Отечественной войне спасшие от немцев Боевое Знамя полка или как минимум Пионерской дружины. О гордости пришлось мигом забыть. Мрачно переглянулись и, тоскливо вздохнув, вышли на середину строя и флаг скручивал с себя Вовка под сочувственными взглядами всех, кроме двух старших отрядов. Потом нас отвели в кабинет начальника лагеря и Зоя Павловна долго и молча смотрела на нас, после чего махнула рукой, отпуская в отряд. Ну уж тут мы получили свою долю торжества. А как же…, наш отряд уделал этих зазнавшихся старшаков.

На следующий день мы с Вовкой, под злыми взглядами вчерашних часовых, наблюдали как под руководством солдат те трудолюбиво подкапывали основание флагштока, потом осторожно и аккуратно клали его на землю. Оказывается, хоть мы и действовали тихо и аккуратно, но сорвали с верхнего ролика тоненький тросик. Проблема то была всего одна минута – завести обратно тросик, но вся процедура обратной установки флагштока заняла у солдат и провинившихся почти целый день.

Слава богу, всё быстро забылось, так как нас через день повезли на нескольких машинах на гору Ветлан – отвесную скалу, уходящую в воды реки Колва и высотой в 124 метра, а после этого привезли на песчаный пляж, где мы бултыхались до одури в тёплой воде до ужина. На следующий день уже старшаков на речном трамвайчике повезли вверх по реке. Сначала они должны были точно также подняться на Ветлан, а потом их повезли на трамвайчике ещё дальше в достопримечательность нашего края Дивью пещеру.

Я тоже хотел попасть в пещеру, но туда брали только старшие отряды и вместе с ними уезжал сын начальника Управления полковника Губарева. Тот был нашим ровесником и из нашего отряда, поэтому недолго думая, я пошёл к начальнице лагеря и попросился в желанную экскурсию в пещеру, на что мигом получил отказ.

– А почему тогда Витька Губарев с ними едет? Он с нашего отряда…

Зоя Павловна смерила меня пренебрежительным взглядом и раздражённо ответила: – Потому…, – помолчала и тяжело вздохнула, – иди к себе в отряд, Цеханович, я ведь знаю, что и в третьем отряде вы с Золиным утащили флажок. А мне хлопот хватило и по флагу лагеря…

Мне стало совсем обидно. Могла бы нас с Золиным и поощрить за шустрость этой поездкой…. Я ведь прекрасно понимал почему Губареву разрешили ехать, а мне нет. Поэтому взял и выпалил по-детски сгоряча: – Да знаю, почему мне отказали… Витька сынок начальника и все вы…., – дальше мне не хватило словарного запаса и, расстроенный до нельзя, махнул рукой и убежал почти в слезах от обиды. Тогда я ещё не мог даже предполагать, что через десять лет моя мать из простой сметчицы на Вижаихе вырастить в большого начальника нашего Управления и наш пионерский лагерь будет в полном её подчинении на долгие годы.

Но.., детские обиды… Они ведь короткие и через три дня, в родительский день, я как и многие, встречал мать. Конечно, она привезла разные вкусняшки, чистую одежду. Лагерь со своей стороны показал выступления нашей самодеятельности, спортивные соревнования, совместный обед и после, успокоенные за своих чад, родители уехали, а мать на прощание оставила мне целый рубль. Так как через день нас повезут на двухдневную экскурсию на Полюдов камень или как ещё его называли Полёт гора, а после него нас везут дальше в город Красновишерск, ночуем там и с утра организованно идём на экскурсию на Бумажный комбинат, после чего возвращаемся в лагерь. Главное, чтоб погода была хорошая.

Погода не подкачала, две машины из Ныробской автобазы прибыли тоже вовремя, мы раньше всех позавтракали и наконец-то тронулись в путь. Так-то по нынешним временам чуть больше пятидесяти километров пути, кажется ничтожным пустяком. Но для нас, детворы 60х годов, это было целое путешествие. Мы ехали в открытом кузове ЗИЛ-157, где хоть и были скамейки, но в основном все стояли и ничего не мешало нам смотреть во все стороны и наслаждаться увлекательным путешествием. Первые восемь километров по звенящему от солнца чистому сосновому бору с белым мхом, по извилистой песчаной дороге, откуда мы вырвались к полям и мимо деревни Томилово, вдоль полей засеянных горохом выехали к Ныробу. Тут свернули вправо и по центральной улице Ворошилова проехали сначала Городок, потом сам Ныроб, с двухэтажными зданиями, построенными ещё при царе, сквер с мощными берёзами и танцплощадкой посередине, под которой несколько веков назад сидел в яме арестованный родной дядя первого царя из династии Романовых и опять же с царских времён красивой оградой. Спустились на небольшую дамбу, оставив слева зеркало большого пруда. Пропылили мимо старого и мрачного от ёлок кладбища, въехали на Люнву или как ещё эту часть с Зонами называли Колп. Тут и заканчивался Ныроб, 12 километров по тряской дороге и нас останавливает оперточка. Два солдата заглянули в кузов в кабины и, убедившись в том, что нет посторонних, разрешили ехать дальше. А дальше остановка на пятнадцать минут у братской могилы красноармейцев, попавших под огонь пулемёта с крайнего дома села Искор. И нам тут же показали на старый двухэтажный дом и на чердачное окно, откуда вёлся огонь. Кстати, село Искор и этот бой, были самой крайней и северной точкой Колчаковского фронта. Проехали в Искоре мимо полуразрушенной каменной церкви, где одна из маковок купола, несмотря ни на что, продолжала сиять чистым золотом. Потом была старая, полузаброшенная деревня Большое поле, ещё через шесть километров посёлок Шунья, с её единственной в наших краях женской колонией. Через несколько километров прогрохотали по деревянному мосту, построенному самим будущим маршалом СССР Климентом Ворошиловым, когда он отбывал ссылку в Ныробе до революции, поднялись по довольно крутой дороге вверх и остановились в деревне Дёмино. Оказывается, один из нашего отряда был с этой деревни и мы остановились около его дома. Пока пацан обнимался с обрадованной матерью, выскочившей из избы, нам разрешили слезть с машины. А потом хозяйка дома нас всех напоила вкусным и холодным молоком. Через полчаса мы снова двинулись вперёд, проскочили ещё несколько деревень и вскоре остановились в густом лесу. По команде слезли и старшая нашей экскурсии объявила: – Дальше пойдём пешком…, – и мы весело двинулись вперёд. Вроде бы шли всё время лесом, гадая, когда же мы выйдем к горе и начнём на неё карабкаться, как на Ветлан, неделю назад. А тут внезапно кончился лес и вот мы, совсем не ожидая, вдруг оказались на высоте, на вершине горы и перед нами и далеко внизу открылось огромное, зелёное пространство – с лесами, ржавыми пятнами болот, желтыми полями и темной цепочкой Уральских гор, уходящей справа на север всё большими и высокими хребтами. Да…, Ветлан, со своими 124 метра высотой тут и рядом не стоял. 524 метра высоты. Ого-го-го… На самой вершине стояла невысокая телевизионная мачта, рядом располагалось метео поле и небольшой домишко, откуда вышел улыбчитый, бородатый мужчина и сразу нам стал рассказывать и показывать разные интересные моменты. Сначала он завёл нас на метео поле, показал термометр в решетчатой будке, потом взял чистый лист бумаги и подвёл всех к круглому стеклянному шару и сунул под него бумагу, которая буквально в несколько секунд задымила и вспыхнула бледными язычками огня, вызвав у нас бурю восторга. Мы, конечно, знали что такое увеличительное стекло и сами выжигали через него разные рисунки на фанере. Но мы были эйфории от путешествия и если бы улыбчатый мужик нам сейчас показал фигу, мы бы и это встретили с восторгом.

Потом он нас отвёл к краю вершины и, стоя под нашими восторженными взглядами на самом краешке скалы, показал след Великана. Действительно, на огромном валуне отпечаталась большая, сантиметров в пятьдесят человеческая ступня, с пяткой и пятью пальцами. Конечно, сейчас я понимаю, что это была работа природы и эрозии, но тогда мы получили сильное впечатление от увиденного. Потом нам старшие разрешили минут пятнадцать пошататься по вершине самостоятельно и мы с Вовкой Золиным, отделившись, спустились на низшую террасу, край которой отвесно уходил вниз к самому подножью горы. Я никогда, до недавнего времени не забирался выше четвёртого этажа, нашего дома в Орше. Ну и неделю назад на Ветлане… И сейчас, стоя в десяти метрах от края скалы, у меня уже кружилась голова. Впрочем, у Вовки тоже и мы встали на карачки, движимые неукротимым любопытством, и двинулись к краю, потом совсем легли на животы и совсем тихо поползли вперёд.

И вот он край. Чёрт побери, высунув голову и глянув вниз, я ощутил, как моё тело просто заскользило вниз, хотя этого вообще не могло быть. Но я ведь это чувствовал… Как скользил, преодолевая некое тяготение… С трудом пересилил себя и отполз назад. Туда же приполз и Вовка. Вот так мы с ним познакомились с таким явлением как головокружение. Назад мы возвращались тоже ползком, чем нимало удивили своих товарищей, сунувшихся сюда. Но увидев нас в таком положении, сами испугались и дальше не пошли. А вскоре под призывы воспитателей и вожатых, мы собрались и двинулись к машинам. От места стоянки мы отъехали километра полтора и выехали на берег широкой реки Вишера, на противоположном берегу которой и стоял город Красновишерск.

Река, тихо катившие свои светлые воды, в этом месте была шириной метров триста. Ни моста, ни парома не было и после небольшого совещания взрослых с водителями, грузовые автомобили, вместе с нами двинулись в воду. Медленно, прощупывая колёсами каменистое дно, машины двигались поперёк реки, а мы с восторженными криками и девичьими повизгивании, смотрели как светло-зеленоватая вода постепенно подымалась всё выше и выше. Водители, наверно, знали эти места и до какого момента можно двигаться, потому что, не доезжая немного до середины они остановились. Здесь глубина была сантиметров 70 и вожатые, после недолгого совещания, разрешили нам купаться, что мы с радостью и исполнили и вокруг двух машин сразу образовался мини шторм от активно купающейся детворы. Вдоволь накупавшись, уставшие, дрожа от лёгкого переохлаждения, мы с удовольствием залезали в кузова, подставляя свои худенькие, покрытые пупырышками тела под ласковые и горячие лучи солнца. А тут воспитатели, которые оказывается ходили в небольшую деревеньку на берегу, подогнали две большие лодки и начали нас перевозить на противоположный берег.

Переправа заняла много времени, а когда она закончилась, подъехал старенький автобус и повёз нас на противоположную окраину города в школу, где мы должны были ночевать. Да и время было уже около девяти часов вечера. Ужин, в который входил чёрный, ржаной хлеб, слегка сыроватый, батон, банка сгущёнки на двоих, банка рыбных консервов и по кружке холодного молока, что было нами умято моментально и с большим аппетитом. Мы, дети шестидесятых годов, были совершенно не избалованы и такой скудный, по меркам нынешнего времени ужин, был для нас нормой. А уж после сытного и сладкого ужина, нас наконец-то одолела усталость и мы попадали на расстеленные на полу матрацы, давая возможность воспитателям и вожатым отдохнуть от нас.

Завтрак был такой же и проглочен в два счёта, а нам разрешили немного погулять вокруг школы, далеко не отдаляясь. Взрослые в это время ушли на бумажный комбинат договариваться об экскурсии. Я же смело отправился гулять по незнакомой территории, совершенно забыв Оршанский опыт пацанской жизни и о том, что я был чужаком на этой территории. Купив в ближайшем киоске мороженку, я с наслаждением стал её упитывать и был окружён тремя пацанами моего возраста.

– Кто таков и откуда?

– Да я…, да мы… Мы приехали на экскурсию с пионерского лагеря…, с Ныроба…, – сбивчиво стал объяснять, правильно понимая ситуацию.

– А где это?

– Там…, – махнул в первую попавшую сторону.

– То есть…, ты не с Красновишерска, – критически осмотрели пацаны меня и с особым вниманием глянули на руку с зажатой мороженкой, – деньги есть?

Я понимал – врать нельзя. Обыскивать они меня не будут, но могут заставить попрыгать на месте и если совру, то меня выдаст звон монет в кармане и меня тогда сильно побьют и заберут уже все деньги. А я как раз разменял материн рубль на мороженное.

– Есть, – честно признался.

– Хорошо. Покупаешь нам по мороженке и можешь валить отсюда. Но больше не попадайся – это наша территория, – распорядился один из них.

Блин, легко отделался. Купил по мороженке по пятнадцать копеек и в кармане от рубля осталось ещё сорок копеек. Аж на две мороженке по пятнадцать и одну за десять. Но теперь ходить придётся толпой. В школу прибежал вовремя, как раз вожатые нас строили чтобы вести на экскурсию.

И через пятнадцать минут мы подошли к знакомому киоску, где вожатые разрешили нам купить мороженного. Чуть вдалеке паслась и знакомая мне троица, ожидая очередную жертву и разочарованно смотрела на нашу толпу. Купив по мороженке, я предложил Володе: – Пошли, вон к тем пацанам подойдём… А то, когда их трое было против меня….

За нами увязались ещё несколько наших и, видя явное превосходство, те посчитали разумным поспешно удалиться.

Экскурсия нам всем понравилась. Большой завод, где нам показали, как по Вишере приплывают с верхов брёвна, как их обрабатывают, превращая в щепу. Провели по всем цехам, где мы наглядно и в процессе увидели превращение неказистого, мокрого бревна в бумагу, в тетради и блокноты. Мы были под огромным впечатлением от двух часовой экскурсии и когда вышли из проходной, там уже нас ждал знакомый старенький автобус, повёзший обратно на берег реки. А там лодки, переправа, обед на противоположном берегу и поездка обратно. Приехали мы в лагерь уже к ужину усталые и переполненные увиденным, и после ужина, с огромным удовольствием завалились спать.

После поездки в Красновишерск оставалось ещё дней десять до окончания лагерной смены и одно воскресенье, наполненных спортивными играми и развлечениями, придуманными администрацией лагеря. И как раз на выходной день решили провести для нас ещё одно увлекательное мероприятие – поиски клада.

После завтрака все отряды построили перед трибуной и главный вожатый торжественно и с пафосом объявил: – Недалеко и мимо нашего лагеря проходили Буратино и Чиполино, которые на нашей территории закопали клад. Кто найдёт этот клад, тому он и достанется.

Мне было десять лет, моим друзьям тоже по стольку. Старшие отряды по четырнадцать и пятнадцать, мы уже давно не верили ни в Буратино, ни в Чиполино, ни в других сказочных персонажей, но радостным рёвом поддержали саму тональность мероприятия и с азартом приняли участие в поисках клада, справедливо предполагая в нём что-то вкусненькое и сладкое. В течении часа, большими отрядными группами был произведён самый тщательный обыск достаточно большой территории и круг постепенно сужался, смещаясь к центру пионерского лагеря.

Я также принимал деятельное участие сначала в группе своего отряда, но потом как-то так, совершенно незаметно, отбился от своих и влился в группу одного из старших отрядов, который в этот момент сбился большой кучей около сухого и высокого дерева за столовой, горячо споря – Стояло ли это дерево здесь раньше или его этой ночью поставили вожатые и закопали под ним клад? Мнения разделились – одни кричали что вроде бы стояло, другие недоверчиво смотрели на него и с сомнением качали головами. И после небольшого колебания, дерево стали дружно раскачивать, пытаясь его завалить. Но ничего не получилось и пришлось смириться с тем, что оно всё-таки здесь стояло всегда, просто никто на него не обращал внимания, поэтому и появились споры по его присутствию на этом месте. Но всё равно, все были уверены, что клад именно здесь и стали усиленно раскапывать песчаный грунт руками. Правда, в вскоре убедились, что здесь ничего не закопано. Пару раз ещё пытались некоторые подозрительные места раскопать и постепенно старшаков стала накрывать волна разочарования. Да и другие отряды тоже приуныли и чуть ли не весь лагерь столпился на пятачке между столовой и небольшим административным зданием. Все бестолково толкались, не зная куда ещё кинуться, махали в разные стороны руками, предлагая идти туда или туда и тут один из нашей группы, действуя просто по инерции, нехотя откинул лежащую у крыльца домика деревянную решётку, под которой поверхностный слой песка показался подозрительно ровным и чистым. Поднявший решётку, оглядел окруживших его товарищей, равнодушно наблюдавших за всем этим и ткнул в меня пальцем, как в самого младшего: – Копай…

И я, ни в коем случаи, не претендуя на отказ, опустился на коленки и стал быстро-быстро, по собачьи копать. Копалось легко и уже через секунд тридцать я царапал неровно обкушенными ногтями крышку фанерного ящика, а надо мной весело галдели старшаки, предвкушая Победу и вкусняшки. И вроде бы я никогда не блистал особой смекалкой или наглостью, хотя с другой стороны прекрасно понимал, что сейчас отрою этот клад и старшаки вряд ли поделятся со мной, поэтому в голове моментально созрел дерзкий план.

Аккуратно и быстрыми движениями окопал фанерный ящик, выдернул его из ямы и когда ко мне, а вернее к ящику, потянулись руки парней из старшего отряда, сделал неожиданный финт, рванувшись в сторону, вьюном выскользнул из их толпы и с воплем: – Вот я его откопал…, – ринулся в сторону своего отряда и нашего вожатого.

– Это я.., я его откопал…, – подбежал к своим и сунул в руки вожатого вожделенный клад. Пока старшаки соображали, что делать, на шум пришла начальница лагеря, быстро разобралась в ситуации, строго посмотрела на старшаков и объявила меня победителем. Под гул недовольных из старших отрядов наш отряд удалились в свой спальный корпус, где и прошла быстрая делёжка. В ящике лежало четыре банки сгущёнки, банка яблочного джема и два объёмных бумажных кулька – один с шоколадными конфетами, другой с печеньем. Правда, печенье было прилично пересыпано песком, случайно попавшим туда.

Две банки сгущёнки ушли к девчонкам нашего отряда, две нам, пацанам. Мигом были сделаны дырки в банках у нас, помогли и девчонкам и сгущёнка была высосана моментально. Также поровну были разделены конфеты и печенье. На всю жизнь запомнил хруст печенья с обильным песком, которое мы по очереди маками в банку с джемом. Очень вкусно было.

В последнюю ночь перед убытием прошло завершающее мероприятие лагерной смены – Пионерский костёр. После ужина, в лёгких сумерках, мы все двинулись за пределы лагеря на костровую поляну, находившуюся в полукилометре на высоком берегу Колвы. Большая и ровная поляна, посередине которой было сложено из сухих жердей высокое, метра в четыре, кострище. Выстроились всем лагерем вокруг будущего костра. Начальница лагеря произнесла коротенькую, но хорошую речь о том, что мы в этом лагере нашли много новых друзей, прошли и испытали разные и интересные впечатления, укрепили своё здоровье и эту лагерную смену будем вспоминать всю жизнь.

Затем вышел старший вожатый и первым запел пионерский гимн, который тут же был подхвачен всеми.

Взвейтесь кострами, синие ночи!

Мы пионеры – дети рабочих.

Близится эра светлых годов.

Клич пионера: "Всегда будь готов!"

Радостным шагом, с песней весёлой,

Мы выступаем за комсомолом.

Близится эра светлых годов.

Клич пионера: "Всегда будь готов!"

Мы поднимаем алое знамя,

Дети рабочих, смело за нами!

Близится эра светлых годов.

Клич пионера: "Всегда будь готов!"

А во время пения, вожатые с разгоревшимися факелами вышли из строя своих отрядов и одновременно подожги со всех сторон кострище.

Да…, это был незабываемый вечер, мы весело пели песни вокруг огромного костра, водили хороводы, устраивали соревнования, а когда на месте костра образовались горячие и красные угли, пекли в них картошку и с удовольствием ели.

Но и этот прекрасный вечер вскоре закончился и к обеду следующего дня в лагере остались только те, кто уезжали на Бубыл, Вижаиху и Перевальную. Первыми уехали детдомовцы в приехавшем за ними автобусом из Чердыни, затем Ныробские, а мы ждали речной трамвайчик, чтобы плыть до Бубыла. А в ожидании убытия весело скакали по пружинным койкам и азартно бились подушками. Но и этому бесшабашному веселью пришёл конец, недолгое путешествие по реке до Бубыла, где на небольшой пристани нас встретили родители, посадка на мотовоз и через два часа мы были дома.

Мать хоть видела меня две недели назад, а вот отец с дедом здорово удивились, как я вырос за этот месяц.

Последний месяц лета пролетел в одно мгновения в играх и гулянках. Запомнилось мне только двухдневная поездка с матерью в Ныроб, где мне купили школьную форму и учебники. И ещё как мы с братом варили кедровые шишки. Так-то кедровые шишки в большом количестве привозили нам из леса заключённые и дарили, а уж варили их родители дома. А тут мы с братом решили форсануть и самим добыть эти шишки, самим сварить и так небрежно щёлкая их, снисходительно поглядывая на друзей, рассказать как всё это происходило. После чего щедро угостить их, ещё раз демонстрируя на зависть им своё превосходство. Естественно угостить и родителей, которые тоже любили щёлкать кедровые орехи в минуты отдыха.

Кедров в окрестностях посёлка было полно, так что ходить далеко не пришлось. Нашли здоровенный кедр и я как старший полез на него. Дерево было толстое, шершавое и пока туда трудолюбиво забирался, понятное дело, извозился и истерзал свою одежду. Но…, в азарте и в предвкушении триумфа среди поселковой детворы ведь этого не видишь. Добравшись до верхушки, где висели отборные и самые крупные шишки, стал обрывать и кидать их вниз, естественно целясь в суетящегося внизу брата и большому обоюдному веселью пару раз попадал ему по голове. Посчитав, что добытого достаточно, слез вниз, ещё раз испытав на прочность свою одежду. Не догадавшись взять с собой мешок или хотя бы сетку, пришлось всё наше добытое богатство засунуть за пазуху и такими беременными коровами мы двинулись обратно.

Так как на этом этапе наша деятельность была совершенно секретной, то оставив недалеко от дома в лесу сторожить приличную кучу шишек брата, я шустро смотался домой и, улучив момент, утащил из дома большую эмалированную кастрюлю. Обычно в ней мама кипятила бельё перед основной стиркой. А дальше всё было просто. Разожгли костёр, воды принесли из ближайшего ручья, травы нарвали какой положено, заложили в кастрюлю траву, шишки и общими усилиями, деловито кряхтя, установили её в кострище. Дальше только оставалось дождаться, когда она закипит, а после, солидно обсуждая, как мы будем на зависть местной детворы щёлкать САМИМИ сваренные кедровые шишки, мы помешивали палками получившееся варево.

Посчитав, что шишки готовы, слили воду и мы попробовали получившийся продукт и грустно констатировали – шишки оказались недоваренные. Чёрт побери! И это после таких трудов!!! Это был первый тревожный звонок. Вторым – была насмерть убитая кастрюля, покрытая изнутри ровным слоем, чёрной-зелёной от травы смолы. И как бы мы её не тёрли с песком в ручье, из которого брали воду, лучше и чище она не становилась, а наоборот смола теперь забилась мелким песком и внутренняя поверхность теперь представляла качественный наждак. Да и закопчённая наружная не вдохновляла нас, рисуя мрачные картины предстоящей взбучкой от матери. Третий звонок, если так это продолжать, уже произошёл дома, когда мы понурые и виноватые предстали вечером перед родителями с убитой кастрюлей в руках, заполненной недоваренными шишками.

Мама только и всплеснула руками над погибшей посудиной, которую очень ценила в хозяйстве, даже на какое-то время позабыв о расправе над нами. А отец с дедом заливались смехом. Дед вообще редко смеялся и то, когда это было – дробным старческим смешком. А тут – хохотал, вытирал слёзы и снова хохотал, тыкая в нас пальцем и приговаривая между приступами: – Гена… Вот она порода Цехановичей…, вот она во всём в этом… Оба в тебя…, ты такой же был…

А было отчего им обоим смеяться. Кастрюля понятно. Но видок у нас был….!!!! Истерзанная, прокопчённая, пропитанная кедровой смолой и запахами костра, частично погибшая одежда. Эта смола, оказывается, была не только в кастрюле, она была у нас везде – на одежде, на руках и даже в волосах. Я уж не говорю, что смола от сажи была чёрной. Когда мама вспомнила, после неудачной попытки отмыть кастрюлю от смола, кто в этом виноват и ворвалась в комнату чтобы устроить шикарную трёпку… Но не смогла, увидев хохотавших до слёз отца и деда, которые уже прослушали наш подробный рассказ. И она теперь озлилась на них и устроила им шикарную взбучку, от которой они дружно сбежали на веранду и, достав там заветную бутылочку, предались обсасыванию наших похождений. А мы под бдительным оком мамы разделись, она налила в корыто горячей воды и в течении часа и только с помощью хорошего куска мыла сумела нас привести в божеский вид, под смех взрослой мужской половины, доносившийся с веранды. И вроде бы всё у неё получилось, кроме смолы в волосах. Её пришлось вырезать ножницами, отчего головы имели убедительно плешивый вид. И хорошо поддатый отец нас обоих подстриг на лысо.

А первого сентября я пошёл в четвёртый класс. У отца, в последнее время, служба не заладилась и буквально через несколько дней, после первого сентября, он уехал к новому месту службы, в неведомый и далёкий посёлок Рассольная.

Последнее что мне потом вспоминалось про Вижаиху, это как я один раз неудачно сходил за молоком на соседнюю улицу. Родители там покупали на семью молоко у тёти Насти, державшую корову и каждый вечер, я с трёхлитровым эмалированным бидоном бегал за молоком. И вот в начале декабря, в тихий морозный вечер направился в очередной молочный рейд. Мы как раз по «Родной литературе» проходили стихотворение Николая Некрасова «Генерал Топтыгин». И надо ж, я это стихотворение очень легко выучил, чему был несказанно рад. И вот шёл по узенькой снежной тропинке, гордый таким достижением, представляя, как завтра у доски буду с выражением рассказывать стихотворения.

Да что там завтра… Вот я сейчас….

…..Прямо к станции летит

Тройка удалая.

Проезжающий сидит,

Головой мотая:

Ладит вывернуть кольцо.

Вот и стала тройка;

Сам смотритель на крыльцо

Выбегает бойко.

Видит, ноги в сапогах

И медвежья шуба,

Не заметил впопыхах,

Что с железом губа,

Не подумал: где ямщик

От коней гуляет?

Видит – барин материк,

«Генерал», – смекает.

Поспешил фуражку снять:

«Здравия желаю!

Что угодно приказать,

Водки или чаю?..»

Хочет барину помочь

Юркий старичишка;

Тут во всю медвежью мочь

Заревел наш мишка!

И смотритель отскочил:

«Господи помилуй!

Сорок лет я прослужил

Верой, правдой, силой;

Много видел на тракту

Генералов строгих,

Нет ребра, зубов во рту

Не хватает многих,

А такого не видал,

Господи Исусе!

Небывалый генерал…..

Я шёл по тропинке и самозабвенно, с восторгом, громко, с выражением декламировал стихотворение и от переизбытка чувств вдобавок, снял крышку с бидона и после каждой строки стукал по эмалированному сосуду. Эх.., чёрт…, как хорошо я рассказываю стихотворение, как оно ясно и громко звучит в морозном воздухе. А ну-ка ещё раз…

И пока дошёл до тёти Насти успел пересказать стих два раза. В полутьме прихожей тётя Настя из трёхлитровой банки перелила молоко в бидон и снова шёл по тёмной улице и с упоением декламировал стих, готовясь к завтрашнему уроку и заслуженному успеху.

Зашёл домой, мать приняла бидон и ушла с ним на кухню, а я… Весь в мечтах о завтрашнем триумфе на уроке «Родной Литературы», медленно раздевался в прихожей и не сразу услышал возмущённый вопль матери из кухни: – Борька, ты что с бидоном наделал…?

В удивлении скорчил рожу – А что я мог с ним сделать? Подумал в свою очередь и вместе с отцом, приехавший на несколько дней домой с Рассольной и дедом, тоже удивившиеся крику матери, зашёл на кухню и мне сразу стала ясна причина горестного взгляда матери и последующий удар полотенцем уже воспринял как должное. Оказывается, так усердно декламировал стих и при этом ударял крышкой о бидон, что сбил почти всю эмаль с довольно красивого бидона. Теперь он годился только для внутреннего использования.

– Что ты с ним сделал? – Вновь повторила вопрос разгневанная мать.

– Стих рассказывал…, – проблеял ответ.

– Какой стих? Ты что бормочешь?

– Генерал Топтыгин….

– Ты что за ерунду болтаешь? Я сама знаю, что это за стих Некрасова… Бидон ты где побил?

– Люся.., Люся…, тихо, – прервал отец мать, еле сдерживая смех и уже догадываясь кое о чём, – Боря, ты стихотворение рассказывал?

– Да…, и крышкой по бидону стучал…, – отец шумно втянул воздух в себя, только бы не рассмеяться во весь голос. Дед тоже терпел, только мать гневно продолжала смотреть на меня, ещё не предполагая последующую хохму, на которую меня выводил отец. А тот быстренько схватил со стола бидон, огляделся и вылил молоко в трёхлитровую банку, укоризненно ворча.

– Люся, сын в кое какие времена выучил стихотворение, а ты его ругаешь. На…, – он вручил мне бидон с крышкой, – давай ещё раз, но только так как на улице… С выражением…

И я… Только бы избежать скандала – дал стране угля. Громко, с выражением, безжалостно стуча крышкой по и так искалеченному бидону, выдал «на Гора» стих и убил всех, в том числе и мать, которая от смеха долго не могла остановиться, хваталась за щёки и мотала головой. Ну…, а уж отец с дедом хохотали…

Но на следующий день учительница вызвала рассказывать к доске стихотворение рыжую Ирку и та получила свою законную пятёрку, хотя я мог рассказать стих гораздо лучше. А вечером я бежал за молоком с трёхлитровой банкой в сетке.

Рассольная

(декабрь 1965 по сентябрь 1966 года)

Отец, оказывается, приезжал не только отдохнуть, но и сообщил, чтобы мы готовились к переезду. Квартиру там нам дали, за две недели он приведёт её в порядок и в конце декабря будем переезжать.

Через два дня он уехал, а мать с дедом стали постепенно укладываться, что меня совсем не касалось и я вовсю гулял на улице, с нетерпением ожидая, когда пройдут эти две недели. Ну…, а когда ожидаешь, да ещё в детском возрасте – время тянется нестерпимо медленно.

Но и они наконец-то прошли. Отца отпустили со службы на неделю, для перевоза семьи к новому месту. Ещё два дня сборов и мы тронулись в путь. Тут тоже были свои трудности, заставлявшие нервничать родителей и постоянно ругаться друг с другом.

Самый положительный расчёт был следующим. Мы приезжаем на Бубыл, выгружаем свои вещи из вагона, тут же грузим на грузовую машину уже заказанную на автобазе именно под нас и едем в ночь на Рассольную. От Бубыла нужно было по зимнику ехать до Ныроба 12 километров, потом по трассе в сторону посёлка Валай 30 км до отворота на Рассольную, ещё 12 километров и мы на месте. Всего то 54… Ну…, 60 километров по наезженной дороге. Сейчас это меньше часа занял бы путь. Но тогда, при той автомобильной технике и дорог, это было целое путешествие.

Вагон под домашние вещи на Вижаихе нам выделили без всяких препятствий, загрузились по темну и в часиков 9 утра, зацепив вагон за платформы с лесом двинулись на Бубыл. И доехали быстро и без приключений.

Но вот когда выгрузились около путей и отец умчался разыскивать машину, которая должна была приехать за нами, случилась неприятность. Оказывается, машина даже не выехала из бокса Ныробской автобазы, что-то там полетело, сломалось, а остальные машины были уже в разъезде. Автобаза твёрдо-натвердо пообещали отцу по телефону, что вот завтра, машина. обязательно будет нам выделена и придёт к 9 часам утра.

Злой, пере злой отец заявился к куче наших домашних вещей, где мы тихо замерзали и нас уже занесло тонким слоем снега. Хорошо хоть морозец был не такой сильный.

Зло выматерившись очень сложной словесной конструкцией, отец довёл печальный факт, что мы вынуждены на сутки застрять на Бубыле, после чего мать с отцом, тихо переругиваясь на ходу, ушли в недалёко стоявшую бревенчатую гостиницу, договариваться о постое. И уже через минут двадцать мы располагались в отдельной тёплой комнате. Быстро обговорили, как будем охранять вещи, потому что если носимые вещи в виде чемоданов мы ещё сумели затащить в небольшую комнату, то вот остальное осталось около путей. Отец решил так: днём до часов 7 вечера вещи охраняем мы с братом.

– Всё равно вас не удержишь в доме, вот и играйте там… Заодно и поглядывайте, если что – бежите сюда.

А вечером и ночью охранять по очереди будут отец с дедом. Но прежде чем идти на охрану нас с братом мать отвела в поселковую столовую и сытно накормила, а уж потом мы были приставлены к охране кучи вещей, громоздившихся в опасной близости от крайней ветки. Но…, какая охрана? Для любопытных пацанов, оказавшихся в новом месте и особенно гораздо большем узкоколеечном железнодорожным узлом аж в 8 путей.

Как только мать исчезла в дверях местной гостиницы, так в течении 40 минут нами было оббегана вся станция, пересчитаны все шпалы, выглядывающие из снега, обпинуты все рельсы и облажены все платформы и пустые вагоны на путях, после чего высунув языки и потные, мы вернулись к совсем скрывшейся под мягким снегом куче вещей. Мы успокоились, удовлетворив своё любопытство и теперь тихо и спокойно играли в свои детские игры.

Таким образом прошло часа три, нас периодически проверяли – мать, отец или дед, выходивший на улицу покурить свой противный табак, заодно и поглядывающий в нашу сторону. И уже в сумерках, на свободную ветку, рядом с нашими вещами потихоньку стали подавать платформы, доверху нагруженные лесом. Шкафы, кровати, столы и стулья были к этому времени накрыты приличным слоем снега, являя для для машиниста паровоза лишь банальный сугроб и мы с братом слишком поздно заметили, что одна из кроватей, своим железным углом, не вписывалась в безопасную дистанцию к колее и с угрожающим и противным скрежетом, зацепилась за медленно ползущую первую платформу, потащилась за ней, нагло разворашивая кучу домашней утвари, кое что попутно ломая с громким треском и таща за собой, всё что зацепилось за кровать. Мы с братом в ужасе аж присели, глядя, как куча вещей равномерно растаскивалась вдоль железнодорожного полотна. Слава богу, машинист вовремя заметил неожиданное препятствие и остановил состав. Но это уже мало чему помогло. Кровать, оказавшаяся первой на пути, была красиво и плавно изогнута, под таким же красивым и крутым углом, а все остальные вещи, хоть и немного, но всё-таки пострадали в разной степени. Мишка быстро сбегал за родителями и уже через минуту отец многоэтажными матами ругал машиниста паровоза и его помощника, а те ему бодро отвечали через маленькое окошко паровозной будки, обзывая мудилой и крича – что самому надо смотреть куда и как вещи складывать…

Мать ругала отца: – Ты же мужик! Неужели сам не видел куда вещи сложить.

Дед молча и деловито рассматривал повреждённые вещи и через минуту вклинившись в многоголосную ругань, объявил, что только кровать пострадала гораздо и то тут надо немного постучать колуном, а всё остальное ерунда. Тем самым затушив скандал. Помощник машиниста расцепил сцепку и паровоз удалился в темноту. Успокоенная мать ушла в гостиницу, позвав Мишку с собой. Отец и дед, таинственно перешёптываясь, снова собрали вещи в кучу и дед ушёл в посёлок, а отец стал по округе собирать деревяшки, коих было кругом порядочно и складывать рядом с нашей кучей, после чего стал разжигать костёр.

– Чего ты тут делаешь? – Внезапно появилась из темноты мать.

– Что!? Что!? Не видишь что ли…, костёр готовлю… – обидчиво ответил отец, – холодно ведь ночью будет…

– А где дед? – Подозрительно спросила мать, оглядываясь кругом.

– Тут тоже…, – примирительно махнул рукой в темноту отец, – тоже дрова собирается.

Мать уже прокурорским взглядом оглядела отца и, не заметив ничего крамольного, позвала меня с собой: – Борька, пошли в гостиницу.

– Сейчас мам…, – мать ушла, а минуты через две из темноты вынырнул довольный дед.

– Наконец-то ушла… А то я думал тут сейчас ещё будет, а я замёрз…

– Сейчас, батя, сейчас.., – отец чиркнул спичкой, береста шумно застреляла яркими язычками огня, дружно взялась и пламя сразу перекинулось на просмоленные остатки шпал и уже через пару минут около вещей ярко и жарко горел костёр. А дед на очищенную от снега доску выставил пару бутылок водки, третью спрятал в снег. Буханка ржаного хлеба, приличный круг колбасы, кусок сала, из кармана дед вытащил большую головку чеснока, тут же встали стаканы, куда дед плесканул водки и стаканы волшебным способом перекочевали в их руки, а в моей оказался кусок ржаного, чёрного хлеба, где лежал толстый кружок вкусно пахнувшей колбасой.

Стаканы с тусклым звоном сошлись и под бормотание отца: – Не ради пьянки, здоровья для…, – водка мигом провалилась в разъявленные рты. Крякнули удовлетворённо и полезли пальцами к салу с ядрёными кусочками чеснока и слегка пожелтевшей солью. В воздухе вкусно и аппетитно запахло чесноком и я тут же переключился на сало.

Когда мать тихо появилась из темноты, первая бутылка была опорожнена и отец с дедом, жмурясь от жаркого пламени костра, курили и лениво общались. Я тоже сидел рядом, разомлевший от тепла и по отрезанной горбушке черняшки активно водил крупной долькой чесночины, равномерно размазывая по всему куску. Осталось только посыпать солью, взять в другую руку кусок колбасы… Жалко Мишки рядом нету, так бы половину краюхи ему отдал и вместе лакомились вкусняшкой.

– Так и знала… Пьёте…, – осуждающе констатировала она, усевшись на стул, который суетливо подставил ей отец.

– Ну что ты, Люся… Ну немножечко мы тут с батей выпили… Вот сидим и Борьку накормили…, – смущённо оправдывался отец, а мать уже махнув на всё это рукой, наклонилась вперёд и взяла с доски стакан.

– Ладно… Мне тоже налейте чуть-чуть, – отец под строгим взглядом матери налил ей на палец водки, себе и деду на два. И так засуетился, что чуть и мне не налил. Посмеялись, выпили, мать в отвращении перекривилась, – и как вы её пьёте?

Отдышавшись и легонько закусив, она поднялась со стула: – Ладно, вы тут не особо. Борька, пошли спать….

Но я активно воспротивился, пообещав, что через полчаса приду и остался в тёплой компании, а через некоторое время, не заметив, сладко задремал. Очнулся на мгновение, когда отец приподнял меня, а дед заботливо подкладывал матрац и снова заснул. Потом проснулся, в полусне услышал обрывок рассказа отца: – …..я весь в пуху и в перьях, а она вцепилась в меня…., – и снова сладкие объятия детского сна.

Проснулся от недовольного ворчания матери, будившей меня. Отец с дедом посмеивались, а я сонно щурился на яркое пламя.

– Мы ещё тут подежурим…, – а мать с досадой махнула рукой и повела меня, засыпающего на ходу в гостиницу.

Дежурили они до утра. Дед сразу лёг спать, а отец умчался к телефону, узнавать, когда будет машина. Но там опять что-то не клеилось и машина появилась только в четыре часа дня, когда начало смеркаться. Грузились не долго, но всё равно выехать с Бубыла удалось лишь в 6 вечера. Мы с матерью и Мишкой сидели в тёплой кабине, а отец и дед в кузове. Мать здорово переживала за них, как бы не поморозились и не знала, что знал я. Пока туда-сюда дед сгонял в Бубыльский магазин и теперь, соорудив из домашних вещей подобие уютного гнезда, отец с дедом довольные окончанием путешествия квасили.

А я на всю жизнь запомнил эту поездку по зимней дороге, когда в свете ярких фар из темноты появлялись то загадочные замки с высокими крепостными стенами, то белые и величественные горы с острыми пиками, то развалины крепостных стен, то ещё что-то. Всё это было вычурным нагромождением снега на обочинах, после прохождения тракторов, чистящих дорогу. А уж свет фар, игра теней создавали эти сказочные картины и пейзажи.

Приехали мы в посёлок Рассольная поздно вечером. Проехали по коротенькой и тёмной улице, тускло освещаемой лишь двумя фонарями. Остановились в самом конце улицы у последнего дома на четыре квартиры. И уже в двадцати метрах в свете фар виднелся густой и тёмный лес. А напротив большая бревенчатая изба. Нас ждали, соседи жарко натопили квартиру и приняли деятельное участие в разгрузке и затаскивании наших домашних вещей во внутрь.

Мишка уже практически спал на руках у матери, руководившей куда и что ставить, а я зевал во весь рот, равнодушно сидя в комнате и сонно глядел на царившую кругом суету, вяло ожидая, когда и меня родители устроят спать. Так и заснул на стуле и даже не помнил, как меня раздели и уложили с братом спать на матрац.

Проснулся рано утром от вкусных запахов, исходящих из кухни. Встал с матраца и первым делом решил осмотреть наше новое жилище. Мда…, это не Вижаиха. Две комнаты. Большая была вытянута в длину метров пять и три с половиной в ширину. Вторая под прямым углом к большой и тоже длинная, и два раза меньше большой. Тут наверняка будет спальня родителей, а мы с братом будем спать в большой комнате. А где же тогда будет спать дед? Его нашёл в небольшой, но тёплой кладовой, сразу за печкой кухни. Метра полтора в ширину и длиной три метра. Дед сладко спал на брошенном на пол тулупе и я не стал его беспокоить. Только тихонько открыл дверь, посмотрел во внутрь и тихо закрыл. Кухня была больше чем на Вижаихе, но не на много и тут уже сидел брат и с удовольствием уплетал горячие блины, макая их в растопленное солёное масло. Ух ты!!! Я тоже хочу и сходу присоединился к трапезе. А ещё через несколько минут появился отец. Он ходил на работу и отпросился ещё на два дня для обустройства. Мы уже с братом поели, попили чаю и наше место занял отец и проснувшийся дед, а мы оделись и пошли знакомиться с посёлком.

А на улице была благодать. Морозец градусов в десять, что по уральским меркам почти тепло, солнце слепит глаза через чистый снег обильным сверканием искорок. Вышли на высоконькое крыльцо и осмотрелись. Да.., вечером и в темноте не ошиблись – наш дом был самым крайним в посёлке и лес, зелёные ёлки засыпанные толстым слоем снега толпились в двадцати метрах. На наше крыльцо выходила ещё одна квартира, но моё внимание привлекла стайка девчонок играющих перед большой бревенчатой избой и украдкой поглядывающих в нашу сторону. Нужно идти знакомиться и важно спустился вниз. Девчонки насторожились, с любопытством уставившись на меня. Они были на мой взгляд моими ровесницами и я смело подошёл.

– Мы вот вчера приехали и будем тут жить…

Быстро перезнакомились – Вера, Света, Люба и Лариса А вскоре к нам присоединился ещё один пацан – Игорь, брат Веры. И всей толпой отправились по посёлку. Одна улица из семи домов, но уже двухквартирных. Пять на нашей стороне и два на противоположной. На той стороне ещё стоял совсем маленький магазинчик, пожарка, где жил бесконвойник дядя Коля. В небольшой пожарке ещё была лошадь, большая, дружелюбная собака и сани с бочкой и водой, потом шёл оштукатуренный барак в одно помещение – это был поселковый клуб. И всё. Если не считать небольшой казармы, стоявшей на склоне горы, напротив Зоны. В эту же гору уходила единственная дорога, связывающая наш посёлок с остальным миром. Если идти мимо Зоны и дальше, то слева будет скромная поселковая баня, вмещающая за один раз человек семь. Справа и за Зоной стадион, потом сразу стрельбище, а напротив него промзона. И всего в посёлке проживало считая нас детей и наших родителей 72 человека. 35 солдат и человек двести зеков. Да…., это не Вижаиха.

Но больше всего меня поразила наша школа. Как раз та изба, напротив моего дома. И класс в школе был только один, где одновременно сидели и учились все школьники. В четвёртом классе было четыре ученика – это я добавился, Вера Копытова, её брат Игорь и Лариса В третьем классе Света Ягодкина, Люба Удальцова. Во втором классе Митька Лях…. Короче, нас в школе всего 12 учеников. Была в школе ещё одна небольшая комната, но это была комната молоденькой учительницы и там она жила.

Все подробности я познаю потом, потому что сегодня был первый день новогодних каникул и можно две недели спокойно гулять.

После обеда познакомился с соседями слева, их двери выходили на наше крыльцо или общее, чтобы вернее сказать. Фамилия у них Абросимовы и у них был сын Николай, но он старше меня на 4 года и учится в 8ом классе в ближайшем посёлке Лопач. Там была восьмилетка и с нашего посёлка там училось ещё двое – семиклассник Андрей и восьмиклассница, имени не помню. И Николай Абросимов с Андреем, как старшие пацаны, верховодили на посёлке. Но от того что они на целую неделю уезжали на Лопач на учёбу, то старшими среди пацанов оставались Игорь Копытов, брат Веры и я. Но об этом тоже узнаю позднее.

Слева от нас жил капитан Акишкин, врач и у него был сын – Сергей, одногодок моего брата. Кто жили в четвёртой квартире, не помню, потому что детей у них не было.

Быстро со всеми передружился и влился в дружный и тесный коллектив детворы. Так как были каникулы, да и погода способствовала, то мы с братом целыми дня пропадали на улице. В основном катались с горы на лыжах или на корытах. На Вижаихе надо было идти около километра до горы, откуда катались, а на Рассольной она была прямо перед посёлком и в двухстах метрах от моего дома. Мы забирались на самый верх и отчаянно мчались на лыжах вниз, с азартом прыгая через небольшой трамплин и меряясь, кто дальше прыгнул. Иной раз падали после прыжка, не удержавшись, и с размаху втыкались головами в снег или летели на животе в самое подножья горы, обрывая пуговицы на стареньких пальто или лёгких фуфайках. Вставали, становились вновь на лыжи и опять, расставив ноги с лыжами ёлочкой, шустро лезли на высоту, чтобы вновь лететь сломя голову вниз по лыжне и через слёзы, высекаемые ветром, разглядывать трамплин. А когда взлетаешь на него, надо ещё и сильно толкнуться ногами вверх, чтобы улететь ещё дальше, чем в прошлый прыжок. И опять летишь вниз, кувыркаясь через голову, теряя лыжи. А когда надоест кататься на лыжах, хватаем старенькие корыта, набиваемся туда и снова летим вниз в вихляющем стиральном агрегате и в какой-то момент, все дружно визжа, на полном ходу вываливаемся и летим вниз, чтобы через несколько минут вновь карабкаться на высоту.

Помимо высоты было ещё одно место детских игр, это замёрзшее болото около бани и вот там мы частенько катались, бегали и больно падали на твёрдый как камень лёд…

Я там один раз так хорошо приложился головой об лёд, что если был взрослым, то расшиб бы голову напрочь. А так мягкие, детские кости, зелёные искры из глаз и мозги только всколыхнулись и снова встали на место. Приходили мы после гулянок, с одеждой полностью заледенелой. Раздевались в коридоре и штаны, пальто просто стояли в полумраке прихожей, и лишь через минут десять, когда лёд на штанах подтаивал, они шумно падали на пол. Вот такие у нас были гулянки в детстве. Не то что сейчас.

Новый год мы встречали уже в благоустроенной квартире. Всё было расставлено по своим местам. Дед сколотил в кладовке уютный топчан, столик в изголовье, свет провёл и теперь это была его комнатка, где прижавшись к тёплому боку печки, он по ночам грел свои старые кости.

Отец с матерью совместили новоселье с Новым годом и за несколько часов до полночи, у нас за столом гудела хорошая компания сослуживцев отца с их жёнами. Мишка спал, я сытый и счастливый лежал на животе на диване болтая ногами в воздухе и восторженно наблюдал за взрослыми, которые спорили, ели, пили, общались друг с другом в непринуждённой обстановке праздника. А когда до Нового года осталось несколько минут, отец на правах хозяина наполнил стаканы и все торжественно встали, чтобы проводить старый Новый год и встретить следующий. Но вот в этот самый возвышенный момент произошёл казус. Наш шикарный радиоприёмник «Беларусь» негромко пшикнул, из его недр вырвалась струя чёрного дыма и он погас. Все весело зашумели за столом, а отец быстро метнулся в коридор, где у него был ящик с его инструментами и радио запчастями.

– Сейчас…, сейчас всё будет. Это конденсатор сгорел, – прокричал весело отец и уже через минуту ворвался в комнату с зелёным и длинным конденсатором в одной руке и плоскогубцами в другой. Развернул радиоприёмник, снял заднюю стенку. Выкусил плоскогубцами почерневший конденсатор, вставил новенький и сильно, пару раз обжал его концы, соединяя с чем положено.

– Всё…, потом припаяю…, – мигом щёлкнул по клавише цвета слоновой кости, с досадой произнеся, – не успел…

Из радиоприёмника лились торжественные звуки Гимна Советского Союза.

– Антоныч.., Антоныч.., – неслись со всех сторон восторженные клики, – да ты рекорд поставил по ремонту приёмника, – все зачокались стаканами, выпили, дружно прокричали – УРАааааа и застолье покатилось своим чередом.

Каникулы пролетели быстро и 11 января мать меня повела в школу. Вернее, мы с ней просто перешли дорогу и зашли в бревенчатую избу. Тут меня все уже знали, осталось только представить учительнице, уезжавшей на каникулы в другой посёлок, чтобы она записала меня во все свои документы.

Молоденькая девочка, это с высоты уже моих преклонных лет, а в то время, для моего возраста, взрослая девушка, которую мы звали по имени и отчеству Елена Павловна. Она закончила в прошлом году восьмилетку, которая считалась в стране в то время всеобщим средним образованием и так как в стране не хватало учителей, то летом прошла педагогические курсы в областном центре и получило право преподавать в начальных классах. Доброжелательно улыбаясь, она быстро записала мои данные в классный журнал, показала место за партой рядом с Игорем Копытовым и начала занятие. Вера Копытова с Ларисой сидели за нами и это был наш четвёртый класс. Дала всем, то есть четвёртому, третьему и второму классам задание по материалу, а сама стала более плотно заниматься с первоклассниками, которых было всего два. Потом со второклассниками и лишь в конце урока добралась до нас и урок закончился. Она прозвенела в ручной колокольчик и мы высыпали во двор на перемену. Побегали, побесились и по звонку колокольчика снова забежали в школу. Вот так, в принципе, мы и учились. Да и учить то там было нечего – Родная литература, арифметика, русский язык, рисование, пение. Так что учёба особо нас не затрудняла. И рассказывать тут в общем то и не о чём. И свободного времени было навалом, которое в основном шло на гулянки. Но наступили сильные январские морозы, когда особо не погуляешь и мне на глаза попалась, первая в моей жизни серьёзная фантастическая книга Герберта Уэллса «Война миров», рассказывающая о нашествии марсиан на землю. Я до этого читал только сказки и был просто ошеломлён, столкнувшись со взрослой литературой и открывшимся новым миром. Я просто влюбился в Герберта Уэллса как в писателя и прямо запоем прочёл всё остальное, что сумел нарыть в нашей крохотной поселковой библиотеке, которая представляла собой два небольших стеллажа в клубе, за экраном – «Первые люди на Луне», «Человек невидимка», «Машина времени».

Потом пошёл в читку Жюль Верн. И для себя открыл окно уже в другой новый мир и теперь с недоумением смотрел на сказки и другие детские книги и удивлялся – Как я мог с увлечением читать это? Вот с этого времени и стал заядлым книгоманом. Читал всё, что попадалось и первой жертвой стала домашняя библиотека, которую отец с матерью старательно собирали.

Одновременно, каждый день, с нетерпением ожидал прихода газеты Пионерская правда, где на последнем развороте, да во весь лист печаталась фантастическая повесть про советского лётчика, которого немцы сбили и тот пока падал без парашюта на землю, приобрёл способность летать и начал воевать таким образом с фашистами. Конечно, наивная детская дичь, но блин…. Как я ждал, да не только я, но и мой друг Игорь Копытов, каждый выпуск газеты. Дело было зимой, отличный зимник и почту доставляли чуть ли не каждый день. Но когда были сильные морозы или долгие метели, заметающие дороги, то почта опаздывала. Но зато потом приходило сразу несколько номеров Пионерской правды и мы с Игорем прямо впивались в эти драгоценные для нас газетные листы, прямо проглатывая содержание новых глав.

Но, конечно, книги, как бы их не полюбил, были на втором месте, а на первом это детство, когда ты гуляешь, играешь и дружишь с такими же как и ты сам. И всё это на свежем воздухе. Несмотря на то, что посёлок был маленький и его окружал густой лес, засыпанный глубоким снегом, для нас детворы было полно мест для игр и развлечений.

Мы бегали по единственной поселковой улице, катая друг друга на самодельных санках. Катались на них по укатанной дороге с самого верха горы, копали в снегу извилистые ходы или же прыгали с крыш сараев в сугробы, даже не понимая, что под снегом может много чего таиться опасного для нашей жизни или здоровья. Помню, мы с Игорем и другими пацанами пошли на солдатскую полосу препятствий прыгать в снег. Там стояла приличной высоты сколоченная вышка, вот оттуда и хотели сигать. Залез первым, прицелился и прыгнул. Надо сказать, приземлился в глубокий снег и по пояс ну очень удачно, когда под весёлые крики друганов выдрался из снега, то даже не шуточно испугался – приземлился буквально в десяти сантиметров от тонкой, но прочной жердины стоявшей под снегом строго вертикально. Ещё чуть-чуть и нанизался бы на неё. Смерть лёгким ветерком пронеслась мимо, а детский испуг уже через несколько минут просто улетучился. Но я получил хороший урок на всю жизнь. Хоть потом и прыгал всё равно, но уже с оглядкой и помня всегда про ту жердь.

Была у меня ещё одна увлекательная игра, в которую играл только один. Ещё на Вижаихе, а потом на Рассольной, зимой, я находил чистое снежное пространство с несколькими небольшими причудливыми бугорками, служившими для меня разнообразными целями. Набирал в кучу обледенелые снежные комки, стараясь брать одинакового размера с предназначением быть снарядами. И начинал, прицелившись, кидать в выбранные бугорки, обозначенные для меня как – пушки, пулемёты, танки или линии окопов, если на снегу образовывались линии. Мне очень нравилось, как вокруг импровизированных целей, когда ближе, когда дальше образовывались воображаемые воронки от снарядов и в эту игру мог играть часами, даже не подозревая, что когда–то, во взрослой жизни, стану профессиональным артиллеристом.

А вечерами, когда мы с Мишей укладывались вдвоём спать на диване, выключался свет и я начинал рассказывать младшему брату разные фантастические истории из жизни пацанов Рассольной.

– …… и вот Серёга Акишкин, вместе с Лёшкой Бессолицыным, Митька Лях тоже с ними был, стащили у своих отцов кучу капсюлей, две банки дымного пороха. А у солдат с нашей казармы утащили канистру бензина и решили всё это взорвать недалеко от посёлка, чтобы поглядеть какой получится взрыв. Всё сделали как надо и стали решать – Кто будет поджигать?

– Лёшка должен поджигать, потому что он больше всех стырит у отца капсюлей и пороха…, – авторитетно подсказывал брат.

– Ан нет…, – возражал я, – Лёшка как раз сказал, что это должен сделать Акишкин. Но пока они так решали, то не заметили, как Митька Лях достал из кармана спички, отцовскую папиросину и решил закурить. Но стоял рядом с кучей и как только он чиркнул спичкой, то всё это как – ДОЛБАНУЛО…, – последнее слово я неосторожно и громко выкрикнул в ночной темноте, отчего сразу со спальни родителей донёсся недовольный сонный голос матери.

– А ну тихо там… Спать быстро, полуночники. Нам завтра с отцом на работу….

И понизив голос, я продолжал: – Как взорвалось всё, как задымилось кругом, ни черта не видно. Кто-то в дыму вопит. А Митька Лях стоит, вылупив глаза, и смотрит испуганно в дым. А дым рассеялся и стоит около взрыва Серёга Акишкин рот разинув и без штанов… У него штаны взрывом унесло, а Лёшка Бессолицын бегает вокруг с обожжённой задницей и хлопает себя по дымящейся жопе и чего-то орёт…., – брат неосторожно громко заливается от смеха, представляя такую смешную детскую картину, а мы снова из спальни получаем родительский окрик. Притихнув, продолжаю рассказывать про дальнейшие весёлые приключения наших пацанов.

Да и сами шкодили не по делу и опасно. У отца был фотоаппарат, куча проявленных плёнок и решили мы с братом сделать дымовушку. Скрутили, свертели, завернули в золотинку от давно съеденного шоколада. И нет чтобы зажечь её на улице. Зажгли прямо в спальне родителей. Держал в руках Мишка, а я поджигал. Так она как пыханула, как задымила. Да так неожиданно, что мы, блин, испугались и в испуге кинули её на кровать родителей. Выскочили из спальни и закрыли дверь.

Что делать? Ведь сейчас пожар будет, а родителей дома нет. Через минуту приоткрыли дверь, а оттуда дым как повалил…. Дома был только дед, которого мы боялись. Но страх большого пожара пересилил и мы ломанулись в его каморку, где он спокойно читал книгу, даже не представляя, что сотворили внуки.

– Дед, горим…. В спальне…., – проорали мы в эту благостную каморку и деда как подорвало. Вскочил, побежал в комнату, нырнул в едкий и густой дым и через секунд тридцать выскочил оттуда с ватным одеялом в руках, с чёрным, тлеющим пятном прямо посередине и выбежал на улицу. Где и затоптал одеяло в снегу. Больше там ничего не пострадало, через пятнадцать минут дым через форточки выдуло на улицу, но остался стойкий запах горелого тряпья. А вечером мы от родителей получили хорошую трёпку.

Частыми гостями поселковая детвора была и в местной пожарке, которой заведовал добрый бесконвойник дядя Коля и он всегда встречал нас с радостью и грустью. Хоть он и был зеком, но пользовался за свой честный характер уважением у офицеров и остальных жителей посёлка. Да и попал он в лагерь по русской дурости из-за выпивки и всегда привечал нас, тоскуя по своим детям, оставленным им где-то далеко. В пожарке, вместе с дядей Колей проживала безропотная лошадь Машка, а также большой и умный пёс Шарик, любимец всего посёлка и он позволял нам играться с ним по всякому. Но один раз он меня хорошо тяпнул и за дело.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.