# Русские подвижники XIX века

Евгений Николаевич Поселянин

В книге известного писателя, впоследствии новомученика, Е. Поселянина (Погожева) рассказывается о жизни и подвигах отечественных подвижников православия, многие из которых были прославлены в лике святых.

По благословению

Митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского ВЛАДИМИРА


© «Сатисъ», оригинал-макет, оформление, 2003

## От составителя

Сколько диких, безумных нападок было за последнее время производимо на Православную Церковь!

И даже у лиц, привязанных к ней сыновней любовью, невольно слагался вопрос, таково ли ее воздействие, как в прошлые века, все так же ли она спасает людей и вырабатывает в лучших из них тот высокий строй жизни, который принято называть святостью.

Некоторым ответом на этот вопрос является эта книга, представляющая собой первую попытку собрать в одно целое краткие жизнеописания наиболее выдающихся русских подвижников истекшего столетия.

Здесь люди разнообразных положений, склада дарований. Одно из них общее – неослабевающий всю жизнь порыв ко Христу. Какая во всех неутолимая духовная жажда, какое благородное стремление к истинной и полной свободе – освобождению себя от пут зла и созданию в себе человека по образу и подобию милующего, греющего, прощающего, чистого, кроткого Христа Спасителя.

Не нам мерить людей! Но грех ли будет думать, что дивный старец Серафим по чрезвычайности подъема своего духа не уступает наиболее аскетическим, наиболее удивительным лицам славнейших эпох христианства? Что митрополит Московский Филарет так напоминает тех великих Отцов Церкви, которые во времена церковных бурь выяснили всю истину церковного учения, установили формы церковной жизни. Что кроткий епископ Феофан является как бы продолжателем дела столь дорогого русскому народу святителя Димитрия Ростовского, и, между тем как один своей бесценной Четью-Минеею говорит: «Вот до чего возвышались люди», другой своими книгами указывает: «Вот кратчайший путь, чтоб следовать за теми людьми».

Нет, Церковь цветет, плодоносит. Но дела ее, в противоположность делам мира, где маленькие люди подымают вокруг своих неценных, ненужных дел такой шум, – ее дела совершаются бесшумно, в святом сосредоточении. Эти дела видит и знает им цену русский простой народ, который по рассказам отцов продолжает любить людей, здесь помянутых.

Описанные здесь лица представлены преимущественно не со стороны историко-общественного значения их, а со стороны их нравственной крепости.

Составитель вполне сознает, что в его опыт включены не все подвижники XIX века и кое-что из рассказанного могло быть представлено полнее и ярче.

Но хотелось дать хоть что-нибудь, малое из многого, чтобы не оставались втуне такие воспоминания.

Скромный труд этот собран для верующих, для укрепления в них мысли, что все та же веет над миром сила Христова и те же дивные дары посылает Бог тем, кто искренно за Ним идет. И что русский народ поныне в лучших людях своих тот же богоносец, каким был всегда.


Е. Поселянин

Царское Село. 10 октября 1900 г.

## Филарет, митрополит Московский


Имя Филарета, митрополита Московского, занимает особое место в истории русской Церкви последнего века.

Он был для русской Церкви этого времени тем же, чем были для молодой возраставшей Церкви первых веков те великие епископы, которым присвоено название Отцов Церкви. Филарет как бы выяснил еще раз во всем том, что им написано, всю совокупность православного учения. А в самом себе дал как величавый, удивительный образ православного архипастыря, так и меру того, до какой глубины может дойти просветленный верою ум и дух человеческий.

Филарет родился 26 декабря 1782 г. в семье соборного диакона г. Коломны (Московской губернии) и назывался в миру Василий Михайлович Дроздов.

С детства подавал он самые блестящие надежды и с величайшим успехом проходил курс Коломенской семинарии, откуда перешел для прохождения академического курса в Троице-Сергиеву лавру

Он уже тогда любил уединение, предпочитая беседу с книгами беседе с товарищами. Развлечения знал лишь два: игру в шахматы и игру на гуслях.

Прослышав об учености Василия Дроздова, коломенские граждане явились к митрополиту московскому Платону с просьбой назначить его им в священники. Но митрополит, зная способности Дроздова, отклонил это предложение. Он хотел открыть Дроздову другой путь.

16 ноября 1808 г., после вечерни в Троице-Сергиевой лавре, Дроздов пострижен в монашество с именем Филарета.

Уже до того времени о нем прошла молва как о выдающемся проповеднике. Первое его слово произнесено 12 января 1806 г. – в день, когда лавра празднует свое освобождение от польских полчищ в эпоху Смутного времени.

Таким образом, это первое его слово было посвящено прославлению того величайшего из русских святых при. Сергия, которому всю жизнь Филарет был так близок духом и образ которого он такими яркими проникновенными красками рисовал столько раз в своих проповедях.

Через три месяца было произнесено «Слово в великий пяток», в котором уже видны чрезвычайные способности проповедника.

В начале января 1809 г. иеродиакон Филарет вызван в Петербург наставником философии во вновь открывавшуюся духовную академию.

Здесь он разом выдвинулся на вид и имел возможность показать свои дарования.

Деятельность Филарета, достигшего в скором времени положения ректора академии, была неизмерима.

Он преподает, пишет обширную записку для супруги императора Александра I, императрицы Елисаветы Алексеевны, – «Изложение разности между восточною и западною Церковью», рассуждение «О нравственных причинах неимоверных успехов наших в Отечественной войне», для студентов академии – введение к книгам Ветхого Завета, записки о книге Бытия, начертание церковно-библейской истории. Все, что он писал, было так ново, так глубоко, так блестяще, что целые неизвестные горизонты открывались пред глазами читателей. Глубина мысли, неотразимость логических приемов, крепко обоснованных доказательств – отличительные черты его произведений.

Школа Филарета – круг его воспитательного влияния, перенесенного им так скоро в Москву и так долго действовавшего там, – образовывала в людях непреклонную волю, сильный ум. Люди этой школы могли жить своим умом, руководиться своим собственным рассуждением. Здравый житейский смысл совмещался в них с книжной ученостью.

Во время пребывания Филарета в академии упрочилась за ним окончательно слава первого русского проповедника.

Проповеди Филарета удивительны во всех отношениях. Смелость мысли его поразительна. С дерзновением беспредельной веры он погружается в созерцание тайн божественных, ведя за собой слушателя в самые высокие области мира веры. И этот всепроникающий ум соединен в нем с восторженным одушевлением, действующим тем сильнее, что порывы этого воодушевления как бы сдерживает постоянно могучая сила воли уравновешенного, мерного проповедника, соединенная с младенчески умилительной теплотой веры. Чрезвычайное соответствие глубокой мысли с ее внешним выражением – словом, сила, своеобразность речи, весь какой-то неуловимый великий дух, запечатлевающий всякое слово Филарета, – все это ставит его на высоту, какой не достигала никогда еще русская проповедь и которая, вероятно, никогда не будет превзойдена.

Не богослов только, не возгласитель церковного учения слышится в этих проповедях, а поэт, действующий на сердце человека образами, писанными удивительно яркими красками.

Какая сила и поэзия, например, в первых словах Слова в Великий пяток перед Плащаницею: «Чего ждете вы ныне, слушатели, от служителя Слова? Нет более Слова!»

Или вот дивная нарисованная им картина первоначальной обители при. Сергия… Прерывающимся от волнения голосом развертывал тогда великий проповедник в своем слове эту картину, и плакали слушатели:

«Прости мне, – говорил он, – великая лавра Сергиева, если мысль моя с особенным желанием устремляется в древнюю пустыню Сергия. Чту и в красующихся ныне храмах твоих дела святых, обиталища святыни, свидетелей праотеческого и современного благочестия; люблю чин твоих богослужений, и ныне с непосредственным благословением преподобного Сергия совершаемых; с уважением взираю на твои столпостены, не поколебавшиеся и тогда, когда колебалась было Россия; знаю, что и лавра Сергиева, и пустыня Сергиева есть одна и та же благодатью, которая обитала в преподобном Сергие, в его пустыне, и еще обитает в нем и в его мощах, в его лавре; но при всем том желал бы я узреть пустыню, которая обрела и стяжала сокровище, наследованное потом лаврою. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено здесь имя Пресвятой Троицы? Вошел бы я в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом горящая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свечи, и пламень их досягает до неба, и ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной… Отворите мне дверь тесной келлии, чтобы я мог вздохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором отпечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных… Дайте мне облобызать прах ее сеней, который истерт ногами святых и чрез который однажды переступили стопы Царицы Небесной… Укажите мне еще другие сени другой келлии, которые в один день своими руками построил преподобный Сергий, и в награду за труд дня и глад нескольких дней получил укрух согнивающего хлеба… Посмотрел бы я, как, позже других насажденный в сей пустыне, преподобный Никон спешно растет и созревает до готовности быть преемником преподобного Сергия… Послушал бы молчания Исаакиева, которое, без сомнения, поучительнее моего слова… Взглянул бы на благоразумного архимандрита Симона, который довольно рано понял, что полезнее быть послушником у преподобного Сергия, нежели начальником в другом месте… Ведь это все здесь: только закрыто временем или заключено в сих величественных зданиях, как высокой цены сокровище в великолепном ковчеге! Откройте мне ковчег, покажите сокровище: оно непохитимо и неистощимо; из него, без ущерба его, можно заимствовать благопотребное, например безмолвие молитвы, простоту жизни, смирение мудрования»…

Назначенный викарием петербургской епархии, он недолго прослужил в этой должности и назначен архиепископом Тверским.

В Твери в течение ста дней он обозрел епархию, в каждом храме ее без приготовления произнося поучение. Только что начал он действовать в Твери, как был перемещен в Ярославль, а оттуда менее чем по истечении года – в Москву (24 марта 1821 г.).

В 1823 году явился знаменитый труд Филарета «Христианский катехизис православной кафолической восточной грекороссийской Церкви», по которому поныне обучается вере вся русская молодежь.

Пользуясь особым доверием императора Александра I, Филарет писал по его поручению Манифест Императора, в котором тот передавал права престолонаследия помимо второго, отрекшегося от престола, брата Константина – Николаю Павловичу.

Сперва, по неведению этого манифеста, когда дошла весть о кончине в отдаленном Таганроге Александра I, народ приведен был к присяге великому князю Константину Павловичу, затем, когда выяснилось отречение того, надо было вновь приводить к присяге – уже Николаю Павловичу В Петербурге эти обстоятельства послужили одним из поводов к так называемому Декабрьскому бунту В Москве, благодаря твердости Филарета, все обошлось спокойно. Он, при получении Манифеста Императора Николая, вынес из алтаря государственные акты, прочел Манифест Александра I, отречение Константина и произнес: «По уничтожении силы и действия данной присяги непреложным от нее отречением того, кому она дана, – тут он осенил народ на три стороны крестом и выговорил слова новой присяги: – Я, нижепоименованный, обещаюсь и клянусь».

На коронации государя Филарет был возведен в сан митрополита.

Почти все время состояния московским митрополитом Филарет прожил безвыездно в Московской епархии. Вследствие некоторых недоразумений он с неприятностями покинул Петербург в мае 1824 г. и уже навсегда.

Как впоследствии ни просили Филарета возвратиться туда, его решение не выезжать более в этот город осталось непреклонным.

С окончательным переселением в Москву его учено-литературная деятельность почти прекращается, заменяясь проповедничеством. Кроме того, всей душой он отдался устройству епархии, бывшей до него в довольно запущенном состоянии.

Близким наблюдением за духовно-учебными заведениями, в его время в его епархии достигшими полного расцвета, он как бы создал целое поколение прекрасного, развитого, истинно православного духовенства.

Чрезвычайно строгий и настойчивый в своих требованиях, он вместе с тем был чрезвычайно внимателен к духовенству, входя во все подробности всех его нужд, глубоко вдумываясь в обстоятельства тех отдельных случаев, которые вызывали его вмешательство.

Он оказывал особое почтение заслуженным священникам, и бывали примеры, что он, всегда слабый, был доступен и в ночные часы и, после двухдневной поездки по осенним дорогам внутри епархии, с освящением двух храмов, поспевал ночным переездом в Москву на отпевание приходского священника.

Величайшее уважение всей России окружало Филарета. Иностранцы, приезжавшие в Москву, старались увидеть его, как удивительное явление. Высоко ценился голос Филарета в вопросах государственных, и почитавший его государь Александр Николаевич часто совещался с ним о важнейших вопросах управления. Так, Филаретом составлен Манифест на освобождение крестьян.

То обаятельное впечатление, какое оказывал митрополит Филарет на современников, нашло себе прекрасное выражение в известном стихотворении Пушкина «Стансы».

В часы забав иль праздной скуки,
Бывало, лире я моей
Вверял изнеженные звуки
Безумства, лени и страстей.

Но и тогда струны лукавой
Невольно звон я прерывал,
Когда твой голос величавый
Меня внезапно поражал.

Я лил потоки слез нежданных,
И ранам совести моей
Твоих речей благоуханных
Отраден чистый был елей.

И ныне с высоты духовной
Мне руку простираешь ты
И силой кроткой и любовной
Смиряешь буйные мечты.

Твоим огнем душа согрета,
Отвергла мрак земных сует,
И внемлет арфе Филарета
В священном ужасе поет.

Эти вдохновенные строфы вот по какому поводу вылились у Пушкина.

Когда Пушкин написал полное глубокого отчаяния стихотворение:

Дар напрасный, дар случайный,
Жизнь, зачем ты мне дана?
Иль зачем судьбою тайной
Ты на казнь осуждена?

Кто меня враждебной властью
Из ничтожества воззвал,
Душу мне наполнил страстью,
Ум сомненьем взволновал?..

Цели нет передо мною,
Сердце пусто, празден ум,
И томит меня тоскою
Однозвучный жизни шум.

Митрополит Филарет ответил ему следующими строками:

Не напрасно, не случайно
Жизнь от Бога мне дана;
Не без воли Бога тайной
И на казнь осуждена.

Сам я своенравной властью
Зло из темных бездн воззвал,
Сам наполнил душу страстью,
Ум сомненьем взволновал.

Вспомнись мне, забвенный мною!
Просияй сквозь сумрак дум —
И созиждется Тобою
Сердце чисто, светел ум!

Прочтя этот ответ, Пушкин и написал свое знаменитое «В часы забав»…

Какая-то невыразимая духовная сила, стройность были в митрополите Филарете. Он ни на минуту, ни разу в жизни не спускался с высоты своего положения. Всюду и всегда был он все тем же: величавый православный архиерей. Казалось, все, что есть мелкого, неценного в человеке, в нем было упразднено, и совершенно верно выразилось о нем одно хорошо знавшее его лицо: «Он был как бы прирожденный – архиерей».

Внешность Филарета была замечательна.

Очень маленького роста, весь иссохший, он казался на вид слабеньким ребенком; но в этой маленькой фигуре было какое-то величие, поражавшее и державшее всех в некотором страхе. На лице, изможденном подвижничеством, с глубокой печатью постоянной упорной работы мысли, блистали чрезвычайной силой проницательные живые глаза, взгляд которых трудно было вынести.

Когда он служил, было что-то необыкновенное в тихой сосредоточенности его поступи, в звуках его негромких возгласов.

Он был истинный монах, строгий аскет в жизни и своих вкусах.

Сколько он спал, как рано вставал, – о том никто не знал. Уходя спать и вставая – келейник всегда заставал его за работой.

Прием посетителей, епархиальные дела, обширная переписка, частые служения, подготовление проповедей, отдых, состоявший в чтении газет и журналов, за которыми митрополит следил как за отголоском жизни, – все это занимало непрерывно весь день до глубокой ночи.

Имея особое чувство благоговения к при. Сергию, он любил уединяться в его лавру, где он был, по сану митрополита Московского, настоятелем. В окрестностях ее он устроил Гефсиманский скит, где и находил время от времени успокоение душе, жаждавшей сосредоточенного уединения с Богом, но обреченной на разнообразие и волнения обширнейшей кипучей деятельности и постоянные сношения с людьми. Здесь он мечтал и быть схороненным.

Московский народ окружал митрополита величайшею любовью. Толпы народа ждали всякое его служение благословения его, и он неспешно, вглядываясь во многих своим проницательным взором, осенял каждого крестным знамением.

Многие имели особую веру в силу этого благословения и молитв и видели над собою необыкновенные подтверждения этой веры.

Бесконечно милосерден он был к бедным, окружал самой теплой заботой своих родителей, и особенно мать, умершую в самых преклонных годах. Он поселил ее неподалеку от своего Троицкого подворья, покоил ее и почитал, и имел счастье наслаждаться в своих сложных занятиях ее бесхитростной привязанностью почти всю свою жизнь.

За год до кончины был торжественно отпразднован беспримерный юбилей 50-летия его архиерейского служения, и в бездне приветствий со всех концов России и из чужих краев помянуто все то значение, какое приобрел Филарет для русской Церкви.

Незадолго до кончины явился в видении митрополиту его отец и сказал: «Береги 19-е число».

19 ноября 1867 г., в воскресный день, митрополит с особой бодростью и одушевлением совершал литургию в своей домашней церкви. Через несколько часов он безболезненно отошел в вечность.

Вся Москва сошлась на поклонение усопшему, который был перевезен в Троицкую Сергиевскую лавру и схоронен в Церкви Святого Духа.

Много случаев доказали, как при жизни митрополита Филарета, так и по смерти его, ту помощь, какую духовная его сила оказывала людям.

Вот несколько из них.

Девочка восьми лет была расслаблена и не могла ходить. Недалеко от их дома митрополит должен был служить, и мать больной решила везти ее на службу. Девочку внесли в церковь и посадили на стул, а когда митрополит стал благословлять народ, и ее поднесли на руках. Получив от него благословение, она могла встать на ноги, вышла с помощью других из церкви и вскоре совсем окрепла.

Другая крестьянская девица с 7 лет сделалась немой. Ей было 20 лет, когда родственники привели ее к митрополиту Филарету, находившемуся тогда в Гефсиманском скиту. Митрополит спросил немую, как ее зовут. Мать ответила за нее: «Марья».

– Я не тебя спрашиваю, – заметил он, – и опять повторил вопрос. Немая отвечала: «Марья». Затем митрополит велел ей повторять за ним молитву Господню. В первый раз она повторила ее туго, во второй – совсем легко. И с тех пор говорила свободно.

Г-жа Б. страдала ногами и два года не могла ходить. Она хотела просить митрополита Филарета помолиться за нее и приказала везти себя на Троицкое подворье. В покои митрополита ее внесли на простынях. Выслушав ее просьбу, митрополит сказал ей: «И вы молитесь со мною». Он взял икону и медленно стал ею благословлять больную. В то же время она почувствовала крепость в ногах и встала.

С лестницы она сошла без помощи, твердой поступью, к изумлению сопровождавшей ее прислуги.

Дочь московского купца Е. в 1850 г. страдала сильным ревматизмом всего тела; никакие врачи ей не помогали, даже лежать она не могла, а все сидела.

В ночь на 3-е марта мать больной видела во сне митрополита Филарета молящимся над ее дочерью. Она отправилась на Троицкое подворье и просила митрополита помолиться за дочь.

Чрез три часа больная, которой мать рассказала о посещении митрополита, почувствовала себя лучше; в первый раз после трех недель легла и уснула, спала более полусуток. Она видела во сне митрополита, благословлявшего ее, и наутро встала, сама прочла утренние молитвы, и вскоре совсем оправилась.

16 октября 1849 г. митрополит исцелил 4-летнюю дочь купца Е., ничего не говорившую и все плакавшую. Она прочла ему молитву – «Богородице Дево, радуйся» – и выздоровела.

Одна женщина, у которой муж пил запоем, ходила к митрополиту просить его, чтобы он помолился за ее мужа, но она не была допущена прислугой. Ей посоветовали тогда объяснить свою просьбу, подходя в церкви под его благословение. Так она сделала, и муж ее вскоре перестал пить.

Известный писатель по истории Русской Церкви граф М. В. Толстой, будучи болен тяжкой болезнью, видел во сне митрополита Филарета. Митрополит исчислял ему разные его забытые им грехи, разъяснял неясные обстоятельства жизни, напомнил, что недавно он проезжал через один древний город, не поклонившись почивающим в нем святым: «Ты не почтил их, а они о нас молятся». Затем прибавил, что он не умрет от этой болезни. Жена графа отправилась к митрополиту и привезла от него икону Спасителя. Больной с этого дня стал поправляться. И именно с этих пор занялся описанием жизни святых и мест, ими прославленных, – труды, которыми он принес много пользы.

У вдовы лютеранки единственный сын – студент университета – заболел чахоткой; врачи объявили, что он безнадежный. Одна знакомая ее посоветовала сходить к Филарету, говоря, что многие больные выздоравливают по его молитвам. Поговорив с матерью, митрополит сказал: «Не скорбите: Господь милосерд!», спросил имя больного и сказал ей: «Будем молиться вместе!»

Дома вдова застала сына спящим, далее – он стал поправляться, и скоро совсем выздоровел.

В одной дворянской семье брат и сестра были различного мнения о митрополите Филарете. Раз зашел между ними разговор о прозорливости его, и брат объявил сестре, что испытает на деле эту прозорливость. Одевшись бедно, он отправился на Троицкое подворье и рассказал митрополиту, что над ним стряслось несчастье: сгорело его поместье и он находится в крайности. Тогда митрополит вынес пакет с деньгами и подал ему со словами: «Вот вам на погоревшее имение». Вернувшись домой, он с торжеством рассказал все сестре, которая этим была очень огорчена.

На другой день пришло известие, что в тот самый день и час, как он был у митрополита, был пожар в его имении, и на ту именно сумму, какую дал ему митрополит… Пораженный, он немедленно поехал к нему и все рассказал ему.

Вот что случилось с известным торговым деятелем В. А. Мед-вым.

В январе 1868 г. он возвращался в Россию по Каракумской степи из Кокана, куда ездил по торговым делам. Его сопровождал один русский и проводник-киргиз. Ехали на трех верблюдах. 15 января поднялся ужасный буран, мороз доходил до 40, дорогу занесло. Метель слепила глаза. Всадники и верблюды дрожали от холода. Они потеряли не только дорогу, но и направление, по которому надо было ехать, и плутали более 12 часов. Наконец верблюды остановились и жалобно кричали. Тоска страшная овладела людьми. Проводник предсказывал гибель. Его слова подтверждались валявшимися по сторонам дороги костями и скелетами… Тогда М-в предложил спутникам помолиться Богу о помощи и предаться Его воле… Молясь, он вспомнил Москву, свою родину, покойных своих родителей, близкого к ним митрополита Филарета (о смерти которого он еще не знал и у которого пред выездом принял благословение). Горячо помолившись, он прислонился к верблюду, и стал забываться. И тут ему представилось такое зрелище.

Шла процессия, впереди ее митрополит Филарет в полном облачении, с крестом в руках. Его под руки ведет отец М-ва и говорит митрополиту: «Благослови, Владыка, сына моего Василия». И митрополит перекрестил его, говоря: «Бог благословит тебя благополучно продолжать путь».

Видение кончилось, дремота М-ва прекратилась, и вдруг он услышал лай собаки. Ни одной собаки между тем с ними не было. Все слышали этот лай, а верблюды сами повернули в ту сторону и бодро пошли в сторону лая. Пять или более верст раздавался пред путниками этот лай невидимой собаки и довел их до киргизского аула.

Подкрепившись, они спросили, где собака, которая привела их к жилью? Этот вопрос удивил киргизов: во всем ауле не было ни одной собаки…

Один московский книгопродавец, чтивший память митрополита Филарета, в 1883 году, вечером накануне дня св. Филарета Милостивого (1 декабря), имя которого носил митрополит, – собрался в театр. В это время ему приносят портрет митрополита, который ему давно хотелось иметь. Он купил портрет, а в это время ударили на соседней колокольне. Он спросил, какой завтра праздник, и ему ответили, что день ангела почившего митрополита.

Он призадумался и, вспомнив, что и торговлю свою он когда-то открыл 1 декабря, пошел ко всенощной…

Через несколько лет он взял более обширную лавку, когда все уже было перевезено, он пошел в церковь пригласить священника для молебна. В церкви служили панихиду по митрополите Филарете: опять было 1 декабря.

Через несколько дней, когда он открыл уже лавку для покупателей, входит простой русский мужичок и делает почин – спрашивает «Слова и речи» митрополита Филарета.

«Пусть умники, – заключил свой рассказ этот купец, – нынешнего века назовут все это случайностью. Но я, темный человек, не могу не видеть в этом благословения великого митрополита, и потому свято чту его память».

Постараемся выяснить себе, чем был Филарет для Москвы и для России.

Имя Филарета принадлежит Москве. Нельзя не назвать его, когда названа Москва.

Вот уже тридцать лет, как умер он. Сколько есть взрослых людей, которые не только не могут помнить его, но и родились после его кончины; а между тем вся эта выросшая после Филарета молодежь, если принадлежит к московским православным семьям, знает Филарета так, как будто видела его. Слишком сильна была личность Филарета, чтобы впечатление, произведенное им на современников могло прекратиться с его жизнью. Его образ остался живым на московской кафедре во всей свежести своих красок.

Множество рассказов, передающихся из уст в уста, от лиц, знавших его, продолжающие появляться в печати неизданные письменные труды его – все это дает ему такой отблеск жизни, что из этих отдельных частиц его существования составляется целый образ живого человека.

А между тем, при беспримерной известности его имени, при всем его обаянии, немногие, быть может, отдают себе ясный отчет в сущности заслуги Филарета, в том его чрезвычайном жизненном подвиге, на котором основывается его великое историческое значение для Церкви и России.

Чтобы понять это, надо обратиться к тому времени, когда суждено было начаться деятельности Филарета.

Первые десятилетия нашего столетия – тяжелая эпоха в летописи нашей Церкви.

Начавшееся с начала XVIII века невиданное дотоле отношение ко многим проявлениям церковной жизни, пагубное влияние идей, шедших с Запада, который находился тогда на высшей точке духовной растерянности, резкая перемена в положении монастырей, случившаяся при Екатерине II, и столь удивительные происшествия, как знаменитое дело Арсения Мацеевича, – все это, разом взятое, обессилило духовно-просветительную деятельность Церкви. В таких обстоятельствах началось столетие.

Со вступлением на престол религиозно-настроенного Императора Александра, казалось бы, должны были начаться иные времена; но улучшения происходят медленно. Тот самый город, куда из Москвы перенесено было при Петре церковное управление, был заполонен множеством разнообразных, нередко совершенно безумных еретических сект. Насколько сильны были они, каких влиятельных имели защитников, показывает дело восходившего церковного светила, ученого и подвижника – Иннокентия. За то, что он пропустил, в качестве цензора, книгу, обличавшую неправославные мнения, он был назначен в дальнюю епархию и вынужден был, несмотря на крайнюю слабость, в холодную пору оставить Петербург и совершенно больным ехать в изгнание (в Пензу), где через несколько месяцев и умер.

В такое время выступил Филарет.

Борясь с чрезвычайными трудностями, испытывая скрытые и явные нападки недоброжелательства, Филарет твердо провел свое дело и, умирая, видел его оконченным.

В чем же состояло это дело?

В эпоху столь распространенного умственного брожения, происходившего и от легкомыслия, и от невежества относительно родного православия, надо было еще раз установить неизменяемое, непреложное учение Церкви, выяснить ту чистоту православия, на которую делались столь дерзкие посягательства.

Подобно тому как в века языческих гонений на христианство, и затем в века ересей, сперва отдельные учители и Отцы Церкви, а затем вселенские соборы выработали и установили все отделы церковного вероучения, так Филарет, в век столь сильных и разнообразных нападок на Церковь, в своих бесчисленных трудах выразил в полноте все истины Православия, дав современной и будущей России основанный на многовековом опыте церковной жизни и на творениях всей совокупности учителей церковных совершенный кодекс того, «како веровали».

В этом выяснении истины Православия во всей чистоте ее и затем проведении ее в жизнь архипастырской деятельностью и состоит заслуга Филарета.

Вековечная заслуга его делает менее опасными все неправильные учения, все нецерковные мнения, которые могут возникать в наши дни. Филарет так подробно раскрыл, так прочно установил, в такой системе провел различные, заключающиеся в разных творениях разных отцов Церкви части церковного учения, что при свете его творений видна всякая неточность и ошибка в современном духовном писателе.

Авторитет Филарета особенно ценен в тех случаях, когда погрешности в учении исходят от лиц священного сана. Тот или другой отрывок из Филарета обнаружит всякую ошибку, и вот почему лица, имеющие более пристрастия к самочинию, чем к мнениям Церкви, относятся к Филарету с трудно скрываемым озлоблением, чувствуя в нем вечного и строгого судью, стоящего на страже Православия.

Бог послал Филарета Русской Церкви, чтобы пред теми днями, когда умножаются лжеучения, отлить содержание Православия в металлические, незыблемые формы, ясности очертаний которых нельзя закрыть никакими чуждыми придатками от глаз тех, кто прежде всего станет искать в жизни верности своей Церкви.

И вышло по воле Божией так, что это великое дело, за которое, быть может, митрополита Филарета назовут когда-нибудь Отцом Церкви, он совершил в том загадочном семихолмном городе с таинственной судьбой, который создан верой Русского народа и в продолжение пяти веков оберегал эту веру от иноземных «воров». Как Василий Темный под сводами Успенского собора с негодованием отвергнул братанье с ересью, как Гермоген ценой своей жизни чрез два века отстоял Русь от латинства, вооруженной силой вторгавшегося к нам, так Филарет в той же Москве еще через два века своими трудами вознес вокруг святыни Православия такую мощную ограду, что ее не поколеблют никакие приступы. И вот, совершив свое дело, отойдя туда, где молитвами московских чудотворцев совершаются судьбы главенствующей над Русью Москвы, – он остался в сердцах понявшей его русской столицы, среди других дорогих ей и незабвенных для нее людей.

За долгое время полустолетия Москва достаточно узнала своего митрополита, и в те дни, когда совершает его память, ее любовь к нему не будет смущена теми людьми, которые ставят себе задачей распускать низменные мнения про тех, кто принадлежит к числу народных святынь.

Такие люди говорят часто о сухости Филарета, не видят души в его проповедях. Но это показывает лишь, как распространено невежество, как часто берутся судить о том, чего не знают. Люди, читавшие Филарета, выскажут иное: удивление его глубокой сердечной вере, тому его пламенному дерзновению, с которым он углубляется в созерцание тайны нашего спасения. Тот, кто помнит его слова пред Плащаницей, слово о молчании Пресвятой Богородицы и иные слова о ней, помнит картину первоначальной Сергиевой лавры, нарисованную им так, что все слушатели плакали; те, чью душу Филарет заставлял трепетать восторгом и умилением, не скажут в ответ на те суждения: «и Филарет не лишен теплоты и сердечности», а скажут, что трудно найти большую силу сердечного воодушевления, которая в то же время сопровождается глубиной высокого богословского ума.

Смешными покажутся мнения о сухости Филарета тем, кто читал его письма. Можно ли заботливее, теплее относиться к знаемым, чем относился Филарет, например, к далеко не всегда спокойному и ровному А. Н. Муравьеву, которого он любил за его великую ревность к Церкви. С каким трогательным смирением на упреки за нескорый ответ на письмо извиняется он (и то редко, чаще же просто просит прощения) своими занятиями, или молит писать письма разборчивее.

Говорят еще, что Филарет был требователен к духовенству. Но отдают ли себе отчет, как возвысил он духовенство за сорок лет своего управления епархией, на каком уровне он его застал и в каком высоком состоянии оставил.

Что сделал он своими непосредственными заботами с учебными заведениями своей епархии, в которых видел лучший способ воздействия на улучшение духовенства и для которых филаретовское время было золотым временем? Он перевоспитал московское духовенство, выработал из него одно из лучших в России – и тем сделал бессильными те нападки, к которым враждебная Церкви часть общества любит прибегать.

Вспомним те черты, которые придают столько задушевной теплоты его образу, за которые любили его в нашей Москве: его нежную любовь к матери, неистощимое милосердие, глубокую смиренность, бесконечную преданность Церкви, благоговейное и неустанное, поминаемое доселе, служение в храмах, усердное почитание святых – того невидимого мира, которому он был так близок, его подвижнический быт и красной чертой проходящее чрез всю его жизнь аскетическое настроение, его тяготение к дальним, строгим обителям, его бережное, уважительное отношение к низшим, работавшим на других путях тому же делу Православия, его любовь к России и ее глубокое понимание, восторженное отношение к нему Пушкина, христианскую свободу и независимость его духа, наконец, в продолжение 60 лет ежедневный его, быть может, 16-часовой труд на пользу Церкви – и поймем тогда, что хулы на такого человека – только новые лучи в его славе, во исполнение слов Христа: «Блаженны вы, когда поносят вас!»

И народ московский, простой народ, чуткий в различении Божьих людей, еще при жизни признавал своего митрополита праведником. И вера эта не была посрамлена, а подтверждена многими явлениями, как при жизни его, так и по смерти.

Поминая святителя Филарета, оглядываясь на его закончившуюся жизнь, дадим себе отчет в том, что дал он для будущего. Филарет дал своему и будущему (нашему) времени живой образец, как в наши дни служить Церкви. Научимся от него безусловному подчинению Ее учению, установленному Сыном Божиим и выстраданному веками; малейшее отступление от него будем считать величайшим грехом и несчастьем и будем восставать против всего, что с этой чистотой веры несогласно. Научимся от него постоянному воодушевлению, научимся и вере его, при высочайшей мудрости сумевшего по простоте, теплоте и смирению своей веры быть наравне с простецами и детьми, которых веру ублажал Христос.

Митрополит Филарет стал исходной точкой и примером, по которому мы можем поверить и веру нашу, и дела, если мы стремимся работать для Церкви.

На Москве часто говорят: другого Филарета не будет. И действительно, он был одним из тех великих явлений, которые точно дружным, в продолжение нескольких веков, напряжением всех сокровенных сил своих выставляет изредка русская жизнь, и выходят тогда из недоступных глазу тайников в красоте чрезвычайной эти удивительные олицетворения родной народности. И счастлива Россия тем, что, наполнив Русь своими подвигами, словно не умирают эти люди, но и по закате их продолжают освещать России ее путь.

## Иннокентий, епископ Пензенский


Истинный инок, христианский ученый и исповедник преосв. Иннокентий, в миру носивший имя Илларион, был сын церковного, Павловского посада Московской губернии, причетника Дмитрия Егорова и родился 30 мая 1784 г.

С детства отличался он особой скромностью, и за то в Перервинской Московской семинарии, где обучался, получил фамилию Смирнова. Перейдя в Лаврскую семинарию, он окончил в ней курс, при ней же был определен учителем и чрез четыре года сделан префектом (инспектором). Чувствуя призвание к монашеству, в том же году он постригся. В 1810 г. поставлен он игуменом Угрешского, а затем Знаменского монастыря, в 1812 г. вызван в Петербургскую духовную академию бакалавром богословских наук и произведен в архимандриты. В Петербурге он приобрел известность даром проповедования. В 1813 г. он утвержден ректором духовной семинарии, с оставлением профессором академии, членом духовной цензуры и настоятелем Сергиевой пустыни.

Преподавая духовную историю, арх. Иннокентий, не желая порабощать себя предрассудкам иностранных ученых, решил самостоятельно проверять по источникам их исторические показания – и составлял собственные записки. Таким образом, вышло из-под пера его «Начертание Церковной Истории от Библейских времен до XVIII века»; оно выдержало много изданий и служило единственным руководством для преподавания в семинариях. Замечательны также труды его: «Богословие деятельное»; «Опыт изъяснения первых двух псалмов»; «Изъяснение Символа веры».

В праздничные дни арх. Иннокентий удалялся в Сергиевскую пустынь, и там без приготовления произносил вдохновенные поучения.

Служение Иннокентия в эти годы было постоянно награждаемо; он был возведен на степень доктора богословия, первоклассного архимандрита, назначен настоятелем Новгородского Юрьева монастыря, пожалован орденом св. равноапостольного князя Владимира 2-й степени.

Но не эта внешняя деятельность выдающегося архимандрита заслуживает внимания. Ценна его внутренняя жизнь.

С раннего возраста имея аскетические задатки, он особенно стал внимать себе с тех пор, как однажды при чтении Послания ап. Павла к Тимофею его воображение было поражено образом истинного служителя веры. Тогда, по глубокому смирению своему, он проникся сознанием своего недостоинства, стал самым строгим для себя судьей, его благочестивое настроение обратилось в пламенное духовное чувство, боязнь всякого дела и слова неправедного, постоянную брань с тонкими движениями самолюбия и самоугодия. Имя Господа стало его постоянным орудием, ревность Божия действовала в нем так сильно, что при чтении или беседе он должен был часто удаляться, чтобы скрыть свои слезы. Он любил учиться от самых простых людей и искал обличений своих недостатков. Зато и сам, если замечал в людях искреннее желание исправиться, – обличал их. Разум его был столь проницателен, что когда он беседовал с кем наедине, то, казалось, угадывал тайные помыслы и желания. Иные слышали от него указание их тайных грехов. Обращавшимся к нему за назиданием он объяснял необходимость постоянно помнить всюду и всегда имя Иисуса Христа и творить Ему неустанную краткую молитву: «Имя Иисуса Христа, как пламенное оружие в руках Серафимов, ограждает нас от нападения искушений. Пусть это одно неоцененное великое имя пребудет в сердце нашем. Пусть это имя будет и в уме, и в памяти, и в воображении нашем, и в глазах, и в слухе, и на дверях, и на прахе, и за трапезой, и на одре. Оно укрепит ум наш на врагов и, подавая вечную жизнь, научит нас мудрости без всякого мудрования». Также учил он о великой и непобедимой силе крестного знамения.

Праздных слов бегал Иннокентий, как огня, и говорил себе: «О Иннокентий, помни, что от слов твоих оправдишися и от слов своих осудишися».

В поучениях своих он не искал витийства, а произносил их с силой, воодушевлением и жаром. Во время службы видно было, что он предстоит самому Господу – молитва его сердца слышалась в возгласах, прорывалась во вздохах и слезах.

Осуждения он не терпел, и, когда раз один монах с негодованием передал ему о клеветах, распускаемых про самого Иннокентия, тот ответил: «Не укоряй, брат, а молись. Как могу питать гнев на врага моего? Самая моя одежда не напоминает ли мне о младенческом незлобии?» Всякие разговоры о пороках других он немедленно пресекал.

Глубоко скорбел Иннокентий о противоречии жизни обязанностям христианским. Он дивился, что, когда в церквах служба и пение, театры полны зрителями, заплатившими дорого за то, между тем как богатые из них скупятся положить грош на украшение храма.

Однажды пришел к Иннокентию бедный отшельник в ветхой одежде, и Иннокентий предложил ему одну из своих. Тот отказался. «Брат, – сказал архимандрит, – если ты ради Господа не примешь эту одежду, я отдам ее нищему или брату на дороге». Инок взял, наконец, одежду и сказал:

«Ныне ты одел меня; будет же время, когда ты оскудеешь и Господь оденет тебя, и я верую, что сбудется над тобою слово: дающий нищему – дает взаим Богу и примет сторицею». Слова инока в свое время в точности сбылись.

В келлии Иннокентия горела постоянно лампада пред иконами, и он, несмотря на слабость изнуренного трудами и постом тела, часто преклонял там колена с молитвой мытаря: «Боже, милостив буди мне грешному».

Семь лет продолжалась деятельность Иннокентия в Петербурге, удивительная по сложности и разнообразию должностей, – административная, учебная, ученая, цензорская, настоятельская, проповедническая, старческая – и наряду с этим аскетические подвиги.

Ярко горел его светильник, но уже стал истощаться. Умственные усилия надорвали уже и без того слабое здоровье Иннокентия. К этому присоединилась еще простуда. Однажды ночью, утомленный приготовлением записок к лекции на завтра, он стоял у аналоя и, обессилев, прилег тут же, на полу, чтобы скорее проснуться и докончить записки; но получил простуду и тяжко заболел, и уже более не оправлялся.

Способности, известность, деятельность Иннокентия обещали ему широкий путь. По обычному ходу дел ему предстояло чрез одну-две степени назначение на какую-нибудь из главных, историческую, знаменитую, кафедру, где его деятельность могла бы проявиться в полной силе, но Господь сподобил ревностного раба Своего, рано окончившего трудовую жизнь, завершить ее не в славе, а в скорбях, принятых за истину.

В царствование императора Александра I появилась в высшем русском обществе, особенно в Петербурге, наклонность к так называвшемуся на тогдашнем языке «внутреннему христианству». Неправильное учение это, шедшее часто в разрез с православием, клонившееся к отрицанию Церкви, породившее много сект с направлением нездорового мистицизма и бывшее предшественником появившихся в наши дни еретических толков, находилось под покровительством обер-прокурора Синода кн. Голицына, очень влиятельного в то время лица.

Архимандрит Иннокентий с сокрушением сердца взирал на распространение этого учения путем книг и не стесняясь высказывал свое о том мнение: «Слез не достанет у здравомыслящего христианина, – говорил он, – оплакивать раны, какие могут эти книги нанести, если будут читаемы в местах воспитания. От брожения и кружения умственного суемудрия так зломудрствуют, что душа содрогается от одного чтения иных книг».

В 1818 г. г-н Станевич составил книгу «Беседа на гробе младенца о бессмертии души, тогда токмо утешительном, когда истина оного утверждается на точном учении веры и Церкви». Книга эта довольно резко обличала лжеумствования так называемого «духовного христианства», распространявшиеся чрез повременные издания и переводные сочинения (Эккарстгаузена, Юнг-Штиллинга, г-жи Гюйон и др.). Ревнуя о чистоте веры, архимандрит Иннокентий, которому пришлось в качестве цензора просматривать эту книгу, не задумался пропустить ее, как вполне согласную со взглядом православной Церкви.

Архимандрит Филарет (впоследствии митрополит Московский) еще раньше советовал Иннокентию быть осторожнее в своем неодобрении так называемого «духовного христианства». «Нам, двум архимандритам, – говорил он, – не спасти Церковь, если в чем есть погрешности, а лучше обращаться к митрополиту, которого голос имеет более силы, нежели наши оба». Но Иннокентий держался того мнения, что должно поступать прямо, не заботясь, увенчается ли исполнение дела успехом.

«Не говорить, – так писал он потом, – правды тому, кому должно, – значит из страха робеть или из человекоугодия по-видимому терпеть: не говорить, потому что не видишь успеха. Успех не наше дело, а Господне; наше дело свидетельствовать потому во славу Господню».

Книга была издана и вызвала негодование и месть князя Голицына, и раньше весьма хорошо знавшего несочувственное отношение Иннокентия к так называемому «духовному христианству».

Автор книги, бедный, беззащитный человек, был выслан из Петербурга; на книгу наложен высочайший запрет (6 января 1819 г.) «с тем, чтобы сделан был строжайший выговор за неосмотрительность по пропуску сочинения, стремящегося истребить дух внутреннего учения христианского. Автор к суждению о бессмертии души привязал защищение нашей грекороссийской Церкви, тогда как никто на нее не нападает. Книга сия совершенно противна началам, руководствующим христианское наше правительство по гражданской и духовной части».

Было ясно, что и Иннокентию недолго придется оставаться в Петербурге.

Через шесть лет на имя министра народного просвещения – истинно русского человека – А. Н. Шишкова последовал указ, где сказано: «Многие, к вере относящиеся книги, часто содержащие ложные и соблазнительные о Священном Писании толкования, печатались в частных типографиях без всякого Синодского рассмотрения, и, напротив, книги, в духе нашей православной веры написанные, подвергались строгому запрещению. Таким образом, и книга под названием «Беседа на гробе младенца о бессмертии души» была запрещена и отобрана. Потому, вышеозначенную книгу, запрещенную, ныне митрополитом рассмотренную и одобренную, повелеваем дозволить печатать и продавать». Так разрешилось это грустное недоразумение, вызванное ложной ревностью.

Чувства Иннокентия во время воздвигнутого на него гонения можно видеть из писем его к одному преданному ему лицу: «Приятно, – пишет он 7 января, – приятно слышать обвинения в том, к чему отнюдь не причастен и в чем успокаивает совесть». От 8 января: «Выговора еще не слышу, тем более слабеет слабая душа моя. Видясь с князем во дворце в Крещение, заметил я, что он глубоко оскорблен. Но – между нами сказать – молился я за него во время приношения Господу бескровной Жертвы, и, не знаю отчего, с умилением сердечным, слезным – так Бог послал, – и смягчилось сердце… Если между мною и князем А.Н. не будет мира, то трудно мне являться в собрание к нему и ему трудно будет терпеть меня. Таким образом, я, как сор петербургский, как умет духовный, должен быть выброшен из Петербурга. Если и то угодно Господу, то, верно, к пользе общей, других и моей… Жаль, очень жаль, что бедный сочинитель, коего сочинение мною пропущено, в 24 часа выслан из города. Этому и я, безрассудный грешный, причиной. Если бы не пропускал его книги, он был бы в своем месте, при должности и в покое».

Архимандрит Иннокентий был назначен на Оренбургскую кафедру и 2 марта рукоположен во епископа в Казанском соборе. При посвящении лицо его сияло духовной радостью.

Вечером в келлии своей он сказал пришедшему к нему иноку: «Я раб недостойный, а почтен святейшим саном!» – и воспел благодарственную песнь Владычице: «Совет превечный!» Потом: «Се жених грядет в полунощи». Глаза его были полны радостных слез. Наконец, он в восторге запел: «Чертог Твой вижду, Спасе мой!»

Между тем здоровье Иннокентия все ухудшалось. «Мой путь до Москвы недалек, – писал он, – а смерть еще ближе. Когда придет, неизвестно, а известно, что нечаянно».

22 марта, по предстательству митрополита у Государя, во внимание к слабому от природы здоровью, изнуренному учеными и служебными занятиями, Иннокентий был перемещен на кафедру Пензенскую и Саратовскую и ему предложено спешить в Москву, где ему предписывалось, за смертью московского архиепископа, рукоположить одного епископа.

В день отъезда проститься к преосвященному Иннокентию собралось много народа; ученикам своим он дал каждому по проповеди своей, говоря: «Я дарю вам это в память меня и для того, чтобы по времени, сличая свои труды с моими, могли сказать: вот как слабо прежде писали. Я вас любил и желал осчастливить вас. Но теперь я разлучаюсь с вами, поручая вас Богу. Учитесь терпению».

Почитателям своим много дал он вещей на память.

«Сейчас сажусь в возок, – писал преосвященный. – Помолитесь, чтобы Господь подкрепил мою действительную слабость. Какая тяжесть лежит на голове, глазах, уме и еще более на сердце. Чем благословит Господь настоящий выезд? Все Ему предаю; только бы руки, коими предаю себя искренно, к Нему простирались Единому – вот мое желание».

Переезд в Москву совершенно изнурил Иннокентия, и он еле мог совершить рукоположение.

Через силу в четверг выехал на наречение – возвратился оттуда в полуобмороке.

«В воскресенье служил в Успенском соборе, рукополагал».

«Един Господь дал силы совершить такое великое дело. Зрители сомневались, совершу ли начатое. Я сам и трепетал, и был в полуобмороке, и надеялся, и чуть веровал милости Господа…

По окончании литургии едва добрался до кареты и чуть помню, как возвратился в квартиру, где и лечусь. Пока не выздоровею, в Пензу не поеду; пусть как хотят о том судят».

Служение в холодном в то время Успенском соборе окончательно разбило здоровье Иннокентия.

Три месяца должен он был прожить в Москве. Болезнь его была, по-видимому, водяная. Сперва во многом он терпел недостаток; но потом его окружили заботы благочестивых лиц, тронутых положением гонимого страдальца. Так сбылись слова странника. Особенно много помогла незабвенная православной ревностью своей графиня А. А. Орлова. Вообще много страдал он и нравственно. Разразившаяся над ним гроза глубоко потрясла его кроткую душу. Это видно из следующих слов письма его, в которых слышится глубокая боль: «Есть во мне боязнь людей, чтоб не сделали мне зла, родившаяся во мне по болезни». Когда, наконец, можно было преосвященному ехать, графиня послала с ним врача, окружила его удобствами и оплатила все дорожные расходы. Ехали шагом.

«Помолитесь, – писал он с дороги, – чтоб Господь благословил путь и жизнь и облегчил болезнь для продолжения телесной жизни, которую по благости Его хочется хотя некоторыми отрывками посвятить Его святому имени».

21 июня Иннокентий въехал в Пензу. Была ясная погода. Народ стоял по обеим сторонам улиц, а около собора и в соборе была толпа. Все были встревожены болезненным видом нового архипастыря: лицо его было бледно от сильных страданий, и голос дрожал от слабости. По совершении молебствия преосвященный сказал слово о мире. Несмотря на болезнь, он не пропускал ни одного праздника и воскресенья без служения и проповеди. Поучения его производили неотразимое впечатление на паству: он проповедовал со слезами. Совершая бескровную Жертву, он одушевлялся новой жизнью, и особенно во время призывания на Дары Святого Духа. Со слезами падал он ниц и, несмотря на тяжесть облачения для болезненного его тела, не позволял диаконам поддерживать себя. Он до того погружался при служении в молитву, что однажды, когда после Херувимской случилось волнение между присутствующими, так как в том же архиерейском доме произошел пожар, – он ничего не заметил.

Труды по устроению епархии предстояли обширные; духовенство не было на должной высоте; необходимых удобств жизни не было; дом был, как «шалаш или плохой трактир», полы подымались при проходе по ним, стекла закопчены и составлены из битых кусочков, везде протекало; казенный лесничий завладел архиерейской землей. Все надо было исправить и уяснить.

Быстро осмотрев городские церкви и побывав на испытаниях в семинарии, гимназии и духовном училище, преосвященный отправился по епархии. Его огорчила бедность церквей: в некоторых не было ни Библии, ни книг, составляющих круг церковный. Риз по три-четыре, одна шелковая, остальные холщовые. Посещение Саратова произвело отрадное впечатление на архипастыря; в нем уже было 10 храмов. В соборе преосвященный Иннокентий сказал проповедь на текст: «Возвеличим Господа со мною и вознесем имя Его вкупе». «Когда я произнес, – пишет он, – к народу: «Возвеличим Господа со мною!» – мне хотелось обнять всех и во едином союзе возвеличить беспредельно Великого; собрание было немалочисленно: собор, его крыльцо, притвор и окна наполнились зрителями».

На третий день по приезде в Саратов преосвященный окончательно изнемог и слег; чрез две недели, почти на смертном одре, он возвратился в Пензу, но не переставал заниматься делами епархии. Узнав, что комиссия духовных училищ вторично издает его «Церковную историю», он заботился об ее исправлении. Врач еле мог убедить его принимать лекарство. Взор больного был неотступно устремлен на Распятие. За неделю до кончины он передал тысячу рублей на содержание бедных учеников в уездном и приходском училищах в Пензе. «Кого благодарить?» – спросили его. «Иисуса Христа», – отвечал он.

Между тем он все слабел, не в силах был поднять и стакана с водой, но не оставлял пера до кончины. Погода ненастной поздней осени еще более усиливала страдание его. Казалось, что кожа от худобы присохла к костям его. Внешность Иннокентия, сиявшая спокойным духом, умилением и благоговением, походила на образ святителя Димитрия Ростовского.

«Не великое дело, – отвечал он, когда ему говорили о том, – иметь сходство по наружности. О, если б благодать Божия сподобила приблизиться к нему по духу».

Никто не слыхал от страдальца в его последнюю болезнь стона, и, когда высказывали ему соболезнования, пресекал их, говоря кратко: «Так Богу угодно».

9 октября ночью он позвал келейника и сказал: «Какое дивное видение мне представилось! Казалось мне, что небеса отверзлись. Двое светлых юношей в белых одеждах, слетев с высоты, предстали предо мной и, с любовью смотря на меня, взяли меня, немощного, и вознесли с собой на небо. Сердце мое исполнилось несказанной радости, и я пробудился».

10 октября утром преосвященный просил особоровать его и, напрягая последние силы, повторял молитвы и несколько подымался при помазании елеем. Потом язык стал неметь, дыхание прерываться, он крестообразно сложил руки на груди. Окружающие развели руки, чтобы не затруднялось дыхание, но он опять сложил их крестом.

Страдания длились до шести часов вечера, лицо было мирно. Один из окружающих стал читать псалмы; при словах 54 псалма «Аз к Богу воззвах, и Господь услыша мя» – капли слез выкатились из глаз умирающего; а на словах «Аз же, Господи, уповаю на Тя» – преосвященный Иннокентий вздохнул в последний раз и тихо предал дух Богу.

Он скончался 10 октября 1819 года, на 36-м году, пробыв в сане архиерея 7 месяцев и среди паствы своей 3 месяца.

Отпевал его предшественник его, живший в Пензе на покое, что всех поразило. При отпевании инспектор семинарии арх. Василий (впоследствии епископ Тобольский) произнес замечательную по силе чувства речь.

Вот отрывки из нее:

«Почто так рано, свет очей наших, почто так рано скрываешься от нас? Почто на самом восходе жизни твоей познаешь запад свой?

Едва успели мы, а многие еще и не успели облобызать тебя первым целованием, и ты уже требуешь последнего.

Восстань, пастырь добрый, услыши вопль чад, призывающих тя; преклонись на рыдание сирот, проливающих благодарные слезы у ног твоих!

Медленная признательность сердец, проникнутых твоими добротами, еще не успела принести жертвы, достойной тебя, а ты уже успел и душу твою положить за овцы твоя. Какая любовь может быть выше и сильнее сей?

О, если бы плач наш так же проник и оживил сердце его, как некогда слово его, слово жизни, протекало и оживляло наши сердца. Но он успел, и один трубный глас ангела силен возбудить его.

Напрасно мы мятежным воплем своим возмущаем мирный отдых твой, после трудов столько тебе нужный. Восприими венец правды, который уготован тебе за веру и подвиги твои! Соединись духом твоим с Господом, которого имя всегда носимо было во устах твоих и напечатлено было в сердце твоем! Но не оставляй нас и по исходе твоем!»

Кроме ученых трудов сохранились еще многоценные письма преосвященного Иннокентия.

Место могилы его – под престолом Казанского придела в Пензенском соборе. Доселе жители Пензы служат панихиды по нем. Память этого ревностного и прямодушного поборника Христовой истины, самоотверженного, незлобивого, младенчески ясного и благого пастыря, – сохраняется среди тех, кому дорога цельность и чистота православия.

## Амвросий, епископ Пензенский


Составитель известной книги, хотя и носящей справочный характер, как бы застрахованной от всеразрушающего влияния времени «Истории Российской иерархии», – преосвященный Амвросий Орнатский замечателен и как великий подвижник.

Сын диакона Чудского погоста, Череповецкого уезда, Новгородской губернии, он родился в 1778 г, окончил курс в С.-Петербурге, в Александро-Невской семинарии, служил в Новгороде инспектором и ректором духовной семинарии.

В Новгороде он сблизился с епископом Старорусским Евгением (Болховитиновым), впоследствии бывшим митрополитом Киевским, знаменитым ученым и историком русской Церкви.

Прослужив в Москве настоятелем Новоспасского монастыря, он был рукоположен в архиереи и назначен викарием Новгородским, а затем в 1819 г. – епископом Пензенским.

Именно с этих пор, со времени назначения его на самостоятельную кафедру, выступает с особенной силой крайняя своеобразность всего существа преосвященного Амвросия.

Епархия, назначенная ему в управление, была обширных размеров, охватывая собой также и всю теперешнюю Саратовскую и части Самарской и Симбирской, и требовала многих забот, чтобы стать сколько-нибудь благоустроенной. Бедность была поразительная, архиерейский дом в развалинах, собор не достроен, ризница убога до последней степени. Бедность и неустройство духовенства полные.

Все свои силы молодой епископ отдал епархии. Его ученая деятельность прекращается.

Строгость, суровость к себе и другим – вот качества, прежде всего бросавшиеся в глаза в преосвященном Амвросии.

Сам он был образцом воздержания. В Пензе он не ел ничего кроме хлеба, редьки и огурцов, Великим же постом он питался одной или двумя просфорами на целую неделю.

Нестяжательность его не знала границ. Раздав все свои деньги, он отдавал затем самые нужные вещи, даже полотенца. Безусловно точный в соблюдении церковного устава, того же требовал он и от других и в этом не знал никаких уступок. Настойчивость его и железная сила воли были непреклонны. Его характер выражался и в его наружности. Высокий, худощавый, с большими темными глазами, светившимися умом и энергией, с голосом громким, звучным, который возвышался до громового, – когда епископ был под влиянием сильного волнения, тогда собеседники невольно вздрагивали. Большей частью епископ был угрюм и молчалив и говорил редко. Он не хотел ничем поступиться от того убеждения, что он все остается монахом. Глубокая пропасть лежала между ним и высшим обществом Пензы; отношения сразу установились натянутые и все более и более обострялись.

В высшей степени епископ был требователен к тому, чтобы в храме стояли как следует. Не терпел он ни разговоров в церкви, ни перехода с места на место. Такие люди сейчас же подвергались при всем храме строгому выговору.

Так однажды одна из выдающихся по положению в городе женщин стала говорить в церкви. Амвросий начал ей резко выговаривать, а когда она хотела от стыда уйти, он закричал за ней: «Куда бежишь? От гнева Божия не уйдешь».

При непреклонной правдивости и прямоте Амвросия, его отношения с губернатором стали в высшей степени натянутыми, тем более что тот позволял себе притеснения по отношения к духовному ведомству, а Амвросий горячо отстаивал интересы церкви и духовенства.

Так как губернатор был человек небезупречный, то Амвросий, не стесняясь в своих проповедях, даже в присутствии губернатора обличал его действия, так что губернатор избегал ездить в собор.

Не будучи в состоянии бороться с Амвросием открыто, он начал подпольную борьбу, путем доносов и разных подвохов. Но прямодушный архиерей не последовал этому низкому примеру и действовал открыто, так что в городе, несмотря на суровость архиерея, ему сочувствовали в этой борьбе.

На духовенство Амвросий излил всю свою суровость, желая крутыми мерами поднять его на должную высоту, и получил от него прозвание Грозного.

Архиерей крепко держал в руках управление всей епархией, у него не было ни советников, ни приближенных.

Он рассылал одно за другим точные предписания и карал неминуемо тех, кто их нарушал. Особенно он требовал от священников, чтобы они говорили народу поучения, приказывая тем, кто не умел этого делать сам, читать чужие проповеди.

Усердно объезжая епархию, Амвросий всматривался во все; ничто не ускользало от его орлиного взора. Замеченных в провинности он отсылал надолго (несколько месяцев и более) в архиерейский дом в Пензу, который при нем стал как бы исправительным приютом для духовенства.

Самой же неприятной частью наказания считались его выговоры, действительно тяжелые при его остроумии, резких выражениях и суровом, приводившем в трепет, голосе. Впрочем, у всех было то утешение, что они страдали за действительную вину, а не по наушническим наветам. И, как ни был строг Амвросий, он никого в свою жизнь не сделал несчастным; всех виновных по исправлении назначал на места. При его справедливости, заглаживавшей тяготу его суровости, его время не оставило в среде духовенства тяжелой памяти.

Последствия же этих приемов были значительны. Явились хорошие проповедники и священники, столь же преданные долгу, как и он сам.

Деятельность Амвросия как священнослужителя была выдающаяся. Он достроил и отделал кафедральный собор, завел хорошую ризницу.

Бесконечно нетребовательный в своем домашнем быту, он обставлял пышно свои частые служения.

Множество духовенства, богатство облачений, яркое освещение собора, стройность обрядов – все усиливало впечатление, производимое личностью самого архиерея.

Особенно замечательным зрелищем были его всенощные.

Тысячи свечей горели в паникадилах, и среди темноты ночи издали светились окна храма. Величавый и сосредоточенный епископ, с ликом, как бы сошедшим со старинной иконы, был окружен сонмом духовенства, предстоявшим со страхом и благоговением. Он имел вид скорее ветхозаветного первосвященника, чем теперешнего епископа. Когда он выходил кадить, его сопровождала целая толпа диаконов. Одни шли попарно впереди с большими зажженными свечами, другие поддерживали его под руки, третьи заключали шествие… Он сам шел твердой поступью, медленно кадя иконам и народу. Все тихо было в церкви, точно замерло: раздавалось лишь пение, шаги архиерея, звон колокольчиков на его облачении.

Служение его было очень продолжительно и удлинялось еще более продолжительными проповедями. Иногда он служил в почти пустой церкви.

Проповеди его, говоренные всегда изустно, по суровости и дышавшему в них гневу напоминали грозные речи пророков. Он беспощадно громил порок и недостатки общества.

В 1824 г. в Пензе провел четыре дня император Александр I. К его прибытию город наполнился приезжими лицами, которых губернатор восстановлял против архиерея, надеясь, что слухи о строптивости его дойдут до государя.

В день приезда государя власти собрались для встречи на одном крыльце собора, а Амвросий направился к другим боковым дверям, которые находил более величественными, и, ответив на просьбы властей перейти к другим дверям, что распоряжения в соборе принадлежат ему как архиерею, – остался у них один без властей и встретил государя краткой и сильной речью. Ведя его по собору, он останавливался у икон, коротко назначал, сколько государь должен положить поклонов. Может быть, он надеялся навлечь на себя неудовольствие государя, чтобы быть уволенным от управления епархией, которое его очень тяготило. Но он, несмотря ни на что, произвел на государя впечатление человека хотя сурового, но справедливого.

Государь не один раз был у него и подолгу с ним беседовал. Между прочим, он советовал государю отказаться от бала, предложенного дворянством, так как он не одобрял этих увеселений. Государь говорил ему об его строгости к духовенству и сказал, что во время проезда его чрез Пензенскую губернию ему подано на него множество жалоб.

– Государь, – ответил ему епископ, – на тебя подали бы еще больше жалоб, если бы было кому жаловаться.

Потом, указав на свою панагию с изображением на ней распятого Христа, он промолвил: «Он ли не был свят, а и Его обвинили и распяли».

После шестилетнего пребывания в Пензе, Амвросий подал прошение в Св. Синод об увольнении на покой, выставляя на вид желание свое подготовить новое дополненное издание «Истории российской иерархии». На самом же деле он мечтал лишь о строгом монашеском уединении, так как, отправляясь из Пензы, отослал в Св. Синод все документы, забранные оттуда для дополнения своего труда, и исправленный печатный экземпляр истории.

Получив увольнение, он избрал для жительства Кирилло-Белозерский монастырь, в котором получил первое образование… Бедным странником покинул он Пензу. Раздав все свое немногочисленное имущество и все принадлежности архиерейского сана, Амвросий оставил себе небольшое количество книг и бумаг.

На прощанье он сказал: «Теперь здесь моего ничего нет!» – и уехал в простой монашеской одежде и шапке, в нагольном тулупе и на простых дровнях.

В Кирилло-Белозерском монастыре Амвросий весь отдался безмолвию, уединению и молитве.

Ему для жилья было приготовлено большое помещение, но он выбрал себе одну, самую отдаленную комнату.

Никто, даже келейник, не мог входить в нее. Никого почти он не принимал, даже монастырских властей и родных, которым велел сказать, что Амвросий мертв. Из келлии своей он выходил только в церковь, но редко.

Иногда, когда в церкви шла служба и народ был внутри, он подходил к одному из церковных окон, смотрел несколько минут вовнутрь церкви и уходил к себе.

Иногда по ночам выходил он на церковный двор, молился на церковной паперти, воздев руки к небу, или в келлии прп. Кирилла молился до утрени.

Когда приехали к нему родители, он позволил им пожить в зале его покоев, сам ставил для них самовар, но они почти не видали его самого и не входили в его келлию.

Письменно затворник уже ни с кем не сообщался. Подавали ему простую монастырскую пищу, но он не брал ее целыми днями, изредка пил вместо чая ромашку

Через келейника он раздавал всю свою пенсию (2000 руб. в год), употребляя ее на монастырь и на бедных. Он содержал двух сирот в училище и внес большой денежный вклад за содержание родителей в пустыни Новгородской губернии, когда те пожелали постричься.

Келейник у него был неисправного поведения: заперев епископа в архиерейских покоях, он исчезал иногда на несколько дней, оставляя его без пищи и в нетопленных комнатах. Тогда Амвросий делал все сам: топил печи, мыл полы и никому ни словом не пожаловался на келейника. Только с одной семьей сосланного туда полковника Дубовицкого епископ видался, принимал даже его малолетних детей, которые обращались с ним, как со своим человеком. Когда Дубовицкий получил разрешение вернуться, Амвросий присутствовал при обедне и напутственном молебне и самым теплым образом простился с отъезжавшими.

Коротка была подвижническая жизнь преосвященного Амвросия.

Ежечасное понуждение себя, суровый, беспощадный быт не оставили следа от его прежней красоты. Он походил на мертвеца. Но не жаловался, не лечился.

Полгода продолжалась его предсмертная болезнь. Через два года по удалении на покой он отошел к вечному успокоению. В праздник Рождества Христова 1827 г. с глубоким чувством он исповедался, приобщился Св. Таин и на другой день рано утром был найден почившим последним сном.

Он лежал на постели с лицом, обращенным к иконам, с правой рукой, сложенной для крестного знамения.

Кончина была одинока. Он погребен в Успенском соборе.

Так прошло это сокровенное 49-летнее существование.

Мало сохранилось известий о внешних его событиях. Глубокая тайна покрыла внутреннюю жизнь.

Но каким-то обаятельным, сосредоточенным в себе светом, какой-то могучей, непреклонной правдой влечет к себе память этого крепкого борца церковной истины.

И кто задумывался над тем, какие сокровища скрыты в жизни с Богом, – для тех за недоступной миру и над этим миром стоящей личностью епископа Амвросия чувствуются такие бесценные сокровища сильной Богом души.

## Антоний, архиепископ Воронежский и Задонский


Имя Антония, архиепископа Воронежского, при котором совершилось великое торжество обретения мощей святителя Митрофана, было широко известно при его жизни. Богомольцы, бывавшие в Воронеже, приносили домой рассказы об обаятельном образе Воронежского владыки; не умерла память о нем и по его кончине.

Преосвященный Антоний, в миру Авраамий Гавриилович Смирницкий, родился 29 октября 1773 г. в селе Повстине Пирятинского уезда Полтавской губернии. Его отец, окончивший курс Киевской академии, сперва был домашним учителем у помещика, потом в продолжение 50 лет был священником в селе и скончался в сане протоиерея. Авраамий был старший из семи сыновей его.

Усердие к церкви, набожность, тихость нрава были присущи Авраамию с раннего возраста. Отправляясь в храм, он выпрашивал у матери себе денег на свечи. Однажды на Новый год, догоняя отца, который, не будя мальчика, пошел служить утреню, Авраамий попал в прорубь. Божья сила удержала его на поверхности воды. Было еще совсем темно. В это время неподалеку ехали крестьяне. Почуяв тонущее дитя, пристяжная лошадь шарахнулась в сторону. Крестьяне остановились и, различив причину испуга лошади, вытащили мальчика.

Отец начал обучать грамоте Авраамия довольно рано, так что еще до десяти лет он часто заменял на клиросе причетников.

На одиннадцатом году отец свез сына в Киевское духовное училище, из которого он, как лучший ученик, перешел и в академию. Уже в те годы он внушал к себе такое доверие, что во время прохождения академического курса полтавский помещик Корицкий пригласил Смирницкого в качестве воспитателя своих детей. Он занимал с этими детьми особую квартиру, куда поселил и своих меньших братьев. Руководя этим молодым обществом, Авраамий Гаврилович ввел в их жизнь начала, подобные монастырскому уставу. Вставши рано, ученики молились Богу и, здороваясь с наставником, должны были сказать ему, какого Е[ерковь празднует в тот день святого. Несколько раз в неделю положено было читать дневные акафисты. Во исполнение же заповеди милосердия наставник принял на эту квартиру бедного престарелого странника и покоил его. Каждый день Смирницкий бывал у обедни и из церкви уже отправлялся на лекции. В большие праздники он любил ходить в Лавру и часто бывал при служении Киевского митрополита Самуила, отличавшегося праведной жизнью. Став архиереем, он старался подражать ему в служении. Развлечений он не любил, а свободное время употреблял на молитву, богословское чтение и беседу с подходившими к нему по настроению товарищами.

По окончании курса академии Смирницкому предлагали вступить в брак. Старший протоиерей армии Суворова предоставлял ему за своей дочерью свое место. Когда об этом доложили митрополиту Самуилу, находившемуся уже на смертном ложе, он, как бы в забытьи, долго не отвечал и наконец, открыв глаза, промолвил: «Не благословляю. Смирницкому другие пути назначены». Это были последние слова митрополита. Такой исход дела глубоко радовал Авраамия; брак смущал его; без колебаний он спешил исполнить давно задуманное дело, и новому митрополиту Иерофею подал прошение о пострижении в монашество. Увидав в первый раз Авраамия, митрополит сказал: «Не последний мне подарок от Киева г. Смирницкий. Нам подобает умаляться, а ему расти». Митрополит думал сделать его учителем риторики, но он изъявил решительное желание поступить в Лавру, «поучиться от святых учителей, почивающих в пещерах».

13 августа 1796 года, под всенощную на праздник перенесения мощей преподобного Феодосия, под трезвон колоколов Авраамий вошел в Лавру. Под утро во сне ему было знаменательное видение. Он точно пришел в келлию преподобного Антония и спрашивает видеть настоятеля. Скоро открылись двери и предстал преподобный Антоний, неся в руках большой потир со Святыми Тайнами. Авраамий пал ниц.

– Встань, – сказал начальник русского монашества, – и приобщись.

– Я не готов, я только что из мира.

– Приступи и приими.

И тогда Авраамий подошел и приобщился из полной чаши.

Так совершилось устроение в великой Лавре юного подвижника. Из мира он принес с собой удивительно ясное и светлое настроение, какой-то торжественный строй жизни, который уже достаточно обрисован сказанием о годах его юности, ту глубокую разумность и тихое обаяние благодушия, которые с первых лет влекли к нему сердца. Теперь эти свойства должны были еще усовершиться. Он шел царским путем, путем монастырского монаха, и умел на своем царском пути достигнуть многого.

«Во всякой добродетели» проходило первое время иноческой жизни Авраамия. На него возложены были послушания – на клиросе и исправление листов выходящих из лаврской типографии духовных книг.

На первой неделе Великого поста, 21 февраля 1797 г., Авраамий был пострижен в иноческий сан с именем Антония; с тех пор он получил еще новые послушания – чтение канонов и произнесение проповедей, и, кроме того, поручено ему было заведывать лаврской библиотекой. 20 ноября 1799 г. посвящен в иеромонаха и получил вскоре предложение – отправиться в миссию в Константинополь. Но Антоний просил позволения остаться в дорогой ему Лавре и усилил свои подвиги. Он строжайше содержал монашеское правило, надел власяницу, ночи проводил на молитве и только краткое время отдыхал на жестком ложе, покрытом черным сукном. Он редко ходил на трапезу, и ту пищу, которую по сочувствию приносил ему в келлию один из братии, он раздавал нищим.

Когда Лавру посетил знаменитый митрополит Московский Платон, он спросил Антония, почему он не пошел в учителя, и на ответ инока, что он пришел в Лавру, чтобы самому поучиться, возразил, что он ищет своего покоя.

– Точно, – отвечал Антоний, – того покоя, о котором Спаситель наш говорит: «Приидите ко мне вей труждающиеся и обремененнии, и Аз упокою вы».

Последовательно занимав несколько должностей, Антоний был назначен в 1814 г. начальником ближних (Антониевых) пещер. Эта должность, дававшая возможность постоянно находиться у рак великих угодников, была по нраву Антония; он думал о принятии схимы, но 2 января 1815 г. поставлен наместником Лавры.

С этим высоким званием усугубились обязанности Антония, который, назидая братию, не оставлял без внимания и богомольцев, гостеприимно открывая им двери своих келлий и поучая их в кротких беседах о православной вере, жизни святых, добрых нравах, – но с обязанностями усугубились и подвиги его. Он бодрствовал в молитве и священном чтении до полуночного колокола, по которому шел он к заутрене, и только после службы давал себе краткий отдых. Входя во все подробности лаврской жизни, ежегодно Антоний начинал братский сенокос, делая «первую ручку», т. е. впереди всех скашивая первую полосу.

В 1816 г. в сентябре посетил Киев император Александр! и несколько раз был в Лавре. Между прочим, указывая на колокольню, по случаю царского приезда горевшую бесчисленными огнями, государь спросил наместника: «Долго ли она будет в таком блеске?»

– Пока не истощится материя света.

– А там что?

Поклонясь государю, наместник молчал. Тогда государь докончил: «Угаснет. Такова и земная слава! Вот там у вас цари (в пещерах). Они торжествуют восемьсот лет над тлением».

12 сентября наместник по назначению государя и в его присутствии служил в церкви преподобного Антония, в пещерах. Пел придворный хор и по окончании службы государь спросил наместника, хорошо ли они пели.

– Скороспешно, так что я затруднялся в чтении молитв.

– Люди дорожные, – пояснил государь.

А наместник на то ответил: «Дело Божие должно делать в надлежащем порядке». После того государь рассказывал Антонию, как встречал он, окруженный 80 тысячами русского войска, Пасху в Париже. Много раз был приглашаем Антоний для беседы к государю, который пожаловал ему при отъезде наперсный алмазный крест в двенадцать тысяч.

В 1818 году наместник Антоний возведен в сан архимандрита.

В 1825 году Воронежская епископская кафедра осталась праздной. Митрополит Киевский Евгений, родом из Воронежа, говорил, что Бог благословит Воронеж, если туда назначать Антония.

31 января 1826 года архимандрит Антоний в соборной Лаврской церкви Успения Богоматери рукоположен во епископа граду Воронежу. Пред отъездом он говорил: «Не надеюсь на себя, там есть два святителя Христовы – Митрофан и Тихон. Их молитвы подкрепят меня».

С великим нетерпением ждали в Воронеже нового архиерея, известного святостью жизни; и в первое его служение в соборе паства заметила в лице его что-то небесное.

Все время архиерейства своего преосвященный Антоний служил часто. С первой же поры при его служении стали появляться причастники. После обедни он любил приглашать к себе в келлии, и там гости наслаждались его духовной беседой. Видя его доброту, духовенство его епархии помимо церковных дел стало относиться к нему в своих частных нуждах и недоумениях. Часто открывались ему в бедности, и он из своей комнаты выносил тогда денег.

Многие и посторонние люди приезжали в Воронеж для беседы с преосвященным Антонием.

Одним из первых дел по прибытии преосвященного Антония на кафедру было обновление Благовещенского собора, расширение крестовой церкви и соборной колокольни. Нашлись щедрые жертвователи, и вслед за городскими храмами стало обновляться, украшаться и созидаться вновь много храмов по епархии. В промежуток только 1833-45 гг. в епархии сооружено вновь 63 храма.

Священникам преосвященный разослал увещевание, чтоб они разъясняли пастве необходимость бывать у исповеди и св. причастия, и склоняли бы к более частому говению, поучали милосердию и всепрощению Божию и заботе о спасении души; сделано было также распоряжение, чтобы читались в монастырях понятные поучения, хотя бы в церкви стояло и десять человек, и один. «И один, – пояснял владыка, – с любовью приняв слово, может передать другим: и сам спастись, и назидать ближних». Вместе с тем архипастырь старался упрочить почитание икон, говоря об их великом значении.

Посещая знакомые ему семьи, он прежде всего молился на св. иконы, и если не находил их, выговаривал хозяину. При освящении одного здания, не увидев иконы, он строго заметил среди бела дня: «Какой тут мрак», – и тогда тотчас принесли икону.

Ознакомившись с делами обширной епархии своей, заключавшей и область войска Донского, архипастырь нашел ее в крайнем беспорядке. Дело устроения ее предстояло весьма сложное.

Когда преосвященный Антоний отправился обозревать епархию, он служил ежедневно в городах или селах. Все время поста он проводил ночи в молитве и только под утро садился для отдыха на стул. Целыми часами на воздухе благословлял он крестьян, заходил в избы, где хозяева зажигали пред иконами свечи; мужики между собой или помещики для мужиков устраивали трапезу, которую преосвященный благословлял, и за этими трапезами случалось тысяч до пяти народу. А в помещичьих домах собирались окрестные дворяне со своими семьями. Останавливаясь в селениях, преосвященный приказывал своим служителям развозить убогим хлебы и милостыню.

В 1831 году, в год холеры, архипастырь подвигнул духовенство на неусыпное исполнение обязанности напутствовать умирающих; благодаря увещеваниям его, множество народа говело, и те, которым пришлось умереть, перешли в иную жизнь подготовленными.

По кончине святителя Митрофана, первого епископа Воронежского (в первой четверти восемнадцатого столетия), память о нем среди народа не умирала; над гробом его служили панихиды для испрошения себе его молитвенного ходатайства – и получали требуемую помощь. В первые же годы управления преосв. Антония Воронежской епархией число несомненных знамений от угодника стало особенно велико. Святитель исцелял больных, являлся страждущим, даруя им помощь и милость. Из отдаленных мест стали приходить богомольцы ко гробу святителя Митрофана. После панихиды возлагалась на молящихся мантия, в которой святитель совершал свое молитвенное правило.

В 1830 г. воронежский купец Гардении, получивший помощь от св. Митрофана, просил чиновника Шевцова, занимавшегося живописью, сделать снимок со старого портрета святителя. Портрет был в таком ветхом виде, что Шевцов не приступал к работе, не дерзая искажать лик такого святителя; не мог убедить его и преосв. Антоний. Наконец владыка сказал ему: «Ты будешь видеть его наяву или во сне»; и весь тот день Шевцов, с верой приняв слова преосв. Антония, молился. На следующую ночь он увидел во сне старца, в сумраке и неясно; а потом сделался светлый день и пред ним стояло отчетливое изображение святителя Митрофана, которое он списал до конца. Проснулся он с такой памятью о портрете, что мог написать его, и показал преосв. Антонию, который и благословил его писать такие изображения святителя. Многие, которым святитель являлся, придя в Воронеж, по этим изображениям узнавали угодника.

11 декабря 1831 г., при производстве работ в Благовещенском соборном храме, был найден поврежденный сверху склеп, в котором в истлевшем гробу (с 1703 г.) покоилось нетленное тело святителя Митрофана.

О всех этих событиях преосвященный Антоний донес Св. Синоду, который просил Высочайшего разрешения проверить их.

Наряженная из духовных лиц комиссия донесла, что святитель был погребен во влажном черноземе и, несмотря на чрезвычайную сырость места, нижняя доска гроба осталась целой при разрушении остальных сторон; схимонашеское облачение и тело святителя в полном нетлении; исцеления засвидетельствовали до ста лиц. Св. Синод поднес доклад, утвержденный Государем:

1) Тело Воронежского епископа Митрофана, в схимонасех Макария, признавать за мощи несомненно святые.