Максим Юрьевич Горохов
Творить по-русски. Пять жизней Александра Лапина

© Горохов М.Ю., 2022

© Лапин А.А., 2022

© Оформление. Издательство «У Никитских ворот», 2022

⬥

Широкие ладони 17-летнего Шурки, казалось, еще сжимают шершавую дубину, подвернувшуюся под руку в порыве праведного гнева. А перед задумчивым взором, устремленным в окрестные яблоневые сады из-под навеса крохотной сельской автостанции, не разгорается душный августовский полдень, а кипят страсти недавней драки – стенка на стенку. Когда Александр вместе с горсткой приятелей ринулся на разборки с кавказцами – шабашниками с местной стройки, избившими их дворового товарища. И как это случалось с ним в приступе ярости – не стал считаться ни с возрастом противников, которые были года на три постарше, ни с их численным превосходством. Просто с налету дал в зубы одному, потом – другому. А затем схватил первый попавшийся дрын и устремился в атаку, обращая врага в бегство.

В итоге кто-то из родственников поверженных хулиганов пожаловался на избиение в милицию. Обстоятельствами заинтересовались в РОВД. Направили в их поселок Янтарный своих сотрудников. Наведывались на танцы в местный ДК и дружки побитых: выясняли, кто был среди нападавших. Участковый начал искать встречи с участниками этой потасовки – ходить по домам, опрашивать родителей. И на семейном совете Лапины решили: надо Сашке от греха подальше отправляться к старшей сестре – в далекую Алма-Ату.

И вот теперь ему приходится спешно покидать родные места. Унося в руках с еще ноющими костяшками лишь небольшую сумку со сменой белья и парой рубашек. В кармане брюк – 40 родительских рублей. А в сердце – воспоминания о трудовом, но счастливом детстве, проведенном на фоне прекрасной природы. Среди дорогих ему, любимых людей.

Ожидая автобуса в райцентре – станице Прохладной Кабардино-Балкарской АССР – он испытывает, быть может, самое жгучее в своей жизни чувство досады – из-за нелепой необратимости происходящего. Разочарование от несбывшихся надежд. И вероятно, растерянность – перед полной неопределенностью будущего.

Откуда простому сельскому парню знать, что там – в этом будущем – его ждет большая и удивительная жизнь. Да не одна, а сразу несколько, начатых им с чистого листа. Всякий раз – в новом качестве. А еще взлеты и падения. Нескончаемые путешествия. Журналистские открытия. Победы в любви и в бизнесе. И наконец, успех большого писателя.

Прошлое же тем временем закрыло за ним дверь отъезжающего от вокзала «Икаруса». И через боковое стекло взмахнуло на прощание рукой отца, который с утра пораньше привез его сюда на стареньком 412-м «Москвиче».

Глава 1
Отец

Отца Александра Лапина звали Алексеем. А деда – веселого, гулящего, сгинувшего в Гражданскую (на чьей стороне воевавшего, уже и не узнать) – Александром. Прадеда – тоже Алексеем. Такая в их роду традиция: в каждом поколении называть сына в честь деда. Но когда она появилась, неизвестно.

– Люди мы не восточные. Из родового строя уже вышли. И предков своих толком не помним, – сетует Лапин. – Хотя казаки, к которым я принадлежу по материнской линии, должны знать семь предыдущих поколений. Советское прошлое все это похерило. Такие бури и штормы прошлись по нашему народу. Волей партии, правительства и самой истории людей так перекидывали и перемешивали, что связи эти оборвались.

Но об отце своем он точно знает, что родом тот с Севера. Из Черевковского района Архангельской области. С берегов реки Сухона (левый приток Северной Двины). Где из ближайших городов – Котлас. А из средств к существованию – по большей части дары природы. Которые нужно еще добыть.

В щуку – из ружья

Сельским хозяйством в тех суровых краях особо не занимались. Мужики были рыбаками, охотниками. Что еще делать в северных лесах? И все отцовские рассказы об их образе жизни стали для Александра будто собственной историей.

Как ходили на зверя. Или в деревне устраивали соревнования на меткость. Как Алексей бил белку в глаз. Или охотился на соболя. Даже рыбу – и ту умудрялся подстрелить из ружья. Правда, однажды прицелился в здоровенную щуку и спустил курок. Но ствол при этом нечаянно окунул в воду – и его разорвало прямо в руках. Хорошо, отделался испугом.

Совершенно естественно там воспринимались вещи, которым сегодня, по отзывам людей воевавших, учат спецназовцев. Например, как ночевать в лесу на морозе, без укрытия, и не замерзнуть? Срубишь дерево – разделишь на три куска: два – снизу, один – сверху. Получается «донья». Зажжешь ее. И когда земля снизу прогрелась – сдвигаешь в сторону, а на это место кладешь свой тулуп. Ложишься рядом с огнем. Только не забывай поворачиваться.

Этими навыками таежных охотников обладали даже подростки. И когда старший брат Алексея все-таки замерз насмерть в лесу, все горестно недоумевали. Как же так? Парню было немногим больше двадцати. Но опыта уж точно хватало. Когда пропавшего нашли – лицо его, как и весь он, было удивительно белым. Так со слов отца и врезалась эта страшная картинка в память Александра много лет спустя.

Всего же в семье было шестеро детей: три сына и три дочки. И как-то справлялись. На зиму в основном запасали рыбу. По рекам шла треска, которую сейчас подают как деликатес. А тогда ею даже собак кормили. На огороде сажали рожь – пшеница там не растет. Сеяли лен. Держали коров.

Думал, водка сладкая

Уже на рубеже веков Александр Лапин ездил в Архангельск. В музей деревянного зодчества. И видел там огромные дома из исполинских сосен. Где все, включая двор, закрыто. Клети для скотины, сено – тоже под надежной кровлей. Не дом, а действительно крепость. И просто ахнул: вот как жили северяне в древние времена!

Кстати, сегодня он ужасно не любит утверждений о том, что русский народ всегда пил. И с этим стереотипом яростно боролся, затевая в тех же 2000-х антиалкогольную кампанию. По словам его отца, в их деревне пьянства никогда не было. Только осенью, после окончания работ – когда уже морозец прокрадывается в избу – могли позволить себе немного расслабиться. Под песни и хорошую закуску. И никогда не давали рюмку молодым.

Сам Алексей не пробовал спиртного лет до 18. Думал даже, что водка – сладкая. И вот однажды запряг лошадь, отправился в соседнее село. Мороз – минус 20. И вдруг видит: лежит на заснеженной дороге берестяной кузов – кто-то обронил. А в нем – десять литровых бутылей. Такое вот счастье привалило. Думает, отвезу домой. Но отчего ж, наконец, не попробовать? Так почти целую бутыль и выпил – легко шло на холоде. И упал на дно саней. Лошадь притащила его обратно полумертвого – еле откачали. Но с тех пор всю жизнь желудком маялся. Позже пришлось даже язву вырезать.

Но, слава Богу, уцелел. Как и остальные дети. Каждый потом пробивался сам. Брат-хитрован подался в Москву. Сестры разъехались: кто в Архангельск, кто в Таллин, кто куда. Одна из них уже во время войны как-то наведалась к Алексею погостить. А уехав, прихватила с собой ценные вещи. Обокрала. Лет через десять пришло от нее повинное письмо. Но это было уже позже.

Приписал год школы, чтобы стать шофером

А в родной деревне отцу Лапина, можно сказать, повезло: получил образование в четыре класса. Когда вырос, подался в Котлас трудиться на лесопилке. Потом устроился в пожарную команду. Работали. Тренировались: лазили по лестницам. Тогда же в их части появилась первая машина.

Алексей потом рассказывал сыну: «Бывало, смотришь на шофера. А тот в кожаной куртке, ботинки английские. Зарплата у него тоже хорошая. Ничего не скажешь: специалист высшего класса. Не работа – мечта! А мы носимся как угорелые».

В итоге приписал он себе год образования (в шоферы брали, если было не меньше пяти). И пошел на курсы. Отучился. И сам стал водителем на пожарке.

Затем отправился в армию. И так же шоферил на полуторке. В кузов ее грузили спаренные пулеметы Максима – сразу четыре ствола с одновременным спуском. Получалась зенитная установка. Сама машина слабенькая. Сядет расчет из трех человек, погрузит боеприпасы – и уже рессорами цепляет. На ней и служил.

Потом демобилизовался. Стал возить военного прокурора. Дали ему «Виллис». Оказался в Прибалтике. Там и встретил войну. Они как раз находились в приграничных районах. Отец позже вспоминал: все как начали бежать! Драпанули – только пятки сверкали. Прокурор тоже кричит: «Собирай вещи!» В общем, немцы, по его словам, шли, как нож в масло.

Добежали они так примерно до Ленинграда. Прокурор отправился записываться по своему ведомству. А водитель с «Виллисом» угодил под бомбежку – опять попало в живот. И снова его разрезали. А потом – списали. Белый билет: отвоевался. Так вышло, что молодой, но уже негодный.

«Брось его, Маруська – казака найдешь!»

Возвращаться на Север он не захотел. Рассудил просто: там сейчас как прокормиться? С голодухи ноги протянешь. В итоге побрел по свету. И решил осесть на Кавказе: и тепло, и сытнее. Тем более война сюда еще не пришла. Вдали от фронта люди еще жили своей обычной жизнью. Как по Толстому.

В станице Нагутской Ставропольского края устроился работать кузнецом (благо люди тогда все умели делать своими руками). Встретил мать. Была она младше на пару лет. Но уже вдова с двумя детьми на руках: мальчиком и девочкой. Муж-казак погиб в финскую войну 1939–1940-го. Сама она тоже казачка. Маленькая, черная. А отец – длинный, русоволосый.

Сразу невзлюбили его местные станичники-кубанцы, потомки славных запорожцев, у которых даже язык – и тот был свой, непонятный. Говорили: «Брось ты его, Маруська. Казака найдешь!»

Но так и поселились они в ее избе.

Война тогда шла на севере. Немцы рвались к Москве. А на Кавказе появились только в 1942-м, когда направились на Сталинград. Взяли Ростов, Краснодар… И в это время родители Лапина попали в оккупацию.

Наши войска освободили их станицу в 1943-м, когда гнали гитлеровцев обратно от Сталинграда.

Но после этого Лапины окончательно переругались с местными казаками и перебрались из своей станицы в поселок Янтарный. Там существовал совхоз «Прималкинский» – свиное племенное хозяйство, которое славилось в масштабах всего СССР.

Водителем здесь устроиться не получилось: все машины были на войне. Поэтому отец опять пошел работать помощником кузнеца: мужиков мало – дело нужное.

Вместо жены два года провел в лагерях

А уже после Великой Отечественной, примерно в 1946-м, произошла история, описанная Александром Лапиным в романе «Русский крест». Тогда еще действовал так называемый закон о трех колосках. Мать взяла пару початков на совхозном поле. А с соседкой не поделилась – та и написала куда следует. Пришел участковый, кукурузу изъял. Сравнил с той, что росла на их собственном огороде. Оказалось, сорта разные. Начал составлять протокол на мать. Тут отец возмутился: «Если ее в тюрьму, то детей куда?» А их тогда было уже трое: в 1943-м родился Михаил, старший брат Александра.

В итоге глава семьи взял вину на себя. И посадили его на два года – фактически дали срок по количеству кочанов. В том числе и поэтому его младший сын не испытывает сегодня к советской власти никакой любви. Но он в ту пору еще не родился. А отцу предстояло снова отправиться на север. Только теперь уже на лесоповал.

Снова из рассказов Лапина-старшего: набили их в холодный товарняк. В вагоне разместились кто как. А сам он спасся одним простым способом. Как человек опытный сразу понял: «Если сяду – конец». Поэтому встал. Обнял опору – деревянный столб. Да так три дня и простоял. А когда приехали на станцию, конвой кричит: «Выходи!» Но из их вагона вышли всего трое-четверо. Остальных – около полусотни – выгрузили, раздели да там же и закопали в мерзлую землю. Конечно, блатные устроились в местах потеплее. И до лагеря дотянули. Но в целом из эшелона в 500 сидельцев от силы осталось человек 300.

В пункте прибытия их построили в шеренгу. И спросили: «Специалисты есть? Кто работать хочет?» Те же воры в законе, конечно, отказались. А Лапин, простой работяга, вызвался: «Я пойду».

Так и попал на ферму. А там – огромные свиньи. Просто шикарные. И кормили их молочной сывороткой. Так и сам не пропал с голоду. А заодно увидел в действии «гениальное» изобретение командующего лагерями Френкеля – питание в зависимости от выполнения нормы. Кто не работает, пайку не получает. Так что к весне все блатные почернели, скрючились. Превратились в живые скелеты, с которых даже кожа облазит. С появлением первой травы стали есть ее – и пухнуть. А вскоре – дохнуть как мухи.

Тогда начальник лагеря поручил Алексею вместо кормов на ферму возить на лошади трупы к могилам. Каждый день загружал он их в телегу по пять, десять, а то и больше. И через месяц психика не выдержала: ночами стало сниться, что мертвецы эти идут прямо на него. Тянут руки. Просыпался в ужасе. И в итоге взмолился: «Схожу с ума!» После этого начальник наконец освободил его от такой работы. Перевел в кузню.

С полуторки – на бензовоз

Так и выжил. Вернулся к жене. Дальше продолжал работать помощником кузнеца – молотобойцем. Тогда уже появился на свет второй его сын. А вот приемный еще в годы войны умер от голода, холода и болезней. Маленький Александр сразу стал любимчиком отца. При этом непутевого Мишку он частенько драл как сидорову козу.

В совхоз стали поступать машины. И Алексей снова сел за баранку. Сначала была старая знакомая – полуторка. Потом трехтонный ЗИС – бензовоз. Возил на нем и барду, которой кормили свиней: достаточно было помыть бочку в реке после топлива. А уже позже появился ГАЗ. Конечно, держали Лапины и собственное хозяйство.

Но только техническими или бытовыми вопросами кругозор Алексея не ограничивался. Человек он был въедливый. Интересовался политикой. Советскую власть откровенно ненавидел. Мечтал: вот бы стать фермером, иметь свой кусок земли. Жить как на северах, когда сам кормишься и ни от кого не зависишь. Ночью, проснувшись от шипения отцовского радиоприемника, дети могли слышать «Голос Америки» или «Радио Ватикана». А если мужики вдруг начинали обсуждать вопросы государственного устройства, то тут Лапин-старший, конечно, был в центре внимания.

Так и прожил он свои без малого 80 лет. По дому работал до самого конца. Причем когда бросил шоферить, как-то даже воспрял, ожил. Видимо, бензовоз его угнетал. А умер хорошей смертью. Сначала потихоньку впал в детство. Потом однажды лег спать и не проснулся.

…Задумываясь сегодня об отце, Александр Лапин находит какие-то его черты и в собственном характере. Но любовью к свободе и нежеланием терпеть чужой произвол он обязан не только ему:

– С одной стороны у меня в роду северные охотники, не знавшие крепостного права. С другой – необузданные казаки, вольные люди. Ни у тех, ни у других не было раболепства. Привычки заглядывать в рот вождям. Сегодня даже ученые говорят: работа на помещика могла зафиксироваться на генетическом уровне. А мои предки рабами никогда не были.

И здесь, конечно, пора рассказать историю его матери.

Глава 2
Мать

Мария Трофимовна Кравченко родилась в 1922 году в той же станице Нагутской, где они и встретились с Алексеем Лапиным. В семье кубанских казаков, чьими предками были выходцы из Запорожской Сечи. Сама Екатерина II в свое время переселила их в этот благодатный край. От славных запорожцев и пошел род Кравченко.

Дома у Марии висели фотографии дедов: бравые усатые станичники в компании своих жен важно опирались на сабли. На память от кого-то из них осталась простая медная нагрудная иконка. Лик Христа, который Александр Лапин бережет и поныне.

Когда его будущие родители только познакомились, отец плохо понимал мать: говорила она на суржике. Но завести крепкую семью это не помешало.

«Зачем учиться? Паси гусей!»

Мария иногда рассказывала детям о казачьем быте. В 1930-е, когда началась коллективизация, они были середняками. Держали три пары быков. Имели лошадей. Но работали сами, без батраков: семья была большая. А после того как всех решили согнать в колхозы, на Кубани, как и на Украине, разразился жесточайший голод. Народ начал вымирать со страшной силой. Доходило до того, что пропадали дети. Кто-то из местных даже рассказывал, как заглянул однажды к соседу, а у того на плите – кастрюля, из которой торчит маленькая ступня. Случаи людоедства были не единичными.

Подрубила коллективизация и семью Кравченко. Когда у деда Трофима отняли быков и отвели на общий холодный двор, где они ревели от голода и жажды, ему стало их жалко. И он поругался со скотником. На хрена, мол, нужен такой колхоз. А соседи написали донос. Так и пропал крепкий, зажиточный казак. Больше о нем ничего не известно: может быть, расстреляли сразу, а может, сгинул в лагерях.

Дети его остались без образования. О чем Мария потом жалела всю жизнь. Женщина она была неординарная. Властная. Талантливая. Но отец в свое время не дал ей учиться. И пришлось остаться простой работницей. Окончила всего один класс, когда жила в Красноводске у бездетного дядьки с теткой, которые были железнодорожниками. Но Трофим потом дочь из школы забрал. Свои соображения на этот счет он формулировал так: «Ой, Маруська, иди лучше гусей паси – вот наше образование. И будешь хорошо жить. Учиться не надо».

А ей в итоге пришлось перебиваться тяжелым трудом все в том же колхозе. Из их большой семьи Александр Лапин помнит одного дядьку и одну тетку. А мать была средней. Когда у них все отобрали, приходилось варить суп из лебеды. Весной питались щавелем.

Мать Марии умерла примерно в 1960-м. Семилетнего Сашу заставили тогда нести икону впереди процессии. По его воспоминаниям, идти пришлось далеко и долго. Так он и ковылял в черной холщовой рубашке, проклиная свою участь и не веря в реальность происходящего. На старом фото, сделанном в тот день, из-за гроба бабушки торчит только его голова.

Но то было уже другое время. А в прежние годы Марию после гибели первого супруга выдали замуж за Алексея Лапина. И началась для нее новая жизнь. До этого вдову с двумя детьми местная власть не очень-то жаловала. Фраза: «Я его туда не посылал», – была знакома ей задолго до того, как ее услышали родственники афганцев в 1980-х. Кстати, один ее брат тоже погиб на финской войне. А вот Великая Отечественная их семью не задела.

Немцы приняли за цыганку

Немцы, как мы уже знаем, пришли в те края летом 1942-го, и уже в марте 1943-го оккупантов прогнали. Но матери Лапина их пребывание на кубанской земле едва не стоило жизни. Может, виной тому турецкая кровь (в старые времена казаки приводили из походов пленных турчанок и женились на них), но немцам маленькая и черненькая Мария показалась похожей на цыганку. А евреев, цыган и коммунистов они расстреливали на месте. Хорошо, местные казаки ее отбили. Сказали, что своя.

Казачество нацисты особо не трогали: хотели склонить на свою сторону. На этот счет у них была отдельная директива. Хотя впечатление об оккупантах у станичников все равно осталось плохое.

Своих партизан среди них не было. Но один парень украл у немцев винтовку. Всю деревню тогда построили перед пулеметом. Спросили: «Кто взял оружие?» В ответ на молчание дали очередь над головами. Бабы завизжали. И тут же выдали провинившегося. Больше его никто не видел. Так что особо тоже не церемонились.

А уже после войны во время земляных работ на берегу реки тракторист выкопал два скелета. О них, как полагается, сообщили в район. Специалисты провели экспертизу. Выяснилось, что это останки двух 19-летних девушек, убитых выстрелами в затылок. Школьники – юные следопыты, в числе которых был и Александр Лапин, – потом провели целое расследование. У местной старушки выяснили, что это расстрелянные партизанки Харитина Данилова и Василиса Куликова. Они шли с гор передавать донесение и были схвачены нацистами, посажены в сарай, а на следующий день убиты. Ребята даже нашли в другом городе их родителей. Съездили. Пообщались. Взяли какие-то документы и вещи. Разыскали командира партизанского отряда, который выжил в войну. А потом открыли у себя в школе музей, посвященный этим девушкам. Отправили запрос в Москву – и посмертно обеих наградили орденом Отечественной войны I степени. А на месте казни совхоз поставил бетонный обелиск. Его изготовил учитель труда – немец Оберман, большой оригинал. В цемент он добавил стеклянную крошку, чтобы памятник блестел на солнце. Задумка себя не оправдала, но сам монумент стоит там и поныне.

В бытовом плане Алексей Лапин тоже потом долго вспоминал «культурную нацию»: в их доме вражеские постояльцы устроили сортир в коридоре – испражнялись прямо на пол. Бегать по нужде на улицу им, видите ли, было холодно. А за столом без всякого стеснения испускали газы. Доктор, мол, не велел держать в себе: вредно.

Как бы то ни было, станицу от них вскоре очистили красноармейцы. Но после оккупации жизнь продолжилась голодная и холодная. Один ребенок в семье Лапиных умер – другой, Мишка, – родился.

Дважды отправляли на ВДНХ

Янтарный, куда семья переехала после окончательного разлада с казаками в станице Нагутской, располагался в живописном месте у слияния трех рек: Малки, Шакоя и Гнилушки. По их берегам протянулись леса. А километрах в 15 – горы. Выглядели они так, словно висели в воздухе. Одним словом, природа радовала глаз. Не случайно поселок по инициативе жителей получил свое красивое название вместо прежнего корявого – Госплемсвинсовхоз «Прималкинский».

Сам же совхоз разместился в бывшей помещичьей усадьбе – очень похожей на ту, что описана в «Тихом Доне», который Александр Лапин считает одним из величайших романов русской литературы.

Здесь будущий писатель и родился. Жили они в бараке на 20–30 семей. И маленького Сашу сначала вместо люльки держали в цинковом корыте – бабы в таких стирали белье. Из-за тесноты его задвигали под кровать. Только спустя много лет, когда дети разъехались, родители купили небольшой собственный домишко.

Мать работала на ферме. И вскоре стала знатной дояркой – вся в медалях. За трудовые подвиги ее даже два раза отправляли на ВДНХ. Из Москвы она привезла приемник «Балтика» и золотые часы, которые потом отдала сыну – чтобы, когда настанет такой момент, подарил любимой женщине.

От коровы в их хозяйстве надаивали больше 5000 литров молока в год. Это и сегодня завидный результат. А тогда его добивались без применения специальных аппаратов. 25 буренок Марии требовалось подоить два раза в день. Начались проблемы с руками – повылазили шишки. Тогда она перешла на телятник. И снова оказалась в передовичках.

Помогала ей вся семья. Там же сын Александр вышел, как он говорит, на трудовой подвиг. И провел за тяжелым физическим трудом – на ферме и дома – всю молодость.

Зарплата у его матери была сдельной – зависела от привеса телят. Выходило рублей 70–80 в месяц. А у отца – 60. И она гордилась, что зарабатывает больше.

Кстати, в Янтарном за труд хотя бы платили – в отличие от Нагутской: в тамошнем колхозе долгое время продолжали работать за трудодни. И не сразу за них стали регулярно выдавать сельскую валюту – зерно. Наоборот, колхозники сдавали натуральный налог: яйца, масло… И местные казаки, чтобы заработать, выращивали клубнику на продажу.

Как бы то ни было, за деньги покупали в основном только одежду. В остальном жили за счет домашнего подсобного хозяйства. Все было свое. Выкопали осенью картошку – перебрали, засыпали в погреб. Закололи с наступлением холодов поросенка – наделали колбасы и прочих заготовок. Из молока от собственной коровы взбивали масло: отец сам смастерил для этого маслобойку. Был и сепаратор, с помощью которого получали прочие молочные продукты.

Что-то из этого можно было продать в райцентре. То же масло отец возил на рынок в Прохладную. А однажды взял сотню яиц – и подозрительно быстро вернулся с деньгами. Оказывается, приценился к «конкурентам» и просто сбросил пару копеек.

Своими руками

Вообще, сегодня писатель Лапин делает вывод: народ тогда был другого качества. Люди тех поколений имели несравнимо большие знания, навыки и способность к выживанию, чем нынешние взрослые, не говоря уже о подростках. Практически что угодно умели делать своими руками. Больше-то надежды ни на кого не было. Может, поэтому Россия и выстояла.

Когда сын как-то бросил родителям в запале: «Вы без города не проживете!» – ему спокойно возразили: «Сынок, ты чего? Мы все можем сами». Так и было.

Надо носки связать – остригут барана, из шерсти совьют нитку. Возьмут прялку, веретено – готово. Надевай! Однажды Александр такие носки сжег: бросил на печку сушить, да не рассчитал. Отлупила его тогда мать как следует. Долго обижался. Но теперь понимает, как нелегко все доставалось.

На машинке Мария тоже шила прекрасно. Когда лет в 17 Александр с другом Владимиром Шаталовым решили справить вельветовый костюм – один на двоих – никакое ателье им не понадобилось.

Отец тоже был рукастый: мог починить что угодно. А когда сын начал донимать его просьбой купить санки, отправился на кузню. И тут же с мужиками они загнули трубу, приварили полозья. Просверлили и прикрутили деревянные планки. Получились сани – хоть собак запрягай. Кататься можно было впятером. Тогда как на фабричные алюминиевые – хлипенькие и ненадежные – помещалось от силы двое пацанов.

Хлеб тоже пекли самостоятельно. Собственного места для этого в бараке ни у кого не было. Но собрались общиной – построили печку прямо во дворе. Каждая семья пользовалась ею в свой день. Заготавливали дрова, уголь. Замешивали тесто. И когда оно подходило – выпекали. Потом такой хлеб смазывали маслом, убирали в укромное место и доставали к столу по одной краюхе.

В ту же большую печку Лапины засовывали младшего сына, когда болел. Протопят ее – положат ребенка в корыто. И отправляют пропотеть как следует. Может, с тех пор Александр Алексеевич и не любит замкнутые пространства. Потому что помнит то ощущение ужаса и жара. Однако способ этот помогал: после такой процедуры он действительно выздоравливал.

В общем, обо всем сельские жители заботились сами. Работали не покладая рук. И послевоенная жизнь благодаря их усилиям потихоньку налаживалась.

«Все вырубить!»

Очередной крах, по воспоминаниям родителей Лапина, настиг селян после прихода к власти Хрущева. Тогда наверху рассудили: колхозники работают на себя в подсобных хозяйствах и недостаточно усердствуют на коллективных полях. Надо у них все отнять. В итоге забрали с личных подворий коров. А в Янтарном их было штук сто. Всех согнали на ферму. Потом отправили на мясокомбинат. Увели кормилицу и со двора Лапиных. Пожалели только многодетных Ермаковых, у которых в семье было 18 ребятишек.

Более того, с каждого плодового дерева стали брать налог. И люди вырубали яблони и груши, чтобы его не платить. Остались на подворьях только куры да свиньи. Но их тоже надо было чем-то кормить. С того момента все стали воровать зерно, и не только его. Начальство же смотрело сквозь пальцы. Главное – что параллельно с личным заботились и о государственном.

Совхоз «Прималкинский» к тому времени представлял собой многопрофильное хозяйство: помимо племенных свиней, которых выращивали для всего соцлагеря (приезжали любоваться ими и венгры, и чехи), здесь были свои виноградники, фруктовые сады, коровник. Имелась конюшня с множеством лошадей. (Казаки любили разъезжать на бричках. И время от времени устраивали соревнования: верхом на полном скаку лихо рубили шашками лозу.) А местные школьники даже разводили шелковичных червей. Вдоль дороги росли тутовые деревья. И их листьями кормили личинок, доставленных из Китая. Коконы потом сдавали на фабрику.

Но вся эта пасторальная картинка, как водится в России, существовала недолго.

– Партия и правительство объявили специализацию, – рассказывает Александр Лапин. – Мол, на кой вам эти арбузы и дыни? Зачем виноград? Все вырубить! Вслед за подсобным хозяйством. Пусть останутся только профильные свиньи и корма. Хотя Кавказ – благодатный край. Но в очередной раз все испортили.

А сельским жителям нужно было со всем этим смиряться. И работать, работать, работать… По словам Александра Алексеевича, мать его любила. Но трудиться заставляла день и ночь. Потому что и сама не покладала рук до старости.

Прожила она, как и муж, 79 лет. Умерла от диабета.

Глава 3
Детство трудовое, или «Не от мира сего»

Знакомясь с жизнью родителей Александра Лапина, невольно именно в семье начинаешь искать предпосылки, повлиявшие на формирование его характера. Но сталкиваешься с проблемой. Сами мать с отцом не очень-то понимали, откуда у них взялся такой ребенок. Не иначе с неба свалился, то ли в шутку, то ли всерьез говорила Мария Трофимовна. Имея в виду и внешность мальчика, и то, что живет он по каким-то своим понятиям. Словно совершенно чужой и им, и всему их привычному сельскому миру. Сама история его появления на свет – а случилось это 14 мая 1952-го – необычна.

Рожденный в рубашке

Младший сын в этой семье был поздним ребенком. Как тогда говорили, поскребышем. В те времена женщины начинали рожать в 17–18, а годам к 23–25 уже имели, что называется, полный набор детей. Да и выглядели из-за тяжелой работы и в целом – жизни куда старше сегодняшних ровесниц. Поэтому Лапины в свои 32 и 34, конечно, считались старородящими.

Проходило все тоже не очень хорошо. Местным медикам пришлось вызывать самолет. Роженицу доставили на нем в Нальчик. В большую больницу. Получилась целая история. Но в итоге, по рассказам Марии Трофимовны, мальчик родился в сорочке.

И все бы хорошо. Но сам он оказался абсолютно странный. Маленький белый и пушистый человек не был похож ни на кого из родственников. Ни на темную мать, ни на здоровенного старшего брата с его черными жесткими волосами.

Мария даже как-то говорила потом: «Ой, Сашка – хилый, еле живой. Мишка-то будет работать, а ты чем станешь заниматься? Тебе бы учиться надо!»

Но возможно, казачья кровь таким образом смешалась в нем с северной, отцовской.

– Видимо, все-таки произошло хорошее скрещивание, – улыбается сам Лапин спустя почти 70 лет. – И те, кто нами управляет свыше, решили создать такого человека.

Ребенок действительно получился особенный. Мать отмечала: с малых лет не терпел грязи. Было ему всего год-полтора – а уже требовательно протягивал испачканные ладошки: мой!

Хотя жили по-прежнему бедно. Комната в бараке – метров 12. И ночевать юному «аристократу» все равно приходилось под кроватью, в корыте. Может, и от этого тоже (вместе с печкой, о которой мы уже вспоминали) у него развилась та самая боязнь замкнутых пространств. Но играть под кроватью он любил. А если спал там, то тихо. Криками никому не мешал.

Поскольку младший сын Лапиных в садик не ходил, летом его отправляли пожить к дядьке Ивану в соседнюю станицу Марьинскую. Такие визиты запомнились мальчику страхом перед дворовой собакой, которая постоянно на него кидалась. Однажды она все-таки сорвалась с цепи и начала рвать пятилетнего ребенка. Разодрала всю рубаху. Прокусила грудь. И на всю жизнь оставила шрам на руке. Хорошо, кто-то из взрослых вовремя успел оттащить пса.

Ковбой на свежем воздухе

Ребенок рос. Дальше пошла нормальная деревенская жизнь. С одной стороны, закалке способствовало вольное существование на фоне природы: над детьми тогда особо не тряслись, пылинки не сдували. А с другой – дети эти все время работали.

Когда Хрущев решил отобрать у селян «излишки» земли и урезал личные наделы, перед ними остро встал вопрос: как прокормиться? Своего огорода семье с тремя детьми теперь не хватало. Небольшие участки от совхоза давали в неудобных местах. Толком там ничего не вырастишь. У обитателей барака был еще свой кусочек земли под окном – каждому по полоске. Лапины посадили там несколько яблонь. Но настоящий сад держать все равно не дозволялось.

Бойкая мать нашла поляну на берегу речки. Именно оттуда прошлое шлет нынешнему писателю и бизнесмену едва ли не первое в его жизни воспоминание – и сразу же трудовое. Все выстроились в ряд: отец, мать, брат, сестра. Раскапывают целину. Здесь же и пятилетний Саша с маленькой лопаткой. Старается не отставать. Усердно ковыряет землю. И все равно не успевает за старшими. От этого злится и обижается.

В том же возрасте Лапин-младший впервые сел за руль. Бензовоз, на котором работал в совхозе его отец, мог перевозить три тонны топлива. Использовали такую технику и для полива деревьев. Чтобы не выходить каждый раз из машины, Алексей сажал сына в кабину, а сам брал в руки шланг и, продвигаясь пешком вдоль рощи, командовал, когда нажимать на педали. Саша, сползая спиной с сиденья, старательно давил на них – и автоцистерна проезжала три метра до следующей остановки. А потом они весело ехали домой: старший Лапин – за баранкой, а младший – в пустой открытой бочке: очень уж нравилась мальчику такая забава.

Картинка из той же серии. Ему уже шесть-семь. Заготовка дров. Купить их не на что. Деньги нужны на уголь, который по осени привозит грузовик, вываливает у ворот. И потом ведрами всю тонну нужно будет перетаскать в сарай. (Тоже каторга, но уже мелочь по сравнению со всем остальным.) А пока они с отцом и братом идут в лес. Находят поваленное дерево. Пилят на чурбаки. Складывают в мешки – и каждый тащит на спине, натянув холщовый край себе на лоб, чтобы было хоть немного легче. Глава семьи потом поколет их. А детям надо будет снести в дровню.

И так год за годом в текущих заботах. Весной на своей «тайной» делянке Лапины сажают картошку. В конце лета под завязку наполняют ею подвал на зиму. Там же у реки выращивают помидоры. А их нужно каждый день поливать. Поэтому встает их младшенький в пять утра перед школой, выкатывает велосипед – и пылит к реке, дребезжа подвешенным на руль ведром. Или по осени взвалит на плечо мешок с головками подсолнечника, притащит с огорода домой. А остальные расстилают брезент и молотят палками – выбивают семечки. Потом отец повезет их на маслобойню. Вернется с бидоном масла и жмыхом.

В общем, тяжелый физический труд сопровождал Александра с раннего детства. Вырабатывал терпение. И привычку работать – всю жизнь. Хотя о тех своих ежедневных обязанностях он вспоминает с содроганием: «Наработался, как ишак».

Когда мать перешла на телятник, вся семья должна была ей помогать. В том числе Александр. Ему тогда уже исполнилось лет десять. Еще немного подрос – и начал работать практически «штатно». Каждое утро вставал еще затемно. После ночи убирал за животными: чистил хлев, грузил навоз на тачку. Насыпал новую подстилку. Раздавал сено, корма. Вместе с матерью тащил из коровника тяжеленные бидоны с молоком – поить телят.

Потом возвращался домой: к восьми нужно было успеть в школу. А вечером, часам к шести, снова на «вахту». От таких ежедневных «трудовых подвигов» родители освободили сына только в конце десятого класса. Когда пришла пора готовиться к экзаменам.

Летом тех же телят требовалось пасти. Но они от своего юного надсмотрщика постоянно убегали. Иногда умчатся порезвиться на травке два-три коровьих детеныша, а иногда всем стадом в полсотни голов испугаются вдруг чего-то – и ломанутся куда глаза глядят. Приходилось носиться за ними и возвращать. Наматывать по восемь-десять километров в день по холмам и долинам. Чтобы как-то разнообразить эти свои бесхитростные будни на свежем воздухе, Лапин-младший представлял себя лихим ковбоем, который участвует в увлекательном соревновании.

А осенью школьников вывозили на поля. Старенький комбайн повалит кукурузу – получаются большие потери. Вот дети и должны были подбирать кочаны. Класса с третьего их сажали на грузовые машины, давали ведра. И каждый день отправляли километров за 15 от дома. Денег за это платили совсем немного: 1 рубль 15 копеек в месяц.

Первое откровение

Впрочем, так жили миллионы. Но случались с нашим героем и вещи действительно странные. Одно из детских впечатлений оказалось настолько ярким, что навсегда запечатлелось в памяти. Осталось с ним на всю жизнь. И видимо, во многом ее предопределило.

В какой-то момент пятилетний Саша отчетливо понял, что попал не туда. Вроде был обычный день. Ярко светило солнце. Но его буквально пронзил какой-то другой свет. От совершенно ясного осознания: никакой он не Александр Лапин. И это не его родители. На самом деле звать его Алексей. И вовсе он не «крестьянский сын», а царевич. Все окружающее его – не по-настоящему. Вроде декораций. А реальность осталась где-то там, в другой жизни. Это стало первым его откровением.

Гораздо позже, уже взрослым, он станет изучать буддизм и узнает: некоторые люди помнят свои прошлые жизни. А в нынешнем существовании мы идем рядом с теми, с кем связаны кармой. Пока не развяжемся – дальнейшего движения не будет. Но для этого нужна большая внутренняя работа: когда один человек другому – учитель. Каким бы он ни был. В будущем этот постулат станет ключевым в личной философии Лапина.

А пока едва ли не первым таким уроком для него оказалось вынужденное существование под одной крышей с пьяницей, дебоширом и «багдадским вором» – так он прозвал своего старшего брата. С юности тот пристрастился к бутылке. Вечно вместо уроков пропадал где-то в компании таких же дружков-забулдыг. Мать даже говорила: «Лучше уж домой к нам приходите, чем бухать под забором. Поставлю хоть пожрать – не будете валяться». Даже из дома он тащил все подряд: Мария Трофимовна спрячет дефицитный в ту пору сахар – и до него доберется, чтобы потом пропить. Не удивительно, что из школы его «попросили» после седьмого класса – директор сказал родителям: «Забирайте своего бандита. Мы с ним справиться не можем». А дома начались постоянные скандалы и драки. Однажды маленький Саша даже схватил со стола кухонный нож, пытаясь защитить родителей от разбушевавшегося отпрыска, да не смог как следует дотянуться до агрессора. После Мишка устроился работать. Сначала подался на стройку, но там ему не понравилось: тяжело. Подделал справку об окончании восьмилетки и выучился на автослесаря. Потом стал шофером – как отец. Но из-за пьянства с машины его сняли. И дальше – вниз по наклонной. Отправили в ремонтники. Затем – на скотный двор, возить корма на телеге. Следующим этапом – выгребать навоз. А когда в своей деревне тебя отовсюду выгнали, что остается? Идешь в другую. И там снова проходишь весь путь. Получив пинка везде, где можно было, Михаил подался в город. Но и там переходил с места на место. Ездил в Норильск – две зимы отработал на автобусе. Потом возвратился обратно. За это время наплодил кучу детей. А в Прохладной поселился с новой женой на Втором отделении. Но по-прежнему все ему были должны. Постоянно находился в конфликте с окружающими. В итоге отправился в Сибирь, да где-то там и умер в 48 лет, повторив судьбу многих русских мужиков. – Из тех, кто остался в нашей станице, почти все такие, – грустно констатирует Александр Алексеевич. – Мои одноклассницы рано стали вдовами. У мужей хватало заквасу только дожить до свадьбы. Заделать пару детей, чтоб новое поколение алкашей росло. И подохнуть от алкоголизма.

С тех пор Лапин терпеть не может пьяниц. Но время от времени жизнь сталкивает его с такими людьми – видимо, чтобы еще лучше усвоил недоученный в детстве урок. Стал терпимее. Возрос над собой.

То же самое, но в куда большей степени касается и его первой любви, которая запала в душу еще в школе. Но о ней позже.

Вождь краснокожих

Пока же Александр точно понял: он не тот, кем его считают. И, несмотря на общую для жителей Янтарного систему координат, дальше существовал в своем мире. В параллельной реальности.

Несмотря на огороды, телят и навоз, страстно любил читать. Перетаскал домой всю школьную библиотеку.

Не удивительно, что любимой стала «Принц и нищий», прочитанная одной из первых. Конечно, сельский парнишка был уверен, что он такой же принц, оказавшийся на задворках. А еще мечтал стать моряком, капитаном. Откуда взялось это желание, когда вокруг – только степь? Тем не менее, лет в семь-восемь захотел в суворовское училище. Чтобы потом служить офицером. Замучил родителей просьбами отдать его туда. Они даже куда-то ездили, узнавали. Но в такие училища брали в основном сирот или детей из семей военных. Поэтому план отпал.

Однако же юный Лапин регулярно выстраивал в шеренгу дворовых пацанов. Требовал поведения по уставу. Призывал охранять крепость или выполнять другие «боевые» задачи. Иногда подопечные от такого обращения своего харизматичного «вождя» могли взбунтоваться. И тогда ему приходилось отчаянно драться со всеми сразу. Минимум трижды он камнем пробивал голову «врагам». Чем откровенно гордился. Его даже называли психическим. За то, что впадал в безудержную ярость. И тогда ему уже неважно было, сколько перед ним противников: три, пять или семь. Ничего не соображая, как лютый берсерк, он хватал что попадется и устремлялся в атаку. Один раз мальчишки навалились толпой. Стали бить. Но Лапин вывернулся. Загнал их в дом. И долго еще кричал: «Выходите, суки!» Подкрепляя свои слова ударами кирпича в дверь. Позже он стал задумываться: наверно, и эти качества пришли откуда-то из прошлой жизни.

Плюс странная болезнь. В первом классе зимой возвращался из школы. И вдруг упал: отнялись ноги. Случайный прохожий на руках принес его домой. Три месяца родители показывали сына разным врачам. Отец возил на бензовозе в Прохладную делать рентген. Александр запомнил, как лежал там голый под простыней. Но никаких нарушений не выявили. А он все не вставал.

Потом мать нашла бабку-знахарку. Та читала над ним свои распевы, молитвы. А когда пришла весна и стала расти крапива, старушка велела запаривать в ней ноги. И странный недуг отступил. В апреле мальчик встал и пошел. С тех пор так и ходит. А описанную болезнь тоже считает кармической – доставшейся в нагрузку из прошлого.

Школьная жизнь тем временем шла своим чередом. Помимо собственной «банды» из барака Лапин общался с ребятами из центра поселка. Дружба, впрочем, возникла не сразу.

Бывало, подначат его на перемене. А по дороге домой он уже караулит обидчика: «Что ты сказал?..» Слово за слово – вот уже один сбивает другому кепку на глаза, и пошли кувыркаться. С одним только Толиком Скибо выясняли отношения раз десять. «Я казак!» – кричал тот, прежде чем ринуться в драку. Точь-в-точь как его отец, когда напивался и гонял мать, а она с детьми потом пряталась на огороде.

Но в схватках этих школьники не калечились. А затем все и вовсе повернулось по-другому. Бараковские ребята стали кто курить, кто пить. Контингент там был соответствующий. Заезжие кабардинцы, какие-то бывшие сидельцы, приблудный татарин со своей русской бабой… Соседи Лапиных, братья Островновы, – вообще голытьба. Мать нагуляла четверых детей. Отца нет. То люди добрые продуктами помогут, то советская власть одежду выдаст.

А переехавшие из Прохладной братья-корейцы Ли – те крутые. Боксеры-спортсмены. Били всех подряд. Хорошо, Лапин был их соседом, и ему не попадало. (Правда, закончили они потом плохо. Только старший Валерка – хозяйственный, работящий. А средний Олег, самый драчливый, погиб в аварии на мотоцикле – задавило люлькой. Младший – всю жизнь по тюрьмам. Как-то несколько лет спустя на поминках в деревне он с пьяным восторгом рассказывал уже студенту Лапину, как однажды с дружками сбежали – захватили чужую машину. «И так погуляли! Так погуляли!» А потом – снова под замок. И Александру вдруг так стало его жалко.)

Справа еще жили удмурты, слева – немцы, спереди – кабардинцы. В общем, публика пестрая. И по большей части неблагополучная. Вроде как второй сорт. Да и сам барак – дом не свой. Общий. Расположенный к тому же где-то на выселках.

Парни из «высшего общества»

Новые же друзья Александра жили в районе попрестижней. И сами были более продвинутыми. Лет в 14–15 вшестером они создали тайное общество. Считали себя людьми культурными. Ездили в районную библиотеку. (Кстати, за первой книгой – «Ромео и Джульетта» – Александр и вовсе ходил туда пешком за семь километров.)

Любили и кино. Картины для жителей Янтарного в теплое время года крутили в летнем кинотеатре, а зимой – в обычном. Билет стоил 10 копеек. Но чтобы не платить и их, пацаны залазили на деревья. Иногда юный Лапин пробирался внутрь через узкое окно. Конечно, повзрослев, от этих забав приятели отказались – покупали билеты, как приличные люди. А посмотреть было что. Шустрый киномеханик за всеми новинками проката ездил на мотоцикле в Прохладную прямо в день первого сеанса. Нелегально договаривался. И не успевал какой-нибудь Фантомас разбушеваться в райцентре, как уже через несколько часов за его происками с упоением следили в соседнем поселке.

Барак к тому времени перестроили. Лапиным добавили вторую комнату. В ней сын организовал спортзал. Притащил с товарищами ржавую штангу из местного клуба. (Она потом хранилась под кроватью.) Раздобыли старые чугунные гантели килограмма по три: не бог весть что, но уже и не камни, которые для тренировки приходилось таскать раньше. А позже мать дала денег на разборные – по тем временам вообще шик. Принесли магнитофонную приставку «Нота», подключили через приемник. И так качались под музыку. Уберут стол, чтобы не мешал, – и прыгают, разминаются. Упражняются в силе и ловкости. Хотели стать похожими на первых культуристов, чьи фотографии нашли в библиотечном журнале: пришлось ради такого дела потихоньку вырвать нужные страницы. А летом занимались в лесу.

Еще одним увлечением стал туризм. В школьных походах Александр участвовал с пятого класса. И каждый год они побеждали на районных соревнованиях. А перед выпускным отличились на республиканском уровне. Пока готовились, переживали, что это скажется на итоговых экзаменах. Но директор был непреклонен: «Сдадите!»

Регулярно выбирались на природу и с друзьями. Чувствовали себя почти как Чингачгук в исполнении Гойко Митича, игравшего индейцев в немецких фильмах. Немало извели гадюк: отобьют голову палкой, снимут кожу, как чулок, и наденут себе на ремень – для красоты. Во время таких вылазок иногда пытались жарить шашлык, но получался он обычно твердым, как камни. Друг Витька по кличке Рыжий еще любил настрелять лягушек из «поджига», заряженного рублеными гвоздями (один их знакомый из такого же самодельного оружия прострелил себе живот – врачи еле спасли). Поджарит потом свою добычу, чтоб пахла – и угощает. Или закинет в Гнилушку раколовку – наловит ведро раков: все радуются.

Кстати, вкуса пива подростки из Янтарного не знали. Если что и «употребляли» во время своих походов, то это было либо домашнее вино, либо бражка, которую Мария Лапина называла коньячком. Но конечно, сильно не увлекались.

В целом же, крепли телесно и духовно. Вели «светскую» жизнь. Сами себя стригли под «Битлз». Правда, в школе волосы надо было подобрать так, чтобы тот же директор ничего лишнего не заметил: один раз кого-то слишком беспечного он даже собственноручно остриг.

Родители к увлечениям сына относились спокойно. Друзьям собираться у него не запрещали: видимо, понимали, что ребята подобрались не совсем обычные. Вообще, оказались в этом смысле людьми современными. Сравнивая их, например, с семьей друга, чей отец постоянно пьянствовал в совхозе, а мать все время выбивалась из сил, чтобы прокормить четверых детей, Лапин считал себя вполне благополучным. Даже зажиточным. И чувствовал он себя в этой компании вполне гармонично.

Вскоре появились в ней и девушки. Тоже не похожие на обычных юных селянок. Стали завязываться не просто дружеские отношения. Александр писал им стихи. Старался. Экспериментировал с поэтическими формами. Как-то даже сочинил анаграмму, где первые буквы строк сложились в «Галя, я люблю тебя».

Их адресат – Галина Шаталова, сестра его друга Владимира. Сама она так вспоминает те дни:

– Первые чувства, первая любовь… Потом как-то все не прошло совсем, а перешло в какую-то другую фазу. Самые светлые воспоминания у меня остались. Я всегда чувствовала, что он где-то рядом, всегда какая-то поддержка. Все мысли были о той юности. Он был с характером. Увлечен литературой, очень образован в этом отношении. У них сложилась своя группа мальчиков, они дружили – среди них и мой брат. Мы были светлыми детьми, верили только в хорошее. Он писал мне много стихов, была у нас переписка. Но потом, к сожалению… Я встретила другого человека, полюбила. Но первая любовь остается на всю жизнь.

Об этой первой (и во многом роковой) любви еще предстоит рассказать. А пока послушаем одноклассников юного Александра, приехавших в родную станицу на встречу выпускников через 50 лет после окончания школы.

– В школе Санька был человек непростой, неоднозначный. Но начитанный, больше нас знал. В том числе – запрещенные по тем временам книжки, – вспоминает Станислав Подколодный. – Всегда читали мы по ролям. Учитель литературы Марина Максимовна его вызывала читать нам отрывки, стихотворения, чтобы понятно было, не бу-бу-бу. Литература – прям его. Он и пошел по этой стезе. Не видел я его 50 лет. Был в Москве, может, лет 15–20 назад, давали мне его номер телефона, но он оказался где-то на выезде. А вот сейчас увидел – в жизни бы не узнал. Хотя и тогда он высокий, здоровый был.

Еще один одноклассник Николай Данилов добавляет:

– С ним я учился с пятого по десятый класс. Он был всегда спокойным, нормальным парнем. Безусловно, много читал, изучал историю дополнительно. Когда выходил и говорил по школьному предмету, особенно по истории, весь класс рты разевал – слушал, как он рассказывал. Лапин мечтал стать морским офицером, а я – офицером по связи. По-моему, ни у него, ни у меня это не получилось. Александр глубоко порядочный, уверенный в себе. Никогда не показывал себя свысока. В общем, достойный человек.

Людмила Принь также делится своими впечатлениями:

– Саша Лапин у нас всегда отличался своим мышлением, умом. Он очень любил литературу и историю. Проходим по истории параграф, а он уже все это изучил в младших классах. Своими вопросами даже ставил в неловкое положение учителя. Любил рисовать спартанские сражения. То же самое по литературе – наперед знал всю программу, которую мы проходим. Читал много всегда, поэтому у него была масса вопросов. Ему разрешалось абсолютно все, он был со своими заворотами. Вот кто-то отвечает по истории – мог ходить по классу, мог на батарею сесть под окном, указку взять. Помню, и потом он был своеобразный, делал себя сам.

Когда-то мечтал быть подводником, морские бои тоже рисовал. А потом понял, что это не его. Сказал: «Я никогда не смогу подчиняться». Он же вольный парень. В десятом классе написал стихотворение:

Любовь, любовь сияет в небе…
Я никогда о звездах не скажу —
В стальной коробке, спрятанной под воду,
В твои глаза я все-таки гляжу.
Не верю я и в наши чувства,
Ни в слов таинственный обман,
Не верю в силу я искусства,
Не верю в милый талисман.

* * *

Но время неумолимо приближало вчерашних подростков к моменту выбора, который определит дальнейшую жизнь. В 17 лет Лапин уже мечтает вырваться из Янтарного любой ценой. И боится, что так и останется в деревне – пить под забором.

А куда податься простому сельскому парню? Подсказать было некому. Отец с его четырьмя классами школы приводил в пример соседского сына: «Смотри, Васька уже в цеху работает. Детали на станке точит. Мужики его уважают – выпивают вместе после работы». Иди, мол, и ты в слесари. Примерно как дед Трофим говорил матери Александра о преимуществах выпаса гусей перед получением образования. Чтобы не повторить ее путь, нужно было куда-то поступать. В итоге парень записался в Севастопольское высшее военно-морское училище подводного плавания: видимо, так дали знать о себе сразу две его детских мечты: о море и об армии. И отправился в Крым.

– Тогда я не понимал, что не должен быть военным. Но видно, это тоже кармическая завязка. Желание из прошлой жизни, – констатирует Лапин. – Эту ошибку нужно было совершить.

Училище готовило механиков для атомных реакторов подводных лодок. Одним из первых там было испытание на способность находиться в замкнутом пространстве. Новобранцам требовалось пролезть через трубу, имитирующую торпедный аппарат. И Александр в ней застрял. Парня внезапно охватил приступ паники. Сердце бешено заколотилось. Давление подскочило. Стало нечем дышать. Тело затряслось, как в лихорадке. Когда его оттуда вытащили, было понятно: для такой службы он не подходит. В итоге списали. И мечта о военной карьере разрушилась окончательно.

Рухнувший мир

Лапин через полтора месяца после отъезда вернулся в родную деревню. И тут приключилась та самая история с кавказцами. Бригада шабашников работала на Втором отделении – строили коровник километрах в десяти от Янтарного. Подрядился туда каменщиком и приятель Александра – Вовка Лумпик. Над ним – толстоватым и несуразным – приезжие работяги стали подтрунивать. А потом и вовсе избили. Забрали что-то из вещей. Тот пожаловался своим друзьям.

Как «благородный человек» Александр тут же собрал ватагу из шести приятелей. И на попутной машине они отправились на разборки. Увидев противников – было их семеро, примерно ровесники – горячий Лапин только и успел спросить у товарища: «Который тебя бил?» Вовка показал пальцем. И началась драка.

– Стали их метелить. Сразу ударил одного – он упал. Потом второго. Враги – за лопаты. Я – за дрын: попалось под руку неошкуренное бревно, – так описывает ту потасовку наш герой. – Они разбежались кто куда, в степь. Мы – камнями им вслед.

Несколько дней спустя вечером отец рассказал ему, что шабашники пожаловались в милицию. Там сказали: «Будем искать». А уже утром все Лапины решили: пора собирать вещи. Отправлять сына в Алма-Ату к старшей сестре. Она уже несколько лет жила там с мужем, демобилизовавшимся моряком: после сокращения армии бывших военных направляли осваивать целину. Туда же теперь лежал и путь Лапина-младшего. Дочери сообщили об этом телеграммой. (Правда, пришла она через два часа после его приезда.)

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.