Ксения Журбина
Две жизни. Банковский роман

Пролог

Декабрь 2021 года, Москва

Каждый человек рано или поздно выдумывает для себя историю,

которую считает своей жизнью.

Макс Фриш

Однажды, в конце декабря, перебирая в памяти события уходящего года, Инна обнаружила, что больше других месяцев любит именно декабрь, точнее – его самые последние дни. Было все-таки что-то магическое в декабре, в последние минуты которого стекаются в одну воронку прошлое, настоящее и будущее. Закрывается одна дверь и открывается другая. Инна любила эти переходные состояния. Она считала себя человеком декабря.

Обычно шумные и бессонные новогодние ночи Инну утомляли и раздражали. Загадывать желания с годами хотелось все меньше. Исполнимых желаний почти не осталось. Но вот подводить итоги и выстраивать планы на ближайшее будущее – было одним из немногих удовольствий, которые Инна себе позволяла.

Она любила декабрь за возможность оглянуться назад, пробежаться по случившимся удачам и неудачам. И тут же посмотреть вперед, разложив по календарным датам свое будущее на ближайшие двенадцать месяцев, до следующего января. Конструировать перспективу на год – было ее маленькой слабостью. Заглядывать слишком далеко в будущее, а вернее, фантазировать она не умела, не хотела и даже не пыталась этим заниматься, считая это бесполезным делом.

Инна любила читать популярные книги по психологии и, соизмеряя себя с разными типами характеров, сочла, что она – сангвиник-экстраверт. Однако позже пришлось согласиться с тем, что экстраверт она «вынужденный», и при первой же возможности готова спрятаться от всех, зарыться в ворох своих дневников, которые вела многие годы. Каждый новый дневник открывался 31 декабря уходящего года и закрывался последним днем наступившего. Их накопилось около тридцати.

Поначалу это были разрозненные, кое-как нацарапанные записи на вырванных из тетрадей листках, теперь пожелтевших от времени. Позже появились регулярные продуманные записи в ежедневниках – в простых разноцветных книжицах, а потом в подарочных, в кожаной обложке, с расчерченными по дням, часам и минутам страницами.

С годами она воспитала в себе привычку каждый вечер после девяти, с ноутбуком на коленях, писать что-нибудь на сон грядущий. Или вдруг, ни с того ни с сего проснувшись среди ночи, залпом выплескивала все, что накопилось в душе, и, освободившись, блаженно спала до восьми. Большего Инна себе позволить не могла. Привыкла жить по расписанию. Утром – непременно на работу.

Однажды, собирая чемоданы к предстоящему в очередной раз переезду, она просканировала свои рукописные дневники, а потом распечатала файлы. Получилась увесистая стопка листов формата А4, которую Инна уложила в коробку и отправила под кровать. Стоило только в нужный момент протянуть руку и открыть наугад страницу. В конце какого-нибудь декабря…

«28 декабря 2021 года, скоро шесть утра. Мне не спится. Пытаюсь подводить итоги уходящего года, как я обычно это делаю в декабре». Инна перевернула страницу, потом другую, еще несколько страниц.

Ее самостоятельная зрелая жизнь удивительным образом дробилась во времени и в пространстве на три десятилетия, отделенных одно от другого переездами. Инна не любила копаться в мелких деталях своей жизни, но она хорошо помнила ключевые даты и события внутри каждого десятилетия, связывающие подобно узловым железнодорожным станциям пути движения поездов разных направлений.

Часть 1. Ветер перемен

Глава 1. Переезд

Декабрь 1989 года, Сочи

Пытаясь понять как устроена человеческая память, Инна решила, что картинка из прошлого никогда не возникает случайно и не приходит без цели, просто так. Любое воспоминание представлялось ей как неоконченная история, которая именно сейчас просит (иногда даже требует) своего продолжения.

Инна хорошо помнила всего несколько эпизодов из своего совсем не радостного детства, последний школьный звонок, вступительные экзамены в университет. Помнила, что в самом начале студенчества проиграла столичным сокурсницам негласные конкурсы популярности и красоты и оказалась на вторых ролях. Помнила как спасаясь от безалаберной жизни в студенческом общежитии, поспешила замуж и спряталась от разрушительной суеты на съемной квартире.

С отличием закончив университет, Инна вместе с мужем переехала из северной столицы в ничем не примечательный провинциальный город. На следующие пять лет она оказалась зажатой в узкой кривой колее, проложенной между домом и работой, детским садом, кухней и бесконечными очередями везде и за всем. Год за годом она бежала по вынужденной колее и не могла ни остановиться, ни изменить свою жизнь, ни хотя бы как-то ее успокоить.

Возможно, она так и продолжала бы всю жизнь метаться в колее, не случись в ее объятой длительным застоем стране глобальных перемен. Все началось тогда, когда на мальтийском саммите лидеров СССР и США М. Горбачёва и Дж.Буша было сделано совместное заявление об окончании «холодной войны» и о новой эпохе в международных отношениях.

Последняя колонна советских войск пересекла афгано-советскую границу. Внутри страны разгорался грузино-абхазский конфликт. С экранов телевизоров вещали о перестройке. Начался парад суверенитетов, шахтерские забастовки и первый сеанс всеобщего безумия под управлением Кашпировского.

В потоке повседневных забот все эти события так и остались бы для Инны всего лишь фоновым шумом, если бы ее не охватил ветер внезапных личных перемен, первым резким порывом которого стал обещавший счастливые горизонты переезд на «черноморскую Ривьеру».

Все изменилось в жизни Инны в конце декабря 1989 года, когда она вытащила свой счастливый билет. После пяти лет отработки по распределению в одном из вузов в российской глубинке, ей предстоял переезд не куда-нибудь, а в Сочи. Главный советский курорт на Черном море среди пальм и магнолий был пределом мечтаний для советских граждан, особенно для тех, кто сильно тяготился холодом и слякотью бесконечно долгой русской зимы. Для Инны это была двойная радость: из Сочи к маме можно было доехать ночным поездом всего за восемь часов, бросаясь в путь по первому зову.

Инне и ее мужу повезло неожиданно. Они приняли участие в конкурсе на замещение вакантных должностей в только что открывшемся в Сочи Научно-исследовательском центре Академии Наук СССР (СНИЦ АН). По замыслу его инициаторов, Центр должен был собрать под одной крышей разбросанных по всей стране молодых ученых, экономистов, экологов, социологов, при условии, что они родились в Большом Сочи или в Краснодарском крае.

Задача ставилась актуальная и практически значимая: вдохнуть новую жизнь в экономику Сочи, вернув ему былую славу элитного курорта. По всем объявленным критериям отбора Инна с мужем подходили как нельзя лучше: оба имели ученые степени, преподавали в вузе, были дружной семьей и на хорошем счету.

Вскоре после переезда в Сочи Инна с радостью выбросила ставшие бесполезными сапоги на меху и шапку. Голова кружилась оттого, что в декабре светило солнце, цвели юкки и цикламены, а в распахнутое настежь окно их нового жилища доносился шум прибоя. Инну окружали новые люди, в воздухе витали неожиданные идеи, которые в прежние времена никому и в голову бы не пришли. Что еще нужно для счастья?

Ей было 35. За спиной – кандидатская диссертация, обещавшая в корне изменить денежно-кредитную систему советской страны, пятнадцать лет супружеской жизни и первоклассница дочь. Все, казалось бы, не так уж плохо складывалось. Но она не чувствовала себя счастливой. Точно так же, как не чувствовали себя по-настоящему счастливыми миллионы советских граждан, вынужденных жить в кем-то заданных и десятилетиями не меняющихся обстоятельствах. И вдруг этим людям пообещали перемены.

«Дни поздней осени бранят обыкновенно, // Но мне она мила, читатель дорогой» – эта пушкинская строка постоянно всплывала в сознании Инны, как только она начинала думать о времени окончания советской эпохи. «При чем тут осень», – раздражалась Инна, пытаясь в очередной раз отмахнуться от строки, как от назойливой мухи. Но фраза снова приходила на ум, как только Инна пробовала определить свое отношение к советскому прошлому. Она – дитя советской эпохи, но дитя вполне разумное и хорошо воспитанное, не склонное ни к пению революционных маршей, ни к участию в кухонных посиделках, модных в доперестроечные годы.

На кухнях обычно собирались «свои» люди, среди которых бывали действительно не согласные с авторитарной, изжившей себя системой. Но чаще всего это были люди, игравшие в инакомыслие, чьи полузагадочные разговоры и полунамеки почему-то напоминали шипение разогретой сковородки, на которую понемногу, но настойчиво, капают воду.

Еще в студенческие годы Инна выбрала для себя ту, как она считала, золотую середину в советской системе координат, которая позволяла ей быть максимально честной перед собой и своим окружением в отношении оценки происходящего в стране. При этом она старалась жить и выполнять свою работу, не нарушая собственных представлений о добросовестности, ответственности и порядочности. Инна душила в себе любые проявления уныния и безнадежности.

Советские идеалы были ей близки и понятны, и она, как могла, на деле им следовала. Так же думал и поступал ее муж, ее близкие друзья, люди, с которыми она общалась. Других людей, неплохо устроившихся в советской стране, порой отмеченных высокими должностями, званиями и наградами и при этом презрительно отзывающихся о своей стране, Инна обходила стороной. Объединить в своем сознании эти две параллельные линии в одну она не могла и не пыталась.

Со студенческих лет Инна стремилась иметь собственное мнение по всем интересующим ее вопросам бытия, добывая и кристаллизуя это мнение в основном в результате чтения авторитетных авторов, не стремящихся к шумихе вокруг своих имен. В числе известных политиков, политологов, экономистов, социологов, журналистов 80-90-х годов таких было немало. Многие из них были ровесниками Инны или на поколение старше. Их имена были у всех на слуху, их лица мелькали на экранах после полуночных передач, их интервью и колонки в газетах Инна вырезала и аккуратно складывала в особую папку.

Имея образование экономиста, Инна не могла не понимать, сколь велика глубина охватившего страну социально-экономического кризиса. Она болезненно переживала все то, что в 80-е годы ХХ века происходило в Советском Союзе и не могла недооценивать тяжесть постигшей эту страну болезни, поразившей все ее жизненно важные органы и системы. Дышать становилось все труднее. Надвигался полный коллапс.

Впоследствии, когда точка кипения была пройдена, размышляя о гибельных противоречиях советской эпохи, Инна склонялась к мысли, что в мировой истории нет ничего трагичнее хроники последних лет существования СССР. Повторяя судьбу всех великих империй и многонациональных федераций, Советский Союз оказался на грани распада. Реформы 1985—1987 годов выглядели бесплодными попытками задраить пробоины в днище тонущего корабля империи. Назначенные с терапевтическими целями лозунги о перестройке и ускорении экономики, о переходе государственных предприятий к самостоятельности и самоокупаемости, разрешение индивидуального предпринимательства и кооперативов на деле ускорили не ее развитие, а ее движение к неизбежному концу.

Практически одновременно обрушились все вертикали командной системы. Объявленная в 1986 году политика гласности, направленная на демократизацию политической системы, подорвала позиции коммунистической партии и ее идеологии. Политический кризис подтолкнул кризис в экономике. Заявленная в январе 1987 года в качестве панацеи перестройка экономики с целью ее оздоровления и развития частного предпринимательства ускорила крах директивной системы производства и распределения.

Переломным стал 1988 год: производство вначале замедлилось, усугубив всеобщий дефицит; затем началось падение, и отжившая система с грохотом покатилась вниз, к неотвратимой гибели. Крушение экономики подстегнуло политические процессы. На грани хаоса оказались армия и силы безопасности. По всей стране нарастали протесты. Начался «парад суверенитетов»: две из пятнадцати советских республик провозгласили независимость. На следующий год их примеру последовали остальные.

В ночь с 25 на 26 декабря 1991 года после телевизионного выступления первого президента Советского Союза М. Горбачева, сообщившего о своей отставке, был официально спущен развивавшийся над Кремлем красный флаг СССР и огромная страна юридически перестала существовать. «Старая система рухнула до того, как успела заработать новая», – разводя руками, сокрушался главный «фельдшер» после очередной консультации с «врачом скорой помощи».

Советский Союз мог бы выжить, но, оказавшись без волевого антикризисного управления, канул в лету, оставив после себя горечь утраты. Наступило время крайностей во всем, прежде всего в идеях. Пришло время жесткого противостояния тех, кто хотел бы реанимировать идею равенства и справедливости на основе директивной экономики, и тех, кто был уже готов подгрести под себя все, что оказалось бесхозным и плохо лежало, прикрываясь идеей всеобщего благоденствия, обещанного по завершении рыночных реформ.

Экономический романтизм первых рыночных реформаторов сменился чудовищным прагматизмом следующих. У многих попавших во власть бывших ученых-демократов не выдержало сердце, они рано ушли из жизни. Пришедшая во властные структуры новая волна реформаторов зря времени не теряла. Некто, ставший министром вчера, завтра хватал кусок пожирнее и без лишнего шума отползал в сторону, уступая место жадно дышащему в затылок очередному «реформатору». В борьбе идей победил рыночный фундаментализм, известный как «шоковая терапия».

В этой обстановке миллионам советских людей предстояло пережить страшный шок, встать и продолжать жить дальше. Инне и близким ей по духу людям предстояло выстоять, не впадая в крайности, придерживаясь золотой середины. Стать безжалостным хищником даже теоретически у Инны не получилось бы. Остаться в роли покорного всему безмолвного планктона не вышло бы практически. Это было равносильно смерти, моральной и физической.

Глава 2. Легенда

Июль 1990 года, Сочи

Антон вырос в приморском поселке Кудепста, примерно в двадцати километрах от Сочи. Он был поздним ребенком. Был крупнее сверстников и развитой не по годам. В нем рано проявился незаурядный математический дар. Его любили школьные учителя, ставили в пример одноклассникам, подчеркивая исключительные способности и прилежание. И в самом деле, много ли найдется провинциальных мальчиков, способных перемножать в уме трехзначные числа и в пятом классе решать задачи за десятый?

Возможно, тогда и поселилась в его голове мысль о собственной исключительности. И уж если он так хорош в математике, то почему бы ему не стать лучшим во всем остальном, что касается его жизни? Он занялся спортом и к выпускному классу из неуклюжего подростка превратился в стройного, атлетически сложенного юношу, мимо которого невозможно пройти не оглянувшись.

Он легко поступил в МВТУ имени Баумана и окончил его с отличием. Когда во время учебы в аспирантуре обнаружился недостаток знаний в области каких-то там вычислений, он поступил на механико-математический факультет МГУ, окончив с отличием и его тоже. Антон завершил свое образование защитой кандидатской диссертации со сложным названием «Разработка методики расчета энергосиловых параметров при внутренней раскатке оболочек методом граничных интегральных уравнений». Научный руководитель – академик А.И. Целиков – оставил его рядом с собой инженером ВНИИМЕТМАШа и одновременно старшим преподавателем одной из кафедр МВТУ.

Антон был перфекционистом во всем, за что бы ни брался. Он привык без остатка отдавать себя начатому делу, не жалея ни времени, ни сил. Того же требовал и от окружающих. В свой избранный круг он пускал людей с высокими жизненными стандартами и особенно ценил тех, кто стремился доводить результаты своей работы до идеала.

Как будто опасаясь возможных упреков в пренебрежительности и высокомерии, он проявлял подчеркнутое внимание к отстающим, проигравшим и даже сошедшим с дистанции людям, которые по тем или иным причинам оказывались на его пути. Он предлагал им свою помощь и деньги, но при этом умело держал на расстоянии и никогда не принимал ответных благодарностей.

Переехав на время учебы в Москву, Антон поселился в просторной элитной квартире на Ленинском проспекте в семье бывшей жены своего старшего брата Махмуда. Брат на тот момент жил со своей второй женой на другом конце Москвы. Первая семья брата имела свою особенную гордость, которую только и могли иметь родственники ответственных советских работников внешторга, получивших неограниченный доступ к кладовым Елисеевского гастронома. Однако в то время брошенная братом семья переживала не самые лучшие времена. Антон оказался в ней как нельзя вовремя и ему льстила роль «силовой опоры» для этих, почти чужих для него людей, которых впоследствии он считал родными.

Вероятно, в то время он придумал, а затем сам же искренне поверил в легенду об исключительности своего рода, уходящего корнями в далекое прошлое. Сердцевиной этой легенды была большая дружная семья. Взаимоотношения в семье служили основой его жизненного сценария и прообразом счастливого будущего, в котором он возглавит свой род, свою большую семью и продолжит ее традиции.

Его мать, Галина Кондратьевна, жила в Харькове, была опытной медицинской сестрой, отличалась особенной добротой и кротким нравом, который передала своей дочери от первого брака Алине. В середине 50-х годов одинокую немолодую женщину с дочерью направили на работу в Кудепсту в военный санаторий.

Отец Антона, Федор Махмудович, был лет на десять старше жены. Он имел со стороны отца турецкие, а по матери – абхазские корни, носил мусульманскую фамилию, но считал себя православным и всей душой был привязан к своим абхазским родственникам. Для него брак с Галиной Кондратьевной был тоже вторым. При каких обстоятельствах он потерял первую жену, мало кто знал, но его сын Махмуд жил в его новой семье.

В положенный срок на радость немолодым родителям появился их совместный сын, которому на семейном совете дали имя Антон. Антон Федорович. Сестра Алина и брат Махмуд опекали младшего и называли его Тоша. Впрочем, нигде, кроме как в узком семейном кругу, это имя так и не прижилось.

Под влиянием Федора Махмудовича в их доме царили кавказские традиции. Тихая Галина Кондратьевна, будучи мастером украинского борща и пампушек, скоро освоила секреты приготовления мамалыги, лобио и хачапури. У них была хлебосольная и по-кавказски гостеприимная семья, собиравшая на семейные застолья родственников до десятого колена. По праздникам все размещались за большим обеденным столом, уставленным традиционными абхазскими блюдами с непременной бутылью чачи.

Однажды кто-то из абхазских родственников, кому никак нельзя было отказать, вынудил кормившую грудью маленького сына Галину Кондратьевну отхлебнуть немного чачи. Этого было достаточно, чтобы у Антона раз и навсегда возникло отвращение к алкоголю. Никогда и ни при каких обстоятельствах он не прикасался к спиртному. Случилось ли так на самом деле, или это было всего лишь одно из многих семейных преданий, так и осталось загадкой. Но Антон был абсолютным трезвенником, никогда ни на йоту не отступившим от своего правила не пить.

Изучая и шлифуя семейные предания, Антон доказал, прежде всего самому себе, что по деду он происходит из лазов, традиционной народности, населяющей историческую область Лазистан на северо-востоке Турции. На территории современной Турции лазы поселились еще с дохристианских времен и, несмотря на гонения, сумели там удержаться. Помимо Турции лазы до сих пор живут также в Абхазии и в грузинских городах Батуми, Кобулети, Зугдиди.

Согласно опросам, в начале 2000-х годов в России называли себя лазами немногим более двух сотен человек. На Кавказе лазские фамилии имеют окончания -ия, к примеру, Миквабия, или -ен, Олен. В Турции чаще встречается окончание -оглы. Федор Махмудович носил фамилию Ибрагим-оглы. Его старший сын имел такую же фамилию. Младший же сын в свидетельстве о рождении и паспорте был записан как Антон Федорович Ибрагимов.

Своими кавказскими корнями Антон гордился и, хотя жил в основном среди русских и украинцев, всячески подчеркивал свое кавказское происхождение. Его отец, Федор Махмудович, считал себя по линии матери дальним родственником Нестора Лакобы. Все прямые и непрямые сородичи жили в Гудауте. Среди них был и загадочный дядя Масас, о котором Антон всегда говорил с придыханием.

Для Антона все лучшие воспоминания детства были связаны с Абхазией, куда семья обычно выезжала по праздникам. Для маленького Антона это было счастливое время в кругу родных. С детства слова «праздник» и «Гудаута» были в его сознании неразделимы. Оказавшись среди родственников, он мало общался со сверстниками, больше крутился возле стариков, слушал рассказы о старинных абхазских семействах.

Антон вырос высоким стройным юношей с большой (шестьдесят пять сантиметров по окружности) головой, кавказского типа лицом, карими глазами, волевым подбородком и высоким лбом, на котором умещались четыре складки, чем он втайне гордился. Еще в ранней юности, отрастив в порядке эксперимента двухнедельную кавказскую бороду и усы, он вдруг увидел в себе настоящего абрека, привлекающего слишком много внимания в студенческой аудитории, в метро и на московских улицах. Он раз и навсегда сбрил бороду, но оставил по-кавказски пышные, изящной формы тщательно ухоженные усы.

Ко времени начала охвативших советскую страну перемен Антон уже полтора десятка лет жил в столице, был квалифицированным инженером и европейски образованным ученым, завидным холостяком, глубоко чтившим кавказские традиции и семейные ценности.

Он производил впечатление знающего себе цену человека, но никогда и ни при каких обстоятельствах никому ее не объявлял. Он был по-хорошему прост и доброжелателен в общении с любым, с кем сводила его судьба. У него были друзья, которых он ценил и считал себя ответственным за поддержание дружбы: звонил, навещал, никогда не забывал поздравить с важной датой. Ему нравились высокие стройные красивые девушки, но серьезных длительных отношений он не поддерживал, решив, что имеет право быть свободным от обязательств и оставлял за собой возможность выбирать.

Самой большой привязанностью Антона была его мать. Отец умер, когда Антон был еще школьником. Вскоре сестра Алина уехала учиться в Харьков, брат Махмуд подался в Москву. Антон жил с матерью, на правах старшего опекая и оберегая ее. В студенческие годы Антон нередко приезжал в Кудепсту на летние каникулы с кем-нибудь из сокурсников. Мать была рада гостям и не упрекала, если сын с друзьями целыми днями пропадал на море и до глубокой ночи – на танцевальных вечеринках в санаториях. Она никогда не перечила сыну. Мать была идеальной женщиной.

С годами Антона все сильнее тянуло к матери. Он думал, что хорошо бы вернуться и жить вместе с ней в Кудепсте. Но как ни пытался, он не мог представить себе чем будет заниматься, если оставит свою профессию и дело, которому посвятил десять лет жизни. Имея строгое академическое образование и опыт инженера-металлурга, он не понимал, что будет делать с этим своим багажом дальше и сможет ли найти более-менее подходящую работу на задыхающемся от жары курорте.

Когда летом 1989 года, находясь в Кудепсте в отпуске, Антон увидел в местной газете сообщение о создании в Сочи Научно-исследовательского центра Академии наук, он решил, что это его шанс. К этому времени он внутренне был уже готов поставить точку на московском отрезке своей жизни. Почти утратил интерес к науке, результаты которой, как постепенно выяснялось, никто особо не стремился применять. Внимательно присматривался к событиям в стране, пытаясь понять направление грядущих перемен. Но больше всего его волновала обстановка в Абхазии. Там сильно штормило.

***

В конце 1980-х годов случилось драматическое осложнение грузино-абхазских отношений. В марте 1989 года в селе Лыхны собрался тридцатитысячный сход абхазов, на котором было принято предложение о выходе Абхазии из состава Грузии и восстановлении ее в статусе союзной республики. Через несколько месяцев, в июле 1989 года, в Сухуми произошли вооруженные столкновения между грузинами и абхазами, в ходе которых погибли полтора десятка человек. Руководство Грузии с трудом успокоило конфликт и, уже при власти Гамсахурдиа, пошло на некоторые уступки требованиям абхазов.

Новое обострение обстановки в Абхазии случилось после объявления грузинскими властями решения об отмене Конституции Грузинской ССР 1978 года и восстановлении действия Конституции Грузинской Демократической Республики 1918 года, в которой Грузия провозглашалась унитарным государством, а также исключалось существование территориальных автономий. В Абхазии это восприняли как начало курса на полную ассимиляцию абхазского народа, который к этому времени составлял меньшинство населения Абхазской республики. В августе 1990 года Верховный Совет Абхазии принял Декларацию о суверенитете Абхазской АССР. Между депутатами-абхазами и выступившей против Декларации грузинской фракцией Верховного Совета возник глубокий раскол.

***

Наблюдать из Москвы за событиями в Абхазии Антон больше не мог. Отметив свой тридцать пятый день рождения с московскими коллегами и родственниками, Антон уволился из МВТУ, где работал старшим преподавателем, и через несколько недель вернулся в Кудепсту.

Скоро его приняли на должность старшего научного сотрудника Сочинского научно-исследовательского центра АН СССР. К февралю следующего года он стал организатором, а потом и заведующим первой образованной в рамках Центра лабораторией информатики и первой в городе Сочи компьютерной школы.

Антон уже полгода трудился в созданной им лаборатории, когда, завершив дела на своей прежней работе, в конце декабря 1989 года Инна приехала в Сочи. Она наконец присоединилась к мужу и первокласснице дочери, которые с начала сентября жили в Сочи под присмотром свекрови.

Инна приехала последней из первого «призыва» СНИЦевцев, как они себя называли. Стоял теплый, солнечный декабрьский день, зеленела трава под пальмами и пицундскими соснами. В СНИЦ пригласили фотографа сделать первую коллективную фотографию для истории и ежегодного отчета. Как на ее месте поступил бы любой вновь прибывший, Инна держалась в сторонке, пока все шумно и весело размещались согласно росту в три ряда. Кто-то большой и сильный взял ее за плечи и поставил прямо перед собой. Инна оглянулась. За ее спиной оказался высокий, на полторы головы выше ее, молодой человек: темные волосы, челка, густые усы, мягкая добрая улыбка.

Из школьных опытов по физике Инна помнила, что такое электрический разряд, и, как ей казалось, представляла, как работает дефибриллятор, генерирующий высоковольтный импульс, но она и не предполагала, что именно такая искра может пробежать между двумя людьми, едва ли не впервые видевшими друг друга. Инна часто вспоминала это искрящее состояние потом, но так и не смогла найти нужных слов, чтобы описать возникшие в тот момент ощущения. Это было похоже на встречный удар в лицо и вылетевшие из глаз искры. А дальше – неуправляемое затмение, которое длилось долгих двадцать семь лет.

***

Сочинский научно-исследовательский центр, он же СНИЦ, жил в предвкушении «великих» свершений. Особенно востребованными оказались биологи, экологи и экономисты, призванные своими слабыми силами подвести теоретическую базу под грядущие реформы сочинской курортной зоны. Задачи ставились смелые и в сложившихся условиях практически недостижимые: спасти «погибающую» экологию, а вместе с ней флору и фауну субтропического побережья и поставить на рыночные рельсы бесплатные для граждан и абсолютно нерыночные по сути советские санатории.

Вольная и довольно расслабленная обстановка в СНИЦ и не очерченные строго рабочие обязанности, которые он выполнял, конечно, смущали Антона. В студенческие годы он жил выверенной и расписанной по минутам жизнью отличника МВТУ. Он был аспирантом самого А.И.Целикова, авторитетнейшего ученого-металлурга, конструктора прокатных станов, дважды Героя Социалистического Труда. Он неизменно следовал примеру и высоким требованиям своего наставника. Покидая строгую академическую сферу, Антон решил для себя не снижать высокую планку, несмотря на абсолютно изменившиеся обстоятельства.

Каждое утро он подолгу ехал из Кудепсты в Сочи в переполненном рейсовом автобусе, но на работу приходил минута в минуту. Собирал сотрудников своей лаборатории на планерку, озвучивал планы, ставил задачи, строго и в срок спрашивал их исполнения. Он словно не замечал, что почувствовав воздух свободы и грядущих перемен, большинство сотрудников СНИЦ спешили просто жить и радоваться мелочам.

Антон предельно сосредоточился на новых задачах. В Сочи он собирался сыграть главную партию своей жизни.

Инне с трудом удавалось привлекать его внимание. И она в одиночестве стремительно погружалась в пучину нежданной любви, не в силах сопротивляться нахлынувшему чувству.

***

Если бы кто-нибудь осмелился спросить ее что именно с ней происходит, она не нашла бы что ответить. Все, что она в то время делала и что чувствовала находилось где-то глубоко в подсознании и не поддавалось контролю. Она не могла подобрать нужных слов, чтобы описать свое состояние. Зато в ее воображении не раз всплывала недавно виденная своими глазами картина растревоженной стихии. Зажатая между укрепленных берегов, клубилась, вертелась, шипела, пенилась и, разбиваясь вдребезги о камни и валуны, сломя голову неслась к морю «бешеная» река Мзымта, разбуженная проливными дождями.

Как завороженная Инна смотрела на разбушевавшуюся реку, представляя себя в самом центре этого убийственного водоворота. Она всем своим существом чуяла опасность и одновременно невозможность самостоятельно выбраться, и оставалась наедине со стихией, испытывая нечеловеческий восторг, напрочь вытеснявший страх.

Инна не могла совладать со своими эмоциями, злилась на мужа и дочь, забросила подруг, ни на чем не могла сосредоточиться. Ее сжигало желание видеть его, слышать, говорить с ним, неотлучно находиться рядом с ним в его энергетическом поле. Прикоснувшись как бы невзначай к его руке, она мгновенно ощущала разливающееся по всему телу тепло. Антон притягивал ее к себе как магнит. Каждую минуту ее мысли были заняты им.

Находясь в его полной власти, Инна все же не могла не замечать, что Антон чуть снисходительно и, казалось, немного отстраненно наблюдает за ней. Она была уверена, что он далеко не первый раз производит столь глубокое впечатление на женщин. Было похоже, что ему нравится обезоруживать и потом наблюдать за ними. Он знал, что по-мужски красив, не сомневался в своей мужской неотразимости и не проявлял ни малейшего желания «наброситься» на очередную жертву. Он просто наблюдал.

Инна не умела и не хотела управлять своими чувствами. Ей было некогда задуматься о том, что она могла бы сделать, какие действия предпринять, чтобы вызвать в нем ответное влечение, хотя бы немного похожее на то, которое испытывала она сама. Наука обольщения и «законы привлекательности», о которых она когда-то читала в любовных романах, на деле оказались совершенно бесполезны. Инна была убеждена, что настоящая любовь безусловна: либо она есть, либо ее нет.

И если бы в те годы какой-нибудь модный психотерапевт сказал ей, что надо «много и долго работать над отношениями», чтобы заполучить «мужчину своей мечты», она сочла бы этот совет странным и неприемлемым для себя. Она не собиралась «заполучать» Антона. Она хотела, чтобы он полюбил ее так же, как она любит его. Безусловно. При этом она совсем не была уверена, что достойна такой любви. Ее семья, дочь и муж, была «отягчающим обстоятельством», лишавшим ее права на новую любовь и тем более на взаимность.

Инна не умела притворяться, а тем более изображать какие-либо чувства. Она не могла бы сыграть сцену ревности, хотя мысленно ревновала Антона к высоким стройным красавицам, которых, кстати, никогда рядом с ним не видела. Не могла бы изобразить безразличие или невыносимую обиду. Она не позволяла себе слегка подразнить его и не пыталась заинтриговать. Ей не хотелось даже думать об этом.

Для себя она решила, что не станет скрывать своих чувств. Наоборот, будет открыто говорить с ним о своих переживаниях, если он ее о чем-то спросит. Но скорее всего, он ни о чем не спросит. Она не хотела хитрить не только потому, что хитрость была ей противна. Она интуитивно чувствовала и даже была уверена, что он не простит самого невинного обмана, а тем более не потерпит лживых женских ухищрений.

Утром она бежала на работу, мечтая поскорее увидеть его, услышать его голос и спросить неважно что. Загадывала, если в кабинете никого не окажется, то она успеет даже провести ладонью по его волосам, чуть-чуть погладит по голове, пока он, смущаясь, не отпрянет и не покажет глазами на входную дверь. Рабочий день она начнет счастливой. И ничего, что это лишь кажущееся, созданное ее воображением, призрачное счастье.

Инна сразу поняла, что судьба послала ей эмоционально сдержанного мужчину, наученного управлять эмоциями и контролировать их. За умением держать себя в узде угадывался волевой характер и, наверное, устоявшаяся с возрастом система внутренних убеждений, которые он не собирался менять. Инна догадывалась, что Антон был чрезмерно сдержан не только в силу своей природы и строгого самовоспитания.

Он был из тех мужчин, кто боится стать зависимым, опасается впустить кого-то за очерченные границы и совершенно исключает непрошенное бесцеремонное вторжение на свою территорию. К моменту их встречи он уже хорошо научился держать на расстоянии чрезмерно инициативных женщин, не позволял им сокращать дистанцию и при этом не сомневался, что никуда его поклонницы не денутся и будут вынуждены простить ему жесткое табу.

И все же интуитивно Инна понимала, что она небезразлична Антону. Как бы он ни старался держать себя в руках, она кожей чувствовала ту радость, которую он испытывал при ее появлении. Мягкая добрая улыбка, сказанное едва слышно и как будто невзначай ласковое слово, непонятно откуда взявшаяся маленькая шоколадка или конфета, неожиданное предложение вместе посмотреть их самые первые совместные фотографии, на которых отпечатался тот самый момент «удара током».

Со временем Инна стала замечать, что Антон присматривается к ней и даже находит повод хотя бы на минуту остаться наедине. Казалось, он начинает верить, что перед ним женщина, которая не лжет, не хитрит, не собирается притворяться, что ею движет не сиюминутное желание развлечься и разнообразить надоевшую семейную жизнь. Похоже, он стал воспринимать ее чувства всерьез, но инициативы так и не проявлял. Она по-прежнему не могла бы никому объяснить, в том числе и себе, какие чувства Антон испытывает к ней.

Он оказывался рядом, когда ей действительно была нужна помощь, к примеру надо было разобраться с первым в ее жизни компьютером, который только что у нее появился. Он прислушивается к ее мнению, когда в СНИЦ обсуждали очередные отчеты. Он был рад, когда найдя какой-никакой предлог, она звонила ему с городского телефона-автомата, и они оба молчали, понимая, что сейчас слова ни к чему.

Антон был из тех мужчин, которым стыдно плакаться в жилетку, жалуясь на мужа и неудавшуюся семейную жизнь. Да он и не стал бы слушать. Его было невозможно разжалобить. Но если без всяких эмоций она рассказывала о проблеме, он вникал в мельчайшие детали и делал все, что мог.

Он интересовался успехами ее дочери, расспрашивал о здоровье родителей, о повседневных заботах, потекших кранах и планах на субботу и воскресенье. Вел себя дружески, никогда не проявлял нежности, не прикасался к ней, не обнимал, не чмокал дежурно в щечку и уж тем более не говорил о любви, и даже никогда не произносил это слово. Он не переступал установленный им самим порог.

В отличие от многих других окружавших ее прежде мужчин, Антон не мог позволить себе по-русски напиться и «расслабиться», а после сделать вид, что ничего особенного не произошло. Это было трудно предположить, но даже если бы он мог спрятаться за «алкогольное оправдание», он не переступил бы черту, за которой, по его мнению, наступала его личная ответственность за женщину, с которой он был близок. Он оставался человеком чести. Завести легкую интрижку, а потом улизнуть, было не в его правилах. И мог ли такой мужчина всерьез думать о любовной связи с женщиной, у которой есть достойный муж и ребенок? Скорее всего, такие отношения он рассматривал как смертный грех.

Но зато он смог вообразить себя «на краю чужого гнезда»: давая понять, что постельные отношения невозможны, он проявлял готовность быть рядом, слушать, помогать, дружить. Он, видимо, надеялся, что возникшее между ними чувство скоро сойдет на нет или будет вытеснено его отношениями с другой женщиной.

Еще и еще раз восстанавливая в памяти его случайные взгляды, невзначай брошенные фразы, добродушные улыбки, попытки острить, Инна уже не сомневалась, что она ему совсем не безразлична. Но представить себе пути дальнейшего развития их отношений она не могла, как ни старалась.

Как-то они разговорились перед новогодними праздниками.

– Как ты собираешься встречать Новый год?

– Собираюсь посидеть немного за столом с мамой, послушаю бой курантов и пойду спать. А утром у меня пробежка из Кудепсты в Хосту и обратно. После пробежки заплыв: десять гребков в сторону горизонта и десять – обратно.

– Приезжай к нам, будем встречать Новый год вместе,– неожиданно для себя предложила Инна. Совершенно неожиданно для нее он согласился. И приехал.

Дочь радовалась подаркам. Муж удивился приходу гостя, но нисколько не возражал. В их новой квартире почти не было мебели и они расселись на новом пушистом ковре на полу.

Дочь скоро уснула, Инна перенесла ее в детскую и больше в гостиную не выходила. Мужчины остались вдвоем и до утра вели какие-то беседы, весьма довольные друг другом. Утром они все вместе провожали Антона в Кудепсту.

***

Свою первую ночь они провели в Москве в гостинице «Узкое», когда вместе поехали в командировку. Ночь, о которой она мечтала, обернулась для Инны сплошным кошмаром. Все, что она говорила и делала, было невпопад, шампанское было лишним, голова кружилась. Инна была в отчаянии и все больше напоминала самой себе голодного, затюканного дворового щенка, которого сердобольные хозяева наконец-то пустили в свой дом, а он еще не обвык, не верил своему призрачному счастью, дрожал от страха и все ждал пинка, которым его снова выбросят за порог.

Инна переживала случившееся, корила себя и очень боялась, что Антон разочаровался в ней. По возвращении они почти неделю не разговаривали. Она чувствовала себя кругом виноватой и даже дала себе слово придушить свои бестолковые чувства.

В субботу Антон предложил ей поехать в тисо-самшитовую рощу. Инна с трудом уговорила подругу присмотреть за дочерью и отправилась в Хосту. Она никогда не была в этом месте. Антон, напротив, знал в роще каждую тропинку и мостик, все наиболее причудливо изогнутые самшитовые деревья, увитые влажными изумрудно-зелеными мхами. Они бродили по тропам почти не разговаривая, прислушивались к пению птиц, журчанию воды и если надо было перебраться через ручей, он брал ее на руки, осторожно переносил, а потом еще долго не отпускал, прижимая к себе. Она обнимала его за шею и думала только о том, чтобы этот день никогда не закончился.

Они встречались не часто. Как и у него, у нее была работа. Кроме работы, у нее была школьница-дочь, которая требовала внимания, какое-никакое домашнее хозяйство, необходимость покупать продукты, готовить, поддерживать порядок в квартире, и наконец, ездить к родителям. Случайные встречи где-нибудь на полчаса были немыслимы в их отношениях. Антон не переносил ничего спонтанного. Он тщательно планировал для них полдня по субботам или воскресеньям. К концу недели она так сильно уставала, что поездка на три-четыре часа в Кудепсту мало радовала ее. Ей нужно нужно было видеть и чувствовать его ежеминутно.

Антон не позволял ни себе, ни ей говорить о чувствах. Он считал, что любящие люди должны учиться понимать друг друга без слов и что в этом и состоит суть отношений. Инна подозревала, что он по-прежнему сомневался в своей готовности взять на себя ответственность за женщину, которой он, сам того не желая, может сломать жизнь. Похоже, Инна ему нравилась, но он знал себя и не исключал, что скоро может встретить другую, более подходящую для продолжения рода женщину, и тогда будет вынужден оттолкнуть Инну. Он старался скрыть свои сомнения, но Инна уже научилась чувствовать ту внутреннюю работу, которая происходила в нем, когда он собирался принять какие-то важные решения. Ей предстояло увидеть готовый результат, выработанную путем долгих размышлений программу, которой он следовал и от которой уже не отступал.

Глава 3. Развод

Май 1993 года, Сочи

К моменту встречи с Антоном Инна давно была замужем за своим сокурсником, самым достойным и талантливым на их потоке. Она гордилась мужем, хотя немного ревновала его к популярности, которой он пользовался на курсе и которой, как ей казалось, так не хватало ей самой. Родственники, сокурсники, друзья и она сама назвала мужа Митрич, и это производное от его отчества имя так шло ему, что со временем она даже стала забывать, как его на самом деле зовут. Так и звала – Митрич.

Муж любил Инну. Этого ей было достаточно, чтобы понимать, что в свои двадцать лет она сделала правильный выбор, что она вовремя и очень удачно вышла замуж, сумев избежать бурных приключений, сопровождавших студенческую жизнь в общежитии. Теперь у нее есть замечательный муж, с которым они хорошо друг друга понимают и, несмотря на материальные трудности, живут, по советским меркам, вполне достойно.

И все же в браке Инна не чувствовала себя счастливой. При общности интересов и взглядов, характерами они были совершенно не похожи. Спокойный, уравновешенный Митрич, любивший делать все с толком и с «расстановочкой», и она – скорая на руку, импульсивная, с резкими скачками настроения и такой же резкой сменой планов и только что принятых решений. Она легко схватывала новое, легко бралась за любое дело. Но так же быстро остывала и бросала, если дело было ей не по плечу или оказывалось бессмысленной затеей. Инна была человеком инициативы, легкой на подъем.

Муж был ее полной противоположностью. Всегда доводил начатое дело до конца, ко всем вопросам подходил основательно. Случалось, что, принимаясь за решение проблемы, он так долго вынашивал решение, что проблема исчезала сама собой к моменту, когда он был готов действовать.

Сын военного и бывший курсант военной академии, муж Инны был приучен к порядку и дисциплине во всем. Его вещи лежали на полке в шкафу безукоризненно отглаженными и сложенными в аккуратные стопки. Каждая бумага на его рабочем столе знала свое место. Никто не смел даже прикоснуться к его тетрадям и конспектам. Она же вечно все разбрасывала, никогда не помнила, где что лежит. Ее бумаги валялись ворохом на отведенной для нее части рабочего стола, и это страшно раздражало мужа.

Инна знала, что муж часто злился на нее, но молчал, избегая ссор. И только, когда она в очередной раз заводила разговор о том, что кончились деньги и нужно снова брать подработку, хлопнув дверью, надолго уходил в библиотеку готовиться к лекциям или делать отчеты по хоздоговорам. Безденежье на то время было их самой большой проблемой. Утешало лишь то, что в их окружении так жили все. Они жили нормально, пусть не лучше, но зато и не хуже других.

Однако, если быть до конца честной с собой, Инна понимала, что в свои двадцать лет она не была готова к замужеству. Полное отсутствие у нее необходимых в семейной жизни навыков и умений, сопровождаемое столь же полным отсутствием дружеских и материнских советов относительно назревших проблем, со временем трансформировалось в непреодолимые обиды, претензии, нервные расстройства и прочие саморазрушения, удачно дополняющие сквозящий безысходностью и бессмысленностью социальный пейзаж застойного времени.

Другая проблема состояла в том, что у них долго не было детей. Вначале Инна думала, что это даже хорошо, не мешает учебе, но потом заволновалась. Все изменилось через семь долгих лет внезапно, нежданно-негаданно, если так вообще можно говорить о первой беременности, и было воспринято Инной как спасение, посланное свыше. Ее жизнь приобрела особенный смысл и вернула почти утраченные надежды на семейное счастье. Инна на полпути бросила аспирантуру и уехала рожать на свою родину, поближе к маме.

Родилась июльская девочка-ромашка. Именно ромашками запомнилась ей встреча на пороге родильного дома: счастливый дед, отец Инны, срезал полсотни крупных, налитых живительными соками садовых ромашек, заботливо выращенных матерью Инны в палисаднике под окнами их большого дома.

Высокий стройный сильный стебель, будто покрытые слоем лака резные листья, крупная золотистая головка в окружении белоснежных лепестков с тончайшими едва заметными прожилками – в тот момент именно так выглядело ее материнское счастье. Это счастье росло и взрослело вместе с дочерью. Иногда это счастье приходило во сне: узкая проселочная дорога пересекает огромный залитый солнцем ромашковый луг, целое море ромашек; по дороге бегут две женщины – большая и маленькая; они крепко держатся за руки и весело смеются.

Вместе с рождением дочки, которую назвали Лера, в душе Инны навсегда поселилась тревога, известная и понятная только матери. Ее собственное «я» чудесным образом раздвоилось, переплелось и утонуло в новом маленьком «я», переживая второе рождение, второе дыхание и, по сути, вторую жизнь.

Когда она вернулась из родильного отделения, в отцовском доме ее ждали длинные обстоятельные письма мужа, вынужденного быть на расстоянии, но с поразительной регулярностью отчитывающегося о купленных ценой невероятных усилий ползунках, кофточках и пинетках для дочки.

Дальше Инна едва помнила то, что с ней происходило. Вот она – кормящая, стирающая, моющая, убирающая их большой дом, преодолевающая реальные или надуманные трудности и почти забывающая о главном – любить и как можно чаще брать на руки своего ребенка. Она тогда еще не понимала, что повседневные заботы об окружающем ее, молодую мать, неустроенном быте способны растворить зыбкую материю счастья и радость прижимать к сердцу маленькое любимое существо.

Через год, оставив дочку на попечение мамы, Инна вернулась в Ленинград, доработала и защитила свою диссертацию. Еще через год уехала с дочерью к мужу, который к этому времени тоже защитился. Важный и необходимый для того времени этап их семейной истории был преодолен.

Жизнь продолжалась: преподносила нелегкие профессиональные испытания, дарила признание коллег и настоящую дружбу, позволяла гордиться успехами шестилетней дочери, когда та пошла в первый, экспериментальный класс. И так провинциально, предсказуемо и по советским меркам вполне достойно вилась бы линия ее жизни, если бы летом 1989 года они не поехали всей семьей в Адлер отдыхать на море.

Совершенно случайно Инна купила номер местной газеты «Черноморская здравница» с судьбоносным объявлением об открытом конкурсе на замещение вакантных должностей. Не дожидаясь, пока муж примет свое решение, Инна быстро собрала необходимые документы и отправила их заказным письмом на указанный в объявлении адрес Сочинского городского комитета коммунистической партии.

Ответ пришел быстрее, чем она ожидала. В последних числах августа они могли поселиться в Сочи в только что отстроенном югославскими рабочими общежитии неподалеку от санатория «Заполярье». Первого сентября дочь могла идти в новую школу. Чтобы не откладывать переезд, Инна взяла на себя всю спланированную преподавательскую нагрузку мужа и свою собственную и, отправив семью в Сочи, работала до конца первого семестра. Освободилась она только после зачетной недели в последних числах декабря.

Первый год безмятежной сочинской жизни сменился привычной нехваткой денег, первыми разочарованиями в людях и новой работе, семейными ссорами и невозможностью преодоления внезапно нахлынувшей разрушительной страсти. Антон не мог не видеть и не понимать того, что с ней происходило, но вел себя сдержанно. В его личном кодексе чести не значилась возможность заводить роман с замужней женщиной с маленьким ребенком да еще и на глазах у ее супруга.

Митрич работал в соседнем кабинете и, насколько мог, старался делать вид, что не замечает происходящего с его женой. Если бы в самом начале Инна нашла в себе силы преодолеть душевную бурю, возможно, все стало бы на свои места, но она была не в силах сопротивляться своему влечению и ничего не хотела преодолевать.

***

Примерно через год Инна с мужем получили обещанную условиями переезда бесплатную государственную квартиру. Теперь они жили довольно далеко от моря в полупустом двухкомнатном пространстве на Вишневой улице. Из окон их нового дома на склоне холма были видны только окна соседних новостроек. В их новый район пустили единственный 44-й автобус, который больше часа полз из центра, до отказа набитый усталыми, обиженными на свою жизнь и друг на друга людьми. И все это можно было бы перетерпеть, если бы не приходилось несколько раз в неделю забегать на рынок, набивать сумки наспех купленными продуктами и долго ехать с ними домой.

В декабре 1992 года им уже не выдали очередную зарплату. Денег не хватало ни на что, даже на продукты. Она по-прежнему надеялась на посылки от родителей, которые те передавали с поездом. Инна все чаще была раздражена, обижалась на мужа, когда тот снова и снова ссылался на неотложную работу, а ей приходилось уходить пораньше, забирать из школы дочь и тащить тяжеленный портфель в одной руке, сумку с молоком, овощами и фруктами – в другой. Дома ее ждала череда неотложных дел.

Начинали с подготовки или проверки домашних заданий. К счастью, Лере легко давалась учеба и проблем обычно не возникало. Покончив с заданиями, Инна торжественно вручала рано начавшей самостоятельно читать дочери ее любимого «Карлсона, который живет на крыше», чем на целый вечер выключала ее из активных действий, а сама принималась за работу. Дочь только изредка подбегала к ней, чтобы, сделав серьезное личико, прочитать вслух очередной «невероятный» пассаж: «Переодень носки, Карлсончик, переодень носки… Пришлось переодевать, иначе она нипочем не отвязалась бы. Высоко-высоко на дереве я кое-как примостился на тоненьком сучке и, рискуя жизнью, переодел носки».

Лицо Леры расцветало улыбкой, и она, стараясь подольше удержать внимание Инны, продолжала читать: «– Ха-ха! Врешь ты все, – рассмеялся Малыш. – Откуда же ты взял на дереве носки, чтобы переодеть? Карлсон засучил штаны и показал свои маленькие толстенькие ножки в полосатых носках: – А это что такое? Может, не носки? Два, если не ошибаюсь, носочка? А почему это я не мог сидеть на сучке и переодевать их: носок с левой ноги надевать на правую, а с правой – на левую?»

Инна изо всех сил старалась дослушать сцену, а потом, обняв дочь, мягко подталкивала ее в детскую комнату и продолжала свою работу: писала отчет по хозяйственному договору или готовилась к очередной лекции в местном вузе. Укладывая Леру спать, Инна часто засыпала рядом с ней. Ночью она просыпалась и долго не могла снова заснуть. Ее душило отчаяние. Обстановка в семье, как, впрочем, и во всей стране накалялась, подталкивала к решительным действиям.

И когда в очередной раз все в ее жизни было на грани взрыва, в городе появилась команда молодых людей во главе с ухоженной, явно столичной дамой. Кто-то из этой команды позвонил в Центр и предложил Инне встретиться в кафе «Три журавля», что располагалось на углу улиц Театральной и Орджоникидзе, как раз напротив СНИЦ.

Во время долгого разговора выяснилось, что московские гости собираются открывать в Сочи филиал только что созданного ими в Москве коммерческого банка. Знакомый из местных органов, человек, имени которого они не стали называть, порекомендовал им на должность управляющего филиалом Инну.

В университете Инна специализировалась на кредитно-финансовых проблемах, недавно побывала на стажировке во Всемирном банке в Вашингтоне. Таким образом, она стала обладательницей бесценного по тем временам товара – быстро получить право первой подписи банковских документов. Это явное преимущество позволяло ей занять должность руководителя регионального филиала банка или, на худой конец, стать заместителем номинального руководителя, не имевшего права подписи. Кстати оказалась и вышедшая незадолго до этого в банковском журнале статья Инны о путях преобразования кредитной системы курортного региона в период экономических реформ.

Инне предложили возглавить филиал нового коммерческого банка. Не раздумывая, она согласилась с предложением, но при условии, что не будет заниматься строительством и оборудованием кассового узла; выяснениями отношений с местными чиновниками, проверяющими техническую оснащенность и пожарную безопасность филиала; не будет вести опасных для здоровья женщины (и не только женщины) переговоров с представителями местных бандитских группировок, ринувшимися делить прежде неделимый санаторно-курортный рынок с его золотоносным земельным ресурсом у самого синего моря.

Муж от участия в ее очередном рискованном проекте отказался, заявив, что не видит себя в роли банкира. И если Инне так уж не хватает денег на жизнь, то он, как только закончит отчеты в СНИЦ АН, всерьез займется бухгалтерией или налоговым консультированием. Она не стала спорить, а тем более убеждать его. Роль директора филиала она предложила Антону. Тот взял небольшую паузу, но уже на следующий день согласился. Так они стали парой разномастных коней, поставленных в одну упряжку.

***

Их отношения продолжались уже больше двух лет, они неплохо понимали друг друга, никогда не ссорились, но жили как будто в разных измерениях. Страсти улеглись, а ее непреодолимое влечение к Антону сменилось на более уравновешенное и спокойное состояние. Они были не столько любовниками, сколько друзьями. Инна понимала, что не имеет права заводить разговоры об их совместном будущем, не может выяснять отношения, обижаться, ревновать, а тем более плакать. Все это не укрепило бы их связь и ничего не вызывало бы в нем, кроме досады. Она училась быть ровной и сдержанной, под стать Антону.

В жизни Антона как будто бы ничего не изменилось. В своих отношениях с сотрудниками он по-прежнему был выдержан, деловит и рассудителен, по отношению к Инне – внимателен и чуток. И в то же время он старался держать дистанцию. Инна подозревала, что Антон испытывает легкое разочарование в ней и даже сомневается, точно ли она та женщина, которая ему нужна.

Рассматривая себя в зеркале, Инна с сожалением отмечала как она не совершенна, обыкновенна, как невыигрышно смотрится рядом с любимым. Она понимала, что Антон относится к тому типу мужчин, для которого важно, чтобы «костюмчик был по-размеру и отлично сидел». Она расстраивалась, но тут же приказывала себе не заниматься самоедством и вслед за этим соглашалась, что у нее нет ни свободного времени, ни достаточного количества денег, чтобы бороться с собственным несовершенством.

Инна страралась быть для него интересной, а главное – полезной. Чувствовала, что ее представления о путях к сердцу мужчины иллюзорны, но и с этим она тоже ничего поделать не могла. Приворотных зелий она не признавала.

Инна не чувствовала себя счастливой, но ее мысли по-прежнему были заняты Антоном. Работа, друзья, домашние дела ушли на второй план. Утром она спешила в СНИЦ на Театральную, днем ждала обеденного перерыва, чтобы вдвоем с Антоном пройтись вдоль набережной, если он каким нибудь чудом окажется не занят. Ближе к вечеру она торопилась домой, чтобы забрать из школы Леру. Оставались выходные.

Редкие встречи не приносили ей удовлетворения. Она всегда была усталой, ее мучила совесть. Уходя к Антону, она оставляла дочь, и было невыносимо стыдно смотреть в глаза мужу, который все понимал, но ни о чем не спрашивал. Оказавшись рядом с Антоном, она мечтала уснуть на его плече. Инна снова попала в ловушку и пыталась обнаружить выход.

В конце концов, Инна убедила себя, что Антон, возможно, любит ее, но он не хочет стать причиной крушения внешне благополучной семьи и не собирается играть роль рокового разлучника. Он также не готов связать свою жизнь с женщиной, далекой от его идеала, к тому же имевшей семью. Инна была уверена, что если бы ему пришлось отвечать на вопрос почему они не могут быть вместе, он дежурно ответил бы, что не готов расстаться со своей свободой.

Но был еще один, хотя и очень прозаический фактор, не позволявший Антону думать о создании семьи. Он жил в старом доме, полвека не знавшем ремонта, в двухкомнатной квартире со старенькой мамой. Жил, как и большинство молодых людей того времени, только на небольшую заработную плату заведующего лабораторией. И это его положение никак не соответствовало его представлениям о своей роли главы большой, дружной хлебосольной кавказской семьи.

Из всего набора ограничений от Инны зависело только одно из них – ее семейное положение. Остальное было во власти Антона. Последний же фактор зависел ни много ни мало от развития социально-экономической ситуации в стране. Инна решила сделать свой первый шаг, после этого отдать Антону инициативу и положиться на волю судьбы. И вот представился случай все изменить.

***

Как ей тогда казалось, с началом совместной работы они будут обречены быть вместе и в повседневной жизни. Но она ошибалась. На самом деле он был обречен доказывать ей, что, несмотря на отсутствие права первой подписи, все же именно он – директор. Именно он – первое лицо банковского филиала, пусть даже этот филиал пока в убытках и совершенно неконкурентоспособен. Она была обречена доказывать ему, что в наступившие смутные времена у него никак не получится решать насущные банковские и хозяйственные вопросы с помощью сложения, вычитания или прочих простых арифметических действий. И даже его любимые интегралы с дифференциалами бессильны перед лицом суровой правды жизни.

Убеждать Антона в чем-либо было совсем непросто. Он воспитал себя прямым, честным и принципиальным человеком и хотел оставаться таким всю свою жизнь, невзирая ни на какие обстоятельства. Убеждать его в том, что жизнь и непредсказуемая экономическая реальность ставят задачи, часто не имеющие математического решения, было бесполезно. Инна поняла это не сразу, гораздо позже, но все же поняла. А пока из его директорского кабинета периодически доносился яростный поток ее доказательств на тему выдавать или не выдать кредит предоставившему вроде бы правильные расчеты и обоснования какому-нибудь господину, скажем Петрову, размером, сильно превышающим полномочия директора регионального филиала.

Скоро Инна и сама стала кредитным заемщиком. Как-то она увидела на стене пятиэтажной «хрущевки» объявление о продаже двухкомнатной квартиры. Квартира оказалась тесной, к тому же располагалась на первом этаже. Дом был старый, с облупившимися стенами, запахом сырости в подъезде и стоял на склоне у проезжей части дороги. Но зато все это «богатство» находилось в самом центре Сочи, в пяти минутах ходьбы до филиала и в пятнадцати минутах пешего хода к морю. Хозяйка просила всего двадцать пять тысяч долларов. Как обычно, Инна приняла решение почти не раздумывая.

Через неделю после подписания договора купли-продажи она сделала минимальный ремонт, поменяла входную дверь и переклеила старые обои. Так ничего и не сказав мужу, чтобы не нарваться на неуместное сейчас выяснение отношений, Инна забрала из квартиры на Вишневой Лерины и свои личные вещи, немного доставшейся от мамы посуды и переехала в новую квартиру в старой пятиэтажке. На следующее утро Лера пошла в школу одна. Школа теперь находилась в пятистах метрах от дома. Впрочем, возить ребенка в школу тоже не было проблемой: в распоряжении Инны теперь был служебный автомобиль «Волга» с персональным водителем.

Освоившись на новом месте жительства и на новой работе, Инна приступила к решению важной проблемы, которая мешала ей без угрызений совести смотреть в глаза окружающим. Без длинных объяснений переехав от мужа в только что купленную квартиру, так же ни с кем не советуясь, но полная собственной решимости, она подала документы на развод, не заявив мужу никаких материальных претензий.

Получив свидетельство о разводе, она позвонила мужу. Митрич, видимо, ждал от нее решительного шага и звонку не удивился. Не задавал вопросов, не высказывал сожаления, не просил и не уговаривал. И ничего не обещал: ни помощи, ни поддержки. Они разошлись в разные стороны и больше уже никогда ни о чем жизненно важном не говорили. Бывший муж никогда не вмешивался ни в ее жизнь, ни в жизнь их дочери. Чтобы избежать связанных со сменой фамилии противных бюрократических процедур, Инна оставила фамилию мужа.

Получив развод, Инна решилась сказать об этом Антону. Она ни на что особенно не рассчитывала, но втайне надеялась, что ее новое семейное положение и их совместная, уже теперь вполне успешная, работа со временем сблизят их, и, может быть, когда-нибудь они создадут семью, построят большой дом, о котором он как-то упоминал, у них будут дети и они будут просто и очень по-человечески счастливы. Счастливы так, как бывают счастливы все обычные семейные люди. Просто счастливы.

Пока она говорила, он внимательно слушал, не глядя на нее. Потом, без всякой заминки и нисколько не смущаясь, сказал: «Вообще-то, разводиться я тебя не просил. И у меня другие жизненные планы». Инна встала и молча вышла из кабинета. Как истинная женщина, на уровне своей прекрасной женской интуиции Инна понимала, что этот далекий и непонятный ей мужчина ее не любит. И даже не в силу своей природы, а в силу каких-то своих, только ему известных убеждений, не полюбит никогда. По крайней мере, не полюбит так, как ей того хотелось бы. И с этим она собиралась жить дальше.

У нее не было ни времени, ни сил искать какой-то другой выход или бросить все и начать сначала. Ей было некуда бежать и не за кого спрятаться. Она не посчитала нужным с кем-либо поделиться. Но со свойственной ей решимостью Инна приказала себе жить и работать дальше так, как будто ничего не случилось.

Глава 4. Примирение

Январь 1994 года, Сочи

Инна надолго запомнила, как на следующий день после мучительного для обоих выяснения отношений, собрав волю в кулак, она пришла на работу. Просмотрела и подписала документы и, удивляясь собственному спокойствию, направилась в кабинет к Антону обсудить неотложные дела.

Увидев ее, он лишь на мгновение смешался, но тут же понял, что ни скандала, ни обидных слов, ни упреков не будет ни сейчас, ни потом, и стал деловито проговаривать намеченные на текущий день планы. Обсудив дела, Инна направилась в операционный зал. В приемной управляющего филиалом уже ждали несколько незнакомых клиентов. Связанная с работой часть ее жизни потекла своим чередом. С личной частью предстояло разобраться.

За десять минут до перерыва Антон позвонил ей и предложил вдвоем пообедать в находящемся поблизости ресторане «Сокол». Она согласилась. Как обычно, он заказал что-то кавказское. Они ели молча, лишь изредка перебрасываясь словами, без привычных подколов с его стороны. Оба были довольны состоявшимся примирением.

После обеда он пил зеленый чай, она – свой эспрессо, который он никогда не пил. Впервые она с сожалением подумала, что за те годы, что она его знает, вместе они обедают и ужинают только в ресторанах. За все это время она так и не удосужилась научиться готовить ни его любимую мамалыгу, ни лобио. И даже не попыталась научиться.

Вечером после работы Инна поспешила домой к дочери. Антон засиделся допоздна. Он в очередной раз переделывал важное письмо с деловым предложением, обращенное к руководству банка. Приехав домой в Кудепсту часов в девять вечера, он позвонил ей, чтобы сообщить, что добрался без пробок, ужинает и скоро собирается спать. «Спокойной ночи», – только и сказала она и положила трубку. Около двенадцати ночи снова раздался звонок:

– Спишь?

– Сплю.

– И я сплю.

– Один?

– Нет.

– А с кем?

– С открытой форточкой.

Этот понятный только им двоим диалог примирения будет повторяться в их любовной истории еще не раз. Пытаясь уснуть, Инна грустно улыбалась и почему-то продолжала считать, что Антон оставлял ей надежду.

***

Полгода пролетели в самых разных важных и неважных делах, в решении рабочих и домашних вопросов, в проверках домашних заданий, во встречах с новыми подругами, большинство из которых были мамами одноклассников дочери. Инна не заметила, как наступил Новый год и январь с необычайно солнечными и теплыми днями. Как-то в пятницу вечером Антон предложил ей вместе с дочкой поехать в субботу на Орлиные скалы, прогуляться пешком по тропе, организовать небольшой пикничок. Инна с радостью согласилась: она давно не выбиралась на природу, давно не проводила с Антоном целый день. Но больше всех радовалась Лера, любившая собирать первоцветы.

Они доехали до Мацесты и дальше пошли пешком. Антон с удовольствием выступал в роли искушенного в своем деле гида и скоро увлек девочку кавказскими легендами, которые он перед походом с присущей ему основательностью изучил и с невиданным артистизмом рассказывал.

Согнувшись в неловкой позе чудака Паганеля, Антон сорвал цветок морозника и, зацепив его за ухо, вещал: «Морозник потому и морозник, что цветет на морозе, а поскольку в Сочи морозов нет, то несчастному морознику приходится цвести в январе без всяких морозов. Он просто не может не цвести, потому что он (тут Антон торжественно произносил название на латыни) – Helleborus, рождественская роза. Сотни лет тому назад Helleborus расцвел возле хлева, в котором родился Христос. Этот отважный цветок пробудился среди зимы, услышав плач юной девушки, которой нечего было подарить младенцу Христу. И стал подарком».

Едва сдерживая смех, Инна с напускной заинтересованностью уточняла, а этот ли морозник, что у него за ухом, или какой другой из этого семейства был удостоен чести быть подаренным новорожденному Христу? Не моргнув глазом Антон отвечал, что именно за этот не ручается, но точно знает, что им, без всякого сомнения, мог быть «апохрамис бутоний». Застигнутый врасплох, он именно так называл любое незнакомое растение, о котором его спрашивали из любопытства или желая поставить в тупик. Лера делала вид, что беспрекословно верит легенде. Она слушала, распахнув глаза, в которых светился восторг: такой большой, смешной и очень умный Антон. И латынь, оказывается, знает!

Инна уже давно поняла, что Антон ничего не делал спонтанно и к любым мероприятиям тщательно готовился. Еще мальчишкой он не раз ходил от Мацесты к Орлиным скалам, хорошо знал тропу, но теперь он хотел показать Инне и ее дочери еще и фигуру разрывающего цепи каменного Прометея, установленную у самого обрыва на живописной скале несколько лет тому назад. Местная легенда, связанная с Орлиными скалами, перекликалась с древнегреческим мифом о Прометее.

Согласно кавказской легенде, именно к этим скалам был прикован герой, который, вопреки воле всемогущего бога, похитил огонь и принес его людям. Как и в древнегреческом мифе, прикованный к скале Прометей был обречен на муки. В отличие от античного мифа, в местной легенде стражем героя был покровитель Черноморского побережья Кавказа бог Ахын, обитавший как раз напротив Орлиных скал на вершине горы Ахун. Чтобы облегчить страдания героя, прекрасная кавказская девушка Агура каждый день приносила ему воду. Однажды это увидел бог Ахын и в наказание превратил девушку в горную реку Агуру, бросив ее к подножию скалы.

Они шли по тропе за красивой легендой часа полтора, кое-где с трудом поднимаясь по скользким от мокрых прошлогодних листьев тропинкам, пока не добрались до самой высокой смотровой площадки на скалах. Полюбовались открывающимися видами, сделали фотографии и стали спускаться вниз. После прогулки они все вместе ужинали в Хосте в кафе «Удача». После ужина Инна с Лерой поехали на такси в Сочи, а Антон в противоположную сторону – в Кудепсту.

Скоро в душе Инны наступило состояние пусть и хрупкого, но все же равновесия, и она поняла, что у нее нет ни времени, ни сил, ни желания думать о том, почему в ее жизни все не так, как у нормальных обычных людей, стремящихся жить вместе. Инна давно уже для себя решила, что относиться к Антону как к обычному мужчине она никак не может уже хотя бы потому, что он всячески культивировал в себе эту необычность и непохожесть на других.

Она уже точно знала, что более цельной натуры, чем Антон, в ее жизни не было и не будет. Он жил по когда-то им придуманному и известному только ему жизненному сценарию, в котором все было расписано по дням, часам и даже по минутам, были ясны цели и необходимые практические шаги для их достижения.

Будучи человеком, ценящим порядок всегда, везде и во всем, Антон особенно глубоко переживал кульбиты ельцинской эпохи, старался удержаться на плаву в бурном потоке перемен, но при этом не хотел, да и не мог, ничего принципиально менять в себе. Ельцинская эпоха отпечаталась в его сознании, да как, впрочем, и в сознании многих его современников, августовским путчем 1991 года, введением чрезвычайного положения в стране, указом о приостановлении деятельности коммунистической партии, объединением Германии и распадом СССР.

Антон продолжал выписывать газеты и с присущей ему дотошностью читал в «Известиях» военные хроники о бесчисленных гражданских войнах на Ближнем Востоке и в Африке, о нашумевшей кувейтской операции «Буря в пустыне». Но его личной, особенной болью была война, которая шла совсем рядом, в родной его сердцу Абхазии.

В его ежегодных записных книжках с особой тщательностью (как будто он собирался сдавать экзамен по военной истории) были выписаны даты начала и окончания Гражданской войны в Грузии (1991—1993) и Таджикистане (1992—1997). Войны в Карабахе (1992—1994), Приднестровье (1992), Южной Осетии (1991—1992), Абхазии (1992—1993) и Чечне (1994). Осетино-ингушский конфликт (1992). В отдельной папке, аккуратно разложенные по файлам (каждой войне – свой файл), лежали вырезки из газет и журналов с выделенными фломастером абзацами, вероятно имевшими особое значение для понимания сути происходивших событий.

Вести с фронтов больно ранили его. Он искренне стремился понимать истинные причины происходящего и реальное положение дел на пострадавших от военных действий территориях, особенно в Абхазии. Как дотошный школьник, он задавал об этом вопросы новым знакомым и старым друзьям, а встретив интересного, начитанного или осведомленного в военных делах собеседника из числа московских гостей или клиентов, приглашал того к себе в кабинет или в ресторан на обед, чтобы обстоятельно, как он любил говорить, потолковать.

Антон решительно избегал разговоров о войне с Инной. На ее вопросы или замечания по поводу войн отмалчивался, если говорил, то мало и неохотно. Со студенческих лет Инна привыкла быть равной и заслуживающей внимания собеседницей бывшему мужу и большинству их общих друзей. Теперь в ответ на молчание Антона она всерьез обижалась, но вида не подавала. Раз Антон считал, что не женское это дело – думать о войнах и политике, да и об экономике думать – тоже не женское дело, Инна с этим молча соглашалась. Но в должной форме себя держала.

Происходившие в стране события, разумеется, тревожили ее. Лишали сна и того едва наметившегося покоя в ее душе, к которому, как к маятнику, на долю секунды застывшему в состоянии равновесия, она так долго шла. Она не успевала порадоваться хотя бы чему-то тихому и домашнему, как снова налетала буря, раскачивая ее как лодку на привязи, которую забыли вытащить на берег.

Глава 5. Испытания

Июль 1995 года, Сочи

Вторая половина 1990-х годов стала временем небывалого оживления в стране во всех без исключения сферах. Больше всего это время изменило деньги и банки. Стремительно менялась их роль в жизни советских людей, прежде более всего почитавших духовные ценности. Банки росли и множились как грибы после дождя. Прежде самая консервативная и неподвижная отрасль превратившейся в руины советской экономики оказалась в эпицентре радикальных перемен. Именно с банками новые российские капиталы росли быстрее и проще.

Волей обстоятельств Инна и Антон оказались в самом начале пути развития российской банковской системы и в самой гуще связанных с этим событий. Они поднимались и падали вместе с банками, в которых работали. Банк не стал для них каждодневной трудовой повинностью, средством заработать какие-никакие деньги и выжить. Банк стал важнейшей, цементирующей частью их жизни, средством самоутверждения в ней. Однако, все что ни происходило в бурно растущей банковской системе в 1990-е годы, несло в себе опасность крушения человеческих судеб и даже риски для самой жизни.

***

Пытаясь навести порядок в понимании той части своей жизни, которая прошла рядом с Антоном, Инна просматривала старые документы, рабочие анкеты и резюме Антона, составленные по тому или иному поводу автобиографии.

С сентября 1993 года по сентябрь 1996 года они вместе работали в только что созданном ими филиале московского банка с обманчивым названием «Еврокосмос». Антон в должности управляющего, Инна – в должности его заместителя с правом подписи банковских документов. Они уже два года крутились, как могли, в созданном ими банковском филиале. Работали на ощупь, зарабатывали немалые по тем временам деньги, еще больше выгоды упускали. Воспитанные в лучших традициях советской системы, оба «раньше думали о родине, а потом о себе».

Порой это приводило в недоумение окружающих и было даже предметом насмешек. Ушлые клиенты довольно быстро «раскусили» Антона. С ним было невозможно договориться ни о чем, что нарушало бы его жизненные принципы, но его легко можно было «купить», ловко преподнеся некую идею, итоги реализации которой могли бы послужить благом как можно большему числу людей.

Антон был достаточно умен, хорошо считал и умел отличить очередной «прожект» от несущего выгоды обоснованного проекта. Однако, общая обстановка стране была такова, что могла уничтожить даже самый разумный проект. Могла лишить заработанных денег даже самого рачительного хозяина, а кажущегося приличным человека могла превратить в негодяя и мошенника.

В обстановке хаоса и неразберихи замечательная интуиция Инны работала на полную мощность. Антон, приученный к линейным зависимостям, ошибался в людях значительно чаще. Вместе они выбирались из нештатных ситуаций, в которые то и дело попадали. Но в целом у них все получалось. И довольно неплохо.

Первым серьезным профессиональным испытанием для них стала громом грянувшая денежная реформа. Суть реформы, говоря понятным для их встревоженных клиентов языком, сводилась к тому, что 26 июля 1993 года, с нуля часов по местному времени Банк России прекратил обращение на всей территории Российской Федерации государственных казначейских билетов СССР, билетов Государственного банка СССР и банкнот Банка России образца 1961—1992 годов и предписывал использовать с этого момента только банкноты образца 1993 года.

Объявив целью укрощение инфляции и обмен оставшихся в обращении аннулированных денежных знаков на купюры нового образца, на деле дорвавшиеся до власти «реформаторы» безжалостно конфисковали все, что было на руках у населения, установив при обмене немало непреодолимых для обычного смертного преград. Начали будто исподтишка, в период летних отпусков, что создавало дополнительные сложности для людей и буквально вынуждало их искать обходные пути для спасения своих денег. Страна бурлила.

Первоначально лимит обмена был установлен в 35 тысяч рублей, то есть примерно 35 долларов. Согласно прописке в паспорте граждане России могли обменять указанные суммы в течение двух недель в отделениях Сбербанка России, о чем в паспорте ставился штамп. Суммы, превышающие 35 тысяч рублей, подлежали зачислению на срочные депозиты сроком на шесть месяцев. В стране началась паника.

Творцы денежной реформы немного подумали и за подписью Президента РФ выпустили указ, согласно которому сумма принимаемых к обмену банкнот старого образца увеличивалась до 100 тысяч рублей, примерно 100 долларов на человека. Пытаясь немного приободрить отчаявшихся людей, Центральный банк выпустил разъяснение о продлении времени обмена денег. Однако с 1 октября 1993 года обменять старые банкноты на новые можно было только при предъявлении документов, подтверждающих невозможность обмена в более ранние сроки. Те, кто половчее, бросились на поиски «подтверждающих» документов. Многие люди физически не успели обменять свои наличные сбережения. Эти деньги пропали. Паника сменилась беспомощностью, апатией, бессильной злостью.

Предприятия и организации могли обменять наличные деньги в пределах тех сумм, которые оказались в кассах на начало дня 26 июля 1993 года. При этом банк мог принять от предприятия не все наличные, которые были в кассе, а только суммы, не превышающие установленный ранее лимит для кассы данной организации. Остальное «сгорало».

Инна до боли в глазах вчитывалась в непрерывно поступающие в филиал письма, инструкции и разъяснения, пытаясь организовать работу согласно предписанному порядку. Она, возможно, и пошла бы на какие-то ухищрения, совсем не ради личной выгоды (об этом и речи быть не могло), а ради спасения ключевых, значимых для выживания филиала клиентов, однако, привыкший к порядку, верный своим жизненным принципам, Антон был неумолим. Играть не по правилам он не умел и даже не пробовал.

При этом он довольно скоро научился обстоятельно и вдумчиво читать банковские инструкции и указания. Он искал и находил не нарушающие требования документа лазейки и в то же время позволяющие как-то помочь клиентам спасти хотя бы какую-то часть своих денег. Помогая, он надеялся заполучить благодарного клиента на расчетно-кассовое обслуживание.

Кроме денежных ограничений, касающихся российских граждан и предприятий, власти пытались также обуздать приток бесполезных, а потому и ненужных бумажных рублей, хлынувший в Россию из бывших советских республик, чьи центральные банки уже начали печатать свои национальные денежные знаки. Совокупными усилиями правительства и Центрального банка в ходе реформы 1993 года было изъято 24 миллиарда банкнот. Все они грязным, вонючим потоком хлынули в банковские кассы пересчета и хранилища. Немалую часть почти неуправляемой денежной массы приняли на себя региональные филиалы новых коммерческих банков. Технически хорошо оснащенный филиал «Еврокосмоса» не стал исключением.

Все это так и осталось бы пусть очень драматическим и болезненным, но все же принадлежащим экономической истории страны фактом, и со временем отболело и забылось, если бы не стало их повседневной работой и даже их повседневной жизнью. Удушающе зловонный запах, который издавали сброшенные прямо на бетонный пол кассового узла горы собранных в пачки бумажных купюр, преследовал Инну еще многие и многие годы.

Инкассаторские машины беспрерывно сновали по городу. Счетные машинки стрекотали безостановочно. Девочки-кассиры работали едва ли не круглосуточно, обмотав головы и лица по самые глаза кусками белой чуть влажной материи, чтобы не задохнуться от зловония в бетонных коробках касс пересчета.

В те дни Антон оказался едва ли не национальным героем сначала в глазах своих абхазских родственников, а затем хозяйственников, разного рода чиновников и даже лидеров мятежной республики. Он старался сделать все, что было в его силах, пытался помочь всем, кто просил. Дверь в его кабинет практически не закрывалась. Казалось, чем больше просьб и проблем, тем для него лучше.

***

Еще в начале августа 1992 года обострилась напряженность между руководством Грузии, получившей независимость в результате распада СССР, и стремящимися к независимости от Грузии лидерами автономной Абхазии. Скоро разразился открытый вооруженный конфликт с применением авиации, артиллерии и всего того, что разрушало и убивало. Конфликт привел к полному опустошению обширных районов и массовому перемещению населения. Из 537-тысячного населения довоенной Абхазии примерно половину составляли грузины, которые теперь стали беженцами. Около 30-ти тысяч абхазов оказались на территории России.

В середине сентября 1993 года абхазские силы при вооруженной поддержке из-за пределов Абхазии начали наступление и захватили столицу Сухуми, а через несколько дней контролировали уже всю территорию республики. В мае 1994 года было подписано соглашение о перемирии, формально положившее конец войне, которая продолжалась тринадцать месяцев.

Россия участвовала в процессе урегулирования грузино-абхазского конфликта с самого начала, официально выступая в качестве посредника. В итоге же возникла глубокая финансовая и экономическая зависимость изолированной от внешнего мира Абхазии от России. И уже тогда было понятно, что со временем эта зависимость будет сохраняться и углубляться. Скоро появились первые всходы: опираясь на опыт и поддержку России, к середине 1990-х годов в Абхазии были созданы государственные институты власти и управления, включая Банк Абхазии.

Военно-политическую и социально-экономическую ситуацию в Абхазии Антон воспринимал как свою личную драму. И он не собирался оставаться в стороне от происходивших событий. Возможно, именно тогда в его голове окончательно созрела и превратилась в цель его жизни идея служения абхазскому народу, частью которого он себя считал. Как бы там ни было, но львиная доля российских бумажных денег, поступающая в ходе жестокой денежной реформы 1993 года в кассу руководимого им филиала, тем или иным путем ввозилась с территории Абхазии.

***

Всегда, а в период столь радикальных перемен в особенности, массовые операции с наличными деньгами влекли за собой непомерно высокие риски. Службы собственной безопасности банков, а особенно региональных филиалов, которые вырастали порой на совершенно неподготовленной почве, в условиях тотального дефицита профессионалов, были явно не готовы к свалившимся на их головы испытаниям.

Отставной майор советской армии и четыре совсем недавно демобилизованных сержанта, умевших, правда, держать в руках оружие, – вот, собственно, и вся физическая охрана филиала «Еврокосмоса». Технические требования к обеспечению охраны кассового узла и офиса в целом они, разумеется, выполняли, действовали согласно инструкциям и указаниям Банка России, но от жуткого инцидента, связанного с легкомыслием и беспечностью людей, оказавшихся не готовыми к встрече с опасностью, так и не убереглись.

Когда кампания по обмену купюр стала понемногу затихать и все сотрудники принялись потихоньку мечтать о премиях и передышке, как-то утром первым приехавший на работу Антон обнаружил входную дверь офиса незапертой. Пройдя вглубь, он увидел труп дежурившего ночью охранника, лежавшего на полу перед металлической дверью предкассового тамбура с простреленной грудью. Подоспевший начальник охраны тут же позвонил в милицию. Довольно скоро прибыла следственная группа.

Выяснилось, что следов взлома ни входной группы офиса, ни тем более бронированных дверей кассового узла нет. Кнопка тревожной сигнализации не срабатывала, вызов на пульт охраны не поступал. По всему видно было, что охранник, по неопытности и по неосторожности, сам открыл дверь офиса человеку, которого он по-видимому знал и от которого не ждал нападения. Под страхом угрозы со стороны грабителя, охранник сам открыл бронированную дверь предкассового помещения. До следующего утра здесь оставалась инкассаторская сумка, доставленная с ночной пересмены круглосуточного пункта обмена валюты. Согласно отчету кассира, в сумке было 850 долларов и эквивалентная сумма в рублях. Примерно столько, сколько нужно было, чтобы кассир начал смену и «крутился на обороте».

Почуяв добычу, не очень осведомленный в подобных вопросах грабитель, явно спешил и сильно трусил. Он выстрелил в пытавшегося остановить его охранника из его же оружия и, прихватив сумку, выскочил из банковского офиса на улицу. Бежал он куда-то в сторону Сочинки. Там остановился, вытряхнул из инкассаторской сумки свой оказавшийся скудным улов и бросил сумку в воду. Зацепившуюся за камень в русле обмелевшей реки ее скоро нашли всего в нескольких метрах от моста.

После выполнения всех необходимых формальностей офис опечатали и закрыли. Сотрудников отправили по домам. Инне, как фактическому руководителю, было предложено проехать в отделение милиции для дачи показаний. В районном отделении УВД ей велели подождать у дверей одного из кабинетов, пока ее вызовут. Инна покорно села на стул и стала ждать, пытаясь унять охвативший ее озноб.

Она почти не помнила этого охранника, знала только имя и фамилию, что ему было лет двадцать семь, что он служил в армии где-то в Сибири, что у него есть жена и маленькая дочь, что начальник охраны взял его на работу по просьбе кого-то из своих знакомых. Инна пыталась сообразить, что еще она может сказать по поводу случившегося, но ничего не приходило в голову, кроме одной-единственной мысли о том, как мало порой стоит человеческая жизнь.

Инна сидела у двери кабинета час, потом другой, третий. Туда-сюда ходили какие-то люди. Ее никто не вызывал, к ней никто не обращался, и вообще о ней, судя по всему, забыли. Настенные часы в коридоре показывали уже семь вечера. Инна продрогла и проголодалась. Дочь наверняка вернулась из школы в пустую квартиру и теперь, не понимая, когда придет мама, сидит одна и, наверное, плачет.

«А что это вы тут, барышня, делаете?» – окликнул ее незнакомый слегка насмешливый голос. Инна подняла глаза. Перед ней стоял высокий плотный мужчина с удивительно мягким, добрым и, как ей тогда показалось, знакомым лицом. Инна назвала себя и попыталась коротко объяснить, как давно и почему она здесь. «Подполковник Муромский», – представился мужчина. Инна тут же вспомнила, почему ей кажется знакомым это лицо.

Ну да, конечно, год назад в Сочинском институте курортного дела из числа студентов-первокурсников была сформирована специальная банковская группа, студентов которой обучали по программе кредитно-финансовых вузов как будущих специалистов для работы в коммерческих банках. Инна вела там курс банковского дела, а одной из студенток была Кира Муромская, лицом как две капли воды похожая на своего отца. Бросив короткое «подождите», подполковник скрылся за дверью кабинета, у двери которого сидела Инна. Минут через двадцать он вышел, предложив отвезти ее домой. Инна молча кивнула.

По дороге он рассказал, что преступление уже фактически раскрыто, имя преступника известно, он объявлен в розыск, но, вероятнее всего, долго не пробегает. «Так что, барышня, успокойтесь, пересмотрите свое отношение к жизни и работе и, если будет очень нужно, – обращайтесь». Он высадил ее из машины у подъезда и уехал.

Так в жизни Инны появился Мур, добровольный ангел-хранитель их филиала. Позже в числе клиентов оказались многие сотрудники сочинского УВД, друзья и коллеги Мура, его семья, друзья его семьи, друзья друзей его семьи. И если бы в те годы кто-нибудь рассказал Инне страшные истории об оборотнях в погонах, об установленных в их квартирах золотых унитазах, о кубометрах пятитысячных банкнот, спрятанных в подвалах их домов, Инна сочла бы это бредом сумасшедшего.

Проводя в филиале дни и недели напролет, они даже не успели по-настоящему развернуться, как руководство банка «Еврокосмос», основательно погрев руки на чековой приватизации, вдруг перестало отвечать на звонки и исчезло, прихватив с корреспондентского счета своего Сочинского филиала ровно один миллион долларов, буквально накануне поступивший сочинскому клиенту. В панике были все: Антон, полагавший, что случилось какое-то чудовищное недоразумение, технический сбой, системная ошибка, которую в ближайшее время непременно исправят; Инна, которая быстро почуяла неладное и перестала спать по ночам; едва ли не обезумевший от осознания потери клиент, который, выпучив глаза, орал, что вот прямо сейчас засудит безмозглых банкиров, но так и не подал в суд, потому что ничего не мог сказать вразумительного о происхождении внезапно утраченного долларового счастья.

Они еще не пришли в себя от навалившейся на них грабительской денежной реформы, от нескончаемых истерик клиентов и гор вонючих купюр в кассе пересчета, как наступили страшные дни, недели и месяцы, связанные с приостановкой банковских операций по причине отзыва лицензии у «Еврокосмоса» и объявления в бесполезный розыск благополучно укрывшихся где-то за рубежом владельцев банка.

Многие им сочувствовали, кто-то относился с пониманием, кто-то со снисходительной насмешкой к их неумению воспользоваться наступившим безвременьем и приняться ловить рыбку в мутной воде. Они оба этого не умели, а Антон, разумеется, считал, что все должно быть заработано честным трудом. Каждое утро он приезжал в закрытый для клиентов филиал, заряжал копеечные суммы в сумки инкассаторов, доставляющих их в пару оставшихся в работе обменных пунктов, которые бдительные проверяющие со стороны главного управления Центрального банка по Краснодарскому краю разрешили оставить им «на пропитание».

***

Через год вынужденного простоя их подобрал находившийся тогда в самом расцвете «Мосбизнесбанк», узаконенный наследник могущественного государственного «Жилсоцбанка». Этому событию предшествовало появление в их филиале бывшего руководителя одного из отделов сочинских спецслужб и начальника службы безопасности «Мосбизнесбанка». Как скоро выяснилось, таинственно улыбающийся эмиссар из Москвы приехал с негласной целью найти замену засидевшимся на своих должностях руководителям сочинского филиала. Искали молодых и энергичных людей нового поколения. Предложение было сделано. Антон и Инна без раздумий согласились.

Так в сентябре 1996 года начался новый этап в их банковской жизни, продлившийся три года. Довольно скоро убыточный филиал вышел на прибыльную работу и стал одним из лучших. Слаженный коллектив сотрудников привлекал клиентов готовностью вникать в проблемы и предлагать решения, учил желающих правильно распоряжаться наконец-то появившимися свободными деньгами. Старенький банковский офис был буквально пропитан духом доброжелательности. Антон особенно гордился тем, что именно он в 1998 году привез из Москвы и установил первый в городе Сочи банкомат.

Дела шли как нельзя лучше, на горизонте замаячил призрак обыкновенного человеческого счастья, когда хочется во весь рот улыбаться миру, не думая о том, что может случиться завтра и не опасаясь это счастье ненароком спугнуть.

В начале августа 1998 года впервые за долгое время Инна позволила себе трехнедельный отпуск. Подруга студенческих лет, недавно выскочившая замуж за англичанина и поселившаяся в его доме в пригороде Лондона, пригласила ее к себе погостить и заодно присмотреть за их годовалым сыном. Инна с готовностью согласилась. Подруга встретила ее в аэропорту Хитроу и пока добирались до дома выдала все необходимые инструкции по обращению с премиленьким, но невероятно капризным блондином по имени Алекс Кинг.

Их знакомство состоялось на следующее утро: «его королевское высочество» было не в духе, размазывало овсянку по физиономии, пыталось запихнуть поглубже в рот бледно-розовую сосиску, морщилось от отвращения и выплевывало прямо на пол откушенные куски на радость подоспевшему к завтраку сиамскому коту.

Они оба едва говорили по-английски, но быстро нашли общий язык, и довольная удачно найденным решением подруга укатила с мужем отдыхать на Канары. Еще две недели с переменным успехом Инна выполняла обязанности скорее сумасшедшей мамочки, чем чопорной английской няни, и порой совсем не плохо чувствовала себя в этой неожиданной роли.

Уложив малыша, по вечерам она смотрела по телевизору новости. Предчувствуя неладное, пыталась уследить за происходящими на родине событиями и с нетерпением ждала возвращения отдыхающих, перечеркивая крестиком очередную дату на висящем в прихожей настенном календаре. До отъезда домой оставалась еще почти неделя, показавшаяся ей особенно длинной и тягучей.

***

17 августа 1998 года Россия объявила дефолт по краткосрочным облигациям. Вслед за этим грянул банковский кризис: курс валюты рванул вверх, банки перестали выдавать вклады, у дверей офисов снова выстроились очереди обеспокоенных граждан. Очень скоро доверие к банковской системе было окончательно подорвано крахом большинства крупнейших коммерческих банков, в которых «сгорели» деньги множества людей и компаний.

«Мосбизнесбанк» не стал исключением. Однако, в начальный период кризиса сочинский филиал продолжал обслуживать клиентов, сохраняя от арестов имущество и корреспондентский счет в местном расчетно-кассовом центре. О системе страхования вкладов тогда еще только мечтали. Моральная ответственность перед вкладчиками, среди которых были в основном родственники, друзья и соседи, знакомые учителя, врачи, сотрудники городской администрации, ложилась на плечи руководителей «на местах». Все это время Инна и Антон были вынуждены выполнять самые трудные в их жизни рабочие обязанности – смотреть прямо в глаза только что потерявшим свои накопления людям и убеждать их в том, что они лично ничего не украли, не воспользовались моментом, не спрятали за пазухой чужие деньги, но готовы работать и вернуть со временем все, что должны.

Вместе со всей банковской системой они преодолевали последствия дефолта, девальвации и кризиса долгих два года, по сути, вычеркнув их из своей обыкновенной человеческой жизни. Ни о чем, кроме банковских проблем, они тогда не могли ни думать, ни говорить. Августовский кризис 1998 года был их личной бедой и болью.

***

Надо отметить, что этот самый глубокий в истории новой России кризис охватил банковскую систему по всей стране и на всех ее уровнях: рушились не только мелкие и средние банки, но что самое болезненное – крупные банки, занимавшие в столице и в регионах позиции лидеров. От их способности противостоять кризису, стремления сохранять нормальные деловые отношения с вкладчиками и заемщиками, объективной возможности и субъективного желания руководства отвечать по своим обязательствам порой зависела жизнь едва ли не всего населения больших и малых городов и районов.

Банки разного калибра спасались от краха и гибели каждый по-своему. И если мелкие и средние банки можно было просто выкупить у хозяев, оплатив их долги относительно небольшими вливаниями (что в то время было обычным делом и случалось довольно часто), то спасти от банкротства, отзыва лицензии и ликвидации крупные кредитные учреждения могла только санация и последующее слияние или поглощение их другими, более устойчивыми крупными банками. По сути, в ходе кризиса и послекризисного восстановления предстоял новый жестокий передел уже поделенного «банковского мира», клиентского пространства, бюджетных средств, частных капиталов и денег населения.

К лету 1999 года «Мосбизнесбанк» находился в тяжелом финансовом положении: его собственные средства были утрачены, крупные судебные иски следовали один за другим, гневались кредиторы и вкладчики, члены в прошлом сплоченной команды разбегались кто куда.

Официальным спасателем «Мосбизнесбанка» был назначен Банк Москвы, находившийся тогда под покровительством московского мэра. В целях осуществления принятой программы финансового оздоровления Центральный банк предоставил Банку Москвы кредит в размере 1 миллиарда рублей. Но очень скоро, в начале июля 1999 года отозвал лицензию, окончательно добив попавшего в капкан еще недавно могущественного великана. Активы и огромная, раскинувшаяся по всей стране филиальная сеть бывшего государственного «Жилсоцбанка» были поглощены набиравшим силу Банком Москвы, возглавляемым амбициозной командой лидеров новой формации.

К счастью, Инне и Антону не пришлось думать о поисках нового места работы. Но им предстояло еще раз начать сначала в новом кредитном учреждении (Инна терпеть не могла это безликое и бездушное словосочетание, но слишком трудно было подобрать подходящий синоним слову «банк», которое, впрочем, теперь казалось ей не менее бездушным). Ни по стилю управления бизнесом, ни по отношению к работающим в нем людям их новый «хозяин» не был похож на «Мосбизнесбанк», который они, то споря, то соглашаясь друг с другом, все же считали лучшим порождением нового времени, сменившего советскую эпоху.

Сразу же оценив открывающиеся возможности, Антон с энтузиазмом схватился за работу. Инна сникла. Ей невыносимо хотелось покоя, маленького семейного счастья, домашних обедов и ужинов за накрытым белой скатертью круглым столом. Она устала от бесконечного бега и борьбы за выживание. Устала от страха вновь оказаться лицом к лицу с толпой разъяренных вкладчиков, рвущихся в запертые двери банка.

Глава 6. Смерть художника

Июнь 1998 года, Сочи

Антон вырос в смешанной семье, в которой особо почитали кавказские традиции. Связи с родственниками, пусть даже это не были родственники по прямой линии, много значили для него. Он охотно откликался не только на любую просьбу о помощи со стороны своих родственников, но также охотно помогал даже их соседям. Щедрость и гостеприимство были у него в крови, а платить за гостей в ресторане он считал делом чести. В начале их знакомства это удивляло Инну. Потом злило. В конце концов она постаралась понять и принять его желание всех накормить за свой счет.

Антон любил Абхазию и старался, по возможности, чаще ездить туда в командировки. В особой папке он накапливал заметки по разным вопросам, касающимся работы филиала с абхазскими клиентами. В конце каждого месяца он тщательно разбирал и обдумывал накопившийся материал, составлял письмо с предложениями по работе, прилагал необходимые расчеты и направлял в головной офис. Обычно Антон без лишних вопросов согласовывал однодневную командировку в Сухум. Затем он звонил зампреду Национального банка и управляющим всех коммерческих банков-клиентов, назначал точное время встреч. Во всеоружии, чаще всего в пятницу Антон отправлялся с деловым визитом в Абхазию. Если вставали вопросы, связанные с операционным обслуживанием, Инна присоединялась к нему.

Выезжали утром, стараясь как можно раньше миновать границу. Ехали не останавливаясь, чтобы к десяти быть в Национальном банке. Инна особенно любила первую часть пути от Псоу до Гагры, когда за окном автомобиля открывались виды на горную цепь Гагрского массива, мягкими волнами уходящую к горизонту. Белоснежные облака плотным покрывалом окутывали поросшие густой зеленью склоны и вершины ближних гор. Небо здесь было особенной синевы, какой Инна не замечала в Сочи. Кое-где на склонах сквозь густую листву и будто зацепившуюся за кроны деревьев легкую туманную дымку рассеявшихся облаков проглядывали светлые крыши домов. Виды завораживали и успокаивали. Пока ничто не напоминало о недавней войне.

Строго к назначенному времени Антон уже был в Национальном банке. Обсудив согласно выверенному до деталей плану текущие и предстоящие дела, Антон поочередно ехал на встречи с руководителями коммерческих банков. В каждом из них он старался основательно потолковать: задавал вопросы, въедливо уточнял детали, пытался предугадать проблемы. Он внимательно выслушивал всех, помечая на клочке бумаги просьбы и пожелания, с тем чтобы по возвращении, в субботу или воскресенье, когда ничто не мешает сосредоточиться, превратить все услышанное в план действий и с понедельника приступить к его реализации. От устоявшегося со временем сценария командировок Антон старался не отступать.

Обычно к двум-трем часам дня, когда деловая часть командировки подходила к завершению, кто-то из управляющих приглашал всех на обед в известную только местным апацху с большим очагом посередине. Здесь прямо в присутствии гостей на открытом огне в чугунных котлах варили мамалыгу, коптили кружки сыра, жарили форель и мясо.

Обед начинался с неизменной мамалыги, которую абхазы считают своим хлебом. Эту незамысловатую кукурузную кашу с абхазским названием «абыста» Антон не просто любил. Он ее обожал! В искусстве поедания мамалыги ему не было равных. Инне поначалу было странно смотреть, как европейского вида мужчина, одетый в строгий деловой костюм и в галстуке, с нескрываемым удовольствием берет кашу руками. Он ловко отламывал от большого куска слегка подкопченного абхазского сыра кусок поменьше, поддевал им изрядную порцию густо сваренной мамалыги и отправлял в рот. Ел быстро, не отвлекаясь на разговоры, как будто хотел как можно скорее вновь ощутить во всей полноте вкус своего детства. Из следующих блюд Антон выбирал абхазский хачапур с сыром и форель, которую всегда предпочитал мясу.

Через час все были свободны, и для Инны начиналась лучшая часть путешествия. Она любила природную красоту Абхазии. Обратно ехали так, как будто отматывали назад киноленту: Сухум – Новый Афон – Гудаута – Пицунда – Гагра – Псоу. Антон просил водителя остановиться, когда проезжали любимые им с детства места. В Абхазии он превращался в большого ребенка и уже в который раз рассказывал Инне придуманные им самим и якобы случившиеся именно в этих местах истории. Инна никогда не останавливала его и всегда слушала так, как будто слышала впервые. Истории эти были частью ритуала посещения Абхазии.

Будучи человеком эмоциональным, Инна старалась незаметно отвести взгляд, когда на глаза попадались полуразрушенные, давно заброшенные вокзалы, зияющие выбитыми окнами здания прежде успешно работавших предприятий и облупившиеся стены знаменитых в прошлом советских дворцов-санаториев.

Ее особенно удручал вид жилых домов, брошенных когда-то зажиточными грузинскими семьями, на засыпанных землей, проржавевших крышах которых прорастали лопухи. Все еще слишком живо напоминало о грузино-абхазской войне. Антон никогда не позволял себе вслух сокрушаться по поводу неприглядности и очевидной бесхозности, но по его внешней сдержанности чувствовалось, как ему больно смотреть на прежде дивной красоты места.

Перед отъездом из Сухума Антон не забывал пройтись от Национального банка к набережной, самой старой улице в городе, и заодно попрощаться. Не так давно набережной дали название «Махаджиров» в память об абхазах, переселившихся в XIX веке в Турцию.

Белая с куполами колоннада в стиле сталинского ампира особенно привлекала Инну. В месте соединения двух частей колоннады была площадка, с которой открывался необыкновенный вид на живописную дугу морского побережья, к которой вплотную подходили горы.

Пока Инна любовалась морской панорамой, Антон о чем-то толковал с завсегдатаями набережной, ожидавшими своей очереди сыграть партию в шахматы или в нарды. Удостоив своим посещением набережную и в очередной раз поведав Инне историю о сухумских грифонах, которые (а кто же как не грифоны!) стояли на страже денежных хранилищ Национального банка, Антон умолкал. Он думал о своем, глядя на мелькающие за окном машины дома и открывающиеся виды на море и горы.

При повороте на Новый Афон Антон снова заметно оживлялся и просил водителя вначале заехать на смотровую площадку, с которой поверх острых верхушек кипарисов открывался величественный обзор на морскую даль. Ритуал назывался “подняться, вдохнуть восторга, и выдохнув, ехать дальше”. Самый большой храм Абхазии – Пантелеимоновский собор – был предметом его особой гордости. Он считал своим долгом показывать собор всем, кого сопровождал в поездках по абхазскому побережью.

Вопросами религии Антон глубоко не интересовался, хотя Библию прочел. Два или три издания Нового Завета стояли в его книжном шкафу на одной полке с книгами античных философов. О вере и религии вслух он не рассуждал, но судя по его образу жизни, христианским заповедям следовал. Считая себя человеком далеким от церкви, Антон не заходил в храмы во время службы, не ставил свечей, не крестился, и как полагала Инна, никогда не пробовал молиться.

Церквями и соборами он любовался исключительно снаружи, как может любоваться грамотный инженер грандиозными архитектурными сооружениями. Кроме Собора Антон непременно навещал и принадлежавший Новоафонскому монастырю гидротехнический комплекс на реке Псырцха, построенный в конце XIX века монахами для защиты от наводнений. Плотина выстояла в трех землетрясениях в 1915, 1920 и в 1963 годах, о чем Антон рассказывал со знанием дела и с должным почтением.

После Нового Афона, хотя бы на полчаса они заглядывали в Гудауту, где Антон часто бывал в детстве. На озеро Рица между прочих дел Антон никогда не ездил. И не только потому, что дорога к тому месту была небезопасной. Антон считал, что к озеру можно приближаться только со свободной от мыслей о работе головой и чистыми руками. Поездка на озеро Рица была особым ритуалом.

Рица расположена недалеко от Пицунды в Рицинском заповеднике на высоте более девятисот метров над уровнем моря, в чаше, окруженной горами высотой до трех с половиной тысяч метров. Антон не был человеком сентиментальным, но и он явно поддавался магии озера, меняющего цвет воды при разной погоде в разное время года. Он ехал на Рицу любоваться захватывающими видами Кавказского хребта и озера в обрамлении то зеленых, то желтых, то присыпанных снегом гор. Красота этого места не оставляла равнодушными советских вождей, которые строили здесь дачи. Дачами Антон совершенно не интересовался. Музеи вообще не были его стихией.

Пицунда была остановкой по «требованию» Инны. Ее привлекал дивный бирюзово-лазурный цвет морской воды у берега, пьянящие запахи смолы пицундских сосен в реликтовой роще. Здесь ее ждал очередной ритуал: каждый раз Антон обязательно прикасался щекой или просто кончиком пальца к телу 500-летней пицундской сосны, упирающейся в небо где-то на высоте сорока метров. Скрывая улыбку, Инна с покорностью прилежной первоклассницы повторяла упражнение. Сама она особенно любила могучие, шелестящие пахучими кронами эвкалипты. Инна никогда не слышала абхазскую речь, но в тот момент ей казалось, что кроны шептались по-абхазски.

В Пицунде Инна обязательно заходила в храм Х века со старинными росписями и органом в надежде застать концерт или хотя бы репетицию какого-нибудь местного музыканта. Инна привыкла воспринимать любое место, в котором ей довелось побывать, так, как если бы она смотрела на него глазами людей, которые здесь жили в разные исторические эпохи. Ей было не важно, живут эти люди сейчас или их жизни уже принадлежат истории, реальные это личности или вымышленные персонажи. Пицунда была ей особенно дорога.

Здесь родилась и выросла абхазская девушка с необычным именем Хибла. Как считала Инна, в ее облике воплощалась самая настоящая человеческая красота этого народа. Инна узнала о ней совсем недавно, в 1994-м году, когда на конкурсе имени Чайковского Хибла Герзмава получила Гран-При. С тех пор Инна часто слушала записи арий для колоратурного сопрано в ее исполнении. Особенно восхищалась необычайно проникновенным звучанием ее голоса, когда Хибла пела романс “Здесь хорошо” на музыку Рахманинова.

Обычно сомневающаяся во всем, на этот раз безоговорочно Инна поверила, что талантливая и уже почти знаменитая абхазская артистка действительно любит свою золушку-родину – милую, добрую и с ног до головы перепачканную сажей и пеплом еще не остывшего пожара войны. Инна нисколько не сомневалась в искренности патриотических чувств Хиблы. Также безоговорочно она верила и Антону.

Через несколько лет, когда Хибла впервые выступила с программой «Опера. Джаз. Блюз», Инна сразу же прониклась ее исполнением колыбельной из оперы «Порги и Бесс». В более поздние поездки в Абхазию Инна брала с собой эту запись. Здесь, в Пицунде, среди раскачиваемых ветром сосен и эвкалиптов «Summertime» хотелось слушать и слушать до бесконечности. И даже Антон, который был не особенно расположен к музыке, прикрыв глаза умолкал и, казалось, растворялся в звуках.

Инна никогда не понимала фанатов и не относилась всерьез к влюбленным в своих кумиров поклонникам знаменитых артистов. Но она искренне любила Хиблу. Инне нравилась ее кавказская красота, выразительные карие глаза, белоснежные плечи пушкинской мадонны и благородная поступь. В своих телевизионных интервью Хибла выглядела совершенно искренней. Когда ее удавалось застать у выхода из концертного зала в Сочи, Пицунде или Сухуме, она была неизменно приветлива со своими поклонниками. Хиблу невозможно было не любить. Однажды, рассматривая вместе с Антоном фотографии на личном сайте певицы, Инна уловила такую необыкновенную нежность и восхищение в его взгляде, какую больше ни при каких обстоятельствах она в этом мужчине не замечала.

Была еще одна причина, по которой Инна всегда просила остановиться в Пицунде. Она хотела рассмотреть поближе автобусные остановки, построенные еще в 60-е годы местными умельцами по эскизам Зураба Церетели. Инну поразил “Осьминог”, огромное бетонное, выложенное сине-голубой керамической мозаикой чудище, которое удивительно гармонировало с окружающей природой, и казалось, только что выползло из воды, чтобы посмотреть, какие порядки царят под ясным небом на берегу. С самой первой своей поездки Инна полюбила эти фантастические существа, рожденные человеческим воображением. В очередной раз оглядывая осьминога, рыбу, петуха, дельфина, вздыбленную волну или летающую тарелку, она вздыхала про себя замечая, что бедняги еще больше обветшали и потускнели. К творениям Церетели, как и ко всему остальному, что напоминало ему о Грузии, Антон относился прохладно, но терпеливо ждал поодаль, пока Инна фотографировала своих любимцев. Эмоций в отношении чего бы то ни было грузинского Антон никогда не проявлял и ничего касающегося Грузии не комментировал.

Добравшись до Гагр, они непременно останавливались у живописной 60-метровой длины колоннады в мавританском стиле, полукругом ограничивающей площадку с фонтаном и голубкой посередине. Антон был ровесником колоннады, открытой 1956 году к началу возрождения Гагры как города-курорта. Каждый год, ближе к своему дню рождения он старался навестить колоннаду. Иногда приезжал без заранее продуманного плана, чтобы просто пройтись вдоль набережной среди пальм и кипарисов приморского парка.

***

Сохраняя в себе и всячески подчеркивая кавказские черты характера, Антон оставался человеком русской культуры. Он жил и учился в русской среде, был по-русски дружелюбен и отзывчив. Дружба была важной частью его жизненного сценария. К выбору друзей Антон относился строго, не стремился дружить со всеми и никогда не был рубахой парнем. Среди его давних друзей были два соседа, два-три одноклассника, и пара друзей студенческих лет. Он не признавал ни к чему не обязывающих приятельских отношений: либо дружил, доверяя своим друзьям и всячески поддерживая их, либо держал почтительную дистанцию.

В курортный Сочи всегда стекались отдыхающие со всей страны. Время от времени приезжали как старые знакомые Антона, так и люди, появившиеся в его жизни совсем недавно, в основном москвичи, связанные с работой в банке. Ему часто звонили, особенно летом, предлагали увидеться, посидеть в каком-нибудь ресторане и поговорить. Его планер был буквально усыпан записями о предстоящих встречах, он всегда находил для них время. Создавалось впечатление, что для него это не просто «посиделки», а важные события. Антон охотно откликался на предложения и сам выбирал ресторан. Он с особенной щедростью заказывал на всех кавказские соленья, закуски, традиционные блюда и никогда никому не позволял платить.

Антон действительно любил «потолковать». Не поговорить, а именно потолковать, неспешно, вдумчиво и обязательно на интересовавшие его темы. Он задавал множество вопросов, как правило, не касавшихся сугубо личной жизни собеседников. Напротив, он всеми силами избегал слишком откровенных разговоров с подвыпившими людьми. Он ценил общение, дававшее возможность из «первых рук» узнавать, что именно волнует окружающий его мир. Он прислушивался к мыслям интересных для него людей. К мнению старших относился с особенным почтением. Как правило, такого рода встречи повторялись из года в год, но общением и ограничивались.

И все же у Антона были не очень удачные, а то и совсем провальные попытки обзавестись новыми друзьями. Инна помнила, с каким трудом Антон пытался скрыть свое почти детское разочарование узнав, что главный куратор «абхазского проекта», ответственный сотрудник головного банка, с которым он часами обсуждал свои рабочие планы и замыслы, оказался скрытым алкоголиком, за что и был впоследствии уволен.

Антон не торопился знакомить Инну со своими друзьями, но поскольку все они рано или поздно появлялись в филиале как клиенты, то знакомство все же случалось. Инна всех их помнила и пыталась по-своему оценить. Не то чтобы все эти люди были ей интересны, но именно так, через понимание его друзей, она лучше понимала Антона.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.