Алексей Архипов
Поэма о русской душе

(Житейские рассказы Гоши Архипыча, любителя поболтать

на досуге под шёпот старины про житьё-бытьё жителе

улицы Нектаровой города Прекрасного)

Для вас, души моей царицы,

Красавицы, для вас одних

Времён минувших небылицы,

В часы досугов золотых,

Под шёпот старины болтливой,

Рукою верной я писал;

Примите ж вы мой труд игривый!

Ничьих не требуя похвал,

Счастлив уж я надеждой сладкой,

Что дева с трепетом любви

Посмотрит, может быть, украдкой

На песни грешные мои.

А. С. Пушкин «Руслан и Людмила»

Предисловие

Дела давно минувших дней,

Преданья старины глубокой.

А.С.Пушкин «Руслан и Людмила»

Мы сидим за рукодельным деревянным столом в покосившейся бревенчатой избе (такие народ называет «избушками на курьих ножках») и пьем душистый травяной чай из эмалированных кружек. Дом этот строили еще до революции 1917 года, он весь обветшал, холодные полы подгнили и потому мой собеседник, дедушка Гоша Архипыч, несмотря на летнюю пору, в самокатанных валенках. Худенькое тело облегает дорогая его душе военная гимнастерка не то времён Русско-Японской войны, не то Первой Мировой. (На Гражданской войне, где ему пришлось воевать то за красных, то за белых, то за зеленых, обмундированием его обделили, а на Финской и Второй Мировой ему повоевать не удалось из-за возраста.) Поверх гимнастерки ‒ меховая, но уже почти без меха, безрукавка, на голове ‒ старенькая шапка-ушанка, настолько обтрёпанная и скукоженная, что больше напоминает тюбитейку, по бокам которой болтаются куски испорченной временем кожи. Про валенки он говорит: «половицы ледяные», про безрукавку ‒ «в спину шибает», про шапку ‒ «чтоб мысли да слова не улетали». Гимнастерка дорога ему дырками на груди, якобы от медалей. Возможно, так оно и есть. Хотя дырки не только на груди и их так много, что, если к каждой приладить медаль, гимнастерка превратится в кольчугу. Эту вечную (раз не сопрела до сих пор) «одёжку» надежного качества, которая с годами становится только крепче, он не снимает никогда ‒ не в стужу, ни летом. Мне кажется, что он даже спит в ней. И потому мыслей и слов у него сохраняется множество. Неисчерпаемое множество!

Забытый Богом (и не только им!) городок в сибирской глубинке давно, пару веков назад какой-то фантазер с чистой душой назвал Прекрасным. Быть может, тогда так оно и было? Этого мы не узнаем. А узнаем мы, как жил городок в середине двадцатого столетия и, если Бог даст, будет жить и в середине двадцать первого.

Он бы и до нашего времени был Прекрасным, если бы не естественное старение всех и вся, мировые, гражданские и отечественные войны, которые смертной косой выкашивали из него население, чрезмерная простота его обитателей и их неумение перестраиваться под современные реалии.

В Прекрасном шесть улиц Советских, пронумерованных: 1 Советская, 2 Советская и так далее. Кроме того, чтобы потомки не заподозрили отсутствие фантазии у тогдашних отцов города, одну улицу назвали именем Ленина, одну ‒ Карла Маркса, а одна, нерадивая, чудом сохранила исторически безответственное название ‒ Нектаровая. Видимо, в крепких рядах райкома партии тех времен сохранился всё же тайный оппортунист и страстный любитель приусадебного пчеловодства!

Если бы оппортунист был не один…

Но как бы там ни было, судьба уберегла партработников городка от смертельной болезни под названием «политическая близорукость», распространенной в те годы в России в виде эпидемии, и в итоге мы имеем то, что имеем.

‒ Вот ты говоришь прибаутки мои ‒ враньё, ‒ дед задиристо смотрит на меня выпуклыми озорными глазами, выгибая грудь, как клевачий петух. ‒ Сказка ‒ ложь да в ней намёк правдивый! А в жизни что ж? Вранья нет? В жизни одно гнусное вранье без всяких намеков. Уменьшить бы вранья наполовину ‒ жизнь стала бы сказкой! ‒ горячится он, как плюющий из горлышка чайник на печке. ‒ Я тебе про жизнь нашу счас такое расскажу, сам поймешь, похлеще сказки будет!

‒ Давай! ‒ соглашаюсь я, глядя на изъеденное морщинами лицо Гоши Архипыча, излучающее такую притягательность, наивность, простоту, непосредственность, что не согласиться с ним нельзя. С ним всегда все соглашаются. Иначе нельзя. Иначе он бросается по-петушиному на собеседника. А если сам не справляется, может святой на Руси кличь бросить: «Наших бьют!». Сбегутся, как водится, по священному зову на помощь этому дядьке со всех Советских да еще с Ленина и Карла Маркса десятка три местных «витязей прекрасных» и ты сразу поймешь, что на такое лицо, как у Гоши Архипыча, нужно смотреть покорно. И слушать с интересом хоть целую вечность!

Рассказ первый

У лукоморья дуб зелёный;

Златая цепь на дубе том;

И днём и ночью кот учёный

Всё ходит по цепи кругом.

А. С. Пушкин, «Руслан и Людмила»

Вон напротив меня дом, ветхой совсем домишко, старый. До оконец в землю врос. И двор-то его – точно в яме. А летом из-за дерев всё в тени там, ровно в джунглях каких.

Так вот… Там бабка Агафья с внуком живёт. Юркой его звать. Такой длинный, нескладный парень, такой худой, что даже нос у него – и тот худющий, прости господи, и торчит, точно утка на взлёте.

Да такой мечтательный парнишка…

Бывалоча, лежит по воскресеньям день-деньской, бабка-то его и давай отчитывать:

– Юрка, лежнёвка проклятая, поди хоть по воду сходи!

А он эдак с достоинством ей говорит:

– Мечтаю, – мол, – бабка. Дум у меня началось высокое стремленье!

Так вот и не было у неё никакого сладу с ним.

…А как вечер, замечу я, очухается. Щи-то кислые хлебнёт, скосоворотит физиономию да и пошёл вон с улицы к центру.

А центр, сам видел, у нас каменный. И вечером девок по нему гуляет – уйма. Одна другой краше.

Вот он выйдет на улочку и пристроится где-нибудь на углу дома. И пощупывает глазами девок-то.

Да вот такой робкий был мальчонка, что и заговорить никак не смел. Уйдёт от него мысль да и спрячется. Стоит он да и горечно думает: как дорогу в любовь проложить? Все-то одногодки запросто: девку под руку и айда побаски расписывать. Хохочут да в кино ходят.

А наш-то Юрка стоит, горемыка, и никто его не замечает. А он, бедный, стоит да и ждёт, когда какая девка к нему сама подойдёт. Да заговорит. Да влюбится…

Только год ждёт, два ждёт – никак не дождётся. Нету таких девок, которым бы он поглянулся.

Пождал он, пождал так вот, да и уразумел, что главное, дескать, заговорить её, наговорить с три короба, наобещать разного, а потом взять да и поцеловать. Все ж, которые целуются, любят друг дружку. Значит, думает, любовь-то эта от прелюбодеяний и родится. А дальше и вообще: помиловаться в закутке где-нибудь, и – твоя она, что хошь, то и сделай с ней: хочешь в жёны бери, хочешь играй, как кошка мышью.

И вот как додумал он это, так сразу переборол себя в один вечер, взвинтил нервически, да и, страхом полный, пошёл к одной, которая поглянулась. Дрожит голосом, сам как выпь вытянулся, точно ростом столб телеграфный догнать решил. Все жилы сводит, а всё одно что-то бормочет, и даже сам уразуметь не может, чего плетёт. Цельный вечер так бормотал, как косач на току, приплясывал вокруг неё, да и осмелел вконец – поцеловал. Ну, думает, полонил девку. А то ж не весь век одному куковать.

Ага, значит, полонил… то да сё – млеет.

– Пойдём, – говорит, – я тебе и хату покажу. – Раз, думает, полюбила, то пусть и посмотрит, что справно живу.

А она:

– Да мне сё-равно…

Равно так равно… Ага…

Привёл, значит, да и спрятался с ней на сеновал. Укромное местечко ещё загодя изготовил. Ну, думает, и бабка здесь не помешает, и даже не узнает старая.

И давай он тут на чердаке извиваться. И так, и эдак! Одурманился парень. Откель – и не поймёт – ему такое счастье-любовь привалило.

А она-то, краля его, лежит, как бревно бесчувственное, и ухом не шевелит, бровью не ведёт, только соломинку покусывает, будто не ела три дня.

Ну как там – не знаю, а только добился Юрка свово и напала на него истома. Смотрит на неё и разные заботливые слова выдумывает: «Ах ты, лягушонок мой заболотный, такая-сякая раскрасавица, толстовата ты уж больно, но зато какая красавица выраженьем глаз!»

Лень у него по суставам пошла, такое состояние вялое, что захотелось чёрт-те что плести, разные нежности наговаривать.

– Цветок, – говорит он, – ты мой благоуханный! Милашка-раскрасавица! Как только мы с тобой жить будем?

А она:

– Как жили, так и будем.

– Свадьбу, – говорит Юрка, – такую отгрохаем! На весь… на весь… на всю улицу!

– Зачем это? – спрашивает, челюсть отвалив и туалет поправляя.

– Чтобы все знали-видели!

Сморщилась она кисло да и отвернулась.

– А ты что? Не хочешь? – Растерялся Юрка.

– А на кой она мне, свадьба-то твоя?

– Как на кой? – Разинул он рот. – Замуж тебя беру!

– Обрадовал! Ты школу-то хоть кончил?

– Кончил.

– В группе умственно отсталых?

Задрожали у Юрки губы.

– Посопел мальчик и будь доволен.

Да как захохочет хрипло, аж слёзы у Юрки на глаза навернулись.

– Скотина ты, – молвит он.

– Чего-о?! – Приподнялась она на локте. Лицо суровое, мрачное.

Да как хрястнет его сплеча по-крестьянски по лицу ладошкой – искры из глаз, душа в небо. Да как схватит его за грудки, да как поднимет, да как тряхнёт! Задрожал Юрка, как осиновый лист. Побелел весь. А она ему:

– Я тебя сейчас так отдраю – всю жизнь светить будешь!

Испужался он шибко да как взревёт:

– Н-е-е надо!

Бабка как на духу из хаты. «Чевой-то стряслось? Ох! Ах!» Видит такое дело: «Караул! – кричит, – убивают! Мово Юрочку убивают! Карау-ул!»

– А-а-а! – вопит Юрка.

А девка перепугалась, ничего не поймёт, да и подумала, как бы чего не осложнилось, может, думает, на чужой чердак залезли. И давай бог ноги что есть силы.

Смотрит Агафья, а внучок её весь в поту холодном да ещё и слезьми обливается.

Успокаивала она его, успокаивала – только всё без толку. Не выдержала да как закричит:

– Да чего ты, дурень окаянный, ревёшь, как баба? Чего ты ревёшь, мне душу выматываешь, тягучка ты нехорошая?

– А-а, – отвечает, – з-зря… с-стара-ался весь вечер!

И пуще прежнего!

– Вот такие, я тебе скажу, девки пошли нынче, – хитро улыбается Гоша Архипыч, и по глазам его вижу, что он внутренне смеётся. – Порченые. Нервные. Недалёк тот час, когда они сами тебя на сеновал затащат, защекотят до смерти, сами с сеновала спустят да еще найдут в чем обвинить. Да и парни не те… Не о том, о чем надо, мечтают. Одним словом, не те, и не другие не гожи нынче по сеновалам лазать! Понимаешь?

Парок поднимается из кружки в его скрюченых пальцах и путается в редколесье его бороды.

…С минуту нас окутывает тишина.

Рассказ второй

Идет направо – песнь заводит

Налево – сказку говорит.

А. С. Пушкин. «Руслан и Людмила»

…А жил у нас тут ещё зловредный мужичишко – дед Архип. Такой пустой да никчёмный, что и слов нет. Головка маленькая, как ровно с мизинец, волосы в разные стороны торчат и носом беспросветное множество раз сморкается. Аж прямо не нос у него, а завод по удобрению. Да ещё как сморкнётся, язви его, так кажется, что душа-то и вылетит из его самого – ровно из пушки палит. Ростиком маленький и, как говорят, хоть грудь впалая, зато спина колесом.

Ну, да такой сквернословный да такой болтливый, что и пером не опишешь. Всё завсегда знает и повсюду свой нос поганый сунет.

Понабрался разных слов-словечек и, как напьётся, так и начинает одну и ту же песню:

– Да, – кричит, – я – артист! Народный! А что? Отнюдь. Отнюдь, – говорит, – это вопрос! Да! Это вопрос! Это ре-зо-лю-ци-я! – А сам эдак рукой машет, ровно голову кому снесть хочет. Да так взрезывает этой рукой, что кажется – у самого голова-то слетит.

Или ещё стих чтёт:

– Здеся будет город заложён

Назло ненужному суседу…

Дочитает до этих пор, засмеётся как ненормальный, отдышится, захлебнёт поболе воздуху да как завопит, ажно у бабок сердце разрывается от неожиданности:

– Откель грозить мы будем шведу?!!

Вот и весь сказ толковый. Балобон какого свет не видывал!

Целыми днями болтается, как дерьмо в проруби, без дела. Увидит баб – и к ним. Да и давай брехать:

– Завтра, – к примеру, говорит, – к нам областное начальство припожалует. Готовьтесь бабоньки! Чтоб ап-лом-ба-цией его встречали! А то, не дай бог, разобидится оно на вас. Стыдно мне тогда за вас будет!

Бабы смеются-потешаются. А он:

– Да, – говорит, – письмо я в область исписал. Вот приезжают меня забирать, чтобы талант мой на люди выставить! Вот тогда и посмеётесь-поплачете! Да поздно будет. Всех сокрушу!

Вот такой трепло и был. Да так врал, что слезьми сам омывался, ежели чересчур сильно смеялись.

Ага… Такой вот трепло и был… Уживался.

В прошлом году пристал к Василю Аверьянычу:

– Приедь, – говорит, – да приедь на своем тракторе, ради Христа, снеси мне омшаник, а то ж долго мне одному разбирать да и несподручно.

Василь отнекивался: далеко ехать от леспромхоза. Буду я, мол, из-за твоего гнилого омшаника машину в такую даль бить.

Только прилип к нему дед Архип, чисто липучка какая.

– Я ж, – говорит, – не задарма. У меня знаешь, – говорит, – чего есть? Коньяки.

– Не-е, – говорит Василь, – не уговаривай. – И медленно так затылок чешет.

– Чего нет-то? Коньяки не хошь спробовать? Дурень ты, Василий! Этот коньяки из самой из Москвы привезённый внуком. Армяконский прозывается.

– Сам ты конский! – басит Василий. – Уйди ты от меня от греха. И пей этот армяки-коньяки сам.

– Эх! Ты такой и не пробовал и не нюхал! – уговаривает Архип. – Чистый дьявол, что у Марфы самогонка! Я только чуть отпил. Испробовал. Слышь, а? И туто жа опять я её плотненько пробочкой-то и принакрыл. А?

…Уговорил всё ж таки Василя. Приехал тот, сломал омшаник. Работа-то плевая, вот только ехать на этой тарахте долго и далеко.

Ну и заходят они в избу. Достает дед Архип бутылку.

– Т-с-с-с, – говорит, – кабы старуха не учуяла, а то и пропасть недолго!

А в бутылке той всего-то половина.

Наливает дед Архип себе полный стакан да хлесть его у Василя на глазах безо всякой закуски.

– А это, – говорит, – на тебе, спробуй.

Василь даже и пить не стал, плюнул.

– Совести у тебя столько же осталось, – говорит, кивая на бутылку.

Мужик каменный, Василь-то. Затаил злобу – не показывайся.

Так…

Назавтра идёт дед Архип по улице, да и видит: Василь косяк к новому зимнику ладит.

А погодка ядрёная стоит, август месяц, – и не холодно, и не жарко, воздух чистый, как вымытые окна, и только-только начинает попахивать березовым дымком из труб. Прямо-таки глядишь на такой денёк – и жить хочется!

– Здоровьица, Аверьяныч!

Василь даже не здоровкается. Озлился.

– Открой ворота-то, – кричит Архип, – хочу кой-чо рассказать тебе. Дюже радостное!

Молчит Василь, будто не слышит.

– Через забор мне, что ли, лезть?!

Молчит.

– Эх, – крякнул дед Архип, да и полез через забор. И перелез.

– Ой-ей, – говорит, – какую я новость антиресную спознал! Только послухай! – Осёкся. – Эх ты… работаешь…

– Не ты ж… – цедит Василь сквозь зубы. А тут у него сучок на срезе – щепа-то и щепится вкривь. Серчает Василь. Сладить-то никак не может с деревом.

– Э-э! Да ты не так, не так щепи-то… Ты её с-поднизу… Да топор-то не так возьми… Э-э… Ну, ведьмедь… Руки-то тебе зачем даны? А? Э-э… Вот крюки-то… Топор, что ли, не держал?.. Ну-ка, дай-ка…

– Уйди…

– Да ты не рычи… не рычи… А то ровно кобель… А ну-ка… Стой-ка… Во! – Уцепился Архип за топор. – Вот видишь, как ладно. Во… – Да как щепанет вкось! Так и задрожал Василь всем телом могучим. Да на него так гневно как накинется! Потемнел. Схватил за шиворот да вон со двора.

– К такой матери, – кричит, – трепло поганое! Натрепешься-то не к добру!..

– А чегой-то станет? – жалобно да слезливо вопрошает Архип за забором.

– Корова сдохнет – вот чего! И иди отсюда, от греха. А то плюну в физиономию-то, скоморох чёртов! Только вот перелезь снова!

Ушёл дед Архип. А только через неделю и впрямь корова-то взяла и сдохла. Ровно как специально заболела. А ещё погодя несколько времени старуха слегла. Полежала, полежала да и тоже в те края отправилась.

Вот дед Архип совсем слезьми омылся. Бегает за Василием да изводит его.

– Заклял ты, – говорит, – Васильюшка, заклял со зла! Да отними ты, Христом богом прошу, клятву свою смертную, а то ведь и я помру, грешный! Богу буду молиться на тебя, Васильюшка, отними ты свою клятву смертную! Ну чего тебе стоит, спаситель ты мой? – Да вот так упадёт к ногам, обнимет колени, проходу не давая, задерёт голову и ревмя ревёт-воет.

А Василь – что? Только сплёвывает.

– Да не заклинал я тебя, дурак ты дураком! К слову пришлось!

…Только дед Архип так и изводил его, на время ночное не глядя, проходу не давал. Так изводил, что аж похудал Василь, как увидит Архипа – трясётся трясучкой весь, бледнеет, сереет, зеленеет, ровно радуга. «Я его, – говорит, – сам когда-нибудь убью, сил моих больше нет».

Так и изводил его Архип, пока не помер, грешный…

А ведь не больной был, хороший ещё здоровьем-то. Я так думаю: сам накликал он смерть. Мы ее всю жизнь ожидаем, но пока живем, надеемся не дождаться. Смерть для нас вроде горизонта ‒ она всегда впереди. А он решил, что дождался. И дождался!

Так-то вот…

Рассказ третий

Там чудеса: там леший бродит,

Русалка на ветвях сидит…

А. С. Пушкин. «Руслан и Людмила»

…А самый разгульный парень у нас на улице Нектаровой – Тимоха. Кино он в клубе гонит. Да так гонит, паразит, что, говорят, рвётся там всё почём зря, что может и не может рваться.

Такой мужичонко, я тебе скажу, развесёлый да разухабистый! Молодой ещё, лет тридцать ему, а уж живот имеет, точно дыню проглотил. Коротконогий такой да упитанный, чисто барсук, а на лице заплывшем да жёлтом глазки, как у зверька, так и зыркают, так и бегают, так и шныряют. На гармони, правда, справно да ловко перебирает. И ещё сказать ко всей прочей характеристике, пропойца и обжора, каких бог не видывал.

Вот однажды на святки вырядился, как по старинке – шубу наизнанку одел, да и ходил, всех поздравлял. Ну и напоздравлялся к концу…

И блазнится ему, лежачему на снегу, будто дома он спит на чистой, белоснежной, как снег первый, кровати, и почему-то в кирзовых сапожищах, – а на них грязи, глины вязкой цельная гора, – да в фуфайке своей замасляной, мазутной. А жинка-то кричит ему да теребит его.

– Чегой, – вопит, – умираешь-то? Вставай, – кричит, – Тимка!

А он отбивается да норовит на голову одеялко-то натянуть, да поглубже под него упрятаться, да и отвечает ей:

– Да отойди ты, богохульница, Христа ради! Не Тимоха я!

Да только тут и проснулся от кошмара-то. Проснулся да и не поймёт, где находится. Видит над собой небо глубокое, морозное, звезды далекие да сучок какой-то. Ну, думает, надо как-то подниматься, а то уж морозом трясёт-прошибает. Он и хвать за этот сучок, да и подняться удумал. А тут ему как хлынет вода под заднее место!

Ожгло, значит. Аж приподнялся он да так и сидит на заднем-то месте, башкой непонимающе вертит да соображает, куда это забрёл.

Бельма-то выпучил, озирается и видит, что это он у колонки завалился-то.

Ага…

Посидел. Да и снова-то подняться и попытался. Да куды там! Штаны-то и примерзли!

Вот он так, вот он эдак, а оторваться-то никак не может! Не штаны же сымать?!

А мороз-то хватает, вроде и попримерзать стал, аж хмель-то из него повылетел зараз. «Ах ты, – думает, – чертова грешная моя жизнь! Как же я теперь?! Замерзну ж ведь!»

И так ему жалко стало себя, что голос он потерял от волнения. Только сидит да хрипит тихо:

– Люди! Братья! На помочь!

Обессилел да испужался совсем. Никто его не слышит.

Тут вдруг страх-то его как уколол! Ну да как взорал он, ажно на всей улице стёкла задребезжали.

– Спасите! Помираю! Люди, зрители мои красивые, отцепите меня кто-нибудь! Кончусь, сукин я сын! Кино кто видимость придаст?!

Дрындучиха-то углядела в окно такое дело, – как раз против её окон колонка-то, – и вышла на помощь с ломом. А Тимоха сидит да и плачет головой поникшей.

– Ты чегой-то? – спрашивает Дрындучиха.

– Примёрз, бабушка! – всхлипывает.

– Вота что… От слёз, чо ли? Эх ты, горемыка! Ну-ка я счас тебя ломиком садану, чтоб маяться перестал. – И норовит ему под задницу ломом-то съездить.

А Тимоха-то не понял, да как закричит, да как заревёт пуще!

– Бабушка, да это ж я, Тимоха, кино гоню… Ты чего, не узнала? Не убивай, ради Христа, у меня вся жизнь впереди!

– Да ты чего, грешный, одурел совсема, не соображаешь ничего, – говорит Дрындучиха. Да как съездит под заднее место ломом. А он соскользнул да в Тимоху. Взорал тот пуще:

– Христом богом, – кричит, – тебя молю! Ноги, – кричит, – обнимать буду! Молиться всю жизнь! Икону для этого с чердака достану. Замуж за тебя пойду! Токо не убивай!

Стронулся, стал быть…

Дрындучиха и оторопела, и не поймёт: с издевом ли он говорит, с пьяну ли, рехнулся ли?

– Ну ты, коли издеваться удумал, – говорит, – то и издевайся один, а я пошла. Ишь, желтопёрый, чего говорит, поганец! Вот и сиди тута, а я пошла. Некогда мне с тобою балясы точить! Ишь, девку нашёл! – Да и повернулась, да и заковыляла к дому.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.