# Долгий путь в никуда

Денис Александрович Игумнов

Книга рассказывает о взрослении подростка в переломную для страны эпоху конца 80-х начала 90-х. Его страхи, ненависть, любовь, гнев, отражают те чувства, которые испытывали миллионы жителей гибнущего под грузом политических противоречий великого государства. "Долгий путь в никуда" – это попытка посмотреть изнутри на процесс разрушения, не ведущий к созданию, а стирающий и уничтожающий то щемящее, неопределённое, дорогое, что уже никогда не вернётся обратно. В стране наступали тёмные времена: Советский Союз распадался на смердящие национальной рознью, кровоточащие насилием куски пятнадцати республик. Одна шестая часть суши входила в фазу затмения и маразма смутного времени.

Плохое и хорошее, светлое и тёмное, перетлев вместе, прорастает болью в душе и находит выход в словах рассказа-исповеди главного героя, идущего по пути в никуда.

Содержит нецензурную брань.

## Часть Первая. Школа

### Глава 1. Концлагерь для…

Новая школа и я новенький. Мы переехали из загорода в нашу московскую квартиру, которую до этого лета сдавали. Но вот лето прошло и нашей семье – мама, отчим и я – пришлось распрощаться с жизнью на природе в частном доме моей бабушки. Дело в том, что бабушка моя умерла в начале июня, а мама не захотела и не смогла находиться там, где её мать умирала в раковых муках. Для меня, тринадцатилетнего пацана, горе, связанное с потерей близкого родственника, было понятием отвлечённым, сокрытым под мороком полового созревания и, хотя я переживал, но желание своей мамы переехать в Москву не понимал. Там, в посёлке Гречино, отстоящим от МКАД на какие-то несчастные три километра, осталась вся моя прежняя жизнь – школа, друзья, знакомые, дома, улицы, овраги, речка, пруд. Перемен я не хотел, да просто боялся.

Вроде до столицы рукой подать, а нравы уже не те и люди другие. Это я, ещё не живя в Москве, чувствовал на расстоянии, а понял головой, осознал в полной мере в первый же день в новой школе.

До первого сентября, в этом году выпадающего на вторник, оставалось ещё две недели дождливого, пропахшего сырой землёй и яблоками августа. Мы приехали к пятиэтажки нашего дома на грузовом такси, перетаскали кое-какие вещи, и мать с отчимом скромненько, на кухне однокомнатной хрущёвской квартиры, отпраздновали новоселье. Мне делать было нечего, и я пошёл на улицу.

Ранний вечер, с утра прошёл дождь, и, если бы не моя модная ветровка, было бы зябко. Пустыня – вот как можно наиболее точно описать то, что меня встретило на улице. Редкие прохожие шныряли по тротуарам, бежали с работы, чтобы скорее поужинать и сдохнуть от скуки у телевизора. Ни я их, ни они меня не замечали в упор. Меня интересовали сверстники, а их не было, как будто и не существовало. И хоть я от природы малообщительный, с людьми схожусь трудно, меня захватила в плен тоска. Друзья далеко, а здесь и поговорить-то не с кем.

Мой дом стоял на отшибе центральных трасс, утопая в непривычной для города зелени. Тишь да благодать. Можно спать и не вздрагивать каждый раз, когда очередной грузовик под окнами проносится. За домом сад (яблони, груши, вишни); приземистая серая жаба кирпичной котельной, врытая в землю, как ДОТ, защищающий обитые жестью две трубы впечатляющей воображение толщины, а перед ним детская площадка; справа двухэтажное здание детского садика за деревянным, редким, расшатанным, зелёным забором; а слева, за трубами, специнтернат для детей, от которых отказались родители. Мой балкон и все окна выходили именно на эту тихую сторону. Перед домом же, куда смотрели тяжёлые подъездные двери с неработающими кодовыми замками, – ещё одна детская площадка. Её окружала рощица огибающих и уходящих параллельно дороги вправо лип. Деревья провожали прохожих к соседнему, примыкающему вплотную к нашему, четырнадцатиэтажному кирпичному дому. Дальше дорога, собственно улица Первая Цементная (второй не было, можете на карте не искать), отходящая от проспекта Якира и прорезающая жилые кварталы стрелой второстепенной трассы насквозь, летящая к парку культуры и отдыха. И этот маленький, убогий и, как мне казалось, потерянный в большом городе мирок, почти гетто для неудачников, должен был мне стать местом обитания на следующие несколько лет, если не на всю оставшуюся жизнь.

Я обошёл дом кругом, не обнаружив ничего примечательного, кроме лежащих у котельной брёвен, совмещённых в квадрат, замыкающий в себе холодное, чёрное кострище. Наверное, место "культурного" отдыха местной продвинутой молодёжи. Вернулся к подъезду, потоптался-потоптался и пошёл на качели. Через пять минут развлечения моего вестибулярного аппарата состоялось моё первое знакомство с местным обитателем, как потом оказалось ещё и соседом с пятого этажа (я жил на четвёртом). Ко мне, со спины, кто-то подошёл (подкрался!) и тихо так, вкрадчиво поинтересовался:

– Закурить есть?

Я обернулся. У железной стойки качелей мялся долговязый парень с помятой, розовощёкой физиономией.

– Не курю.

Он поковырял песочную землю носком красного кеда и продолжил допрос. Видно, ему тоже скучно до жути. Лицо у него было мало того, что такое будто он лишних пять часов придавил на массу на сеновале, да ещё и унылое, как у окуня.

– Может у тебя спички есть?

Тут он попал в точку. Точно, спички у меня были! Целый большой коробок, вариант хозяйственный, для многодетной семьи. Таскал я их по привычке, заработанной в своей полу-деревенской жизни. Незаменимая вещь эти спички для того, чтобы вечер культурно убить с друзьями у костерка. А рядом река и так ненавязчиво тиной пахнет, а ветерок освежающий… Размечтался. Сейчас, держи карман шире. Я и унылое воплощение моих мыслей на детской площадке. А спички не причём. Боясь, сам превратиться вот в такого вяленого леща, я взял инициативу в свои руки:

– Есть. Тебя как зовут?

– Андрей.

– А меня Дима. – Добавлю, что по батюшке я Александрович, а по фамилии Кашин. Но такие подробности моего нового дружочка Андрея, конечно, не интересовали. – Зачем тебе спички, если сигарет нету?

– Концлагерь жукам устроить.

Я подумал, что ослышался. Ни себе чего. Вечерочек перестаёт быть скучным. Неужели мне посчастливилось встретиться с кем-то интересным? Или долбанутым? Может шутка?

– Чего-чего? Это как?

– Пошли за дом, покажу.

– Пошли.

Сам не знаю, почему, но меня это, в общем-то, глупое предложение «пойти за дом поиграть в концлагерь» чем-то зацепило. Там, где я прожил первые двенадцать лет своей жизни, такими делами никто не занимался. Я, правда, не знал «какими делами» и что имел в виду Андрей, говоря про концлагерь, но мне ужасно стало любопытно. Меня с самого раннего детства интересовали и пугали до трясучей бессонницы две вещи – страшные истории и перемены.

Андрей уверенно двинул к котельной. Или её правильно называть бойлерной? Скорее бойлерная ближе по смыслу, но все её во дворе называли котельной, так что я угадал. Не доходя тридцати метров, Андрей свернул к детскому садику, подошёл к трём старым каштанам (высокие такие деревья, выше нашей пятиэтажки) и, а ну давай в залежах гнилых досок рыться. Наблюдал я за этой феерией кладоискательства с блаженной полуулыбкой, блуждающей по губам, и нарастающим шумом в груди (потом я пойму, что так для меня всегда начиналось возбуждение). Дальше томить не буду. Андрюша наловил с дюжину жуков короедов, мокриц (я таких больших у себя и в деревне не видел), каких-то адских и опасных с виду сороконожек с раздвоенным жалом на конце (не знаю, не знаю, но по мне они выглядели, как безумно жуткие – ядовитые). Сложил насекомых в картонную коробку из-под соды (такая бело-красная, советский бренд) и с видом усталого от жизни знатока потопал к кострищу, ограниченному брёвнами. Я за ним. Пока шли, перемолвились несколькими странными какими-то словами, перебросились парой нелепых психоделических фраз, которые я не запомнил, уж очень мне хотелось узнать, что будет дальше. Но эти слова и фразы, отделённые друг от друга, кажущиеся бессмысленными, существующие сами по себе, отдельно от ртов их произносивших, настраивали на определённый лад. А дальше был костёр. Он, то есть Андрюша, быренько натаскал сухих палок, подложил газетки и, воспользовавшись любезно мною предложенными спичками из большого хозяйственного коробка, запалил огонь.

Коробок я отложил подальше от огня, а сам присел на корточки перед проснувшимся рыжим проказником костерком, костерочечком, костеророчечком. Смотря в его переменчивые горячие очи, меня с новой силой захлестнула ностальгия по дням прошедшего лета, моего последнего лета в доме бабушки. Живой бабушки. Стало грустно. Не тоскливо, тоска отпустила, ушла, затаилась, поменялась местами на часах с грустью. Эти два чувства, на первый взгляд, похожи, но для меня эта два разных полюса, на одном из которых сидит колючая депрессия, а на другом устроилось светлое, щемящее радостью чувство от того, что это с тобой (ТОБОЙ! Именно с тобой!) было и прошло. Но осталось, сохранилось, где-то там в тайной комнате, от которой и ключ вскоре потеряется.

Розовощёкий Андрюша моими сантиментами не страдал (никакими он не страдал): дождавшись, когда огонь наберёт силу, он на него сверху положил ржавый лист кровельного железа. Достал пачку с узниками насекомыми и, хрюкнув, заглатывая излишки выделившихся на фоне снижающейся с приходом сумерек температуры соплей, буднично, совсем без эмоций, сказал:

– Смотри. Жучиный концлагерь начинается.

Блин, как будто должен подняться занавес и по сцене забегать клоуны. Ан нет. Всё оказалось просто и, увы, неромантично. Андрюша брал из пачки перебирающих лапками жуков и бросал на раскалившийся, пованивающий печёным навозом железный лист. Жук или там мокрица, оказавшись на раскалённой сковородке, подскакивали, кувыркались, но не долго, скоро они прилипали и отчётливо щёлкали, как жарящиеся на чугунной сковороде семечки. За первым короедом последовал второй, потом третий и так далее. Когда шапито начинающего живодёра подходило к концу, на улице стало по-настоящему темно. К нашему одинокому островку закрытой, герметично запечатанной от взрослых мальчишеской цивилизации вышел наш ровесник. Выше меня на голову (я вообще маленького роста, не карлик, но точно ниже среднего) с большими ладонями, хитрыми карими глазками. Хорошо одетый (джинсы, по тем временам, уже не редкость, но ещё и не общедоступный ширпотреб) – приталенная курточка, чёрная, из искусственной кожи и настоящие кроссовки, не то, что мои отечественные ботинки или Андрюшины кеды.

– Салют! – неестественно живо выдал незнакомец.

Мы, как вежливые люди, поздоровались с ним.

– Ребята, можно с вами? – протараторил мажор. Мне его суетливое поведение вкупе с показным желанием подружиться сразу не понравилось.

– Что – с нами? – нахмурившись, спросил я. Одного знакомства в день для меня было более чем достаточно. Недоверчивый я, нелюдимый.

Услышав мой вопрос, он несколько растерялся, но, быстро придя в себя, проговорил:

– Посидеть. У меня тут газировка есть. Хотите? – Задобрить хотел нас газировкой своей. Ну, а я так просто не хотел сдавать позиции. Поэтому сурово ответил:

– Жопка слипнется от сладкого. – Но было поздно: Андрюшка, тут же потеряв интерес к своему концлагерю, отбросил коробку с оставшимися и благополучно избегнувшими казни жуками, потянувшись за бутылкой.

Я не пил его газировку, но познакомиться всё же пришлось. Его звали Антон: он тоже недавно, всего три дня назад, переехал сюда и через две недели пойдёт в ту же школу, что и я. Правда класс у него другой – 7Б, у меня – 7А.

Он, этот Антон, не замолкал ни на секунду, всё о чём-то тараторил, бегал вокруг костра, а потом, когда газировка закончилась, вынул из кармана сокровище – настоящую петарду. С палец толщиной и с мизинец длинной.

– Ого! – Андрюша был сражён. – Дай мне.

Антон на него ноль внимания, почувствовал, что тот отстой: оборачивается по сторонам, ищет, и ко мне. Я продолжаю на корточках сидеть, на затухающий костёр смотреть, делаю вид, что не замечаю.

– Спички?! Можно?

Не дожидаясь моего ответа, Антон наклоняется, берёт спичку, чиркает, поджигает фитилёк. Не загорается. Он внимательно смотрит на петарду и говорит:

– Дай ещё спичку.

Я сую руку в свой коробок и тут Антон крича "Ай!", отскакивает в сторону. Понять я так ничего и не успел, всё произошло в долю секунды. Коробок-моя рука-его вскрик – и хлопок.

Мне обожгло пальцы, ноготь на указательном пальце опалило, а на подушечке среднего вздулся здоровенный жёлтый волдырь. Этот придурок Антон дунул на фитиль петарды и тот загорелся, он испугался и бросил петарду, а та, удачно так, залетела прямо в мой коробок, упав на спички и под мои ищущие пальцы. Рвануло, весь запас спичек воспламенился, а я чуть не обгадился. Не столько было больно, сколько неожиданно. Надо же быть таким неловким. Андрюша заржал, как конь, а неуклюжий Антон принялся извиняться.

Резюмируя моё первое знакомство с дворовой жизнью, скажу – ЗАШИБИСЬ! Короче, Антон, по фамилии Шавырин, стал моим другом. А странненький Андрюша оказался местным лохом-изгоем, с которым никто из серьёзных пацанов не водился. Так что больше мне с ним играть в концлагерь жуков больше не пришлось. Но это всё потешные цветочки, радиоактивные ягодки мутанты ждали меня впереди.

В ту первую мою московскую осень мы очень сблизились с Тошей, на какое-то время стали дружками «не разлей вода». Мы так сдружились, что, как-то гуляя во дворе, когда мы были одни, и других ребят поблизости не околачивалось, я предложил ему побрататься. Он вначале не понял, тогда я подробно объяснил, в чём смысл ритуала древних викингов. Сам я об этом где-то прочёл, а скорее видел в кино. Тоша подумал, подумал и согласился. Ему тоже было одиноко на новом месте, он хотел общаться и не хотел превращаться в беззащитного мальчика для битья, новенького, которого каждый считал своим долгом пнуть, прописать.

Мы пришли ко мне домой. Мама куда-то ушла по своим делам; мы могли наслаждаться безнаказанной свободой. Творили, что хотели. Для ритуала я всё приготовил на кухонном столе – нож, чашку, достал открытую бутылку Кагора. Для начала я тщательно вымыл кухонный нож. Тоша следил за мной настороженно, от него исходили нарастающие волны липкой парниковой паники. Он боялся. Ничего удивительного, у меня самого всё внутри сжималось. Крутило кишки, хотелось кашлять. Покончив с ножом, я налил в чашку (зелёная с золотом чашка из пропавшего при переезде сервиза, моя любимая) немного, на два пальца, вина, чтобы было незаметно, что вина стало меньше. Бутылку сразу закупорил и поставил под стол, туда, где она и стояла. Не хотел, чтобы нас моя мама застукала за якобы распитием алкоголя. Вернулся к ножу, подошёл к Тоше. Он смотрел, словно зачарованный, на широкое стальное лезвие, а когда я попросил его протянуть мне руку, сказал:

– Слушай, давай потом.

– Испугался?

– Я? Ничего подобного.

– Тогда давай сейчас. Чего тянуть?

– Не нравится мне что-то твой нож. Ты можешь неправильно всё сделать.

– Ты сам можешь.

– Самому неудобно.

– Тошка, хватит заливать. Сделаем так: я первый себе сделаю, а за мной ты. Согласен?

Тоша насупился. Ему очень не хотелось, чтобы к его коже прикасались разные непонятные острые враждебные его здоровью предметы, но и отказать мне, на тот момент единственному своему другу, он не мог, чтобы не упасть в моих глазах.

– Хорошо, ты первый.

Я выбрал для пореза большой палец на левой руке, поднёс его к подушечки нож, замер. Ну, прям не могу полоснуть по пальцу и всё. Покраснел от натуги, давлю всей пятернёй на пластмассовую ручку, а нож ни с места. Погано. Вот и Тоша уже готов улыбнуться, тело его потеряло напряжённость, мускулы лица расслабились, сейчас он что-нибудь обидное мне скажет. Это-то ощущение предчувствия слов порицания, оформленных в обёртку глумления, меня и подвигли к действиям. Раз я не сумел себя полоснуть сразу один резким движением «чик и готово», пришлось менять тактику на ходу. Я спокойно, без натужного рывка в герои, приложил лезвие ножа к пальцу, слегка надавил, зажмурился и стал пилить. Туда-сюда, сюда-туда. Четырёх возвратно-поступательных движений хватило, чтобы мою плоть обожгло. Открыв глаза, увидел – из пальца течёт кровь. Медленно сочится, набухая одной единственной большой алой каплей. Наконец-то. Положив нож на стол, я поспешил схватить чашку с Кагором, стряхнув в неё каплю. Кровь растеклась по поверхности вина плёнкой, как бензин по воде. Сходство с нефтепродуктами долго не продержалось – кровь растворилась в вине.

– Твоя очередь, Тоша, – проговорил я и протянул ему нож.

Весь мандраж вернулся к моему другу при виде крови. Плотно сжав губы, он принял из моих рук орудие братания и с мольбой во взгляде вопросительно посмотрел на меня.

– Не бойся, это не больно. – Я обманывал Тошу на самую малость. Делал это ради его пользы, так что это не считается.

Тоша не подкачал, нож он использовал лучше, чем я. Разрезал с первой попытки – дёрнул одним быстрым движением. Разрез на указательном пальце (он выбрал его, а не, как я, большой) получился глубже. Он сделал так – “ВСССЫЫ”, – кровь заструилась легко, непринуждённо. Он поместил руку с кровоточащим пальцем над чашкой и в неё закапало. В отличие от моей светлой крови, его имела практически вишнёвый оттенок, глубокий сочный цвет сливался по цвету с вином. Кровь булькала в Кагор и тут же исчезала. Его крови попало в чашку на порядок больше моей.

– Теперь давай – разрез к разрезу.

Я протянул порезанный палец Тоше, он – мне. Наши раны поцеловались, соединились, сроднились. Пока кровь не свернулась, пощипывало.

– Пей.

Тоша, сделав глоток из чашки, передал её мне. Выпил он саму малость, основную часть пришлось допивать мне. Вкуса крови я так и не почувствовал, зато сладкий, колючий вкус Кагора разъел мне язык. С трудом мне удалось проглотить магическое снадобье побратимов, а потом немалых усилий стоило удержать смесь крови и вина в желудке.

Закончив с ритуалом, и я и Тоша испытали невиданный подъём сил. Энергия нас так и распирала. Больше торчать дома мы не хотели. Быстро одевшись, побежали на улицу. Так у меня появился кровный брат. А знаете ли, чтобы потом в жизни не случилось, такой ритуал ко многому обязывает.

### Глава 2. Московская прописка

Мой первый день в новой школе запомнился мне на всю жизнь. Первый урок – "Русский язык". Учительница меня представила, и я сел на первое попавшееся мне на глаза свободное место. Моим соседом оказался Лёня Чижов, белобрысый здоровяк (немного пухлый, но не такой, чтобы его дразнили «жиртрест», кстати, он бы и не позволил), с большой головой, плоскими щеками, идеально причёсанный (волосы на пробор), хорошо одетый, чванливый и жестокий му*ак.

Входя в класс, я ужасно волновался. Сердце накручивало дополнительные штрафные круги. Я мало что и кого запомнил, когда стоял у доски, а мне казалось, что все на меня пялятся (хотя это было совсем не так: класс жил своей жизнью и новенькие интересовали его лишь в качестве свежего мяса). Очнулся я, когда Лёня просипел мне на ухо:

– Ты куда сел, недоносок. А ну сдристни отсюда по бырому.

Я не понял, подумал, что это он так шутит. В моей прежней школе мы иногда занимались взаимным обсёром, но это в порядке вещей, и скажем прямо несерьёзно – друг друга гнобили в шутку, иногда обидную, но шутку. Поэтому я ему ответил в том же тоне, мол, если чего не нравится, сам вали. Лёня сразу успокоился, расслабился, выгнул дугой правую бровь и пообещал:

– Договорим на перемене.

Мне и в голову не пришло придать его, как я считал шуточной угрозе, значение. Он сказал – я через минуту забыл. Но здесь у них склероз был не в почёте. Урок закончился, прозвенел звонок, класс повалил на перемену, и я со всеми вместе протолкался в коридор с ясным челом и без задней мысли в кармане.

Здание школы в прошлом году отпраздновало свой пятидесятилетний юбилей. Четырёхэтажная постройка эпохи культа личности. Все этажи, кроме первого, походили один на другой как близнецы братья – длинный коридор, справа классы, слева окна – не то, чтобы бойницы, но для общественного места, где дети проводили по шесть-семь часов каждый день, освещение было скудным, тюремным. Две лестницы, одна из которых вела в раздевалку, другая в вестибюль, упираясь прямо в чуть ли не в дверь учительской. За лестницами ещё два класса: к одному вёл тёмный недокоридор-закуток, а уже за ним туалеты: в правом крыле – мужской, в левом – женский. Школа, если посмотреть на неё сверху, походила формой на букву "П" с укороченными вертикальными перекладинами, и вот в этих самых перекладинах – тёмных аппендиксах – постоянно происходили разборы между учениками. Удобное местечко для массового помешательства при внезапно, то и дело, вспыхивающей ненависти к ближнему и возможностью снять возникшее напряжение, от души намяв ему бока.

Налетели на меня всем скопом. Мне даже показалось, что некоторые девчонки не преминули поучаствовать в прописке, когда меня завалили. Весь класс своей огромной неуклюжей тушей навалился, пихая, пиная, пыхтя. Мне совершенно не было чем дышать. Темно, страшно и удушье. Сопротивляться не имело смысла. Червяк под бетонной плитой и то мог похвастаться большей свободой, чем я.

Всё вокруг кричало, шевелилось, перекатывалось. Когда первичный ор поутих, и я смог набрать немного воздуха в грудь, меня некая недетская сила вздёрнула вверх и с удивительной лёгкость припечатала в стену. Только тут я мог насладиться гнусной рожей Лёни Чижова. Он разевал свою розовую пасть, издавая звуки наподобие "Буэ-эээ", рассматривал меня выпученными рачьими глазками, и при этом он держал моё беспомощное тельце практически на вытянутых руках, крепко вцепившись мне в лацканы школьного пиджачка. Впервые в жизни я выступал в роли Буратино в бумажной курточке (колпачка только не хватало и чудесной, красочно иллюстрированной азбуки), смешно дрыгая ножками и не зная, что делать.

Десять минут перемены – и я прописан – только не понятно в какой статус. Моё место на галёрке, в третьем левом ряду, на предпоследней парте. Лёня мне доходчиво объяснил, чтобы вперёд я не лез. И хотя школьная шпана обитала по соседству, за исключением способного ученика Чижова (он на самом деле был не так уж глуп), всегда сидящего на второй парте, но они облюбовали центральный и правый ряд. В классе левый ряд принадлежал смешанному сословью, где превалировал средний класс, а также обреталась пара отщепенцев и пара отличников. Все сидели, понятно, соответственно своему статусу. Мне в соседи достался Захар Авдеев, сальный подпёз*ыш правящей верхушки класса.

Правда, это всё мелочи. После прописки мной остались недовольны, а от такого просто так не отмахнуться. Вёл я себя не как зачухан, но и не как реальный пацан, не крутой, короче. Ни в одну категорию я не вписывался. Они этого не знали, чуяли как псы – сразу всей стаей, и не понимали. Это было для меня плохо. На несколько лет вперёд моей идеологией стал страх, желание выжить и не стать тем, на ком воду возят. Право на жизнь, хотя бы и в частичной изоляции, всё равно надо доказывать.

Мать разошлась с отцом, когда мне не исполнилось и трёх лет. Всё, что я о нём помнил, – это был стук в закрытую дверь по ночам, его пьяные вопли, скандал, и что как-то ночью он меня куда-то, посадив себе на плечи, тащил, судя по приближающемуся шуму – к оживлённой автотрассе. Отчим оказался хуже папаши, пил он также, но моим воспитанием в истинно мужском духе воина не занимался и минуты. Чужой ребёнок – чужая забота. В старой школе я несколько раз дрался, ну как дрался, скорее, боролся в шутку и к встрече с подлостью и, в общем-то, немотивированным призрением был не готов. Я просто не знал, что делать. Мне не просто не хватало навыков, мне не хватало внутренней уверенности, злости, упрямства. Мне хватало советов отца. Нах, слабое требовалось прикрыть маской сильного. Но и этого толком я не умел делать. Социальная мимикрия – не для меня. Мягкое доверчивое трусло.

Правда, и безропотно сносить побои и плевки – тоже не для меня. Оставалось страдать и бояться. Мучатся от бессилия, строить планы мести, которые никогда не удавалось претворить в жизнь так, как нужно, страдать, терпеть трепет и не плакать!

Следующим, кто на меня попёр, стал Вадим Сундуков, длинноносый, плотный парнишка с вечно чуть прикрытыми веками безразличными глазами наркошки. Объясню, кто в классе правил бал. Не сюрприз, что для субъектов определённого типа школьные годы – как лебединая песня всей их жизни. Высшая каста! Каста, перед которой преклонялись и которую ненавидели. В кастовую группу нашего класса входил уже знакомый нам Лёня Чижов; признанный неформальный лидер всей кодлы самбист Вова Хмелёв; длинный, нелепый, психопатичный Андрей Аистов; а на подхвате разбойный, безалаберный, закоренелый двоечник Никита Володин. Рядом с матёрыми акулами крутился Захар Авдеев и этот самый противный Сундуков.

Через два дня после прописки, на большой перемене, когда я отирался у подоконника, чувствуя себя одиноким и никому ненужным куском фекального мусора, смотря в окно на затянутое грязной, выцветшей из голубого до серо-рваного плёнкой туч небо, мои фантазии грубо прервали. От стадии почти медитативного созерцания меня отбросил толчок в плечо. На ногах мне устоять удалось, хотя отлетел я на порядочные три метра. Сундуков рассчитывал на лёгкую победу, а я, на его беду, не успев испугаться, полез в драку.

Вокруг нас тут же образовался скудный кружок любопытствующих. Относительно малое количество зевак объяснялось стечением обстоятельств: кто-то остался в классе, кто-то бузил в аппендиксе, остальные же громили дубиной голода столовую на первом этаже. Вадим Сундуков, ничего не говоря, беспорядочно махал кулаками, а я сам, не знаю как, подлез под его мельницу, схватил за грудки и закрутил в силовую карусель. Сундуков дергался, как ватный Арлекин, пытался устоять и бледнел с лица. Внезапно он открыл для себя, что я не просто мальчик для битья и мне вполне по силам дать ему по рогам.

Мне бы его придавить, как следует, размазать по полу, пустить кровь, обмазать ею своё лицо и поставить себя независимым особняком в скотской иерархии местной шпаны, но во мне сыграла слабость духа. Я прекратил его раскручивать, остановился и, не разжимая пальцев, вцепившихся в его воротник, примирительно (э-э, как это мерзко, но тогда я этого не понимал, совсем-совсем) проговорил (хорошо, что не промямлил):

– Ты сильный и можешь меня побить. Зачем? Я тебе ничего не сделал и ничего против тебя не имею.

Свои поносные слова я сопроводил действиями – отцепился от Вадима. Видимо он, продолжая переживать головокружение, сразу не прочухал мою слабость и, сделав кислое выражение (уголки рта опущены, верхние веки прикрыли половину радужки, а щёки дошли до степени белизны писчей бумаги), тоже отпустил меня.

Со мной учились разные персонажи, среди которых попадались вполне сносные, о чём я узнал вначале второй неделе своего существования в качестве новичка. Моя дворовая жизнь шла своим чередом. Она по большей части не была никак связана со школьным бытием, отличаясь в лучшую сторону, а школа для меня оставалась настоящим адом. Как поменять ситуацию к лучшему, я не знал, пока не произошло моё знакомство в не казарменной обстановке улицы с моим одноклассником Федей Викторовым.

За те первые восемь учебных дней с Федей я сталкивался неоднократно. Плотно не общались, не видел я и пренебрежения в его взгляде, а была симпатия. Федя, законный представитель среднего звена в классе, чувствовал себя в школе вполне комфортно. Во-первых, неглупый, во-вторых, скорый на язык, с первого дня в классе, всех знающий старожил, и, на первый взгляд, никого из наших горилл не боящейся. С хулиганами из класса он общался запросто, дружбы не водил, а уважение имел. Ему, как человеку думающему, не хватало общения со сверстниками, развитыми выше среднего нашего школьного интеллектуального уровня и не страдающими комплексами заводного апельсина.

Восемь дней, прописка, возраст, – когда ещё удаётся легко входить в контакт с посторонними людьми? – сделали своё дело: в классе я пообвыкся, в школе пообжился. Не привык, – к страху привыкнуть нельзя, от него можно только сдохнуть, – но начал обустраиваться в новых для меня реалиях.

В тот день, после уроков, когда я вернулся домой, мама меня послала за хлебом. Она работала посменно, через сутки в ночь, оператором газовой котельной в банно-прачечном комбинате. Сварила обед, а хлеб кончился. Значит – иди сынок купи. До ближайшей булочной ходу было три с половиной минуты. Мне захотелось проветриться, на улице стоял на редкость для той осени погожий солнечный денёк. Такие дни иногда складывались в неделю, за что этот период сентября называли бабьим летом. До начала всеобщих вечерних посиделок во дворе оставалось часа три. Я от нечего делать, погрузившись в мир грёз (у таких, как я, обычно бывает чрезвычайна развита фантазия), попёрся в гастроном, стоявший дальше по курсу проспекта, туда, ближе к стадиону.

Отстояв небольшую очередь, купил батон белого, буханку ароматного (ух, как мне нравится дух свежеиспечённого, ещё тёплого ржаного хлеба и особенно вкус чуть тягучей, клейкой и пропечённой верхней корки) чёрного хлеба. Закинул пакет за спину и, не спеша, побрёл в сторону домашнего очага, где меня ждали свежие щи (не люблю) и котлеты (фиолетово, вполне мог обойтись и без них). Осыпались жёлтые листья, застывая в лужах кучами ажурных наплывов, дул прохладный ветер и подмигивало солнце на высоком синем, пресинем небе, какое бывает только осенью и редко зимой. Хорошо. Все мои страхи, опасения, изматывающие душу подозрения, отошли на второй план. Даже будто исчезли, растворились в погожем, протёртом тряпкой моей юности до удивительной прозрачности осеннем деньке, и я общался сам с собой. Мысли в голове крутились в медленном вальсе, мышцы шумели нерастраченной энергией.

На глаза мне попался камешек своеобразной формы, с посверкивающими вкраплениями, – сам красный, бурый и белые кварцевые кристаллики отражают искрами солнце. Лежит себе у бордюра, отсвечивает, спрятавшись под пятернёй кленового листа. Наверное, он пытался зашухериться от меня, подлезть под дохлый пятипалый биопреобразователь солнечной энергии, затаиться. Не тут-то было, я его заметил, с радостью выкатил из тени, желая сыграть им в футбол.

Проспект Якира шёл от метро до восточного шоссе. В начале с левой стороны проспекта стояли сплошь дома сталинского периода, а справа шёл бесконечный бледно-зелёный, вылепленный, как из сырого теста, военный завод, штампующий детали для нашей славной, непобедимой бронетехники. Я шёл по левой стороне. Мне хотелось не просто погонять камешек, представляя, что это футбольный мяч, но и забить гол. Настоящих ворот я не нашёл, поэтому в качестве их я избрал технологическое углубление, ограничивающее, обозначающее окна полуподвального помещения сталинского дома. На стёклах, защищая их от дурака, висели решётки. Меня эти защитные хитрости, как и стекла, никак не остановили. Если бы подумал, то понял, что при удачном попадании мой хоть и маленький чудо каменный мячик мог спокойно разбить окно. Цели такой не стояло, и перспектива быть пойманным за ухо законопослушным гражданином не пугала.

Встав напротив ямы, я стал с разными финтами отправлять туда камешек. Так как углубление имело цементный ободок, большинство моих попыток натыкалось на элементарное непонимание моего рвения костной материей. Камешек оказался неудобным мячиком и у меня никак не получалось, поддев его на носок ботинка, отправить в яму. Поверьте, я проявлял маниакальное упорство. Ни на кого не обращая внимания, я пинал и пинал камешек. Дома меня ждала мама и остывшие щи, а я изображал из себя нападающего моего, тогда ещё горячо любимого Спартака.

Ничего удивительно, что, находясь в пылу футбольной лихорадки, я не заметил, как ко мне подошёл парень и встал, с интересом наблюдая мои потуги. Наконец, он решился оторвать меня от столь важного занятия, сказав:

– А я думаю, кто это здесь дурью страдает? Оказывается, это ты Кашин.

Я повернул к окликнувшему меня горящее красным стоп-сигналом лицо (не от стыда, не подумайте, а от прилежного потного старания забить гол). На меня, пуча глаза, усмехаясь, смотрел широкоплечий, высокий, головастик – Федя Викторов.

– Привет! – Не знаю, почему, но встрече с ним я обрадовался. Ни капельки не растерявшись, добавил: – А то кто же ещё, когда его дома ждёт мама из булочной, будет страдать ерундой, пытаясь закатить камешек в яму.

– Точно. Я всегда подозревал, что ты псих! – сказал Федя и заливисто засмеялся. Ещё он состроил свою фирменную рожицу – голова наклоняется к левому плечу, всё лицо удлиняется, пухлые губы складываются в куриную гузку. Забавно. Одно это свойство выражать подобным образом чувства являлось солидной верительной грамотой врождённой харизмы и могло расположить к себе кого угодно. Обаяние, одним словом.

С того дня мы подружились. В школе у меня появился ещё не друг, но уже хороший, лояльный ко мне знакомый, что стало важным, можно сказать, ключевым событием той осени. Это он потом привил мне любовь к чтению; это у него я после уроков, а частенько и вместо уроков, зависал, чтобы поиграть на компьютере (!) и послушать рок-метал-панк; это у него я первый раз в жизни оказался на взрослой вечеринке. Но всё эти прелести подростковой жизни ждали меня впереди. Так тесно с ним общаться я стал позже, а пока вся моя жизнь вне стен школы проходила во дворе. Раньше с этим было проще. Двор жил общей жизнью, и все, начиная от ребят из ПТУ, техникумов и кончая совсем мальцами из первого-второго класса, тусовались вместе: исключение не составляли и девочки. Родители выпускали детей без опаски погулять во двор. Непоправимые ошибки случались, но не часто. На улице человек проходил свои первые университеты взросления со своими победами, обидами, опытом, слезами и кровью (в основном, из носа).

Поэтому Федя не перешёл из разряда хороших знакомых в друзья до тер пор, пока дворовая вакханалия не стала мне напоминать мою школьную паранойю.

### Глава 3. Чики-чики за мудя

Во дворе я общался с Елисеем Романовым – сверстником, заправилой, конопатым, с узким лбом, обаятельным и, как потом оказалось, приправленным изрядной долей подлости (он учился в одном классе с Шавыриным): впрочем, это далеко не новость, что в среде подростков бурным цветом расцветают пороки прошедшей юности человечества. Взрослея, человек, как и эмбрион, проходит разные этапы своего становления, на себе повторяя все те ошибки, свойственные его роду, которые до него совершили миллионы и после совершат миллиарды человеческих существ.

Также в мой круг общения входили: естественно, мой друг Антон Шавырин; Квадрат – настоящее его имя было Сергей, но все звали его Квадрат, прозвище привязалась к нему, когда он однажды зимой появился на улице в шапке ушанке, наверху которой был застрочен квадрат жёлтыми нитками. Квадрат был тщедушный, с редкими волосиками мольного цвета, маленький и злобный, младше меня на год. Ещё я общался с Башковитым Вовочкой, получившим прозвище, закономерно отпочковавшееся от фамилии Головин. И Зоркин Сергей (Еврей) тоже тусил со всеми нами. Вместе со мной эти шесть ребят составляли актив компании нашей пятиэтажки. К такому ядру дворовой тусовки в разное время присоединялись пацаны из соседних домов: Лёха по кличке Завр, старше нас на три года; братья Бурляевы из башни многоэтажки (один – младше меня на год, другой – старше на год); безумный Фил с соседней улицы, ученик путяги, вечный троечник и весёлый разгильдяй. Иногда, пока его не забрали в армию, с нами гулял Стас Зло, самый старший из нас и по-настоящему злой – от того и прозвище. Вот, пожалуй, и все главные действующие лица, девчонок я не считаю, все они переживали пору сказочного детства и всерьёз никем не воспринимались. Ну знаете – лошадки в яблоках, принцы, цветочки, сказочки. Нас всех и меня, в частности, интересовали взрослые особи, которых можно, если не пощупать, то скабрёзно обсудить: в чём я, признаться, неожиданно для самого себя преуспел. Обсуждать сиси-писи, скажу без ложной скромности, у меня получалось виртуозно. И не за счёт моего богатого сексуального опыта, а за счёт лезущих- текущих самотёком в голову эротических фантазий. Мои выдуманные рассказы, выдаваемые мной за правду, пользовались изрядной и нездоровой популярностью. Мой хоть и грязный, и пованивающий тухлой селёдкой конёк пошлого рассказчика спасал меня в разных неприятных ситуациях и, наравне с ужасными старыми добрыми страшными историями (кровавое печенье, стеклянная кукла, чёрный гроб), тоже переиначиваемыми и заново перепридумываемыми мной, не раз рикошетом избавлял меня от унизительных расправ. Особенно это дальше, по ходу пьесы, стало касаться школы.

Забыл сказать, что постоянно с нами тусовался двоюродный брат Елисея – Дима, блондин, учился в школе соседнего района, а гулять приезжал к нам. Чёрт его знает, почему он так поступал. Возможно, с его местными дружками у него нагноение давнего конфликта произошло или с нами ему было интереснее. В любом случае, он с Елисеем всегда объединялся и давал поддержку в любой сваре.

Да, ещё к нам во двор заходил, чтобы побеситься вместе со всеми, Денис Самойлов, одногодка Завра. Нормальный парень, добрый и справедливый, интересный в общении и по возрасту озабоченный первым сексом, как и все прочие подростки, вошедшие в пору потного прыщавого полового созревания.

Обычно мы зависали на трубах, на крыше котельной, а по вечерам разводили около неё костерок, костерочек мой, костерочечек. Слушали похабные песни в исполнении Вили Токарева, сорились, придумывали разные мелкоуголовные забавы или шли шляться по району и его окрестностям в поисках приключений. Нормальная такая жизнь русского-советского несовершеннолетнего пацанчика. Через дорогу гудела, постепенно дряхлея, кашляя, стройка из разлива долгостроя и, когда в очередной раз рабочие бросали изображать видимость работы, мы полным составом шоблы перемещались туда, где громоздились плиты, лежали рулоны стекловаты, и привлекательно маячили вырытые в земле ямы с лабиринтом из свай будущего фундамента здания непонятного «секретного» назначения.

Играли мы в разные игры. Одной из самых популярных была забава «яйцехват» или, по-другому, «чики-чики»: войнушка с обязательным последующим процессом, имитирующим пытки захваченных в плен врагов. Вроде обычная войнушка, но, по сути, имеющая неосознаваемый никем тайный сексуальный подтекст. Мы делились на две группы, определяли роли – кто будет фашистом, а кто – партизаном. Кстати, не важно, кто выиграет, потому что одна группа всегда была меньше другой, а значит изначально предназначалась на роль жертвы и могла называться немецким патрулем, попавшим в засаду, или подпольщиками, угодившими в лапы к гестаповцам. Вообще не важно, кто был кем. То есть мы менялись ролями со стремящейся к справедливости периодичностью. Процесс смены палачей на жертвы и обратно хромал на обе ноги, ведь некоторые парни никак не хотели отказываться от прав заплечных дел активистов, а другие, со скрипом, уходили от почётной миссии мучеников. Но, в общем, игра нравилась всем. Не совсем понарошку, но и не детский сад с «пифами» и «пафами» из деревянных палок, изображающих ППШ и М38.

В конце октября слетели с веток последние ресницы листочков, обнажив самую суть деревьев и жизни, оставив стоять их голыми скелетами, как памятниками памяти смерти, которая тихо-спокойно-терпеливо ждёт-поджидает любое живое существо на планете. Суббота, а значит – короткий учебный день – три урока и свобода. Уже к часу главные силы актива, в составе шести наглых рыл, собрались за домом и по случаю отсутствия наблюдения жизни на стройке разными там сторожами, ломанулись навстречу приключениям.

Сразу переходить к имитации игрищ в садистов не стали. Вначале решили покурить. Такое тайное удовольствие, украденное из мира взрослых. Я не курил, поэтому удовольствие от того, что смолили ребята, представлял себе с трудом. В любом случае, обычными в нашей среде были сигареты отечественных и восточноевропейских марок – Ява, Стюардесса, БТ, Астра, Прима, – раковое говно. В этот раз спонсировал всех Денис. Мы расселись на плитах вокруг укатанного холма песка – нашей большой песочницы, закурили, стали общаться:

– Анекдот, – пробуя пускать колечки дыма, с отсутствующим видом предложил Елисей.

– О, давай! – Башковитый закивал.

– Хе. Про тебя. Ребята, кто про Башковитого хочет послушать?

Вовочка сразу увял, потерял желание слушать глумливые истории, типа, про себя. Другие оживились и выразили криками своё согласие.

– Так вот, идёт Башковитый по улице и видит кафе. Денег у него нету, а жрать хочется. Подумал-подумал и решил его грабануть. Ага?! Он к двери: просунул свою огромную башку в окошко и как заорёт страшным голосом:

– Давай сюда все деньги, а то весь влезу!!!

Ребята заулыбались – не смеялись, а так вяло хихикали, поглядывая на Вовочку. У него, вдобавок к знаковой фамилии, и в самом деле голова была крупнее, чем у остальных, и не только голова. Половое созревание для Головина шло ускоренными темпами, и пиписька его к тринадцати годам оформилась во вполне самостоятельный орган с габаритами, достойными взрослого мужика. Анекдот вышел детским и совсем не обидным, но Головин всё равно покраснел. Ему не нравилась его кличка и любые насмешки относительно величины его головы. Кому бы такое понравилось?

– Нормально. У тя Башковитый макушка идеальная пепельница, – поддержал спонтанно возникший глум, начатый Елисеем, его брат. Он сидел рядом с Вовочкой и стряхнул ему на темечко пепел. Головин вывернулся и отодвинул от себя руку с карающим бычком.

– Ты чё? – Дима замахнулся на него. – Забыл, как бычки в глазах шипят? – И заржал таким искренним звонким смехом недоросля.

– Да ладно. – Спонсор Денис решил переключить нас на позитивное созидание внешнего с разрушительного внутреннего макакского подтверждения доминирования в подростковой стае городских трупоедов. – Идеи есть, что дальше делать будем?

Тут влез я:

– Мы же хотели в яйцехват побегать?

– Не, у меня другая идея. Смотрите, вон трубы. – Денис указал на такие трубы -диаметром метра полтора не меньше. Не знаю, зачем они, но точно не для отопления. Может для общей вентиляции?

Начало предложения энтузиазма не встретило, все ждали продолжения.

– Вкапаем одну трубу в песок и устроим морилку.

– О! – Меня восхитила идея. До конца я её не понял, но само слово – "морилка" – настраивало на определённый, восхитительный для меня лад.

– Это как? – спросил Квадрат: он приходился каким-то очень дальним родственником Денису и общался с ним всегда на равных, хотя и был на три года младше.

– Да, кого морить-то будем? – Зоркин деловито нахмурил брови и ждал ответа.

– Это испытание. Кто дольше просидит, тот и выиграл.

– Что поставишь на кон? – Зоркин честно отрабатывал свою кликуху "Еврей", его интересовал не подвиг, а его материальное воплощение – вознаграждение.

Денис поджал губы, покачал головой, но требование приза за терпение показалось ему, да и нам всем, законным. Так проходить морилку всем интереснее.

– Можно на сигареты.

– Я не курю, – снова вылез я. Остальные баловались куревом, и моё замечание никого не взволновало. Ребята согласились терпеть за возможность получить за волевое усилие приз курева. Еврей немного поторговался за всех (остальным это и в голову не пришло), и выклянчил у Дениски целых полпачки Явы явской.

Условия нормальные и мы кинулись к трубам. Меня совсем не расстроило то, что соревноваться в выносливости придётся за сиги. Я вообще мало значения придавал вещам, деньгам: главное – показать стойкость (мой мотив в жизни в прошлом, настоящем и будущем).

Работали все вместе и никто, кроме Еврея, не отлынивал. Немного срались между собой – кто делает больше, а кто, на взгляд кого-то, халявит. Без фанатизма, так: ты мудак, нет, ты сам мудак. А Еврей ни при чём, но недолго, досталось на орехи и ему от Дениса.

Через час коллективных неумелых мучений (без общего начала строители из нас вышли не многим лучше, чем из интернатовских даунов: я как-то раз видел, как они в своих мешковатых, аляповатых одеждах территорию интерната убирали – очень похоже) мы вкопали Т-образную серую и уже облупленную трубу с верхним патрубком в песок. Два выхода оказались под землёй, а третий, тот, что посередине, смотрел тёмной окружностью выколотого тьмой ока в низкое, давящее город свинцовой тяжестью хронической депрессии небо.

Дальше нам понадобилось топливо-розжиг для нашей газовой камеры. Старые газеты, листья, немного полусухих веточек вполне сгодились, чтобы наделать достаточно дыма и для гарантированного удушения слона.

Мы всемером забрались в трубу, прикрыли свет выхода фанеркой, Денис чиркнул спичкой – задымил костёр. Первые оранжевые огоньки-огонёчки заплясали на мокроватых газетных листах (в тёмной тесноте мне отлично было слышно нежное шипение – вода испарялась в дым), искры перекинулись на ветошь листьев и веточки.

Сидели мы, плотно прижавшись друг к дружке, наши лица из кисельного зыбкого небытия выхватывались острожными жёлтыми зубами разбуженного пламени. Мне мои товарищи казались пришельцами, прибывшими на минутку погостить к нам прямиком из страшных историй о выходцах с того света в эту трубу.

Запахло горелой прелью, газетной, не такой уж и неприятной вонью. Вначале не дымно и даже не душно, пока Денис не накинул на открытый очаг морилки мокрую тряпку в масленых пятнах. Вот тогда задымило от щедрот настоящего зловония, от адской печки мечты о морилке. Испытание характера растущего организма.

Харкотная дрянь. Через тридцать коротких мгновений, которые летели точно быстрее секунд времени, мне стало хреново. Дым пролез заскорузлой тёркой в горло, в нём засвербело, заперхало, лёгкие стало жечь. Свитер, запиханный мной в ноздри, не помогал. Показалось, что шерсть фильтрует, но это пока я не вдохнул второй раз, и понеслось по тому же странгуляционному кругу. Горло перехватывало изнутри ввёрнутой гарротой в дыхательные пути. И глаза. Глупостью было их открывать. Щипало, резало, выдавливало игольчатой резью слёзы.

Кашель. Мой сосед слева, а это был мелкий засранец Квадрат, закашлялся надсадно, как кашляла моя бабушка больная раком лёгких в последние недели перед смертью. Не знал бы кто рядом, подумал бы, что рядом помирает маленький старичок. Он тоже дышал в свитер, засунув в него голову, но не прижимал ткань вплотную к лицу. Дым легко преодолевал его плетёный в дырочку свиторок, забивался в хилое тело дистрофика и отравлял продуктами углекислого распада кровь.

Квадрат сдался первым. Выскочил, как пробка из бутылки Шампанского. Мелькнул свет. Я инстинктивно приоткрыл глаза. Молочный туман осветился столбом сияния дня, ударившего из отверстия входа. Никакого движения: плотная пелена и кашель ползающего наверху, наверняка на карачках, Квадрата.

– Дыру закрой, Серый! – прохрипело чудище, сидящее напротив и чуть справа от меня. Не сразу, но до меня дошло, что это растужился Денис.

Через минуту светлое облегчение исчезло, потонув в дымной тьме, наколдованной фанерой. Пытка! Настоящая добровольная пытка за призрачную награду в виде сигарет Явы, которые мне на хрен не сдались. К своей чести, скажу, что мыслей выскочить, даже после первого, сбежавшего слабачка Квадратика, у меня не возникло. Лишь сожаление, что я такой мягкий и слёзы потекли сильнее.

Кашель нарастал, как ветер в шторм. То с одной, то с другой стороны слышались туберкулёзные хрипы лёгочной чумы. Вышибало солёные пробки зелёных соплей, кружило во мрак настоящей петлёй виселицы для малолетних долбоносиков. Мне поплохело по-взрослому. Терпение трещало, расползаясь по швам желания дышать, рождавшегося в муках агонии газовой камеры.

Шорох, шорохи, стук. Кто-то поломился наверх. Башковитый не сдюжил. Стал вторым покинувшим наше дымное общество. Услужливый Квадрат, сидевший, как видно рядом с выходом, помня о просьбе Дениса, а ещё из-за подавляемых в семье и школе садистских устремлений, сразу, после появления Вовочки, задвинул деревянную заслонку морилки на место. Так что второй раз насладиться призраком притока глотка свежего воздуха оставшимся в дыму героям не пришлось. Я почти возненавидел и так не любимого мной Квадрата.

Башковитый, откашлявшись, забубнил что-то Квадрату, тот гнусаво отвечал, а потом они вместе, пока я-мы задыхались, скорее не от дыма, а от своего генетически унаследованного от доблестных славянских предков упрямства, засмеялись. И мне показалась, что делали они это специально – с этаким гаденьким ехидством. Они-то дышали нормально, а мы умирали там у них под ногами. Весело им было этим крысюкам, воняющим своей подленькой дуростью. Я, конечно, был к ним не справедлив – мальчики просто радовались своему освобождению, а не потешались над нами. Во всём был виноват мой отравленный дымом мозг, который настроил меня, как личность, существующую вместе с потребностями тела, на злобу – выход сожаления о том, что это не я там, на свободе, а они.

Еврей продержался чуть дольше, но и он со придушенными словами: "Да ну в изду", – выполз на чистый воздух.

Следующим сдался блондин Дима, мой тёзка, двоюродный братишка Елисея: он пьяным медведем, отдавив мне ногу, заспешил на свободу. Почти сразу его примеру последовал Елисей. Брат пошёл за братом. Если хватит с него, значит достаточно и для меня.

Мы остались в морилке вдвоём. Я и взрослый (для меня), на полторы головы выше меня, Денис. Наверное, он подумал, что победил, потому что через минуту он победно зашуршал и двинул к остальным ребятам, активно празднующим возращение к нормальной жизни. А я, замученный и обдолбанный газом, не в силах был его в этом заблуждении разубедить или хотя бы пошевелиться. Я молчал, погружённый в мои впечатления открытия новой для меня боли. Такое маленькое первое моё откровение о жизни, как о слове, пишущемся с большой буквы "Ж".

Денис отмечал победу, прыгая по поверхности над моей головой так, что сыпался песок. Понимаете, они все про меня забыли. Дошло? Просто не считали, что я, новенький, могу всех пересидеть и с самого начала меня не брали в расчёт. Забыли в этой душегубке и, наверное, уже делили сигареты. Денис, как счастливый обладатель выигрыша у самого себя, с барского плеча или с большой радости триумфатора точно их одарит – точно, я его успел хорошо узнать.

Вход остался открытым, но не достижимым. Я в последний раз приоткрыл воспаленные щелки глаз. Их охладил сквозняк, просочившийся сверху, пропихнутый в трубу порывом ветра московской осени. Я вроде раздулся, как шар, заполненный до стадии – «дальше лопнуть едким дымом – и конец».

В себя я пришёл, лёжа на песке, меня хлопали по щекам. Глаза всё ещё слезились, а рот был сух, как пустыня летом. Никаких запахов я не чувствовал, а носоглотку драло, будто в гриппозном угаре.

– Эй, ты как? – Денис спросил, и голос его дрогнул. Долболомом он не был и понимал, что за игрища, устроенные всеми на стройке, будет отвечать он один, как самый старший среди нас.

Зрение ко мне возвращалось. Зыбкий туман размытых силуэтов приобретал форму сидевших, стоявших, бродивших вокруг меня друзей.

– Очнулся! – крикнул Елик.

Ответить я ему не смог. Меня страшно замутило: перевернувшись, мне удалось встать на дрожащие в ознобе четыре кости. Я зарыгал. Кому-то попало на ботинки. Остальные отскочили в стороны.

– Эй! – обиженно крикнул, вроде бы, Еврей.

Я блевал, а остальные ржали. И Денис тоже: поняв, что для него всё обошлось, он хохотал вместе со всеми.

Закончив позориться, утеревшись рукавом, я поднялся. Первое, что мне пришло на ум, то я и сказал:

– Я выиграл, – сказал и икнул. Снова послышались смешки. – Денис, давай приз.

– Ты же не куришь. Тебе не зачем.

И все подхватили – "Не куришь. Правильно". Меня шатало и было откровенно не по себе. Спорить я не стал, а зря. Моё состояние отравленного дымом никто в расчёт не взял, а значит, если я согласился и не стал требовать выигрыш, то со мной можно и впредь так поступать – кидать и не отдавать того, что по праву принадлежит мне. Такой короткий эпизод, за которым следуют долгоиграющие выводы.

Денис похлопал меня по плечу, я почти отошёл от отравления (молодой организм восстанавливался с ураганной скоростью – и никого это не удивляло). О моём подвиге сразу забыли, а о рвоте – нет. Никто, кроме меня, после трубы не блевал и теперь было неважно, кто просидел в дыму дольше, а важно, что меня стошнило.

Но, как бы то ни было, жизнь продолжалась. От трубы перешили к войнушке. Разделились на команды. Меня определили в группу к партизанам вместе с Башковитым. Остальные представляли взвод СС, заманивший нас в засаду. И здесь мне отвели роль жертвы. Я проявил на глазах у всех слабость и теперь должен был расплатиться пыткой, типа в шутку.

Бред! С первого взгляда «бред», а на самом деле жизнь так и устроена. Надо доказывать каждый раз, что ты не верблюд. К тому же, мне страдальцем быть нравилось больше, чем палачом. Увы и ах. Печёное дерьмо.

Две команды разошлись в стороны. Эсэсовцы спрятались, а мы, выждав положенные пять минут, отправились оговорённым маршрутом на явку. Спустились в котлован и мелкими перебежками, прикрываясь бетонными сваями, приближались к кирпичному зданию в конце стройки с открытой нишей – комнатой, в которой не хватало только внешней, передней стены. Там-то и была наша явка, и, если бы нам удалось туда дойти, мы бы поменялись ролями, тогда и нам бы выпал шанс стать охотниками при новом коне игры.

Они свалились откуда-то сверху. Когда уж было я решил, что фашисты нас проворонили (ведь мы старались передвигаться бесшумно, и мне казалось, что у нас получается) и до кирпичной явки оставалось пару свай и вскарабкаться по глиняной стене, нас с Вовочкой захомутали.

Не знаю, как это у них так ловко вышло. Никто не лажанулся, не пыхтел, сидел до последнего тихо, а потом раз – и нас вжали в податливый грунт. Знаю, это Денис постарался. Он никак не мог проглотить-забыть свой проигрыш и решил, сучок великовозрастный, отыграться.

Нам скрутили медной проволокой руки за спиной.

– Тащите их в теплушку! – скомандовал Денис. Судя по железным, звенящим металлом ноткам в его голосовых связках, в образ шарфюрера СС он вошёл капитально, ему лишь чёрной формы не хватало и фуражки со значком стальной мёртвой головы. – Проклятые красные бандиты, вы нам всё расскажите, русиш швайн.

– Ешь дерьмо, Адольф! – взбунтовался я и получил ожог правой ягодицы. Кто-то из них отвесил мне отжиг кончиками пальцев. Навесил пиявку. Вышло вполне профессионально. – Ой!

– Ага! Заткни хлеборезку, а то хуже будет. – Дима дёрнул меня за скрученные запястья и поставил болевым синдромом, в мгновение ока въевшимся проволокой в мою тонкую кожу, на ноги.

Денис подошёл ко мне вплотную, вдавил лоб в лоб и, пристально вглядываясь в размытые зелёные пятна зрачков, прокаркал:

– Комната пыток ждёт вас, мои друзья-недруги. Передвижной вагончик правды Третьего Рейха близко.

Вагончик-теплушка был для меня чем-то новым. Я пропустил пару посиделок на стройке, – болел простудой, – и за это время ребята нашли новый штаб для допросов с пристрастием. Если раньше мы просто валили врагов на землю или тащили в такие, похожие на детские коляски без колёс полузакрытые прямоугольные коробки, где раньше рабочие месили цементный раствор, то теперь меня и Башковитого отволокли за забор, туда, где стоял настоящий вагончик на резиновых скатах. На окнах решётки, из крыши торчит жестяной грибок трубы печки, лесенка, дверь, а на ней замок. Как же они нас туда впихнут? Дверь-то строители, когда уходили, наверняка закрыли.

Правильно, дверь никто не вскрывал. Не то чтобы не хотели, просто справляться с амбарными замками ещё не научились. Зато ребятам удалось проникнуть в вагончик через окно, выходящее на стройку. Решётка держалась на соплях и служила бутафорией защиты. Её сняли, а окно разбили. Первым в теплушку по приставной лесенке залез Денис: остальные «немцы» нас по очереди толкали вперёд, подпирая в спину. Денис нас принял и усадил: меня – на диван, а Башку – на стул. Это означало, что первым издеваться начнут над ним.

Все в сборе. Я с интересом оглядываюсь по сторонам. Липкий стол с тумбой ящиков, на нём электрический чайник, посуда – вилки, ложки, миски, – всё сальное. Под ногами хрустит стекло, везде валяются бутылки (в наше время настоящее богатство: на три сданные бутылки можно в кино было сходить), у двери, в правом углу стоит шкаф, около него свалены в кучу рабочие спецовки, блестят инструменты. Электричества нет, так что попытки Елисея (Елика) терзать чёрный рычажок выключателя лампочки, висящей под зелёным абажуром из плотной бумажки, ни к чему не приводят.

Вовочку начинают пытать. В ход идут щипки. Елик и Дима его щекочут, а Квадрат щиплет за ляжки. Квадрату это ужасно нравится, он сосредоточенно сопит и строит рожу потного извращенца. Денис пока не участвует, присматривается. И его подручные знают – он выбирает момент, чтобы отдать приказ усилить натиск. Вовочка держится, хихикает и тут же вскрикивает, когда Квадрат слишком уж увлекается щипками.

– Говори, где прячется ваш отряд? – допрашивает Денис. – Где ваша взрывчатка? Назови адреса явок?

Вовочка молчит. Он и не знает никаких конкретных мест, но пытка кончается, как только он начинает говорить, выдумывать адреса явок и прочее.

Еврей ограничивался лёгкими, но болезненными, знаю по себе, ударами костяшек кулаков по чувствительным точкам плеч Башковитого.

– Чики-чики, – тихо, будто рассуждая сам с собой, говорит Денис. Мне даже чудятся в его голосе вопросительные интонации.

Парни заревели и все одновременно потянули руки к причинному месту Вовочки. Продержался он недолго, с криками: "Аяй, яяй! Всё скажу!" – Башка раскололся. Его опережающие наши средние темпы процессы взросления здесь сыграли против него. Ребятки нацисты без труда отыскали его яйки, сжали, стянули, стали тянуть к себе и тормошить. Не так чтобы по-настоящему, но весьма чувствительно. Пока Вовочка не успел начать сдавать партизан, Еврей успел разок дёрнуть дополнительно, в призовую, его девственный шланг.

Меня усадили на зашкрябанный железный стул с деревянной обшарпанной сидушкой могильного цвета.

– Говори! Твой дружок сознался! – Еврей вошёл в раж и предпринял попытку сыграть первую скрипку.

Правда, освобождённый Вовочка стоял вместе со всеми и щерился. Он как бы перешёл на сторону врага, став безжалостный предателем, грязным – грязнее фашистов, палачом.

– Пошёл на йух! – гордо ответствовал я.

– Сам напросился. Давайте ребята. Яйцехват! – Денис обошёлся со мной без прелюдии.

Я вскочил на ноги и предпринял попытку побега. Моё сопротивление подавлено и пригвождено к дивану. На меня навалились, я согнулся в пополам, защищая своё сокровенное, небольшое, и всё же такое чувствительное хозяйство. Вертелся я ужом, и у них ничего не выходило. Мне помогал маленький размер неоперённого петушка. Пальцы врагов не находили опоры в паху. Зоркин, как ранее Квадрат, перевоплотился в хрюкающую свинью, только рожу он делал невпопад нацистскому палачу сладострастную, как будто не пытал партизана, а кайфовал с его жинкой.

Назло активистам – Квадрату и Еврею – повезло Елисею: он первый нащупал моё сокровище и немного сжал, я заскрежетал зубами, изображая приступ невыносимый боли (актёр из меня вышел, что надо, в таких делах мне цены нет). Денис наблюдал со стороны и продолжал выкрикивать вопросы, которых никто не слушал, так они были увлечены действом. Я не признавался, то есть продолжал упорствовать и на вопросы не отвечал. По мне шарили искательные ручонки, нажимали и, походя, царапали.

Воздействие, оказываемое на мои бубенчики через одежду, можно назвать бесцеремонным, но терпимым, если ты к нему готов и натренирован предыдущими случаями провала в игре. А вот моё упрямство оказывало на моих друзей действие топливного катализатора, и их пальцы становились всё твёрже, всё злее, всё больше отдаляясь от пограничной игры и всё теснее прислоняясь к настоящей экзекуции.

В какой-то момент шутки кончились. Не знаю, кто, по-моему – Дима, схватил меня по-настоящему, я дёрнулся, вывернулся и сказал:

– Хватит. Больно.

– Тебе и должно быть больно, бандит. – Денис ничего такого не замечал и думал, что я продолжаю игру.

– Хрен в дышло. Я не шучу. – Я продолжал вертеться, а они продолжали на меня наседать. – Отвали от меня, – заорал я в морду Еврею.

Не помогло. Они явно зверели. Потом они наивно делали бы вид, что ничего такого не случилось. Меня замкнуло. Не столько от боли, сколько о мысли, что они потом отвертятся, а меня обсмеют. Ближе всех ко мне прилип Квадрат. В глаза плеснулась жидкая тьма – я укусил его за щёку. А вот он заорал, как обманутая в лучших намереньях жертва маньяка. Показалась кровь. Красный цвет всех отрезвил. Прежде всех, Денис понял, что игра пошла не по сценарию.

Меня отпустили, но не развязали. Освободился от ослабших в борьбе пут проволоки я сам. Квадрат, опираясь на поддержку родственника Дениса, вздумал мне предъявить:

– Ты окуел кусаться?

– А вы сами не бибанулись слегка? Яйца мне по-настоящему крутили, зуб даю.

– Только не я! – обиделся Квадрат.

– Да мне по хрену – кто. Разбираться я буду, когда меня толпой зажали.

– Дим, это же игра, а ты всерьёз его цапнул, – взяв на себя роль судьи, покачивая осуждающе головой, упрекнул меня Денис.

– Да, ты чего-то не того, – это Башковитый гавкнул, – я же не кусался.

– Он дымом надышался, ему крышу и сорвало. Так недолго и дураком стать. – Елик ходил по вагончику, рассуждая так, будто меня вовсе и не существовало.

– Хочешь, попробуй сам, – предложил я ему. – Давай ложись, а я тебе яйца оторву на хрен… Не, это не игра уже была.

Моя реплика-предложение занять место жертвы, всех бывших пытателей охладила, ведь они прекрасно знали, что перешли черту, а доказательств моей вины им было не нужно. И так сойдёт. Меня возмутила эта дискриминация в среде равных; я, не думая, дал отчаянный отпор. Меня ещё немного словесно помяли, но обструкции не получилось, моя твёрдая позиция – уверенность в правоте – сработала. К сожалению, таким принципиальным мне удавалось быть лишь тогда, когда всё случалось быстро. Времени на размышления не оставалось, и я не успевал дристануть.

Дальше парни курили, а потом мы все вместе болтали, как ничего не случилось. Конечно, Квадрат затаил на меня обиду. Мне было по хрен: его авторитет имел незначительный вес в компании, пускай бесится. Вскоре совсем стемнело, и сидеть в холодной теплушке без света стало не по кайфу, наболтавшись, мы разошлись по домам. Так и прошёл этот день игры строительного яйцехвата.

Ночью меня стошнило (все виниловые пластинки, стоявшие ровными стопками в ногах кровати, заблевал. Потом долго воняло, чуть ли не до лета) и до утра болела голова. Сиденье в едком дыму душегубки не прошло для меня даром.

### Глава 4. Всегда защищайте слабых, пацаны, люди это ценят!

Мы, то есть наша дворовая шобла, свято блюли, защищали свою территорию и не пускали на неё чужаков. По существу, это была поза, и угроза касалась лишь забредших в наши дебри цементной улицы пацанов младшего или, на крайняк, одного с нами возраста, которые оказывались в меньшинстве. Со старшими разбирались старшие, а мы со взрослыми чужаками встреч избегали, берегли зубы и очки (в смысле мы легко при неправильном поведении, косом взгляде, могли поплатиться унижениями, о которых и думать не хотелось, знаете, всякие попадались, в том числе крайне суровые отморозки-подростки). Зачистка территории от "захватчиков" происходила, когда уж совсем нам было нечего делать. Мы собирались и шатались вокруг да около нашей улицы.

В тот солнечный, прохладный до пара изо рта, день наше патрулирование началось не так, как обычно. Мы стояли у торца соседней с моей пятиэтажки. Нас было снова семеро, но самый старший из нас в этот раз был Дима: другие большие пацаны из нашей компании временно отсутствовали.

Елик заметил его первым. Парнишка шарился у окон первого этажа дома с явным намереньем что-нибудь скоммуниздить. Во всяком случае, нам хотелось так думать. Повод! Хотел он совершить кражу торчавших из некоторых форточек сеток с продуктами (так их охлаждали, не прибегая к услугам холодильника) или просто подглядывал – не важно. Мы ведь не менты и сами не без греха, а вот допечь чужака – отличный повод, чтобы обвинить в краже.

– Смотри – крыса, – спокойно, – его возбуждение выдавали одни не в меру расширившиеся зрачки ночной птицы, – заметил Елисей, указав лёгким кивком на малолетнего диверсанта.

– Ату его! – взвился Дима. И мы побежали.

Сигнал подан; жертва ничего не успела понять, как очутилась в силках. Кажется, я этого хорька в длинной коричневой куртке видел раньше, в школе. Мелкий шкет – года на два младше.

– Ты чё здесь делаешь? – схватил за шкирку хорька Елик.

Остальные обступили шкета со всех сторон. Я стоял слева и мог отчётливо наблюдать дрожащие ноги и прозрачную капельку неизвестно чего висящего на носу жертвы.

– Воруешь? – это Башковитый ляпнул, дёрнул хорька за волосы и выдохнул в лицо облачко едкого дыма.

– Не, я просто…

– Что «просто»? На пидора ответишь? – Елик и остальные подхватили его и потолкали подальше от дома, чтобы на наши разборки кто-нибудь из жильцов не обратил внимания. – Ну, говори, или говно во рту мешает.

– Гулял. – Парнишка был совсем подавлен, голову опустил, но не плакал.

Его прижали к забору детского сада. Дима несильно ударил воришку в плечо и продолжил напирать:

– Шиздишь, друг. Я сам видел, как ты в окна заглядывал. Это мой дом и недавно в одну квартиру в моём подъезде обнесли. – Дима врал нагло и уверенно. Брал на понт. – Так что ты попал.

– Я ничего не воровал… Нет.

После этих слов в ход пошли шлепки по щекам, пендали и прочие нехитрые инструменты подавления воли пленного. Его не били – над ним издевались. Я не участвовал, стоял сторонним наблюдателем. Вскоре смотреть на страдания хорька мне надоело, пришлось вмешаться. Протиснувшись к нему, схватил его за куртку и, как следует тряханув, сказал:

– Ты где живёшь?

Он ответил, что на улице Черепановской, за стадионом. Соседний район.

– Сюда больше не приходи. Если случится кража, я тебя в школе найду. Понял?

– Да.

– Давай, сука, вали!

Для разгона я отвесил ему толкающий пендель, и освобождённый хорёк с облегчением покатился прочь.

Мы заулюлюкали, он побежал. Башковитый и Дима хотели его догнать и навешать ещё, – бегущий от тебя всегда будит в тебе инстинкт волка, – но я их удержал:

– Бросьте. Пошли лучше к кинотеатру или в парк.

Выбрали кино. Денег ни у кого не было, надеялись на бутылки и удачу. Кино прицепилось ко мне сладкой слабостью. Если раньше там, где я жил – за городом, в посёлке – был всего один зачуханный кинотеатр, в котором я появлялся крайне редко, предпочитая живое общение с друзьями душному, тёмному храму визуального искусства, то в Москве я стал фанатом кино. Когда в столице разрешили видеосалоны, меня накрыло волной лихорадки – погони за новыми шедеврами (ощущениями) из-за океана (конечно, не такими уж и новыми они были: к нам их хиты попадали со значительным опозданием). И среди этого западного коварного разнообразия фильмов мне больше всего нравились ужасы. Но стоил сеанс видеосалона дорого – целый рубль, а сходить в обычное кино для нас – 10–20 копеек.

Бутылок пустых в это позднеосеннее время года стало меньше, алкаши переместились из подворотен, парков и лавочек в уютное тепло алкопритонов.

Не теряя надежды, мы бодрым шагом спешащих на смену рабочих пошли к кинотеатру "Юность" – ещё один монумент сталинской эпохи. Большой, просторный, украшенный лепниной и статуями героев труда с лицами устремлённого в будущее комсомола, но неуклюжий кинотеатр страдал недостатком окон и старческой дряхлостью: штукатурка с его боков обваливалась после каждой зимы, несмотря на косметические усилия ленивых ремонтников. Коричнево-бежевая оболочка стен скрывала начинку из трёх залов – красного, синего и малого зелёного. Мои внутренности и желудок, как второй мозг, работающий на эмоциях, а не на фактах, изнывали от томного предвкушения праздника. Но ему пришлось повременить: как только мы вывернули из-за угла на нашу улицу, то столкнулись нос к носу с компашкой пацанов младше нас по возрасту. Чужих! Прям сегодня день сбора урожая какой-то.

Я их знал, естественно, тоже по школе. Учились они на класс ниже и считались хулиганами, мелкими подонками и жестокими говнюками. Мне же о них довелось узнать три недели назад, когда они вот так же, как сегодня, забрели в наши владения. Тогда я гулял один: выгуливал свою собачку Зину. Мама купила в позапрошлом году маленькую собачку, похожую на левретку, но беспородную сердитую трусиху, которую я и моя мама очень любили. Я вышел из подъезда (собачка на поводке), и, сделав несколько шагов, очутился на лужайке – тут-то они ко мне и подкатили. Та же компания, что и сегодня – рыжий (по фамилии Крещёный: мне он почему-то напоминал опарыша, весь такой рябой, непромытый, неряшливый); блондин, почти альбинос, вечно улыбающийся придурок; крепко сбитый, кудрявый (имени его я не знал, назвал про себя – Плотный); и самый мелкий, с вздёрнутым носом. Меня окружили, чего-то кричали, кружились, в общем, веселились. Не испугали, а разозлили. Ближе всех стоял альбинос, его-то я и прихватил.

– Вы охерели, гомики! По е*алу настучать?

Они в смех. До сих пор не пойму, что их так развеселило. Я держу альбиноса за шкирман (поводок натягивается на запястье, Зинуся суетиться под ногами – неудобно, блин), он – меня, и его дружки встали вокруг. Это была наглость: они младше, не на своей территории, а значит прямо-таки напрашивались на шиздюли.

– В рожу захотелось получить? Втащить тебе, а? – продолжал выспрашивать, давить словами я

– Ну? – сказал он мне, так с вызовом бросил своё ехидное «ну». Ах ты, я сразу успокаиваюсь и с таким ледяным спокойствием говорю:

– Дай-ка я сейчас собачку домой отведу и продолжим.

Альбинос, почуяв, как он думал, свою силу через мою слабость (а привязанность к маленькому, беззащитному четвероногому существу-другу для них – слабость), отрицательно помотал стриженной головой и перестал улыбаться. В моём мозгу лопнула красная мина и я, не думая, сорвался в махач. Поводок я отпустил, и руки мои стали крыльями мельницы. Альбиносу я точно разок засветил, остальным не знаю. Удивительно, но вот моя ярость снова у них вызвала приступ клоунского веселья. Разбежаться-то они разбежались и закружились по кругу, но их Плотный заорал:

– Держи шавку, лови её!

Такая шуточка, понятая его идиотами дружками буквально. Они хотели схватить Зинуську и утащить от меня. Бог их знает, что бы они сделали, если бы им удалось мою собачку поймать. Вполне могли с ней сыграть в живодёрню. Вот тут я струхнул не на шутку. Раскинув руки, загородил мою собачку, ударил ботинком по руке, потянувшейся к лежащему на земле поводку, схватил Зинуську под мышку и заставил придурков убраться. Хохотать они так и не перестали, и мне пришлось ещё несколько секунд наслаждаться их кладбищенско-шапитошным карканьем и моим заячьим сердцебиением.

Сегодня мы встретились снова. Нет, и раньше я их, а они меня видели в коридорах школы. Просто школа и улица – совершенно два разных мира со своими правилами поведения. Например, если в школе я выживал, держал оборону, то на улице с теми же самыми ребятами из элиты нашего класса я общался на равных… ну почти на равных. То, что было в школе, меркло вне её стен, теряло часть своей актуальности и, наоборот, то, что происходило на улице, в коридорах школы отходило на второй план и казалось произошедшим давным-давно и не с тобой. Может быть потому, что в школе мы были вынуждены носить форму и разительно отличались от себя самих вне её стен? Не те персонажи и с другой историей. А? Из сна в сон. И всегда в кошмар. Малолетние оборотни. Загрызут и имени не спросят.

Мы сцапали этих клоунов. Да они и не пытались бежать. Отвели их к котельной. Месть? Всё же они здорово меня тогда достали, когда попёрли на Зинуську. Нет. Ни бить, ни опускать их мне не хотелось. Желающие оторваться на шкурах клоунов у нас в компании и так найдутся.

Их поставили в линию у стеночки. Бразды правления принял Дима. Он и начал их обучать, подавать пример брату и нам, как следовало с пленными поступать. Они сегодня не смеялись. Настроение, что ли, плохое? Хе.

– Чё вылупился? Карманы выворачивай. – Дима лютовал. Он пошёл напролом и привязался к Плотному, правильно определив его за их лидера. Молодец, не ошибся.

Плотный замешкался и получил в зубы. Димон ударил без замаха, чтобы поторопить, а не вырубить. На клоунов сразу надвинулись остальные. Запахло массовыми люлями. И Плотный, не будь дурак, вывернул карманы куртки. Пусто. Крошки-бумажки.

– Теперь штаны. – Дима отвесил фофан ему по лбу.

Долгожданная добыча – пара пятачков, серебристый, совсем новенький гривенник и пятьдесят копеек одной монетой. На билеты для всех не хватит, но есть ещё и другие.

Башковитый и Еврей набросились на рыжего Опарыша. Квадрат и мой друг Антон Шавырин (он тоже в тот раз был с нами, хотя обычно предпочитал держаться от таких дел в стороне) выкрутили руки моему альбиносику. Елисею достался курносый панк. Накидали им тумаков с влажным гарниром. Урыли и выпотрошили из них все деньги. Набралось аж рубль тридцать. Пожелав им – клоунам – питаться одним говном, на прощанье каждому пробили в душу и отпустили. Вы не поверите, но эти черти, отбежав метров пятьдесят, взялись за старое. Запрыгав горными козлами, стали орать и ржать. Пихались, что-то кричали (не нам, а так, сами себе), будто совсем и не расстроены были таким грубым обувалом с люлями. Мороз по коже от таких подонков. Ничего не заставит их расстроиться, пойти на попятный, остановиться. Лучше в их потные крысиные лапки к ним не попадаться. Я это приметил, так как ждал чего-то подобного. Остальные наши послали их дружно в мужзду и перешли к дележу добытого честным гоп-стопом.

Да, братцы, скажу я вам, деньги портят людей. Начинающие жить так же падки на эти символы современного мира, как и взрослые. На моё предложение поделить всё поровну, пацаны дружненько ответили отказом:

– С хрена ли? – Дима сердито зыркнул на меня. – Всё что моё – моё.

– Так мы же вместе хотели в кино сходить, – наивно напомнил я. Эх, даже стыдно вспомнить. Детская непосредственность. Пора бы и повзрослеть, Дима.

– Ну, я и схожу с Еликом, а ты, как хочешь. – Намёк прозрачен: с братом делиться не в падлу, а со мной – "С хрена ли?".

Квадрат кинул Антона. Зажал в кулачке двенадцать копеек и не захотел отдать долю напарнику, который держал руки белобрысому клоуну, пока Квадрат по карманам шарил.

– Пошёл ты! – разорялся Квадрат.

– Млять. Отдай!

– Отсоси, дипораст.

Антон зашёл со спины. Драки не вышло, получилась борьба стоя. Антон взял тощую шею Квадрата на стальной захват. Неприятная штука: у Антона были сильные руки выходца из деревни, правда, во втором поколении выходца, что несколько уменьшало силу мускульного воздействия плохо тренированного полевыми работами тела. К счастью, оставалась у моего друга широкая крестьянская кость, доставшаяся ему от мамки, а значит, Квадрату пришлось не сладко. Мало. Я болел за Антона и знал, что тому надо было меньше суетиться, а просто дать Квадрату хорошенько в нюх, чтобы из его слабой сопелки хлынули не только зелёные сопли, но и показались бы косички красных ручейков. Упустил друг своё счастье – упрямый Квадрат не сдался. Пришлось Антону уступить. Он вышел из короткой потасовки победителем, но денег так и не получил, а всё потому, что проявил недостаточную твёрдость и излишнюю терпимость.

Стальной зажим разжался, Квадрат отскочил к трубам, матерно залаял, а Антон махнул на него рукой и подошёл ко мне. Остались пять счастливчиков с деньгами и двое – нищих и неловких. Никто из этих рыл ни за чтобы не поделился с нами. Не Еврей же расщедрился бы или то же довольный Елик.

Компания разделилась на хозяев жизни с деньгами – власть имущих, и неудачников – нас. Пятёрка «буржуа на день» пошла в "Юность", а мы с Антоном отправились на стеклянную охоту – за бутылками. На душе было паршивенько, как после осеннего дождика, промочившего и простудившего, только болело не горло, а душа.

По улице прямиком до проспекта. Перешли на другую сторону: причём я, как законопослушный, напоказ, гражданин заставил Антона дождаться зелёного света. Вообще-то мы хотели пойти на стадион, но неизвестно по чьей прихоти оказались у заводского ДК "Альбатрос". В нём был свой видеосалон на третьем последнем этаже, в убогой комнате-зале на двадцать пять человек, и стоил сеанс не так много – всего восемьдесят копеек, которых у нас не было, но мы всё равно поднялись наверх к салону, чтобы хотя бы полюбоваться сегодняшним расписанием фильмов. И то хлеб!

16:00 – Звёздные войны 5 (фантастика).

18:00 – Охота на двуногих (боевик, ужасы).

20:00 – Ночь страха (ужасы).

22:00 – Черная Эммануэль (эротика).

Я смотрел на название фильмов, слушал доносящиеся крики и выстрелы из-за двери салона, вспоминая последний раз, когда я ходил на видео. Полторы недели назад я вместе с Квадратом насобирал бутылками на визуальное шоу, прикатившее к нам из самой Америки контрабандной кассетой. Пошли мы с ним сюда, в ДК. Во-первых, здесь сеанс дешевле на два гривенника, а во-вторых, шли ужасы “Ночь страха”. Кино про вампиров, любовь, дружбу, предательство и страх. Отличный фильм, смотрелся на одном дыхании. Под самый конец, когда до титров оставалось десять минут, Квадрат засобирался домой. Необычность его поведения в обстоятельствах просмотра увлекательного ужастика была им объяснена тем, что уже поздно (действительно стрелки часов приближались к 20:00) и его дома ждут. На все мои уговоры Квадрат упрямо вертел маленькой головой. Проявив своё фирменное козлиное упорство, он покинул поле боя. Да хрен бы с ним, он, а не я, не увидел главного. Сколько бы он ни говорил, оправдывая свой побег, что всё ясно, смотреть дальше не интересно, мне было понятно – Квадрат сбежал не к мамочке смотреть “Спокойной ночи малыши”, а по-настоящему струсил. Напугали его разборки с вампирами. Он бы в таком детском малодушии никогда не признался, а я и не собирался его уличать. Внутренне лишь посмеявшись над ним, я углубился в сопереживание событиям, разворачивающимся на экране.

О поведении Квадрата я вспомнил дома, когда мать ушла на работу, а отчим где-то халтурил в очередной раз за городом, и поэтому дома я остался один на целую ночь. Тут-то ко мне в голову и полезли образы всякой нежити из фильма, казалось, обрастающее мясом прямо у меня под кроватью или под ванной. Меня пугала каждая тень, каждый шорох. За стёклами окон в темноте скрипели деревья, а мне чудилось, что это вампир пробирается на мой балкон. В подъезде хлопнула внизу дверь, моя отозвалась стуком – это они пытаются проникнуть в дом! Живые мертвецы пришли за моей кровью. Без включённого света, лёжа на кровати в одиночестве, вздрагивая от каждого случайного звука, страдал я недолго. Вскочив с кровати, за считанные секунды обегал квартиру, везде зажёг свет, уселся в кресло. Меня трясло, зуб на зуб не попадал. Хитрость со светом не помогла. Окна стали жуткими тёмными провалами; мне постоянно казалось, что на меня снаружи кто-то смотрит. Ещё чуть-чуть и вампиры ворвутся, схватят меня, высосут кровь. Я очень боялся умереть. Темнота. Страх. Душевная болезнь. Так и свихнуться можно.

Вспомнив, как я могу защитить свою шею от клыков вурдалака, пошёл в прихожую к трюмо, в ящичках которого мать хранила свои украшения, косметику и прочие безделушки. Там же, насколько я помнил, у неё хранился крест. Простой деревянный католический крест – две коричневые толстые перекладины, внизу вертикальной белая вставка с надписью на латинице. Найдя крест, зажал в кулаке, вернулся в комнату. С час или два сидел на кресле. Мой страх никуда не делся, крест не смог меня излечить от него. Но боялся я теперь по-другому. У меня появился шанс выжить. Как говорил главный герой фильма, он же древний вампир: “Главное верить, что крест может подействовать”, – в противном случае, он всего лишь кусок мёртвого дерева в руках неудачника. Проверять силу своей веры у меня не возникало ни малейшего желания. Судя по тому, как я страдал, крест мне бы в любом случае не помешал. Так атеисты становятся ревностными верующими. Рецепт – страх и ещё много страха и опять страх, острое желание жить – запекать на протяжении ночи да самого рассвета и на выходе получаем блюдо под названием – ‘’Вера во что хотите’’.

Не выпуская креста из рук, из кресла я переместился на мамину кровать. Лежал, смотрел в потолок, слушал. Дрожал как дождевая капля на ветке на холодном осеннем ветру. Иногда, примерно через каждые десять минут, пытался закрывать глаза. Становилось хуже. На меня сразу наваливались образы нежити – вампиры скрипели половицами на кухне, ворочались под моей кроватью, подходили ко мне всё ближе, ближе, ближе… Я не выдерживал и открывал глаза. Со страхом я, опираясь на поддержку ритуального предмета церковных обрядов – креста, пытался бороться. Старался себя убедить, что вампиров на самом деле не существует; что всё это морок моей воспалённой фантазии: для этого даже засовывал крест под подушку (далеко от себя я его не рисковал класть, он должен был лежать на расстоянии хвата, в зоне досягаемости, чтобы в любой критический момент я им мог воспользоваться). Ничего не помогало.

Последний раз со мной случилась подобная душевная истерика, когда я впервые посмотрел “Чужой”. Правда, было одно существенное отличие. Тогда, после того как я вернулся с видеосалона, переполненный кипящими впечатлениями и страхами, дома меня встретила мама, которая осталась той ночью со мной, так как не дежурила. Страх меня мучил, мучил и домучил. В тот раз я, как маленький, попросился к маме под бочок. После недолгих препирательств она согласилась пустить меня к себе. Только после этого я смог заснуть. Случай с “Чужим” стал последним рецидивом младенчества, отныне обращаться за помощь к маме в случаях приступов моей киношной паранойи я не мог.

Сейчас же я дома остался совсем один, ждать помощи неоткуда. Время замедлило свой бег, его стремительно бегущая река загустела в вязкий сироп. Рассвет приходить не спешил. Тягучую тьму начали сменять предрассветные сумерки тогда, когда я уже вплотную приблизился к мыслям о самоубийстве. Я не понимал этого, но, если бы пытка пульсирующим в моей голове кошмаром наяву продолжилась хотя бы час, всё могло кончиться куда хуже обильной испарины, выступившей под утро по всему моему телу. Став куском скользкого мыла, моя плоть начала источать из всех пор вонь молодого козла с характерным запахом серной отдушки. Зато ужас отступил: когти его, глубоко вошедшие в мою душевную ткань, перестали меня терзать. Факел в руках палача был затушен в холодной родниковой воде пробуждения.

На улице посветлело, и моя грудь освободилась рассветным кашлем от последних ядовитых испарений моей личной “Ночи страха”.

Мы с Тошкой, насмотревшись на запретный плод расписания видеосалона, сглотнув ментальные слюнки, вышли на улицу. Потемнело, или лучше скажу: здорово посерело. Зажглись фонари и цветные лампочки светового оформления городских улиц. Эти световые букеты, звёзды, полосы, монтировали на бетонных столбах освещения со стороны проезжей части. Красный цвет превалировал над жёлтым и зелёным. Нам было скучно, и я предложил:

– Тошка, давай скрутим пару ламп.

– О! Давай! Лезь.

Съехал с темы добровольца электрика Антон, любезно предоставив мне реализовывать в жизнь мою же идею. На столб я залез легко: Антон мне только немного помог, вначале легонько подтолкнув под задницу. Пользуясь шарфом, как предохранителем от ожогов, я, скрутив штук пять цветных ламп (ничем от обычных домашних они не отличались, просто стёкла их были замазаны разной краской), спрыгнул на асфальт. Две лампы отдал Тоше (мне не жалко, я не жадный), а три, как добытчику, оставил себе. Недолго думая, мы их расхреначили тут же, о стену ДК.

Звук, с которым они лопались, одаривая мокрый холодный тротуар дождём искрящихся осколков – острых лепестков, – меня прямо-таки восхищал, а Антона и подавно превратил его на минутку в закоренелого малолетнего преступника. Захотелось повторить, что мы быстренько и замутили, набив уже с десяток лампочек по карманам. Сколько-то мы там разбабахали и решили сменить позицию обстрела. Это нас и спасло. Мы отошли к разграбленному нами столбу, достали по паре лампочек каждый, приготовились и… За нашей спиной притормозил автомобиль, хлопнула дверь, сердце ушло в пятки. Оборачивался на короткое "Эй!" я целую вечность. Уверен, что таким же затянутым во времени поворот показался и Антону.

Нас ждали менты. Целых две штуки.

– Совсем обнаглели эти подростки… Что, ребята, развлекаетесь? – Они подошли к нам вплотную. Мы и не думали бежать.

– Это не мы. Нас взрослые ребята заставили! – с удивлением я понял, что эти две детские фразы-отмазки только что сам пропищал. Фантик, епть.

Антон врубился сразу, поддержал:

– Да-да. Пригрозили, что побьют.

Второй мент – в усах – потёр лоб и спросил простую, самую очевидную, бросающуюся в глаза вещь:

– И лампочки они вас заставили бить?

Я рискнул. Вдруг они не видели, как мы их хлопали. Время-то было, и они точно не сидели на нас в засаде; патрулировали улицы, заметили, что звезда обглодана, подростки рядом с лампами в руках, а уж потом приметили битые результаты нашего веселья.

– Не. Это они сами бросали.

– Точно, мы только подавали им. – Молодец Антон.

– Хм. Где живёте?

– Там, – я махнул в сторону Цементной.

Усатый спросил:

– Вы этих взрослых ребят знаете?

Неужели поверил? Хорошо, когда радостно на душе, друзья!

– Нет. Не наши. Пришлые, – выпалил я.

– Они с цепями, в клёпках. Как вас заметили, сразу убежали, – отжёг Тоша. Дважды молодец.

– Металлисты? – От нашей лжи старший мент подтянулся и заинтересовался. Может это что личное у него? – Куда они пошли? – Одно время бытовало мнение, что металлюги – это сила. И пока этот миф не развеяли кулаками мускулистые любера и обычные сермяжные гопари, менты уделяли кустарно клепаной субкультуре особое внимание. Мы их предубеждением попользовались – слегка.

Мы дружно показали влево, в сторону маленького парка-аллеи, за троллейбусным парком. Повезло. Могли ведь в разные направления предполагаемого побега металлюг ручонки протянуть. Проявили редкое радушие, наши маленькие мозги настроились на одну волну и выдали ложь, похожую на правду.

Менты перебросились между собой парой слов и укатили ловить мифических злых пришельцев в клёпках. Ура! Мы их, а не они нас нашлёпали. Пора было давать стрекоча, что мы благополучно и совершили. Остановились мы только у школы. В наших карманах лежали лампы. Менты не озаботились конфискацией, а мы, недолго думая, отпраздновали наше спасение от детской комнаты милиции, разбив оставшиеся стеклянные снаряды о фасад школы.

– Зайдём? – предложил Антон.

К тому времени совсем стемнело и было, наверное, около семи. Но даже в такое время школа ещё не закрывалась. Занятия кончились, окна темнели, отражая огни фар проезжающих по проспекту автомобилей; светились лишь коридоры и окна спортзала – там кто-то чем-то ещё занимался.

– Чего я там не видел в этом дурдоме?

– Водички выпьем из фонтанчика. В горле совсем пересохло, – обосновал Шавырин.

– Ладно, – согласился я без особого энтузиазма, будто предчувствовал.

Деревянная тяжёлая дверь – в таких вертикальных планках – толстой пружиной ехидно пропела: "Мир вашему дому", – отвалилась в сторону, и мы проникли в бесплатный цирк, вымерший на ночь после представления. Вестибюль погружён в тень, гипсовый бюст Ленина прячется в углу, из коридора высунулся жёлтый кинжал света и замер, указывая на нас, говоря, что вам здесь мальчики уже или ещё не место. А мы, изображая баранов, – впереди Тоша, я позади, – тупо прёмся на остриё этого света. Поворачиваем налево к столовой, где живёт в железной чаше, на ржавой ножке трубы, фонтанчик, вечно заплёванный и вечно заваленный размокшей бумагой в чернильных разводах – и опа! – это настоящая жопа. Кого же я вижу!? У подоконника стоят братки из Антошиного класса – Дивов и Гринько. Каста школьных хулиганов без них была бы точно не та. Дивов с немытыми длинными волосами вроде бы белыми, а на самом деле жёлтыми, какими бываю пятна никотина на пальцах, широкоплечий, кисти тяжёлые, обезьяньи, хриплый, как ворон. Гринько, толстый, жирофабрика, тоже светленький, с двойным подбородком и тройным животом, соперничающим своим размером со его же сракой. Кого я не был рад сегодня видеть, после встречи с ментами и кидка дворовых на кино, так это этих двух неандертальцев. Впрочем, одеты они были получше меня. Дивов в коричневой кожанке, на косолапых ногах говнодавы, толстяк в приличном спортивном костюме (тоже мне додумался из себя лыжника строить, долбожор) и белых кроссовках.

– О, зашибись! Кого мы видим! Антон-гандон собственной персоной.

Антон сник, засуетился. На него стало жалко смотреть. Меня эти термоядерные прыщи не удостоили своим вниманием. Привычная им добыча будоражила их плоские мозги ящериц. Ноздри расширялись, клыки наползали на мокрые губы.

Дивов засадил смачный шлепок промеж лопаток Тоши, а Гринько довольно урча и наползая, как мутантская гусеница, схватил его за шкирку и не давал судорожно вырывающемуся телу продолжить путь к фонтанчику. Поистине фанатичное стремление проявил мой товарищ Тоша. Ему бы повернуть назад и ходу из школы, а он упорно продолжал буксовать под непристойные комментарии о его мужских способностях этих двух пещерников. Мозги у Антона отключились, предохранители перегорели – и теперь он соображал не больше, чем обоссавшаяся от страха подвальная мышь, угодившая в лапы к разбойнику коту.

Что мне оставалось делать? Дима Кашин спешит на помощь! Я подскочил к Антону, ввинтился-вбурился между его спиной и хулиганами со следующими словами:

– Отвали! Оставьте его.

Я не толкался, я отпихивал. Защищал. Такой манёвр всегда срабатывал: особенно он хорошо работал, когда приходилось защищать признанных мускулами школы отщепенцев и новичков. Антон был новичком, а от меня таких смелых действий никто не ждал. Планктон и те, кто не принадлежал касте, в таких случаях предпочитали держаться в стороне и с тайным облегчением (фу, хорошо, что не я) и явным любопытством наблюдать за унижением пускай и их приятеля. Никто на такие кидки не обижался. После окончания ритуала макания в дерьмо, дружба того, кого истязали и того, кто наблюдал, продолжалась. Что уж говорить о посторонних, для которых ты был просто частью декорации к их школьной жизни.

Что скрывать, мне нравилось защищать тех, кто слабее меня: пусть и в качестве элементарной вежливости я так и не дождался от моих подопечных и капли благодарности. Наоборот, потом они наглели и воспринимали как должное мои действия, считая, что это я им обязан! Тянули и звали меня при любой возможности в такие замесы, которые сами и замутили, но разруливать не хотели, да и не умели. Да и я тоже не умел, признаться. Мне иногда казалось, что это я учусь в интернате для слабоумных, а не мои соседи по улице. К хренам, не за этим я лез в драку – я защищал их в погоне за справедливостью.

К моему стремлению к торжеству добра в отдельно взятой точке пространства, в наборе с приятным (! редкое для меня чувство) возбуждением всегда обнаруживался побочный эффект реакции на мою смелость. Те парни, у которых я отнимал добычу, впадали в ступор. Со стороны мне казалось, что им становилось не по себе – не так, когда их за суходрочкой в ванной застукивала мама, но что-то похожее, родственное. Быть может, мне это просто казалось, но они, не ожидая, что к их жертвенному агнцу придут на помощь, теряли весь свой пыл, становились растерянными и не знали, что им делать дальше. Во! Мне пришла в голову ещё одна мысль, возможно объясняющая их поведение – нас так учили. Что я имею в виду? По телевизору постоянно гоняли фильмы про наше доблестное боевое прошлое; в школе бубнили про взаимовыручку; а советские книги старательно подтверждали информацию, приоритетно получаемую из первых двух источников. Вот и получалось, что нас программировали на определённое восприятие тех или иных событий, пользуясь нашим общим генетическим славянским фундаментом. Герои всегда приходили на выручку своим боевым товарищам, подвергающимся насилию женщинам и детям. И как бы в то время большинство из нас не стебалось над дряхлеющей на глазах идеологией, уважение к защитникам было записано у ребят на подкорке. Для них такая форма взаимодействия с агрессивной клеткой социума означала почти что высшую силу. На следующий день, да что там, через час эти мгновения гипнотического прозрения ими забывались и меня могли начать прессовать так же, как и других (вообще никакой разницы), но тогда, когда я выступал как защитник, наступал миг моего торжества.

Гринько отпустил Антона, вяло толкнул. По инерции Дивов отвесил ему пендель – не попал, скосил, и его мысок бутсы заехал мне в ляжку. Больно. Даже очень. Важно было не показывать виду, и я его не показал.

– Пойдём, – сказал я Антону, как назло, застывшему теперь, когда всё кончено истуканом посреди коридора. Когда его травили, он рвался вперёд, отпустили – застыл. Мля, ну не тормоз ли? Моему лучшему в ту пору другу явно не хватало смекалки. Ну что тебе ещё тут высматривать-дожидаться, спрашивается? Новых трындюлей?

Пришлось его подтолкнуть. После чего он, наконец, сдвинулся с места (УФ!!!), мы пошли пить. Кому оно, после всего случившегося, надо было? Неизвестно. Грёбаный водопой. Лучше уж в ментуре сидеть, лекции про тяжёлую жизнь в колонии для несовершеннолетних слушать, чем с нашими родными школьными бандерлогами за жизнь тереть. Поравнявшись с раздевалкой, мы услышали уже знакомое – хрипло звонкое, двойное (они синхронно выкрикнули):

– Га-андон! – Первая гласная задвоилась, внося немного диссонанса в спевку хищного Тенитолкая. Меня обуял почти мистический трепет. Тогда такие чувства меня частенько посещали, особенно после вечерних сеансов в видеосалоне, где мне удавалось насладиться забойным ужастиком, после просмотра которого бессонная ночь, полная страхов, была гарантирована. С возрастом леденец мистики в голове растаял-кончился, остался лишь страх в животе. Дежавю.

«Гандон» – и ржач. Понятно, куда же без него. Это ничего, это нормально. Длинноволосый, немытый Дивов и гиппопотам Гринько заняли исходную позицию на подоконнике. Что меня беспокоило – так это наше возвращение. Священный трепет перед неизведанным подвигом защиты одного кролика другим улетучился и нас вполне мог ожидать второй акт бесконечной пьесы – "Я Большой и Сильный – ты маленький и сраный". Такие, как я, не любили парней этого типа, но никакой ненависти к ним я лично не испытывал, только жалость, что мне от рождения не досталось их силы. Для меня стало открытием, когда намного позже оказалось, что Тоша испытывал по отношению к его мучителям похожие на мои чувства. Он их уважал и считал за людей, а не за животных. Редкость. Обычно в среде подвергающихся насилию подростковых лузеров хулиганы воспринимались как недоживотные, примитивные ящеры, тупые аллозавры из жарких, влажных, гниющих, всегда тёмных джунглей, ядовитых зарослей, где их власть определялась размерами не мозга, а зубов.

Мы пришли. Фонтанчик мирно журчал. Неплохой контраст после нехилого перегрева нервной системы. Мы вдвоём, в полумраке, стояли у чаши с хлорной водицей, тупо наблюдая за мокнущим мелким мусором, набившимся вокруг писюна, выплёвывающего вялую струйку хлорированной влаги. Пить не хотелось.

– Давай, – предложил Тоша.

Я дал. Вообще, я заметил за собой, что, если мне предлагали и просили, а не заставляли и приказывали, мне никакого труда не составляло пойти на встречу и сделать так, как меня просят. Сейчас пить не хотелось, но Тоша сказал "давай" – и мне полегчало. Наклонившись, принюхался. Ручей в лесу. Такое представление о фонтанчике в городе несколько натянуто и, как ни странно, довольно реалистично. Букет из разных размытых ароматов – нержавейки стальной чаши, размокших в вязкую кашицу клочочков бумаги, самой холодной воды, зелёного налёта по краям выпускающей фонтанчик шишки – смешались, превратились в журчание в песке, а кругом мох, лес и грибы.

В глубине горла проснулась жажда, во рту пересохло: переживания подходящего к концу дня давали о себе знать. Мой открытый рот поймал фонтанчик, губы к железу не прикасались, брезговали, вода напрямки лилась на язык, брызгая прохладой на нёбо, охлаждая горячие румяные яблочки щёк изнутри. Первый глоток – блаженство. Все невзгоды забылись. Сознание в моём возрасте переключалось с события на события со скоростью полёта на предельных скоростях истребителя перехватчика. Меня это устраивало. Нравилось. Удовлетворяло. Я пил и никак не мог напиться. Пил пока заскучавший Тоша не стал тыкать мне под рёбра своим рабоче-крестьянским кулачищем.

– Эй, всю воду выхлебаешь, оставь и мне чуток. – Завидует. Что ему – жалко? Минуту назад он об этом и не думал, а теперь заспешил. Пример рождает желание. Основы введения в маркетинг. Тогда таких мудрёных слов мы не знали, но наше плотское естество активно ими пользовалось. Вслепую. Работа на инстинктах. Борьба за вершину пищевой цепи. Привилегии и ресурсы. А мне по барабану вся эта суета была уже тогда. Я хотел быть первым (да, и я тоже об этом мечтал) не для того, чтобы наслаждаться властью над возможностями, а потому, что считал себя достойным выбирать. Не брать, хватать и жрать, а просто любоваться, перебирать эти самые возможности, наслаждаться ими, как скупой рыцарь своим золотом. Обеспечивать других, жертвовать, отдавать, а не получать. Люди этого не ценят, если их ежедневно, ежечасно, ежеминутно, ежесекундно в бескорыстные благодеяния, свершённые для них, ради них, носом не тыкать. Сейчас я это понимаю, а тогда хотел просто приносить не отягощённую личной корыстью пользу.

– На, пей, – проговорил я, обтирая губы рукавом куртки.

Шавырин присосался к шишке будто вампир к вскрытому скальпелем горлу соблазнительной девственницы. Буль, буль, ум, ум. Он так пил, так глотал. Жажда его мучила не меньше, чем меня. Тоша легко отделался. Никто сегодня ему в штаны не засунул дохлую крысу, не разбил нос, не плюнул на спину. Он отмечал избавление, как победу в войне – в эпизоде войны, о котором, к тому времени, когда, утолив желание воды, он забыл. Я не забыл. Завтра в школу, как на плаху, – и ему и мне. Перед этим и перед тем, как попасть домой, нам предстояло вернуться по коридору ко выходу из школы. А там, на подоконнике сидели они – его и теперь отчасти мои (нашёл дополнительных траблов на свою голову) естественные враги. Он не думал не потому, что был тупым, – учился он как раз лучше меня, – просто не хотел отягощать себя тоской, блокировал мысли о плохом. Я так не мог, не хотел и не умел.

Ночевать у фонтанчика – не вариант, мы пошли назад. Звучит как «в ад». Для меня так и было; не знаю, как для него, но для меня точно встреча с дьяволом в образе двух бандерлогов и не из мультика, а из проклятой реальности периода подросткового взросления.

Их не было. Свалили по своим делам. Не дождались, не захотели продолжения веселухи. Облом с моим вмешательством повернул мысли Дивова и Гринько по ветру новой крови. Они ушли, а мы, спокойненько покинув поле несостоявшейся битвы, отправились по домам. Так в тот день за бутылками мы и не сходили. Кино гикнулось в яму небытия; вместо фильма на ужин мы скушали ментов и хулиганов. Завтрак с дворовыми, приготовленный из нарушителей границ и грубым обуваловом, я не считаю. Ко времени моего появления в квартире события начала дня порядком выветрились, вытерлись из памяти ластиком вечернего стресса. Крепкий сон мне был обеспечен.

### Дополнение 1

Я уже отмечал, что буйная фантазия мне не давала спокойно жить. Иногда мне становилось мало просто рассказывать дворовым и школьным оболтусам выдуманные мной страшные истории, иногда ко мне приходило желание напугать всех по-настоящему, по-взрослому устроить мистификацию в стиле уличного хоррора.

Идея испуга до усрачки зрела во мне давно. Я всё прикидывал, искал место, обдумывал детали. Наконец, закончив с предварительной подготовкой к волшебству, я пошёл на дело. Мне был нужен напарник и мой выбор пал на Елика – во-первых, он в авторитете; во-вторых, смекалист; и в-третьих, дружески ко мне настроен (в известных приделах). Подговорить его на акцию устрашения наших знакомых ребят оказалось проще простого, он сразу, как мне показалось, понял, о чём идёт речь и включился в работу.

– Елик, ты их приведёшь, я выскочу, а ты первым сделай вид, что испугался и беги. Все за тобой повалят. Так. А после сразу всех уводи к трубам. Понял?

– Да. Но там темно, не видно ничего.

– Ты с собой фонарик из дома возьми заранее.

– Точно!

– Главное, не забудь увести их оттуда.

– Да-да. – Елик слушал уже невнимательно, ему скорее хотелось начать.

Гуляли в тот день, как обычно, нашей неполной толпой, но с неким непостоянным дополнением. Елик, я, братья Бурляевы – Алекс (крупный парень) и Дима (очкарик и придурок) – из соседней башни, – Башковитый и Квадрат. Воскресенье, погожий денёк, солнышко светит, тепло и нельзя себе представить, что когда-нибудь и твоё изъеденное молью времени погрузневшее, ставшее тяжёлым и вонючим тело впихнут в деревянный ящик и снесут на кладбище. Дети наслаждались благодатью беззаботного времени. От погремушек уже отказались, а деньги зарабатывать ещё не обязательно. Бегали вокруг дома с самого утра, играли в ножички. Божье царство – не на небе, а на земле. Ну, если не присматриваться.

Как было условлено, около полудня, я улизнул домой, сказав всем, что мне маме надо по дому помогать. Сам же, зайдя за угол дома, прокрался (тихонечко, чтобы меня никто не приметил случайно) к соседней пятиэтажке – к той, у которой вечно деревянная дверь в подвал стояла открытой. Небольшая деревянная, выкрашенная в зелёную краску дверца в торце дома теоретически закрывалась на висячий амбарный замок, а по факту петли, на которых он висел, свободно выходили из пазухи, и кто угодно мог проникнуть во влажный душный мрак, плескавшийся под домом. Мог-то мог, только кому из взрослых это надо – сгибаться в три погибели и, кряхтя, пачкая одежду, пропихивать себя в подвал. По здравым размышлениям вообще не понятно, зачем кто-то сделал эту дверцу, похожую на вход в королевство гномов и гоблинов. Ну кому она понадобилась-то? Ни в одной другой пятиэтажке района такого нелепого лишнего прибамбаса не наблюдалось. Хорошо! Мне это было только на руку.

Глаза привыкли к темноте быстро. Фонарик зажигать в начале подвала я опасался, да ещё и спешил. Гримировался я во втором помещении, заполненным обмотанными тряпками и обмазанными специальным теплоизоляционном раствором трубами, изгибающимися питонами-анакондами, уходящими в стены, пол, потолок. Из бойницы окошка в верхней части стены, справа, струилось совсем немного света, но и его мне хватило, чтобы перевоплотиться в образ. Для начала я снял брюки и надел синие бананы – популярный тогда род штанов с пузырями на бёдрах, – в них меня никто из дворовых не видел. Переобулся, сменив лёгкие ботинки на строительные говнодавы отчима на каблуках. Так я подрос сразу на пять сантиметров. Снял ветровку, натянул прямо на кофту плотный коричневый с красными вкраплениями свитер. Сложил ветровку и засунул её под свитер, подложив плечи и грудь – меня сразу распёрло в малолетнего стероидного качка. Оставалось самое интересное – изменить внешность кардинально в отношении лика. Без стоящего грима меня сразу расколют. И вместо – "УААА, как страшно!" – выйдет – "Гы Гы Гы, ну ты и придурок". Мне удалось найти простой и дешёвый выход. Немного туалетной бумаги я стибрил дома. Бумага розового цвета и вода. Чуть выдумки и ты перевоплощаешься в чудовище с обожжённой рожей. Туалетную бумагу я смачивал аккуратно, чтобы не порвать и густо накладывал себе на лицо. Получалось отлично. Мама родная, в первые секунды появления такого нечто пред её ясны очи, могла сына не узнать. Знаю, о чём говорю, лично проверял.

Переоделся, обклеился бумагой, забрался в конец подвала, в пустую комнату за дверью, присел на корточки – сижу, жду. Долго томиться ожиданием не пришлось. Через пять минут (ну очень быстро, прям непривычно) мне показалось, что вдалеке зазвучали голоса. Елик, когда я ушёл, должен был рассказать следующую историю ребятам: в подвале дома Лёхи Завра обитает монстр, он сам его видел мельком, всего один раз, заглянув в бойницу окошка, услышав идущие из него завывающие звуки. Было это неделю назад, рассказывать не решался, боялся, что никто не поверит. Любопытство у мальчишек в этом возрасте чешется, словно экзема на половых органах, терпеть нельзя, можно лишь на время приглушить зуд, расчесав до крови. Как я и предполагал, парни купились на утку и, забыв об игре в ножички, примчались в подвал. Галдели они без почтения к затаившемуся в подвале страху. Не верили Елику, но все были приятно возбуждены, о чём говорили их голоса и громкие шаги. Я смотрел в щелку между досок двери. Когда показался бегущий по бетону и мелькающий в воздухе луч фонарика, я встал. Дверь я открывал медленно. До меня им оставалось миновать большое помещение – зал, шагов семь сделать и – нос к носу, как говорится. Нельзя было допускать, чтобы они подходили так близко.

Я вышел. Вытянув вперёд руки параллельно полу – кисти вниз, делая широкие шаги, громко топая, побрёл к ним. Елик стоял впереди, увидев меня, он присел. Свет от его фонаря заплясал по моей физии. Толпа замерла. Я сделал шаг, другой, ещё… Дрогнула шобла, не выдержала. Ребята побежали. Елик так и не стал инициатором отступления, протупил, млять, бежал последним. Пускай. Теперь он их уведёт, а я домой и через полчаса выйду на улицу как ни в чём не бывало. А? Что случилось? Да что вы говорите! Не может быть!

Хрен в рыло! Ну почему всё в жизни так? Никогда ничего, как хочется, не получается. Елик никуда никого не увёл. Не пытался даже. Осёл! Наоборот, не возражал, когда Алекс Бурляев сгонял к Завру и вызвал его на подмогу. Быстро вокруг подвала образовалась небольшая толпа парней и девчонок. Всем хотелось своими глазами увидеть монстра. Ничего не стоит разрушить легенду: стоит к ней прикоснуться нечистыми ручонками – и она гниёт, вянет, испаряется. Испаряться я не хотел, пришлось ныкаться. Содрав туалетную бумагу с морды и вытащив из-за пазухи ветровку, я заметался по подвалу в поисках укрытия. Успел спрятаться перед самым началом второй (карательной) экспедиции за монстром. Во втором помещении от входа нашёл лазейку под трубы, заполз в эту малозаметную щель и затаился защищённый горячими, пованивающими асбестом трубами. Убежище скрывалось идеально и меня укрывало надёжно. Меня в обличье обожжённого персонажа видели в конце подвала, а я прятался в начале, что значило, что они начнут обшаривать подвал именно с конца – с той пустой каморки за дверью.

Поиски монстра продолжались долго, я устал сидеть за трубами, меня терзало раздражение на Елика и желание вдохнуть свежего воздуха. Пот, пыль, жара, изводили меня. Терпеть неудобства становилось всё труднее. Надежды я не терял. Надо было лишь отловить Елика и ещё раз потребовать, чтобы он всех увёл и тем самым дал мне возможность покинуть душные подвальные застенки. Облегчало мне задачу то, что ребята разбрелись по подвалу и шарили в нём парами и в одиночку.

Не выдержав, я вылез из укромного убежища и затаился, сидя на трубах под самым потолком: я надеялся, что Елик пройдёт назад первым, и мне подфартило. В проёме мелькнул свет: кто-то, беззаботно шлепая, приближался к выходу и насвистывал. Судя по голосу – это был он, мой недалёкий напарник.

– Эй, Елик! – негромко позвал я. Остальные гремели в отдалении, до сих пор лазая в конце подвала, и Елик меня услышал.

В закуток ко мне он заглянул, увидел, раскрыл глаза в широком удивлении и, не дав мне ничего объяснить, заголосил, как ненормальный:

– Пацаны! Идите скорей сюда!!! Здесь кто-то есть! Нашёл!

Идиот. Ну чего он разорался-то, а? Видит же – я без грима. Зло взяло, а ещё капелька стыда прожгла сердце, и без того пунцовые от жары щеки сделались малиновыми.

– Я смотрю, а он там сидит, на трубах. – Елик делился информацией заговорщическим тоном с подоспевшими на его зов ребятами.

Я спрыгнул с труб вниз, в комнату зашли парни. Впереди Завр, за ним Бурляевы, Квадрат, остальные.

– Ну чего вылупились? – сердито спросил я, натягивая на плечи ветровку.

– А-а, это ты Димон, – разочарованно протянул Завр, развернулся и полез на улицу.

Лёша Бурляев, ничего не понимая, сверкнул стёклышками очков и неожиданно для всех, кривляясь, подыгрывая себя на невидимой гитаре, затянул:

– Глеб Жиглов и Володя Шарапов! Ловят банду и главаряяяя…

Нещадно коверкая хит группы Любэ, он исполнял его с упоением умалишённого, окончательно разрушая магию моего замысла. Остальные ребята испытали схожее с моим разочарование, которое приходит к повзрослевшему малышу, когда он узнаёт, что дед Мороз – это его переодетый в банный халат и нацепивший ватную бороду папочка. Никто не задавал мне вопросов, кроме Елика, спросившего уже на улице: "А чего ты там сидел?" – парни покидали подвал в молчании, чтобы забыть о неудавшемся розыгрыше навсегда и больше о нём не вспоминать никогда. А у меня и на ругань с Еликом сил не осталось. Надо же такую идею запороть! И как! У-у.

С горя я несколько дней шарился (словечко это – «шариться» – я снял с языка моего одноклассника по кличке Пончик, хорошего приятеля Феди: он так охарактеризовал стиль моего поведения в школе, по-моему, очень точно получилось) один по улице – никого видеть не хотел. За высоткой Бурляевых образованный самим домом и забором интерната, прикрытый трубами лежал проход – окружной путь, ведущий от котельной на Цементную. Проход этот имел одно интересное свойство – не закатанная в асфальт дорожка всегда оставалась обнажённой, влажной, а её обочина чернела грязью, на которой не осмеливались расти и сорняки. Даже зимой, в самый буйный снегопад, земля выпирала наружу неистребимой мокрой чернотой. Отбрасывая в сторону мистические мотивы, заставляющие мать сыру землю так себя вести, объяснить незамерзающую зимой и не просыхающую летом грязь можно было, хорошенько обследовав пятачок проклятого грунта. В нём окопался люк канализационного коллектора. А потом близкое расположение труб тоже играло свою жаркую роль всепогодного кипятильника.

Я гулял в одиночку. Обогнув дом, проходя по приветствовавшей меня плотоядном «чваком» дорожке, навстречу улице, меня остановил запах. Бывает такое неуловимое чувство, никак не отпускающее душу, нашёптывающие из затопленного предрассудками подвала моей тёмной половины: что-то подобное с тобой уже происходило, происходило, происходило… Пониманием дежавю, именно так называется такое чувство, у меня в подсознании хранились ключи – запахи. Застыв, как громом поражённый, я втягивал ноздрями ароматы органического разложения неживой природы. Смердело выдержанной, промаринованной в жидкой ржавчине, прокисшей в знойных испарениях фекального коллектора землёй-грязью. Привлекательно, остро, отвратительно ново и до боли в потрескавшихся от мороза губах знакомо. Для меня и только для меня.

Отчего бы не подойти ближе? Посмотреть вблизи, что заставляет её так пахнуть. Когда я жил за городом, любил лазить по помойкам, свалкам, могильникам, выискивая разный всякий интерес. Все мои сверстники увлекались делом сталкеров помойки. А что? Советская промышленность работала отлично, регулярно, на-гора выдавая сверхплановые отходы, брак, просрочку. Наши загородные свалки ломились от ампул с будоражащим незрелое сознание подростков содержанием – с истекшим сроком годности. Помойки были завалены радиодеталями, нередко содержащими контакты на драгоценных металлах. И те и другие места скорбного посмертного хранения отходов жизнедеятельности человечества пестрели игрушками типа солдатиков – пластмассовых рыцарей, вся вина которых заключалась в неправильных обводах фигуры (заводской брак). Ой, много чего нужного можно было откопать на тех помойках. Что вы? А вы говорите. Ха.

Переезд в Москву не излечил меня от пагубной привычки копаться в грязи. Не думая, алча, трясясь от предчувствия (голова закружилась от ожидания), шагнул к люку. Пахло не из него, точно. Ароматы источала сама почва вокруг него. Присев на корточки, подобрав берёзовый прутик, стал его вкручивать в грязь. Сам не знаю, зачем я так поступал. Моей рукой двигал капризный ребёнок – бог шаловливого детского сада. О боже! О боже мой! В грязи замелькали искры. Переливались грани, сверкали цвета. Из тела Димы Кашина меня выбросило, впихнув в образ придуманного мной, тут же на месте, кладоискателя. Я наткнулся на россыпь драгоценных камней, колечек, серёжек, отдельных звеньев золотых цепочек. Моя слабость. Моё сокровище. Лежит себе в грязи, безразлично блестит, никого не ждёт, никто ему не нужен. А мне удалось его отыскать. Отбросив прутик, я начал разгребать вязкую, словно слюна дьявола, землю пальцами, хватать-тащить ценности, не забывая любоваться каждой находкой подмигивающий то синим, то жёлтым, то красным на моей почерневшей ладони. Основную часть клада я выудил довольно скоро: не прошло и десяти минут, а карман куртки приятно округлился, наполнившись драгоценным грузом. На этом не останавливаясь, я облазил всю округу, всю грязь исполосовал граблями пальцев. Целый час убил и не зря. К первоначальной добыче добавил от неё ещё половину найденного добра. Кто-то, будто сеятель, разбрасывал вокруг люка коллектора камешки-колечки.

Ажиотаж золотой лихорадки спал после десятого по счёту круга вокруг люка. Прочесал по периметру. Прочесал вглубь, вширь, вдаль. Осталось рассмотреть находки. Горячка отпустила, трезвость оценки событий вернулась. Извазюкался страшно, как деревенский порося. Не впервой. Мама привыкла к моей неаккуратности с детства. Кое-как приведя себя в божеский вид, ушёл в тупик, образованный трубами и котельной. Приступил к осмотру – наслаждению скупого рыцаря.

Красиво, привлекательно, блестит, сияет и без солнца – и всё же ненастоящее золото – бижутерия. Уж я-то могу отличить настоящие камни от стекляшек. Когда я собирал урожай сокровища, то не думал об обогащении, теперь же расстроился. Не так чтобы сильно, разочарования не было, но… Мои ожидания не оправдались и оправдались. Исполнилась давняя детская мечта – я нашёл клад. Жалко, что его нельзя перевести в реальные деньги, а значит и в возможности – нельзя, зато он есть у меня. Какое красивое сокровище. И продавать мне его, если бы он и стоил тысячи, по правде говоря, не хотелось. А вот показать мой клад кому-нибудь очень даже хотелось.

На обратном пути домой, где в моём письменном столе, в верхнем ящике, закрытом на ключик, сокровище ждал сундучок, я повстречал Еврея. Удержаться, чтобы не похвастаться я не смог. Всё богатство выставлять на его обозрение не решился, а показал ему всего один камешек – продолговатое семечко тёмно-синего цвета, с обратной стороны покрытое “золотой” плёнкой.

– Видел? Нашёл тут недалеко… Настоящий драгоценный камень.

Еврей взял камешек, положил на ладонь и, поджав губы, сказал:

– Не. Это фальшивый.

– Сам ты фальшивый. Настоящий, говорю тебе. – Понятное дело я мистифицировал Зоркина. Нравилось мне это дело, что поделаешь.

– Пойдём ко мне домой зайдём.

– Зачем это? – удивился я.

– Моя мама работает на ювелирном заводе. Она точно определит фальшивый это камень или настоящий.

Отбрехаться от Еврея не получилось: чуть ли не насильно он затащил меня в гости. Его мать встретила нас в прихожей. Ничего себе такая тётя, в самом соку. Брюнетка, грудь, ноги. Вышла на зов сына в белом халатике, с голыми ступнями. Лак на пальцах алый мне снился потом в течение целой недели.

– Мам, слушай, здесь такое дело.

– Ну, чего у вас, мальчики, случилось?

– Да ничего такого не случилось. Вот он камень нашёл, говорит, драгоценный. Посмотришь? Дима, покажи.

Камешек я отдал маме Зоркина. Она так небрежно прокатила его по розовой холёной ладошке, прищурилась и вынесла свой профессиональный вердикт:

– Стекло.

Пришлось мне упереться. Терпеть не могу, когда чужие люди разрушают мои фантазии.

– Почему стекло? Похож на настоящий.

Она улыбнулась снисходительно.

– Вот разве что похож. Не хочу тебя расстраивать, но это ничего не стоит.

– Не может быть. – Я упрямо мотал головой, чем выражал своё активное несогласие с таким её определением.

– Мама знает, что говорит. У неё опыт, понял?

– Ладно, постойте, я сейчас. – Зоркина ушла в комнату. Порылась там в шкафу (я характерный стук дверцы слышал), вернулась.

– Смотри. Такое же добро, как и твоё, – сказала и протянула мне коробочку из жёлтого пластика без крышки.

Коробка оказалась под завязку забита разными цветными камнями – зелёными, оранжевыми, красными. В общем, всех расцветок и форм. Взяв один из коробки – розовый, я повертел его в пальцах, посмотрел на свет. Грубая работа, может и не стекло вовсе, а дешёвая пластмасса.

– Да, эти точно от бижутерии. Мой на них не похож. Посмотрите – он же другой.

– Это потому что материал такой, а цена одна. Копейки, – разъяснила Зоркина. Задумавшись, добавила: – Ну хочешь, я твой камешек на заводе мастерам покажу. Их мнению ты поверишь?

– Спасибо. Лучше я его домой отнесу.

– Как хочешь.

– Зря, Дима. Тебе дело предлагают, – Еврей, конечно же, поддержал маму. Хороший мальчик, пускай таким и остаётся навсегда.

Отрицательно покрутив головой, я распрощался с мамой Зоркина и самим Евреем. Выйдя на улицу, сразу отправился домой прятать свои сокровища.

### Глава 5. Какашкин как он есть

Школа. Мать её за ногу. Мало того, что я ненавидел вставать рано. Для меня семь утра – очень рано. Идти до школы всего пять минут, но умывальник, завтрак, форма, пионерский галстук, учебники, тетрадки. Запихать всю учебную макулатуру в мой убогий портфель (повод для насмешек, денег на новый не было и приходилось таскаться по школе с такой вот сумкой без ручек на ремне, с железным, заедающим через раз ртом молнии) и отвертевшись от традиционной утренней овсянки – вперёд на амбразуру.

День начинался с урока по русскому языку. НЕНАВИЖУ! Тупой, наверное. Никак мне в голову не лезли эти правила, запятые и прочие деепричастные обороты. Водил по бумаге ручкой, как курица лапой. Мои друзья по этому предмету – двойки и колы. Да и учительница, она же наш классный руководитель, меня не любила за тотальную безграмотность и куриный почерк. Кличка её была Боксёрша. Она внешне походила на собаку боксёра – брыли, глаза навыкате, причёска короткая, туловище плотное, раздутое мясом. Мира Израилевна. Национальность понятна?

Лишь бы к доске не вызвали. Страх выступления корёжит не так, как ужас перед беспределом хулиганья, трясёт тебя по-другому. Знаю, насмешек не избежать. Училка будет на стороне класса, когда я облажаюсь, утопив себя в кривых ошибках, выставленных на всеобщее обозрение на доске. Удивительно, но именно к доске меня почти никогда не вызывают, что по русскому, что по математике, что по другим предметам. Пригибаю голову ниже, и сегодня меня проносит – вызывают моего соседа Авдеева. Пока он пыжиться, потеет, разбирая примеры написания «жи-ши», мне прилетает. Прямо в щёку, будто комар укусил. Начинается. Любимая забава наших шутников. Это длинный, как жердь для перемешивания тухлого кала в сельском нужнике, Аистов Андрей зарядил мне резинкой.

На соседней с нашей улицей регулярно пованивала фабрика по производству резиновых предметов бытового обихода, в просторечье обзываемая "Резинкой". На ней изготавливались разные там галоши и прокладки, но нами она ценилась за резинки от трусов, когда они еще не были зашиты в ткань, а были просто тонкими длинными коричневыми (белыми) жгутиками с круглым или квадратным сечением в разрезе. Их выбрасывали целыми пучками, наподобие связок вялой зелени, на помойку во внутреннем дворе фабрики. Мы туда лазили и тырили эти резинки. Иногда сторожа нас ловили и передавали ментам, а чаще развлекались нашими ушами, доводя их до неприличного воспалённого, розового состояния.

Резинки по двадцать сантиметров резались нами на отрезки по три-пять сантиметров, и использовались как метательные снаряды. Их наматывали на кончик шариковой ручки, оттягивали свободный конец к колпачку, получая значительное напряжение и заряженное оружие, готовое к бою. Ручку наводили на супостата, и начиналась дуэль. Как правило, перестрелки устраивались прямо посреди урока. Так, лёгкая забава, разбавляющая учебную скуку. Это если стрелялись двое. В моём случае честной схваткой и не пахло. Но я с маниакальной решимостью отвечал.

Аист выстрелил в меня, прикрылся учебником и беззвучно захихикал. Запасов снарядов резинок у меня было припасено в обрез. Порывшись в карманах, нашёл всего три штуки. Зарядил, навёл и запулил в ответ. Попал по касательной ему по мизинцу. Он тут же разозлился, весь его вид говорил: "Ах ты! Стрелять в меня? Ответишь", – он выстрелил. Его запас резинок превосходил мой в разы, Аист подготовился и, как оказалось, ни он один. Вова Хмелёв, вождь стаи, обернулся и через ряд, изловчившись, из-под подмышки выстрелил в меня. Резинка угодила мне в лоб, чем закрепила за Вовой звание снайпера, и вызвала веселье в рядах моих недругов.

Очень быстро к потехе присоединились Никита Володин и сидящий с ним противный, ссыкливый Сундуков. Все они сидели на галерке, и битва проходила вдали от нашей классной Миры. Со стороны могло наблюдаться нездоровое копошение, да и только. Перестрелка шла молча. Я отвечал по мере сил. Резинки подбирал чужие и отправлял с горячим приветом их хозяевам. Мои шансы близились к нулю. На мой один выстрел, на меня обрушивался коллективный залп из четырёх стволов. Хорошо, что ещё подлый Чижов сегодня болел и Хмелёв сидел в одиночестве, а то и он бы присоединился с восторженному веселью резинового наказания. Им было весело, мне – не очень. Совсем не очень.

Через минут пять обстрела, я решил закругляться. Чего терпеть-то? Я поднял руку и попросился выйти. Мира меня любезно отпустила. Она чуть ли ни с высунутым языком объясняла, какой же Захар дебил и на моё бегство не обратила внимания. Кивнула головой и благословение на побег мне было даровано. На прощанье я высунул язык в адрес Аиста и свалил.

Передышка в несколько минут в коридоре пошла мне на пользу. Вернувшись в класс, я обнаружил, что Захар благоразумно пересел на свободное место. Попадать под дружественный огонь не захотел, а сам вмазать мне резиной мечтал.

– Эй, Какашин (ещё одна забава олухов коверкать фамилии их подопечных – ха ха – Какашин вместо Кашин – как смешно!), ты куда сбежал, а? От нас не уйдёшь. Хи хи. – Аистов разошёлся: от папки с утра по жопе не получил и вот ему уже весело. Гнида бесчувственная, что с него взять.

Я молчу и получаю резинкой. Прикрывшись учебником, в перестрелку не лезу и весь их пыл через минуту сходит. Секрет прост – не реагировать. Но я так, млять, не умею!! В этом вся моя проблема. Способ не реагировать использую редко, потому что на постоянном нервяке и забываю про него, а гордость моя, растоптанная кирзовыми сапогами, оплёванная непокорная гордость так и норовит голову из окопа моей обороны поднять.

Не всё так уж плохо. Пока нет Лёни Чижова, главного моего врага, жить можно. Он заводила кодлы касты по части садизма. Перемена прошумела в суете, я поговорил с Федей на модные темы тогда популярной тяжёлой музыки. Я, кстати, в любые песни не въезжал и всем говорил, что моя любимая песенка "В лесу родилась ёлочка", чем ужасно всех радовал, да. Федя меня образовывал, рассказывал про «W.A.S.P», «Manowar» и наших отечественных героев русского рока. Мне, честно, его телеги были параллельны, просто-напросто с ним интересно общаться, меня к нему тянуло. На фоне школьного бардака он сиял интеллектуальной и неагрессивной глыбой неизведанного хрусталя закрытых от меня затмением тупости знаний.

Нашему разговору аккомпанирует школьная трансляция музыки из радиоузла, затерявшегося где-то в районе актового зала. Кто этот неизвестный ди-джей, кто накручивал нас, сидя в будке, ставя нам песенки «Модерн Токинг»: хит – «май харт, май соул» – крутили каждую перемену, и другую – про то, что ты теперь в армии (не помню кто пел, но известная западная группа). В общем, такой музон действовал на толпу школьников, как афродизиак на быка при виде тёлки, у которой хвост на бок. Нереализованная в условиях перерыва сексуальность вырождалась в насилие. Доставалась всем. У окна, рядом с мужским туалетом, полыхнул махач. Дрались парни из параллельного класса. Их окружили со всех сторон, подбадривая оскорбительными для дерущихся выкриками. Никакого уважения. Слушая Федю, я одним глазом наблюдал за развитием событий. Надавав друг другу, мальчики расцепились. Вроде как расслабились. У одного даже опустились руки. Ошибка. Второй боец воспользовался оплошностью и вмазал противнику прямой в лицо. Голова дёрнулась так, что казалось вот-вот и отвяжется. Понеслось по новой: парни скатились в партер, продолжив на полу вымещать друг на друге удивление от окружающего их безумного мира. Что было дальше, угадайте?

Мимо нас с Федей пронёсся тот самый клоун из вчерашних пленных – курносый и мелкий, он преследовал симпатичную тёлочку, – я даже знал её имя – Вика, – она мне нравилась. Такая с прозрачным личиком и лучистыми глазами звёздного неба, и намечающейся теннисными мячиками груди под белым фартуком коричневой формы. Клоун догонял её и делая так – "Ыыы, Беээ, Веээ, хе хе хе, ыыы", – щупал её за первые ростки сисей. Реальный сюр – сюрреализм в действии. Да, девочкам на переменах тоже доставалось. Обычно их пинали по ягодицам и рвали волосы, но такое! Перед моими глазами начинался процесс – настоящий извращенец на взлёте в маньячное убожество разгоняется, чтобы замутить что-нибудь совсем уж мерзкое на стадионе – вроде отсоса у цыганёнка Борьки (за этим их потом застукали наши бычки). Но вернусь к драчке. Облапанную Вику я пропустил мимо извилин, записал на диск долговременной памяти и, слушая восхищения Феди Гребенщиковым и его группой "Аквариум", видел, что, как только ребятишки упали в объятия удава борьбы, стоявшие вокруг них зрители перешли от наглых слов к делу. Безнаказанность провоцировала на действие. Бойцов стали отмечать пинками. Вытирали об их ягодицы свои подошвы, толкали, подбивали бока. И ведь не определишь, кто конкретно тебя пнул. Все понемногу, но никто в отдельности. Круговая порука наоборот. Никакого ответа за совершённую подлость. А ведь это подлость – бить того, кто занят дракой и ответить тебе не может. Так втихаря пнул и скрылся за спинами многочисленных зрителей. Хорошо, мля. Да?

Ладно. Перемена закончилась. А Федя завершил проповедь. Заметьте, за всё время перемены, пока вокруг кружились в вихре события, он ни разу и глазом не моргнул, не полюбопытствовал, что это там ворочается в углу или пробегает мимо. Все это его не касалось. Тогда мне это показалось стальной выдержкой, выкованной на кузне опыта, сурового война. Я ошибся. Что ж, бывает. Не первый и не последний. Раз.

Вернусь к тому, что без Чижова жизнь моя значительно теряла в весе оков. Следующий урок был уроком биологии. Это я люблю, это моё. И учительница, рыжая, курносая, вежливая, деликатная, молодая тётя, мне нравилась. Урок проходил в специализированном классе, и мы все вместе переместились галдящей ватагой в царство чучел, заспиртованных гадов и плакатов с графиками развития жизни на земле. На этом уроке ученики пользовались относительной свободой. Биологичка – мягкая учительница, и мы сидели у ней на шее. Уроков не срывали, но и слушали её вполуха.

Сидели мы на биологии несколько иначе, чем на других уроках, и так как моё обычное место оказалось занято Аистовым, – он зачем-то сел с Захаром, – мне пришлось искать другой стул. Место рядом с Хмелёвым оказалось на сегодня вакантным, и по старой памяти я его занял. Надо объяснить, что хоть Вова к тому времени был в авторитете, но учебный год начинал он вместе со мной в статусе новичка. Отличие заключалось в том, что его оставили на второй год, а я перешёл из другой школы. Быкам, ходившим под властью Лёни, на эти нюансы было чихать, и Вову тоже пропустили через жернова прописки.

Я отлично помню, как они его помяли, и он, получив каблуком в глаз, изображал боль, как от серьёзной травмы. Ну прям актёр. Именно изображал, я это знал, потому что сидел с ним недолгое время за одной партой. Да, покраснение под глазом появилось, но не больше. Имитации хватило, чтобы бычки отступились, испугавшись того, что выбили ему глазик. Запомнив приём, я его как-то повторил, когда на меня, не знаю уж в который раз, налетел весь класс. Меня постелили под ноги, я крикнул и зажал глаз рукой. Жухло? Да, жухло, но сколько же можно получать? Знаете, надоедает. Прошло, но с оговорками. Никита Володин, который в тот раз проявлял наибольшую активность, что-то заметил. На перемене он, энергично жестикулируя, что-то втирал Чижову и Аисту. Подобравшись к ним, я услышал:

– Он на уроке за глаз держался, а потом, как и не было ничего, с Вовой говорил. Ссыкло.

Увидев меня рядом, он выпятил челюсть вперёд, показал передний, отбитый наполовину зуб, и проговорил:

– Тебе чего надо?.. Вали отсюда.

Я ушёл. Противно. Жухлить тоже надо уметь, у меня нормально косить никогда не получалось. И, честно говоря, не хотелось.

Возвращаюсь к Вове – он как-то быстро покарабкался вверх, оставив меня у подножия своего перешедшего к нему без боя трону Чижа. Меня он гнобил вместе со всеми, но иногда, по старой памяти (когда рядом не крутился богатенький садист Чижов) примечал. Сегодня был мой счастливый день. Дело в том, что я умел рассказывать истории: пожалуй, единственный мой талант, ценившейся как в школе, так и на улице. Вова, как старший по возрасту, чувствовал половое влечение ярче своих одноклассников, я этим пользовался и рассказывал ему всякие выдумки на скабрёзные темки. На самом деле ужасные темы с огромными куями и пё*дами в пуд весом. Тотальная е*ля всего со всем. Извиняюсь за мой французский, но такова правда жизни подростка – его мучение и его влажные мечты – без прикрас и с оттенком девиантности.

Усевшись рядом с Вовой, я параллельно обеспечивал себе тылы: никто из остальных солдат маразма не решился бы меня тронуть резинкой или пулькой из жёваной бумаги, боясь задеть Хмелёва. Наверное, я хотел задружиться с ним по-настоящему и из кожи вон лез по этой же причине, и, пока рядом не было поблизости Лёни, мне это удавалось.

В тот раз свои пошлые сказочки я начал с того, как я провёл лето в пионерском лагере: всего одна первая смена, а сколько впечатлений. Враньё с невыдуманными именами и деталями, отчего история приобретала окрас реального, произошедшего со мной любовного приключения. Пересказывать сказку про мои половые подвиги в девчачьей палате и участие в оргии в лесу не имеет смысла. Малоинтересная хрень в стиле порнофильма с зачатками сюжета. Это минус. Плюс заключался в том, что Вова, слушая меня, забывал обо всём. Он потягивал из маленького пакета при помощи соломинки молоко и при этом приговаривал: не хочу ли я соснуть молодьки из Володьки. Белый шум. Лучше не вдумываться в смысл этих слов. Под ними ничего такого не подразумевалось, просто надсадная пошлость не знающего женских ласк девственника.

Второй историей, рассказанной мной, стала чепуховина, сочинённая походя, прямо на уроке – "Гомосеки в лесу". Жуть про то, как охотника в лесу ловила банда гомосеков, он от них убегал, убегал, пока не прибежал в землянку лесника. Лесник сидел за столом, охотник попросил у него помощи, а в ответ получил приподнимающийся, вроде как сам собой, стол, на самом деле взлетающий в воздух по средствам мускульной силы слоновьих размеров пениса лживого лесника, оказывающегося главарём банды педиков. Вова лыбился, а я наворачивал подробности. Урок пролетел, как его и не было. В этот день меня больше не терроризировали. Редкий, почти счастливый денёк.

Вечерком этого счастливого дня гулял на стадионе со своей собачкой Зинуськой. Встретил там Хмелёва и Чижова, который от простуды фактически оправился, но пропуск в школу от участкового врача получил лишь на следующий понедельник. Меня они встретили с распростёртыми объятиями. Говорил же: на улице они вели себя не совсем так, как в школе. Чижов щеголял в куртке Аляске, Хмелёв – в новеньком чёрном дутом куртеце, я же был одет в скромную коричневую болоньевую куртку отечественного производства. С обувью была та же засада: у них фирменные ботинки, у меня советские. Встретились два красавчика и нищий. Никаких сословных предрассудков, друзья. На тему одежды тогда стебались редко. Хмелёв предложил сыграть в Царя Горы. Отлично, все согласны. Как раз подморозило; на втором запасном грунтовом футбольном поле за воротами возвышалась гора утрамбованных в камень отходов, оставшихся от рытья дренажных канав: её пользовали как бесплатный аттракцион – “Кто сильнее?”.

Пока Зинуська в радостном задоре носилась по полю, мы пошли на штурм. Согрелись в мгновение ока. В большинстве случаев наверху оказывался Вова. А вторым по набранным в скоротечных схватках титулам «Царь Горы», – вот неожиданность, – стал я. Тяжеловесный, рыхлый Лёня, не до конца оклемавшийся от последствий ОРЗ, не успевал, опаздывал реагировать, а как следствие – скатывался к подножию горки на пятой точке. Неудачи его заметно расстраивали. Ладно, его обошёл Вова, но я – это уже совсем другое дело! Лёня стал жухлить – то невзначай заедет мне локтем по рёбрам, то за волосы схватит. Ничего ему бедняжке не помогало, так он третьим и остался. Игра окончилась, злоба же Чижова продолжала расти. Он решил отомстить мне по-другому. Когда к нам с весёлыми тявками подлетела моя собачка, он наступил ей на лапку. Как же она голосила, бедная! Рыдала на весь стадион, как ребёнок. Криком кричала, надрывалась. Хотел её поймать, она в руки не даётся, глаза вылупила, бегает кругами.

Кровь ударила мне в голову, с криком – “Гад!” – полетел в атаку на обидчика моей Зинуськи. Такого напора от того, кого он считал зачуханом, Лёня не ожидал. Как пить дать, утирать бы ему кровавые сопли с разбитой рожи, если бы ему под руки не подвернулись санки, забытые кем-то рядом с горкой. Все мои удары разбивались о деревянные планки основания санок. Чижов укрывался за ними от моего безумия, пока мой гнев не пошёл на убыль: как раз и Зинуська перестала кричать, переключившись на тихий скулёж. А тут ещё за моей спиной прозвучал голос:

– О, тут у вас весело.

– Привет, Костяныч. – Хмелёв, перестав нас подзадоривать, спустился с постамента горы, поздороваться с подошедшим к нам парнем, его одногодкой.

Немного успокоившись, я пошёл к Зинуське проверить её лапку. Она больше от меня не убегала, лапку дала спокойно. Ничего серьёзного, кость цела, и собачка побежала дальше. Я вернулся в коллектив. Чижов разрядился. Посмеиваясь, он рассказывал Костянычу про вспышку моего психа, и как он её ловко гасил санками. Костяныч, высокий парень, жилистый, с лицом прямоугольником, слушал, не улыбался. Он запоминался всем, кто его видел, сразу из-за одной отличительной черты – кривой ноги – проклятье, знак, отмечающий людей не просто так – в такие вещи тогда я верил свято. Вова с ним вместе учился, пока на второй год не загремел. Костяныч ходил в телаге, солдатских кирзачах, носил шапочку пидорку – всё по последней моде конца восьмидесятых годов. Неприятная личность. Хромоногий и злобный упырь, перманенто страдающий от груза уродства, полученного им при рождении.

Спокойно выслушав рассказ Лёни про его удаль – мою тупость, Хромоног, посмотрев в мою сторону, спросил с холодной издёвкой:

– Ты совсем е*банутый или только косишь под придурка.

Я ещё не остыл после стычки с Чижовым, а поэтому выпалил, не думая:

– Сам ты крыса, говножор.

– Костяныч, ты осторожнее, он у нас дикий, укусить может, – предупредил приятеля Вова.

– Используй санки, – посоветовал Лёня.

Не вняв голосу разума, Костяныч кинулся на меня. Драки не получилось. Завязалась борьба в стойке. Он сильно схватил меня за плечи, я его за шкирку и под локоть. Мы топтались на месте под восторженные крики зрителей, сыплющих советами, афоризмами, как из рога изобилия.

Он хромал. Я считал, что его физическим недостатком не грех воспользоваться, поэтому задумал сделать подсечку. Моя щёчка ступни ударила по его изуродованной ноге. Костяныч выдержал. Даже не шелохнулся. Крепкий мэн, связки прочные. Сам весь тугой, словно натянутый лук. Мне не удалось его завалить, но и он не смог мне ничего сделать. Так и разошлись ни с чем под звуки заполошного лая испуганной Зинуськи. В тот раз я и не стал Царём Горы. В другой раз повезёт. Однозначно.

### Глава 6. Какашкин, он же теперь и Якушкин, как он есть – продолжение

Если иногда мне выпадала передышка, когда я придумывал и смешил Вову, тем самым защищая себя, то намного чаще было совсем по-другому.

Лёня Чижов выздоровел, чтоб ему пусто было. Появился в школе в пятницу. Все три дня его отсутствия я блаженствовал, тусуясь с Хмелёвым, уже считая его своим закадычным дружком. Чижов пришёл в класс первым и занял своё привычное место. Прозвенел звонок, а Вова всё не приходил. Он опаздывал. Я его ждал, сидя на парте один, приготовив для его ушей хорошую историю про прелести деревенской девушки Кати. Когда он вошёл в класс и учитель математики Варинадзе разрешил ему войти, я непроизвольно расплылся в непозволительной улыбочке, так я был ему рад. Хмурый Вова взглянул на меня и огорошил:

– Чё ты, придурок, лыбишся? – сказал и сел за парту к Чижову. Может он подумал, что я смеюсь над ним? Так я себя успокаивал, уговаривал.

Это был удар. С двадцатого этажа и в лепешку. Расплата за необоснованные мечты последовала на следующей же перемене. Ко мне подкатил рыхлый Никита и в одиночку предпринял попытку затолкать меня в женский сортир. Ага, сейчас. С ним я справился. Поняв, что план не удался, на меня накинулись остальные, подстрекаемые Чижовым и во главе с Вовой. Мне думается, что Лёня ревновал Вову ко мне в смысле дружбы, и подспудно его ненависть ко мне росла на страхе того, что Вова может начать дружить со мной. Напрасные опасения: мы с Вовой были из разных иерархических слоёв нашего класса, но эти иррациональные подозрения питали Чижова, делая моё существование ещё более невыносимым.

Не знаю как, мне удалось от них отбиться и не оказаться в писечном домике для девочек. Я отскочил, вывернулся, побежал, меня поймали в аппендиксе, намяли бока. Это полбеды. Вперёд выступил Чижов. Оказывается, он придумал новую забаву. В нашем классе учились разные девочки, среди них попадались как очень красивые, так и довольно страшненькие. Хит парад уродок возглавляла Якушкина. Дама с рожей – сказать лицом язык не поворачивается, – малолетнего гоблина, с огромными ушами и ноздрями; разговаривающая так, будто у неё во рту чавкало пюре из первосортного говна. Вредная девка, с душой не краше её внешности. Её чмырили, и не общались как парни, так и девчонки. Это уже был совсем отстой. В этой же яме, что и Якушкина, сидел Каменев – настоящий кретин со слюнявым ртом, на переменах постоянно поднимающий по очереди ступни к ягодицам, а потом оборачивающийся и с пристрастием рассматривающий свои подошвы. Пунктик, достойный шизофреника. Ещё полоумный Гагашев, сын учительницы алгебры старших классов. Мама его так перенапрягла, пичкая знаниями про запас, что к третьему классу, перегревшись, он начал сильно смахивать на овощ – безобидный и беззащитный. А ещё была пухлая девочка Вавилова: её гнобили тупо за вес и длинный нос. Остальным доставалось не так часто, но регулярно, например, как мне. Примечание: отличников, какими бы они гумазаторами не были, у нас в классе не трогали, с них кормились. Все быки, кроме Лёни (до поры до времени, скоро он тоже перестал учиться), отставали по программе, не делали домашку, получали пары. Чтобы совсем уж не загонять себя в претенденты на второй год, они вампирили отличников из мужской половины; на женской половине неприкасаемых не было – девчонки чего-то важного не понимали и списывать никогда не давали. А наши умники и домашку давали списать и на контрольных тупарей выручали. Симбиоз.

Расклад сил понятен. Чижов подошёл ко мне и, кривляясь, обозвал:

– Эй, Якушкин, иди к своей жене. Она ждёт от тебя поцелуууй.

Якушкина тёрлась рядом, у входа в аппендикс, кушая бутерброд с чесночной колбасой – отдельный кошмар для моего чувствительного носа. Услышав, что я теперь не Какашин, а Якушкин, вся бычья братия затянула:

– Якушкин лижет Якушкиной!

– Якушкин идёт на куй!

– Якушкин – Подрестушкин!

Сильнее всех разорялся Вовочка. Меня подхватили и понесли на Якушкину. Я, блин, в натуре испугался. Она стояла у стеночки и, учитывая тот напор, который меня нёс, всё могло кончиться печально и для неё, и для меня. Бандерлоги вошли в раж и ничего не соображали. В последнее мгновение я выставил ногу. Мой ботинок угодил ей в мягкий живот, Якушкина согнулась – ей было больно. Никого это не трогало – и меня в том числе, – о ней я не думал, спасал шкуру.

– Якушкин, целуй жену. Что же ты медлишь. Целуууй!! Всего один поцелууууй!

– Нюхай, как от неё прекрасно воняааает, – орал Чиж.

Меня продолжали толкать на неё. Перемена всё не кончалась и выносить этот тягучий цирк, где в качестве гвоздя программы выступал уродец Кашин-Якушкин, дальше я не мог. Вырвавшись, я припустил по коридору. Отбежал недалеко, меня догнали. Аист достал резинку, на этот раз длинную с узелком на конце, и принялся охаживать мои ляжки резиновыми отжигами. Я потерялся. Мне воняли в лицо нечищеными зубами, крича все вместе:

– Якушкин лижет!

– Якушкин не моется!

И опять:

– Лижет!

– Не моется!

Так могло продолжаться до тех пор, пока не погаснет солнце. Во всяком случае, у меня сложилось такое впечатление. Я не выдержал, дал слабину, расплакался. Опустился по стенке в положение сидя на корточках и закрылся руками. Они добились своего, что-то такое сломали, что потом мне удалось кое-как склеить, но не восстановить в полной, нетронутой мере. Я не просил их ни о чём, ни умолял, а просто горько плакал. Они остановились.

Чижов мне что-то выговаривал, учил, сука, уму разуму. Слова его звучали как лопающиеся в ушах мыльные пузыри. Что-то там про моё место и что-то про то, что не надо наглеть, и про моё понимание, и про то, кто здесь главный, и что я настоящий Якушкин. Но отстали в этот день, решили, что с меня хватит, и на следующей перемене переключились на Стаса Сипунова. Парнишка ростом меньше меня, с длинной шеей, четвёрочник, наивный и не злой. Его они тоже довели до слёз, но не остановились. Привычка – прививка от слёз. Извини, Стас.

Немого сгладило обиды дня происшествие, случившееся на последнем уроке. Позволю себе немного злорадства. Не всё же мне хныкать под батареей. Чижов, как и все мы, обожал копеечные шипучки «Медок», «Лимонад» и другие, подобные им. В воде их никто не разводил. Не потому, что ленились, просто без воды они получались вкуснее, порошок шипучки так приятно щипал кислой сладостью язык, так забавно шипел и пенился, что мы их глотали за милую душу.

Лёня (ха ха ха) переборщил с его любимым «Медком». Пчёлка на пакетике прожужжала для него отбой, точнее, целый рой этих полезных насекомых спел его желудку – пора в дорогу дальнюю. От жадности Чижов, поживившийся на последней перемене шипучкой, отобрав четыре порции у Каменева, сожрал их все разом. Был у нас в классе такой забулдыга отщепенец – настоящий урод, голова огурцом, губы баклажаны, глаза свиньи, ноги короткие, жопа, как у тётки, и ко всем своим прелестям не в своём уме (я о нём уже мельком упоминал). У нас в классе его назначали на роль Красавицы. Кличка бычатам полюбилась. Каменев стал на вечные времена Красавицей. Они изводили его, унижали, чего только с ними не проделывали. Чем-то Каменев походил на болеющего сифилисом медвежонка, такой же неуклюжий, вонючий, косолапый, но совсем не забавный. Стыдно признаться, но, когда над ним измывались, меня это не трогало, ну, как если бы кто-то при вас раздавил клопа. Воняет? Морщи нос, но жалеть то некого. Вроде я, по доброте душевной, должен был ему сочувствовать, ан нет. Всё, что я мог к нему испытывать, можно назвать безразличием, чего нельзя сказать о касте, – они фанатели от его припадков, – им его дрыги в соплях ужасно нравились.

Устав от писков Стасика, Чижов с остальными пещерными жителями вернулись к излюбленному их блюду – Красавице. Для начала они в его портфель, пока Каменев стоял в очереди в столовой за полдником, вылили пару стаканов компота, отнятого у первоклашек. Так что, когда Красавица вернулся на своё место, застолблённое им с помощью портфеля, за обеденным столом его ждал пренеприятный сюрприздец. Усугубило непристойную радость бычат то, что обнаружил Каменев мокрый конфуз не сразу, а только захавав порцию своих любимых оладий. Что его булкам стало влажно, – компот, просочившись через швы портфеля, стал под них подтекать, – Красавица и то разобрал не сразу. Он стал оборачиваться, трогать деревянную сидушку пальцем, вероятно опасаясь, что обоссался. Мучители враз просекли его нелепую догадку и подняли его на смех. Орали примерно следующее:

– Смотрите, Красавица обоссался!!! Фу! – конечно, «Ату его, ату!»

Каменев налился особой бордовой краской стыда, ведь ему было невдомёк, что его энурез подстроили сами сердобольные одноклассники, заскрипел зубами. Схватив портфель под подмышку, зашагал к выходу, словно слабоумный рейтар. Шаги широкие, рожа – барсук в западне, чешет, башмаками по чёрно-белым плиткам пола стучит. Бычки увязались за ним. К гадалке не ходи, как предсказуемо. Догнали его, бегущего в класс (будто в этой норке его наши псы не достанут: ну псих, одно слово) в промежутке между этажами на лестничной площадке, припечатали в угол. Пока Хмелёв с Чижовым держали Красавицу, остальные запихивали ему с настойчивым идиотизмом санитаров сумасшедшего дома глазированные творожные сырки в штаны. Самыми усердными в деле сырков оказались Авдеев и Аистов. С выкаченными глазами они занимались любимым делом. Прирождённые пакостники.

Напихав сырков, Авдеев стал их давить, разминать кулаками, а остальные подошвами ботинок. Не знаю как там сырки, а яйца Красавицы точно в яичницу болтушку сбили. От боли, стыда, на Каменева накатил приступ психопатии. Раскидав бычков, он вырвался, доведя задуманный им манёвр до конца, загнав себя в класс, откуда вырваться уже не мог. Его дразнили, отвешивали пендели, а он стоял в углу, рядом с книжным шкафом, затравленно оглядываясь. Он рычал сквозь слёзы. Уверен, лиц, издевающихся над ним бабуинов, он из-за пелены слёз, наползающих на глаза, не видел. С него сорвали пиджак, из внутренних карманов которого выпали несколько пакетиков «Медка». Чижов под общий шумок быренько их прикарманил. А в это время Каменев сорвался с цепи. Схватил парту поперёк и начал ею размахивать. По здравому размышлению, оценивая его действия по прошествии многих лет, скажу: надо иметь недюжинную силу, чтобы вот так обращаться с неудобным, тяжёлым предметом школьной мебели. Но касту его действия не впечатлили, они лишь усилили напор, оттеснили Каменева к окну, прижав этой же самой партой. Прекратила избиение учительница английского языка, вошедшая в класс. Бычата сделали вид, что ничего и не случилось. А? О чём это вы? Растерзанный Каменев вернулся с партой на место, а учительница предпочла не обострять, сделав вид, что ничего не заметила. Так всё в жизни и работает – и только так.

Трофейную сухую шипучку Лёня решил употребить прямо на уроке, в одну харю. Его дружок Хмелёв сидел на английском впереди с Аистовым, а Чижом наслаждался независимостью, балбесничая за партой один. Через пять минут, после того как он сожрал четыре пакетика сухого желтоватого порошка разом, Лёня поднял руку. Учительница на его просьбу выйти, почему-то, может из чувства противоречия, ответила отказом. Гроза всех низших и слабых не посмел ослушаться. Правда, пыжился он не долго. Сдержаться ему всё равно не удалось.

Лёнечка блеванул. Да как! Того запаха мне вовек не забыть. Пытаться описать такое мерзотное ощущение – лишь зря слова тратить. Рвало его затяжными натужными «игами» – «Иииг Иг, Иг Ииииг». Под стулом, быстро набирая силу, растеклась, пуская бисер жемчужных пузырей, медовая прозрачная лужа. Училка выпала в осадок. Всё, на что её хватило, вылилось в жалкую фразу своего оправдания:

– Что же ты ничего мне не сказал, Чижов?

Ха. А что он должен был сказать? Выпусти меня, стерва, а то сейчас блевану! Но так вышло лучше, а я остался вполне доволен. Говорю же, злорадство мне не чуждо.

На следующий день нас всех, коллектив учеников в полном составе, собрали после уроков в классе так любимой мной литературы и русского языка. На повестке дня стояли два вопроса. Первый – поведение бычат. Стасик на них стуканул. Его мучали с месяц – меньше, чем меня, – но дальше он терпеть не захотел, сдался на милость взрослых. Второй вопрос стал для меня неприятным сюрпризом-откровением.

Мира начала с того, что обвинила, зачитывая по листочку имена всех наших крепышей, замеченных в издевательствах над бедным Стасиком. О Каменеве ни слова. Красавице и в голову не пришло жаловаться, как и мне. Он не жаловался от глупости, я – от стыда. Участь перманентной жертвы Каменев принимал без жалоб. Таков порядок вещей в мире – и всё.

– Позор! – кричала, разорялась училка. – Впятером на одного. Это возмутительно – до чего вы дошли. Своего же товарища, с которым вы учитесь с первого класса, довели до нервного срыва. Вы понимаете, чем это вам грозит?

Бычки сидели, понурив головы. Все, кроме Чижова. Он послушал, послушал да и ляпнул:

– Он сам виноват. Обещал встретить и по голове кирпичом угостить.

– Что? – возмутилась Мира.

Стасик не выдержал, вскочил с места и таким напряжённым голосом заторопился словами:

– Я им только сказал, что встречу их поодиночке и дам отпор. Возьму кирпич и…

Стас скроил такую потешную, возмущённую рожицу, что класс, не выдержав, грохнул в пароксизме общего бесовского веселья.

– Тихо! – Мира постучала сухим кулаком по столу. – Ну, Стас, это же не метод.

– Да? А когда они все на одного. Это как?

– Да не трогали мы тебя! – проснулся Вова. – Так, поиграли, потолкались – и всё. А ты и разнылся, побежал мамочке жаловаться.

– Хмелёв, помолчи, – приказала Мира. – Так, запомните, если ещё кто-то из вас его тронет, я поставлю вопрос об исключении вас всех из школы. Устроили тут безобразие. Вы меня поняли?

Бычата вяло замахали головами – чугунными кастрюлями. Рожек им только не хватало, вот что.

– Не слышу? Чижов! Отвечай – ты понял?

Лёня покраснел, поднял одну бровь и сквозь зубы процедил:

– Понял.

– А ты, Хмелёв? Ты и так на второй год остался, можешь и в ПТУ очутиться. Понял?

– Да, – сказал Вовочка, демонстративно отвернувшись и рассматривая стенку.

– Хорошо. Теперь перейдём ко второму вопросу. Среди нас есть человек, который посмел поднять руку на девочку, – зловещим голосом, нагнетающим напряжение, начала Мира. “Тоже мне новость, – подумал я, – да такого добра хоть лопатой сгребай, каждый день”. – Кашин, встань. – Послышалось? Нет. Мира осуждающе, как судья, смотрит прямо на меня. Неожиданный поворот. Я, потрясённый, встаю, как бы всем видом говоря, что здесь какая-то ошибка, а она продолжает. – Ты вчера ударил Марину Якушкину в живот. Так?

Ах вот она о чём.

– Я её не бил.

– Как же не бил, когда ты девочку ногой, да ещё в живот ударил. Это другие девочки видели, так что не ври.

Ну вот как объяснить этой дуре, как всё было на самом деле.

– Меня на неё толкнули.

– И ты её ударил в живот? Так?

– Я ногу выставил просто, чтобы с ней не столкнуться.

– В смысле?

– Меня заставили. – Я почувствовал, что невольно краснею.

Класс загудел. Бычата ухмылялись, знали, твари, что я их не выдам.

– Ты что, предмет какой-то? А если бы тебе сказали из окна выпрыгнуть, ты бы пошёл прыгать?

– Нет.

– Я твоих родителей вызываю, будем с ними разбираться. И родители Марины тоже желают с тобой переговорить.

Ещё чего не хватало. Родителей! Значит – маму. Будет скандал. Меня всего исколошматили, предали, вывалили в грязи и мне же ещё больше всех и достанется. Справедливо? Да пошло оно всё в шизду!

– Ты чего молчишь? – я напрямую обратился к Якушкиной. – Ты же видела, как это было.

Якушкина молчала. Никогда раньше она, когда над ней смеялись, не жаловалась, а тут несчастный случай и она на меня такую бочку покатила.

– Кашин! Ты заканчивай тут бедную девочку запугивать. Я тебе этого не позволю.

– Муж с женой не поладили, – прыснул в кулак Никита Володин, ну и, конечно, сразу же смешочки-смехуёчки прокатились по всему классу.

– Можешь объяснить своё поведение?

– Я уже всё объяснил.

– А ты знаешь, что, если с ней что-то случилось бы, твои родители бы всю жизнь ей платили? Это настолько мерзко, что я даже не знаю. И тебе даже в голову не пришло извиниться.

Еще чего – было бы за что извиняться. Закончилось тем, что родителей моих всё же вызвали и в дневник занесли грозное замечание. Всё обошлось, мама никуда не пошла и вся история, вскоре утратив актуальность, забылась, заваленная хламом других повседневных происшествий.

### Глава 7. Как правильно дружить

Федя Викторов имел свою тусовку, в которую входил Борис Кирилов, по прозвищу Культяпкин, получивший её за свою костлявую неуклюжесть; Лёха Пончик – ушастый, блондинчик, весёлый и неумный; Никиша Гришко (враждовавший с Пончиком), полноватый такой, с заострённым, вздёрнутым носом летучей мыши (у него был старший брат, учившейся на два класса старше), и Стасик, тот который пожаловался и тот которого бычки презрительно оставили в покое после его стука в дверь школьной администрации. Иногда, после школы, к их компании присоединялся и я. Занимались мы с ними всякой фигнёй – типа игры в снежки, пересказами виденных нами видеофильмов и рассказами страшных историй, в которых приоритет принадлежал мне. Ещё они все покуривали, что тоже их сближало, а меня поначалу держало на расстоянии.

Вокруг школы стояли такие огромные каменные вазы, в которых каждую весну высаживали цветы – тюльпаны и табак, которые там росли плоховато по причине использования ваз под нужды больших пепельниц. Вандалы. Что с нас – диких школьников – взять?

Дело было в декабре, перед самыми новогодними каникулами. Уроки кончились и я, выйдя на улицу, заметил компанию Феди, облюбовавшую одну из ваз. Они стояли группкой и дымили, передавая друг другу одну сигарету на всех. Я к ним подошёл не для того, чтобы покурить, а для того, чтобы пообщаться. В школе я с ними общался мало, своих забот с бычатами хватало.

– Оставив мотоцикл на стоянке, он зашёл в магазин самообслуживания, типа нашего универсама, – рассказывал Никиша сюжет вчера просмотренного-подсмотренного им видеофильма, – из-под плаща достал помповое ружьё и давай палить по покупателям. Стреляет и орёт: "Я герой нового мира! Смерть свиньям!".

– Ничего он «смерть свиньям» не орал, – вставил Стасик.

Никиша, которого иногда называли Гриня, беззлобно скосив на Стасика глаз, продолжил:

– Все легли, а этот хрен ещё и бомбу достал с динамитными шашками.

Я про этот фильм слышал много, но посмотреть пока не довелось. Назывался он "Кобра" – со Сталлоне в главной роли. Тогда в нашей среде два самые популярные героя уважение вызывали – Арнольд и Сильвестр и их, на тот момент, главные персонажи – Терминатор и этот самый Кобра. Гриня рассказывал не то чтобы нудно, но получалось у него не так забористо, как у нашего трудовика Степана Викторовича, который на каждом уроке, пока мы потели над шлифовкой деталей с военного завода, травил новую байку про посмотренный им на выходных американский боевик. Трудовик имел видак – и этим всё сказано. Стоил такой предмет роскоши тогда половину нового автомобиля. Не жадный и болтливый счастливчик трудовик здорово скрашивал мне часы ненавистного мне предмета – "Труд". Позже, когда "Труд" заменили на учебно-производственную практику на комбинате (да ещё утром!), где предполагалось обучать школьников общественно полезному ручному труду, делая одним целым нас со станками, я забил. Мастера, хмурые дяденьки с мозолистыми руками и серыми щеками, никакими историями нас не развлекали, – не до того им было, – следили только, чтобы не особо отягощённые интеллектом граждане подросткового возраста своей квадратной башкой фрезу не боднули. А такие случаи случались. Но это было потом, через год, а пока я ходил на "Труд" и, вместо выпиливания из оргстекла брелоков, слушал смешливого, пухлого Стёпу.

Гриня на тот момент считался лучшим другом Феди – его поверенным во всех делах. Они тусовались вместе каждый день. Не разлей вода. Федя – главный, а Никиша-Гриня – второй номер. Не знаю, что произошло, мои мысли витали где-то далеко – в облаках фантазии. Я заново переживал, переиначивал рассказ Грини о фильме и не заметил, как обычная мальчиковая возня переросла в драку.

Федя налетел на Гриню. Что-то ему там не понравилось в словах друга и покатились какашки под гору. Гриня потешно прыгал вокруг Феди, прижав правый кулак вплотную к его остренькому носу. Федя мало того, что был крупнее, он в делах кулачной расправы оказался искушённее (не очень, но этого для показательной порки хватило). Гриня за все две минуты махача, мне кажется, так и не попал по противнику, Федя же бил точно, раз за разом попадая по кулаку Никиши, а тот уже рикошетил в нос. После нескольких таких таранов потекла кровь. Слабый нос у Грини, что и не говори.

Кончилось всё слезами. Гриня потёк телом и духом. В расстёгнутой куртке, взлохмаченный и грязный он убежал. Ничего удивительного – пиз*елки в школьном дворе не редкость, а будни. Неприятно удивило меня другое – реакция Феди на унижения его, бывшего пять минут назад самым близким другом Грини. Федя, принимая поздравления от остальных прилипал (выигрыш в драке не только всегда укрепляет твой авторитет, но и стороннего наблюдателя заставляет победителю петь дифирамбы; получается это нечаянно), кривил губы в презрительной улыбке и хвастался:

– Он прижал руку к носу. Вот так, – Федя, шутовским образом присев, расставив ноги, передразнивая нелепую боевую стойку Грини, показал карикатуру на друга. Мне такое его поведение не понравилось и поэтому сразу расхотелось лезть вперёд с поздравлениями. – Зачем? Я ему туда раз сунул, второй, ну и он заныл. Пускай поноет уродец с сиськами. – Действительно, Гриня страдал таким дефектом – жирная грудь. Сам не толстый, а сиськи подкачали. И вот его друг начал потешаться над этим его недостатком. Почему? Ну почему люди такое дерьмо?

Мне захотелось как-то внести ясность в произошедшее, остаться честным и не стать участником импровизируемого шабаша по развенчанию бывшего любимчика авторитета. Федю я не оправдывал, видел его слабость и подлость (про которые, впрочем, я очень скоро забыл), но поведение остальных мне было не понять. НИКОГДА. Им-то Гриня ничего не сделал. Никак не оскорбил, не задел. Только что они с ним вместе веселились, и вот уже закидывают дерьмом, крича: "Струсил! Заплакал от боли! Баба с сиськами!" – и: «Хи хи, хи хи, хи хи». Как же тут не перевести ситуацию на себя. Моя хорошая память на мои собственные болячки, причинённые мне кодлой бесчувственных волчков, заставила подать голос в защиту Грини. И опять получился эффект временного героя, приковылявшего из произведения про военную доблесть:

– Он не от боли заплакал, а от обиды. Каждый мог заплакать. Это понятно. Важно, что он от драки не ушёл. – Ремарка: о моём заочном заступничестве Гриня так и не узнал, а оно его спасло от части неприятностей, которые неизбежно следуют за полученными тумаками в проигранной подчистую драке.

На меня так странно посмотрели. И Федя, как самый умный среди нас, тоже что-то, если не понял, то почувствовал. Празднование опущение кулаками Грини скомкалось, скатившись с повышенных тонов на обычный разговор. Первый отвалил Стасик, ему до дома было добираться дольше других. Потом Культяпкин. Втроём – я, Федя и Пончик – мы перешли дорогу и, меся снежную слякоть, побрели по району. На перекрёстке постояли, посмеялись над анекдотом (Федя умел разрядить обстановку) и разошлись.

История имела продолжение. Гриня, отколовшись от свиты Феди, остался без защиты и сразу примерил на себя шкуру жертвы. Бычата не на следующий день, а через неделю где-то просекли, в чём дело. Чижов сказал фас, Хмелёв одобрил. Гриня стал Бонч Бруевичем, Сисястым и дешёвой шмарой Защеканкой. На переменах ему доставалось наравне со мной и даже, наверное, эмоционально он страдал больше. Я привык, сжился, терпел, копил ненависть, болел страхом и ждал часа расплаты, а он ничего не понимал, он никогда не подвергался такой организованной травле и всегда считал себя выше всего этого. Его все эти плевки на ниже его стоящих в школьной иерархии недосуществ никогда не касались. И вот однажды проснулся и оказался там внизу, среди них, среди нас. Не на самом дне, но в поносе по горло.

Угадайте, кто, понаблюдав за тем, как Гриня страдает от регулярных побоев и обстрелов жеваной бумагой, присоединился к гончей своре? Да, этим человеком стал Федя. Сначала он натравил на Гриню Пончика. Они зарубились после школы. Вообще без повода. Пончик его толкнул, Гриня не стерпел – одно дело бычата, а другое дело Пончик.

Если не везёт, так не везёт. Гриня продул и эту драку. До сих пор у меня перед глазами стоит утоптанный за школой снежный пятачок, обильно политый кровью Никишы. Алые отпечатки капель крови с пятикопеечную монету в ореоле из лучей-чёрточек и по краям площадки размазанные в розовую кашу, затёртые борющимися телами пятна, обозначающие границы арены ушедшего в прошлое эпического сражения. Скорее всего, если бы я видел саму драку, а не только слышал о ней и потом, отведённый чуть ли не за руку злорадным Федей, не наблюдал её итоги в оранжевом свете фонарей, то мне этот случай так сильно в память не врезался бы.

Ладно. Кому-то этого показалось мало. Понятно кому? Федю не устроило место стороннего наблюдателя. На перемене, ну, как всегда, Гриню зажали в аппендиксе и принялись месить, как дрожжевое тесто. Чижов, Захар, Федя и Аист. Хмелёв отсутствовал по уважительной причине больного горлышка. У него наблюдались постоянные неполадки с гландами до тех пор, пока родители, устав от вечной ангины сына, не поместили его в больничку, отдав врачам на операцию по их удалению.

Я стоял в сторонке, мне сегодня не перепало. Новая жертва – новая кровь. И Грине не повезло. Били его так – зажав углу, например, Захар толкал в грудь, Чижов бил своим понтовыми бутсами иностранного производства с толстой жёлтой, ребристой, полупрозрачной подошвой по ляжке, Аист отвешивал подзатыльник, а Федя заканчивал щелбаном в прыжке. Затем шли оскорбления, и круг мутили заново. Двадцать минут отдыха превращались в два века пытки.

Не знаю как, – мне такие фокусы удавались раза два, и то, когда я находился на краю беспамятства, в угаре муштры характера моими учителями кастовыми бычатами, – Гриня вырвался, ускорился торпедой, уходящей за горизонт и срулил в неизвестном направлении. Меня его побег не воодушевил. Оставаться наедине с распаренными друганами Чижова мне было совсем не здорово. Они вполне могли переключиться на меня, если бы не Федя, подошедший ко мне и, как ни в чем ни бывало, заведший разговор про то, какие книги я люблю. Люблю? Шутник. Я их вообще никогда не читал. За всю жизнь из весомого, не совсем детского, – про Карлсона и русские народные кровавые сказки исключаем, – прочёл "Руслан и Людмила", "Три мушкетёра", "Двадцать лет спустя". Не густо. А Федя читал по-взрослому. Он мне говорит, я делаю вид, что слушаю, поддакиваю, а сам слежу за компанией Чижова, обсуждающей достоинства больших женских титек и то, как эти женские прелести идут Бонч Бруевичу. Может быть, мне всё это снится? И я на самом деле сейчас сплю в бунгало на каком-нибудь тропическом острове под шум волн атлантического океана. А мой беспокойный мозг компенсирует спокойствия мира вокруг тревожной дичью тёмных фантазий о никогда не существовавшей в реальности школе юных палачей.

Мысли о вечном были грубо прерваны, но не так, как бы мне того хотелось. В полумрак аппендикса ворвался ураган в виде высокого старшеклассника со светящимся изнутри гневом лицом фурии мести местного розлива. Раздавая удары направо и налево, он носился по закутку и карал обидчиков его брата. Старший брат пришёл на выручку Грине. Гриня не выдержал и заложил своих мучителей. Что ж, считаю, он поступил правильно. Молоток. Каратель, словно умная ракета с автоматическим наведением, выбирал правильные цели и обрушивал на них удары. Личности наших хулиганов были ему хорошо известны и подробно описаны братом, и он не ошибался – бил лишь тех, кто этого заслужил. Расправа в его исполнении заняла всего несколько секунд. Последним получил Федя, его ударили в живот, куда-то там в район солнышка, он согнулся, как и остальные, и мирно прилёг на линолеум. На меня сверкнули фары осатаневших глаз карателя, и брат Грини убрался восвояси.

Убедившись, что угроза миновала, поверженные бычата и мой дружочек Федя ожили. Не так уж им и досталось. Били их в корпус, по рёбрам, в душу, и после никто зубы не выхаркивал. Жаль. Федька вскочил одним из первых, перестав корчить губы в овал страдающей буквы "О", он, обращаясь ко всем присутствующим, заявил:

– Не больно совсем. Он не попал, так не сильно и тыкнул. Херня.

Федя хвастался, что ли? Опять я не понимал. Он гордился тем, что закосил под отпи*женного одним ударом лоха? В чём тут гордость-то? Кто знает, пусть пишет мне письма. Его поддержали и другие терпилы, солидно заявив, что брат Грини – петух и слабак, и ничего-то он им не сделал. Ну-ну. Как бы они ни хорохорились, с той самой расправы в аппендиксе Гриню никто из них и пальцем больше не тронул. Лаять на него не перестали, но хвосты не поднимали. Гриня остался Бонч Бруевичем и Сисястым, но обходился без синяков. Один лишь Пончик продолжал на него наезжать, но это из другой оперы. Что-то личное. Бывает, что парни просто друг друга терпеть не могут и мириться с присутствием своего врага в классе не хотят. При мне они дрались раз пять. Пончик вышел победителем четыре раза и один раз посчастливилось Грине.

Для меня вся эта история кончилась тем, что бычата вернулись ко мне, к их незаменимому Какашину. Фу. Час освобождения близок. Я знаю, правда освободит меня. Но не в этой жизни, друзья. Не в этой жизни.

### Глава 8. Жадность – это плохо – да, да, да, да

Знаете, если вокруг тебя столько дерьма, и ты постоянно попадаешь в неприятные истории, а люди, с которыми ты общаешься, тебя подставляют и кидают, это может значить, что с тобой что-то не так, а не с миром. Ты либо лучше, либо хуже мира, тебя окружающего. Заслуживаешь ли ты наказание? И да, и нет. Всё зависит от того, какие ты делаешь выводы из пропущенных тобой ударов в морду.

Антон Шавырин заболел ветрянкой. Проболев десять дней, появился на улицы со следами зелёнки на лице, за что тут же от Елисея получил кликуху – Зелёнка. Я его так никогда не называл ни в лицо, ни за глаза, остальные – только в путь. После одного случая его не очень-то и уважали. Елисей учился с ним в одном классе и как-то, когда мы сидели в тёпленьком подвале и слушали на магнитофоне, принесённым Лёхой Завром, записи «Айрон Мэйдон», он поведал нам о том, как Тошка оступился, нарушил негласное правило не идти на разводки по деньгам.

В их классе помимо Дивова и Гринько жило само школьное зло – первый по приводам в милицию, ученик третьегодник Штыков. Он по возрасту был старше всех, но и по сравнению с одногодками был физически развит не по годам. С рябой рожей, тяжёлым черепом с высоким лбом, маленьким ртом пиявки, подтянутый, с широкой костью. Настоящий монстр – кошмар для одноклассников и всей школы. Он даже на нашего директора Губмана Абрама Михайловича кидался. Было это так: Штыкова, в очередной раз, за хулиганство выгнали с урока, отправили к директору на объяснения. Он пошёл. Дальше – легенда, но думаю в максимальном приближении к истине. Штыков не стал выслушивать нравоучения, а послал Губмана на йух и захотел показать своё превосходство в кулачном бою. Круто. Немного силёнок не рассчитал, а так – зачёт. Директор, мужчина не робкого десятка, имевший ежегодный опыт нападений на него горячо любимых им выпускников, не растерялся, скрутил хама, надавал по щекам, сам при этом обзавёлся бланшем на скуле, но торжество школьной власти и справедливости утвердил. Наверное, это единственный случай, когда Штыкова сумели осадить, в остальных происшествиях он показал себя яростным, безбашенным бойцом. Говорили о нём шёпотом, и даже между собой никаких негативных отзывов не позволяли. Трусили.

Антону не повезло очутиться у него на пути: во-первых, когда он был не в духе, а во-вторых, когда моему первому другу на новом месте вздумалось хвастаться перед одноклассниками хоккейными крагами, купленными ему накануне родителями. Тошка любил хоккей и умел отлично рассекать в модных коньках "Динамо", с клюшкой наперевес, на катке стадиона каждый вечер после уроков. Я кататься не умел, и моя мама не могла из своих скудных средств выделить мне нужную сумму на покупку таких крутых коньков (отчим всю свою зарплату пропивал, домой принося лишь скандалы да перегар), но Тоше я не завидовал. А вот Штыков такие штуки из магазина, с пылу с жару, ценил. Краги его заинтересовали.

Антона затянули к толчкам, и там Штыков снял с него краги, а чтобы это не выглядело как грабёж, назначил за них выкуп. На самом деле вполне разумную сумму, особенно учитывая стоимость краг.

Я так скажу: ситуация хреновая – как не поступи, ты подставляешься. Отсутствие краг дома вскоре бы заметили. Рассказать о буйствах Штыкова – означало бы автоматически загнать себя в крысы и получать до самого выпускного вечера Штыкова. Смолчать и оставить краги у Штыкова, даже если бы удалось отвертеться от родителей, – тоже не вариант: вслед за крагами можно было лишиться ботинок, электронной игры "Ну, погоди!" и всяческих других ценных вещичек, которых у Антона хватало. Повторюсь: его семья не бедствовала. Оставался вариант заплатить выкуп и стать терпилой. Драка – не вариант, я уже объяснил, почему. Антошка выбрал деньги.

На следующий день он принёс Штыкову требуемую сумму и при всём честном народе отдал долг, а взамен получил краги. Сначала, правда, крагами угостили его темечко, а потом, сжалившись, отдали. Урок Антон усвоил и больше ничего такого интересного в школу не таскал. Прибеднялся и хитрил, но вот уважение одноклассников потерял, и в скором времени пренебрежительное отношение к нему из школы перекочевало к нам во двор. Ну, а вы бы сами как на его месте поступили?

Я Антона понимал, остальные гнобили, и он всё чаще отказывался от общения с дворовым коллективом в пользу личных контактов с членами этого же коллектива поодиночке. Всё же он имел много такого, чего не было у большинства из нас – жвачки, калькулятор, та же игра "Ну, погоди", потом появился и видак. Получалось так – в группе шоблы с ним обращались пренебрежительно, а когда приходилось гулять кому-либо из них только с Зелёнкой, то создавалось впечатление дружбы – не разлей вода. Всё это противно до ужаса. Особенно в таких левых подходах преуспел Елисей. Он жил с Тошей на одной с ним лестничной клетке и частенько зависал у него в гостях, а на улице продолжал от него нос воротить. Меня все эти подковерные интриги повышения статуса и внутригруппового рейтинга доминирования не трогали, я с ним общался всегда ровно и не за то, что он мне давал поиграть в ловлю волком яиц в корзинку. К сожалению, как потом оказалось, он этого не ценил. Ни капельки не ценил, что, естественно, обидно, но нормально – он не обещал быть мне верным другом по гроб жизни, а мои представления о дружбе – моя головная боль.

Сильнее всего прилетает, когда этого не ждёшь. Известная истина, подмеченная и озвученная Тайсоном. Возвращаясь из школы, я, зайдя в подъезд, стал обстукивать свои красные сапоги (мне за эти, похожие на женский атрибут обуви, сапожки доставалось в ту зиму чаще, чем по остальным придиркам, но других в моём гардеробе не было: денег нет – ботинок тоже нет), случайно посмотрел под лестницу и заметил спокойненько лежащую на пузе женскую сумочку. Из коричневой кожи, форма квадрат, с молнией и двумя длинными ручками. Не такая уж и элегантная, кондовая, а значит – прочная. Что она здесь делает? Не раздумывая, схватил её и наверх – на свой этаж. Помучавшись с замком, попал в перевозбуждённом состоянии в квартиру. Дома никого. Отлично. Разделся, перешел в комнату, расположился на постели, приступил к потрошению.

Косметичка – помада, пудреница, зелёные тени. Ключи, очки, платок. Ага! Цепочка – и проба, значит – настоящее золото, кошелёк с мелочью, а ещё четвертак – настоящие советские полновесные двадцать пять рублей. Для меня – целое состояние. Радостное событие. Мне просто хотелось с кем-то поделиться радостью, и я позвонил Тошке. Он оказался дома:

– Привет!

– Привет!

– Заходи ко мне, я тебе кое-что покажу.

– Мне уроки нужно делать. – Ну, завёл нудяк.

– Брось, не пожалеешь.

– Да в чем дело?

– Короче, я сумку нашёл, а в ней золотая цепочка и деньги.

– Да? На пидора ответишь? – Слышу удивление и заинтересованность.

– Ага. Зуб даю. Ну что, ты придёшь?

– Конечно, через пять минут. – О, уже заговорил скороговоркой.

Пока я его ждал, деньги я спрятал в мою записную книжку, засунув купюру между страниц. Обычное дело, я так делал со своими вкладышами из-под иностранных жвачек. Деньги и вкладыши уживаются в книжке нормально, мне так кажется. Только я успел убрать книжку в ящик стола – звонок в дверь. Пришёл Антоша, да ни один, а с Елисеем. Его-то я не звал. Но не выгонять же Елика. Они разделись, прошли в комнату.

– Показывай, что тут у тебя. – Елик, как всегда, был деловит, когда речь заходила о деньгах.

Я недовольно мялся у стола, смотрел то на Елика, то на Тошу.

– Чего тормозишь? Антон говорит – ты сумку спёр.

– Не спёр, а нашел.

– Где? – Тоше было интересно.

– В подъезде, она под лестницей лежала.

Я достал сумку из-под телевизионной тумбочки и показал им. Елисей взял ее у меня, и они вместе заново вывалили из сумки всё ее содержимое на кровать. Не стесняясь меня, как бы хозяина сумки, они стали делить косметику и остальные вещи.

– Ты говорил, что цепочку нашёл и бабки? – Тоша смотрел строго и вопрошающе. Удивительно, что с людьми делает алчность.

– Да. Смотрите. – Цепочку я показывал с гордостью. Вот, мол, какой у меня трофей.

Жадность в их сердцах разгоралась, цепочка переходила из рук в руки, пока я не отобрал её и не положил к себе в карман.

– Слушай, Димон, – начал Елик, – отдай цепочку нам, так будет справедливо.

Я слегка припух. Так им хотелось меня обобрать, а не порадоваться вместе со мной.

– Так вы и так вон косметики набрали, можете и сумку забрать.

– Так нечестно, – закрутил головой мой кровный брат Тоша.

– Это же я нашёл, а не вы. Какие вопросы?

– Ты же в нашем доме нашёл, значит, и нам полагается доля, – нагло заявил Елик.

Тупой развод! Ничего себе друзья. Послать их? Да.

– Всё. Давайте, вам пора идти. Сейчас мама придёт. До новых встреч, мальчишки.

Елик нехотя встал, за ним Тоша.

– Как хочешь. Смотри, пожалеешь.

Угроз мне их ещё не хватало.

– Ладно, поглядим.