# Крылан

Виталий Домбровский

Повесть о любви – невероятная история иммиграции синтетического существа.

# Виталий Домбровский. «КРЫЛАН», или. Невероятная история иммиграции синтетического существа. повесть

…Главному человеку в моей жизни —

любимой жене Галине —

с благодарностью посвящаю

## Эпизод первый. Детство

Маленький Арик побежал гулять, как обычно, очень рано. Это, однако, не помешало его бабушке нарядить внучка как на парад – белый матросский костюмчик, новые белые сандалики, белые гольфики. Заставила надеть на стриженую головку белую пилоточку с красной кисточкой и аккуратно вышитой красной звездочкой. Боже, какая прелесть!

Маленький Арик уже на крыльце проглотил стакан клубничного киселя и выскочил бабушкиной квартирки, как птичка на свободу. Счастье, огромное светлое летнее Счастье схватило его своими солнечными пальцами и понесло по утреннему двору мимо гигантских кустов золотых шаров, мимо всеми любимого тутового дерева, мимо крылец соседей.

– Ха-ха! Хи-хи! Привет, Карапуз! Привет, Командир! Привет, Драчун!

Пацаны в застиранных шортах, дырявых майках, искореженных, тертых сандалиях встретили дружка без удивления. Что поделаешь – несчастный московский ребенок! Интересно только, как он полезет в этом костюмчике на дерево? А лазить-то придется, игру в казаков-разбойников сегодня еще никто не отменял.

– Ты бы хоть пилотку в карман сунул, – дружелюбно посоветовал Драчун.

– А что это ты с утра, как фраер, вырядился? – съязвил Командир, слезая к ним по каштану прямо со своего удивительного зеленого балкона. Он был чуть взрослее, уже перешел в третий класс, и ему позволено было немножко похамить сотоварищам. – В гости, что ли, собрался? – командирским тоном добавил он, раздавая всем пацанам леденцы-сосучки.

– В гости мы пойдем завтра. Просто папа вчера приехал, – оправдался Маленький Арик.

– Ну ладно, побежали! – заторопил всех Карапуз. Он был самым младшим, но самым непоседливым и боевитым.

Они перебежали через дорогу и ворвались в их любимый Гагаринский сквер. Прекрасно ухоженный, просторный, он всегда был главным плацдармом для всех их нехитрых игр. Здесь изобиловали кустарники, огромные клумбы с высокими цветами, множество плакучих ив – полная лафа и для казаков, и для разбойников: есть где спрятаться, отсидеться, есть где побегать, поноситься. И не по законам парковой геометрии, не по периметру, а по законам Детства – только напрямик!

Однако мальчишки никогда не мешали курортникам, собирающимся на скамеечках вокруг пруда, оформленного в виде полумесяца рядом с белой стелой, увенчанной головой улыбающегося Гагарина. Никогда они не сбивали с ног мирно прогуливающихся гастритников и язвенников, своим ударным социалистическим трудом заслуживших путевочку на Минеральные Воды. Нет, они не бегали по хрустящим кварцевым дорожкам, они порхали над травой, ползком пробирались сквозь заросли полутораметровых гладиолусов, тарзанами летали с ветки на ветку, потому что они были здесь хозяевами.

– Слушай, – спросил Командир Маленького Арика, когда они уже сидели на иве, прячась от казаков, – а твой папка когда приехал?

– Вчера. Я же сказал!

– А мамка тоже приехала?

– Нет, у нее сессия.

– Чего у нее, это где? Сильно болит?

– Нигде у нее не болит, сессия – это экзамены в институте!

– А… Понятно. Папка, значит, один приехал?

– Один.

– А привез че-нибудь?

– Че?

– Вот я и спрашиваю – че привез-то?

– Колбасу московскую. Бабушке духи…

– Болван! Тебе-то че привез? Подарочки привез?

– А, подарочки! Привез… Фломастеры.

– Да ты че! – заорал Командир. – Китайские?

– Откуда я знаю?

– Зэканско![1] Че делать будешь?

– В смысле?

– С фломастерами че делать будешь?

– Рисовать… Папа еще альбом привез… Красивый такой! На сто страниц!

– Балда! – Командир постучал Маленькому Арику костяшками пальцев по лбу. – Часть фломастеров отнесем Меняле из шестнадцатого и обменяем их на порох. Он порох у своего папки прет, а меняет, гад, только на фломастеры и больше ни на что! Понял? А один фломастер оставим и вечером Шепелявку попросим письку показать! Не думаю, что откажется… За фломастер – покажет!

Так и порешили.

В казаков-разбойников играли все утро, потом надоело.

Пошли помочить ноги в Гагаринском пруду. Сняли сандалики, Маленький Арик предложил ловить головастиков. Ловили головастиков, стоя на мраморном бордюрчике пруда на коленях. Ловили и бросали их обратно. Потом Командир поймал лягушку, пацаны надули ее с помощью соломинки, вставив ту лягушке в попу. Она нырять теперь не могла, но уплыть – уплыла.

Сильно набрызгали вокруг, и из-за этого Маленький Арик вдруг поскользнулся и упал в грязную, цветущую воду. Он тут же полез наверх, было неглубоко – только по пояс, и его быстро вытащили. Пацаны хохотали от души, все были довольны, да и сам Маленький Арик не очень-то и расстроился. Но что теперь делать? Раздеться и сушить одежду или так домой пойти? Ведь он был насквозь, просто насквозь мокрый! А дома бабушка, она, наверное, не очень будет рада за новый костюмчик.

Мальчишки предложили пойти отстирать матросский костюмчик от тины где-нибудь в чужом дворе, а потом быстро высушить его на солнышке, вон жара какая! Тогда бабка, так грубовато они называли всех, в том числе и своих, бабушек, ничего не заметит.

– Заметит! – сказал Маленький Арик и решил идти домой. Он был честный, очень честный мальчик и уже умел отвечать за свои поступки. Пацаны провожали его до крыльца…

Конечно же, он был наказан – ему запретили после обеда выходить во двор. Это было ужасно! Пообедали всей семьей – папа, бабушка, дедушка и Маленький Арик. За обедом папа спорил с дедушкой и обозвал Брежнева маразматиком. Дедушка бросил ложку в тарелку зеленого борща и сказал, что папа там, в Москве, совсем перестал разбираться в людях.

После обеда папа уехал в Ессентуки к родственникам, сказав, что вернется завтра. Дедушка подремал немножко, водрузил на голову свою неизменную кучерявую серую кепку и отправился в библиотеку изучать материалы какого-то пленума. Сказал, что придет к ужину. Бабушка занялась глажкой, а Маленький Арик принялся скучать.

Он сидел в большой комнате и разглядывал в сотый, нет, в тысячный раз махровый коврик на стене. Звери учат математику на опушке леса. Эти звери на коврике были ему такими родными! Но все равно было очень скучно.

Потом он пытался развлечь себя еще чем-нибудь, но все больше и сильнее его занимали и манили звуки, доносившиеся со двора. Там играли мальчишки. Друзья! Без него!

Минут через несколько Маленький Арик стал приставать к бабушке и проситься на улицу. Он знал, что он виноват и должен отбыть наказание, что это правильно и справедливо, что его наказали. Но он так хотел на улицу!

Бабушка и слышать не хотела. Она сосредоточенно утюжила дедушкины кальсоны и втолковывала внучку наставительным тоном, что он не какой-нибудь беспризорник, что он из интеллигентной семьи, что он должен вести себя как следует и вообще должен отвечать за свои поступки. Маленький Арик всегда отвечал за свои поступки, и он почти что сдался, почти уже свыкся с мыслью, что сегодня больше не пойдет на улицу, но тут он неожиданно вспомнил про фломастеры и расстроился окончательно: он же страшно подвел товарищей!

Товарищи, очевидно, тоже вспомнили про фломастеры и гуртом явились его выручать. Карапуз поднялся на их крыльцо, заглянул в дверь и позвал бабушку. Бабушка ответила ему из комнаты, и они принялись вести переговоры об освобождении узника. Маленький Арик сидел в глубине комнаты и не видел Карапуза. Он боялся вмешиваться, чтобы ничего не испортить. Его и Карапузова бабушки были добрыми соседками и подружками, Карапуз со своей сестрой Шепелявкой и всем своим семейством жил прямо над ними на втором и последнем этаже их многонаселенного старого дома. И у них был телевизор!

…Потом к переговорам подключился Командир. Его мама была медсестрой в одной из пятигорских детских поликлиник, и ее все очень уважали. Командир был понаглее – он прошел прямо в квартиру и встал у бабушки за спиной. Он был хитрый и сразу же заявил, что Маленького Арика толкнул в пруд чужой мальчишка и что Маленький Арик совсем не виноват. Это, конечно, была ложь, но Маленький Арик почему-то промолчал, а бабушка как-то очень даже хорошо на это отреагировала и вдруг заявила, что она уже все простила и что они могут забирать ее внука.

– Что, правда? Можно? – не поверил своему счастью Маленький Арик.

– Можно, но только осторожно! – добавила бабушка. Она любила так говорить. Маленький Арик молниеносно собрался, сунул в карман упаковку драгоценных фломастеров и потихоньку ускользнул из дома, даже не поцеловав бабушку. Нет, он был очень ей благодарен и еочень ее любил. Просто боялся промедлить, а вдруг она передумает!

Они помчались вниз по улице, нашли Менялу и показали ему фломастеры. Меняла чуть слюну не пустил, завороженно разглядывая разноцветные драгоценности с белыми колпачками. Долго уговаривать его не пришлось. Он забрался через узкое подвальное оконце в отцовский охотничий погреб и вскоре извлек на свет пол-литровую банку бездымного пороха. Мальчишки стояли на стреме, следили, чтобы не появился кто-нибудь из взрослых. Трофеи передавались из рук в руки. Меняла потребовал, чтобы его пригласили, когда будут что-нибудь взрывать.

– Обязательно! – наврали мальчишки и убежали.

Они уже знали, как именно используют этот порох. У Командира в подвале хранилась картонная модель крейсера «Аврора». Он ее даже лаком покрыл снаружи, и ее теперь можно было на воду спускать. Так они и сделают! Напихают внутрь корабля порох и спустят его в Гагаринском пруду на воду, а потом будут бросать в него с берега горящие спички. Если спичка попадет через отверстие дымовой трубы внутрь – корабль взорвется. По-настоящему! Вот будет здорово! Как в кино!

Командир залез по дереву к себе на балкон и вскоре спустился с несколькими коробками спичек. Он вообще был мастак, мальчишки очень его уважали. Драчун предложил прямо сейчас бежать в сквер и заняться делом, но тут они увидели Шепелявку. Толстая косоглазая Шепелявка шла со своей подружкой и подружкиной мамой, явно с рынка. Мальчишки уже приготовили для нее самый красивый фломастер – лиловый. А красный, последний, оставили для себя – нарисовать на бумажках красные флаги и украсить ими «Аврору» перед легендарным спуском на воду. Шепелявкина подружка Пискля была такой же жадиной, воображалой и дурой, но Командир вдруг притянул пацанов к себе и заговорщицки зашептал:

– А давайте Пискле тоже фломастер дадим! Красный! Пусть обе свои письки показывают!

– Зашибись! Атлэ![2] – загомонили пацаны.

– Только сначала флаги нарисуем! – уточнил Маленький Арик.

– Правильно! – Командир хлопнул его по плечу и почему-то опять спросил. – А твой папка больше ничего не привез?

– Не, больше ничего… Духи бабушке…

– Ну ладно. Пошли.

Они построили немного рожи девчонкам, которые с важным видом отправились к Пискле домой, потом забрались со стороны посудного магазина в узкий проход за сараями и там уселись.

Здесь у них был штаб, отлично оборудованный и, конечно, засекреченный. Они нарезали флажки и закрасили их красным цветом, Маленький Арик зачем-то на одном из красных флажков лиловым фломастером нарисовал цветочек. Его обозвали дебилом и закрасили цветочек лиловой пятиконечной звездой.

Нормально получилось.

Потом услышали девчачьи голоса – это Шепелявка с Писклей выбежали во двор поиграть. Пора было действовать. Мальчишки гуськом протиснулись в обратном направлении и отловили девчонок уже на выходе со двора.

– Куда собрались? – грубовато осведомился Командир.

– В дочки-матери играть. Глисте из третьего номера мать куклу новую купила. Говорящую!

– Ерунда! – отрезал Командир. – Говорящих кукол не бывает!

– Нет, бывает! – взорвались девчонки.

– Говорю вам – у нас кое-что получше есть! – И он, как фокусник, выкинул из-за спины руку с двумя яркими фломастерами. Девчонки выпучили глаза. Первой в себя пришла сообразительная Пискля:

– Че это? Фломастеры? Твои? Где взял?

– Наши! – гордо заявил Командир. – К нему папка приехал, сто штук таких привез!

Он ткнул Маленького Арика в бок, чтобы тот подтвердил. Тот ответил молчаливым кивком, пытаясь не дышать секундочку, чтобы не показать, как ему больно от тычка.

– Ну вот, хотите – будут ваши? – продолжил Командир свою победоносную речь.

– Как это? Задаром? – влезла Шепелявка, которая сама ничего никогда просто так не делала, даже задаром не глотала вкусную аскорбинку, которую ее маме порекомендовала Командирова мама-медсестра.

– Держи карман шире! За такие зэканские фломастеры можно че хочешь в мире выменять! – Командир перешел к деловой части переговоров.

Девчонки согласились, долго не раздумывая.

Детвора забралась в самые густые заросли барбариса в глубине сквера и расселась полукругом на небольшой темной площадке в полутьме густой листвы. Девчонки потребовали сначала передать им товар.

Чтоб без обмана!

Командир подразнил их, конечно, немножко, но отдал все-таки драгоценные фломастеры. Пискле – красный, Шепелявке – лиловый. Девчонки, не выпуская из рук свои трофеи, задрали платьица, прижали подолы подбородками к груди и опустили до земли трусики.

– Поближе подойди! – по-хозяйски скомандовал Командир Шепелявке.

– Сам подойди! – огрызнулась Шепелявка. – Хочешь смотреть – смотри!

Мальчишки, кроме маленького Карапуза, стали внимательно разглядывать то, чего добивались такой высокой ценой. Драчун даже потянулся пальцем, но Шепелявка тут же стукнула его по руке.

– А ну! – одернула она его.

А Пискля вдруг сама пододвинулась к нему и весело пропела:

– На, мою потрогай!

Карапуз с Командиром стали вместе трогать, а Пискля принялась хихикать.

…Спугнул их какой-то шум поблизости. Они стайкой выскочили из кустов. Оказалось, что это пьяница упал в их кусты и теперь, дико рыча, безуспешно пытался подняться. Они поржали над ним, но их пристыдила какая-то тетя.

– Пьяный… Грешно смеяться! – сказала она, погрозила им перебинтованным указательным пальцем и поспешила помочь пьяному подняться. Детям было наплевать, и они побежали к пруду. По дороге Драчун изображал из себя пьяного, несколько раз падал, а девчонки с веселой руганью его поднимали.

На пруду они засыпали порох в трюм «Авроры» и торжественно спустили ее на воду, тихонько оттолкнув от берега. Крейсер поплыл, правда, как-то боком, но это было неважно. Три маленьких бумажных красных флага гордо реяли над «Авророй». Все три почему-то на корме.

Они стали чиркать спичками и быстро бросать их в корабль, стараясь попасть в не очень-то широкое жерло одной из его труб. Даже девчонкам дали попробовать. Им все никак не удавалось попасть куда надо, а прудик вскоре заполнился множеством плавающих спичек. Несколько спичек, правда, упали на борт «Авроры» и даже еще продолжали некоторое время гореть, но это было совсем не то.

Тогда Командир придумал привязать к палке газету, поджечь ее и таким образом просто запалить этот чертов корабль. Так и сделали. Командир самолично стал тыкать в трубу «Авроры» и вскоре ее перевернул. Вода захлестнула корабль, все труды пропали. Флагман революции плавал кверху дном, порох высыпался из него и поплыл вокруг какими-то серыми пятнами. Драчун сказал Командиру, что он козел, и они тут же, не сходя с места, подрались.

Потных, грязных и поцарапанных, их разняла соседка, которая оказалась рядом – ходила к кинотеатру за квасом. Пацаны успокоились, Командир даже сказал, что вытребует у Менялы все фломастеры обратно: взрыва-то не получилось! А не отдаст – в морду получит! Он был очень расстроен и жаждал хоть какой-то сатисфакции. Они отправились во двор, так как вечерело, и действительно – скоро бабушки с разных сторон двора принялись звать их на ужин.

О, покушать после тяжелого дня они любили!

Поздно вечером после ужина они собрались под тутовником посреди двора и стали рассказывать друг другу страшные истории. Это у них было любимым занятием перед сном. Под огромным куполом южного звездного неба эти посиделки всегда были окутаны ореолом романтики и таинственности.

Маленький Арик голосом настоящего сказочника рассказал приятелям историю про семерых голландских моряков, которые сошли на берег в Милане, зашли в таверну и там один за другим стали исчезать, а их друзья стали обнаруживать то там, то сям их останки – то палец с татуировкой в тарелке супа, то глаз в пирожке. На ходу придумывал. Пискля так боялась, что даже прижалась к Маленькому Арику. А потом, когда расходились, сказала:

– Ты такой умный… Так интересно было… Только я совсем не боялась! – и убежала, шлепая сандалиями.

Ночью Маленькому Арику впервые приснились голенькие девочки.

Но не такие, как Шепелявка или Пискля, а какие-то худенькие, с большими печальными глазами. Они были похожи на цыганскую девочку, которую Маленький Арик однажды видел в толпе цыган, проходящих по их улице. У них были длинные черные волосы, выпяченные животы и длинные худенькие ножки. Маленький Арик так пожалел их во сне! Ему почему-то очень нравилось, что они такие несчастные и такие голенькие. Какой волшебный был сон!

Утром Маленький Арик проснулся совсем рано, все еще спали. Он вообще всегда просыпался очень рано. Он пробрался мимо храпевших бабушки и дедушки и выскочил во двор в одних трусиках.

По ореху, раскинувшему свои мощные зеленые руки в самом дальнем углу двора около страшно вонючей общей уборной, он залез на самую его верхушку и помахал рукой мирно царящей над городом зеленой горе – здравствуй, Машук!

Он посидел еще немного на суку, зябко прижавшись к кожистому стволу дерева, наблюдая, как тяжелый утренний туман рассеивается и как все больше и больше проявляется вершина старой кудрявой горы. А вот уже видны телебашня и новенький фуникулер!

– Ты что, спятил? – позвал его кто-то снизу. Это был Карапузов папа, он был шофер, водитель городского автобуса, и уходил на работу обычно очень рано. – Слезай давай! Иди, я тебя сниму! – позвал он опять. Маленький Арик немного спустился, послушно протянул ему руки и, мечтательно улыбаясь, спросил:

– Дядя Толя, а правда Машук по ночам вздыхает? Я слышал… Ему одиноко…

– Странный ты какой-то… – сняв его с дерева, сказал Карапузов папа. – То ли вы там, в Москве, все такие странные, то ли это от того, что ты еврей.

Он легонько шлепнул Маленького Арика под зад и подтолкнул в сторону дома. Он был очень добрый, у него был золотой зуб.

Маленький Арик не придал значения его словам.

Он потопал к своему крыльцу, по пути специально, чтобы посмотреть, как брызнет в разные стороны сок, раздавил какую-то грязную переспелую сливу, на крашеных ступеньках своего утопающего в зелени дикого винограда крыльца поскользнулся из-за того, что слива прилипла к сандалику, но не упал.

Он стал соскребать грязь и прилипшую сливу о край ступеньки, вспомнил вдруг свой любимый Машук, его гордое древнее одиночество и решил, что никогда, никогда в жизни он сам не будет так одинок!

Не такой уж он парень…

…Через много лет Арик нашел мальчишек на «Одноклассниках». Карапуз и Командир по жизни были офицерами. От них он узнал, что Драчун умер в тюрьме. Карапуз и Командир защищали родину от мусульманских фанатиков в Чечне.

Именно в те же годы Арик оставил свою родину и стал искать другую.

И никак не мог найти.

И почему-то потом всю жизнь оправдывал самого себя строчкой из песни Розенбаума: «…Где семья – там и дом, там Родина».

## Эпизод второй. Отцовство

Был конец февраля. Арик стоял по колени в искрящемся снегу. Без шапки, без перчаток. Под морозным слепящим солнцем, под синим-синим небом. Он махал руками, он смотрел наверх и не видел там больше ничего, кроме крошечного сизого личика в окне третьего этажа.

Вот оно еще больше сморщилось и открыло во всю ширь ротик.

– Она кричит, она так звонко кричит! – заорал Арик наверх. Он услышал голос дочери сердцем. Через двойные стекла, берегущие тепло той палаты, в которой теперь обитала его семья, он, конечно, не услышал ничего. Но он слышал их сердцем, именно сердцем!

Кричит, да так звонко, как колокольчик! Сизое личико исчезло вдруг, и его место заняло красное личико, такое серьезное, сосредоточенное, с надутыми щеками. Это сын. Он сопит и помалкивает. Слышу, слышу! Красное личико тоже вскоре исчезло, и окно вдруг разверзлось глазами – Ее глазами.

– Я так счастлива, Арь! – беззвучно произнесли Ее губы.

Мембраны стекол тогда вздрогнули, загудели и брызнули в небеса хрустальным звоном: «Я так счастлива, Арь!»

Слова эти зашевелили бордовые кисти на голых ветвях рябины, подняли вдруг поземку, заискрились морозными бликами, хлестнули по лицу свежим ветром. Арик взмахнул руками и упал, хохоча, на спину. Он вытер тающий снег с лица и прошептал:

– Спа-си-бо!

Он еще долго крутился под окнами роддома, не замечая других мужчин, кричащих что-то в закрытые окна, пишущих что-то на листках большими кривыми буквами, смеющихся, пьющих водку из горла, добродушно матерящихся, курящих. Но вот он замерз. Поняв, что сегодня, наверное, уже не удастся еще раз увидеть свою семью, он отправился восвояси. Наверное, она спит, ведь она только вчера родила, и ей сейчас очень трудно, решил Арик, пересекая границу этого благословенного места и своего сумасшедшего города.

Он вступил на засыпанный песком и солью тротуар, вскочил на скользкую ступеньку троллейбуса, ухнул в пропасть метро, запер себя в заплеванном вонючем лифте, поднялся на свой этаж, открыл дверь и еле увернулся от горячего языка Шаха. Он позволил Сильвестру побегать по голове и пощипать себя за ухо, опустился на кухне на табурет и посмотрел на свое призрачное отражение в стекле кухонной двери.

– Дорогуша-дай-покушать! – как обычно, недовольным голосом заверещал Сильвестр и побежал дугой по кухонному столу, уворачиваясь от Шаха, который, положив свою огромную голову на стол, попытался на радостях вылизать этого несносного попугая.

От всей этой возни Арик вдруг будто проснулся, он вновь увидел себя в стекле – улыбающегося, с огромными грустно-веселыми глазами, с кудрявой бородой.

– Ну что, папаша, доволен? – спросил он свое отражение и стал расстегивать куртку.

Неожиданно резко и требовательно зазвонил телефон. Арик поднял левой рукой трубку, правой стягивая с себя шарф.

Звонили родители из Израиля. Он сам позвонил им ночью и сообщил, что у них родились внуки, сразу двое. Теперь они ждали очередных новостей из роддома, волновались.

– Да, уже видел их, такие классные! – сказал Арик и почувствовал вдруг, что кто-то смотрит на него из окна! Он будто увидел кого-то боковым зрением – справа, прямо в оконном проеме.

Продолжая говорить с матерью, он как можно более непринужденно повернулся, и ему показалось, что в темноте кто-то отпрянул от стекла. Там, снаружи, на высоте четвертого этажа! Он подошел ближе, перекидывая телефонный шнур через сахарницу на столе, и прислонился лбом к ледяному стеклу.

– …Спасибо, мамуля, пока ничего не надо. Когда будут выписывать, я еще раз позвоню. Да, сам…

Он засмотрелся в темноту быстро навалившихся сумерек и совершенно четко увидел напротив в ветвях гигантского старого тополя огромную черную птицу, висевшую почему-то вверх ногами. Но птицы так не висят! И это не похоже на птицу.

– Пока, пока, спасибо, спасибо… – уже машинально договаривал он.

Все его внимание притягивало теперь это Нечто. Он увидел, что Нечто зашевелилось, будто устраиваясь поудобнее, заворачиваясь, как в плащ, в огромные и совсем не похожие на птичьи крылья.

Арик положил телефонную трубку, на почему-то вдруг ставших ватными ногах отправился в прихожую, выключил на кухне свет и вернулся к окну. Теперь из темноты на него смотрели человеческие глаза. Арик не увидел их, но он их почувствовал.

– Иди сюда… – непослушными губами произнес Арик. Он услышал, как поднялся Шах в коридоре, подумал, наверное, что хозяин зовет его. Подошел, лизнул холодную потную руку. Собрался было уйти, но на дереве в это время произошло движение – развернулись огромные крылья, существо перевернулось, поползло по ветвям, приближаясь, ловко, как обезьяна, перемещаясь с ветки на ветку.

Арик отпрянул от окна, не смея, однако, сбежать.

Неожиданно существо сорвалось с ветвей и прыгнуло прямо на стекло, мгновенно оказавшись на карнизе. Шах бросился к окну, опрокинул горшки с зеленым луком, расставленные по подоконнику, бешено залаял, обнажая огромные белые клыки, брызгая слюной, тычась носом в дрожащее стекло.

Существо не испугалось. Оно посмотрело на него внимательно, улыбнулось своей клыкастой мордой, но как-то совсем по-человечески —

снисходительно, но вполне дружелюбно, и вдруг опрокинулось, оттолкнувшись от оконной рамы, ухнуло куда-то в сторону, прогремев жестяным карнизом. Арик бросился вновь к окну, хотел было его открыть, но, споткнувшись о горшки и мечущегося Шаха, вспомнил вдруг, что Сильвестр не в клетке и окно открывать нельзя. Тем более что там, снаружи, зима.

Арик еще долго смотрел в темноту, но так ничего и не высмотрел. Внизу шли люди, желтые фонари подсвечивали редкие снежинки, срывающиеся, видимо, с крыш, мальчишки помогали кому-то вытолкать автомобиль из сугроба. В черных ветвях тополя царствовала пустота, и только на самом верху шевелились в лунном свете чудом уцелевшие прошлогодние листья.

Арик прибрал на кухне, позвонил Грачику и потребовал, чтобы тот приехал. Грачик приехал через час, да не один, а с бутылкой «Смирновки». Через минут пятнадцать вдруг объявился и Вовочка. Он тоже притащил бутылку. Этой компанией они и сели за стол. Пили в основном за здоровье новорожденных, их мамы и, конечно, за славное Ариково отцовство. Как обычно, пили, много говорили и совсем не пьянели…

Арик, однако, не решился рассказать друзьям-психиатрам о своем видении. Он был уверен, что они ему поверят, так как подобный случай произошел именно с ними троими в одну теплую летнюю ночь в Новом Афоне на берегу Черного моря, где они, ебудучи еще студентами, отрывались на летних каникулах. Он был уверен, что они поверят ему, а последующие споры, несомненно, затмят радость и величие главной темы, ставшей поводом их сегодняшних посиделок. Арик не сказал ничего.

Утром он встал рано, забрел на кухню поставить чайник и увидел в окне с внешней его стороны, прямо посередине болтающийся на клейкой ленте мятый листочек в клеточку. По диагонали кривыми разнокалиберными буквами было выписано только одно слово: «Поздравляю!»

Арик так и уселся на табурет посередине кухни и долго еще смотрел на этот листочек в окне, думая сразу обо всем: о том, как он скучает по жене, о том, как он счастлив, и о том, кто этот крылатый посетитель – бред, галлюцинация или ангел, сошедший на землю.

## Эпизод третий. Пора улетать

Крылан висел под кривым жестяным карнизом и размышлял о погоде. Он не любил этот город, но любил городскую осень. Он удивлялся сам себе. Ну почему его так волнуют эти тревожные октябрьские ночи, когда гремят на ветру кровли старых домов, когда какой-нибудь кленовый лист вычертит вдруг в свете мигающих фонарей свою кувыркающуюся траекторию и шлепнется прямо на нос?

Крылан чувствовал, как холодные струи, каскадом стекавшие с карниза, омывали его со всех сторон, безуспешно пытаясь забраться под плотную мантию крыльев. Внизу был двор, какой-то весь перекопанный, искореженный, с полуразмытыми отвалами земли, полузатопленными траншеями, развалившимися кладками труб, горами строительного мусора. Как люди здесь обитают, как они не ломают себе ноги в этом отчаянном бардаке?

Крылан усмехнулся.

Такие странные эти люди, такие недоступные и такие примитивные! Крылан вдруг загрустил, червь тоски и обиды вновь зашевелился в нем. Но почему так вышло? Так не должно быть, я не могу быть один! Ведь и я человек! Или почти человек…

Крылан отпустил одну лапу, развернулся на другой, перехватился и повернулся лицом к стене дома. Он раскрыл крылья и прильнул к шершавой кирпичной стене. Цепляясь пальцами лап за кирпичи и не отпуская карниз, он вытянулся во весь рост и осторожно заглянул в приоткрытую форточку нижнего окна.

В лицо пахнуло табачным дымом и горьким запахом разгоряченных любовью человеческих тел. Крылан отпрянул, оттолкнулся от стены, отпустил лапы и полетел. Он вдруг оказался среди тех самых кувыркающихся листьев, которые как сумасшедшие носились между стен домов. Крылану неожиданно захотелось лететь низко, он пронесся, гулко хлопая двухметровыми крыльями в длинном арочном туннеле, и оказался на улице.

Он медленно полетел вдоль трамвайных путей, щурясь от ветра и холодного секущего дождя, изредка цепляя крыльями или лапой взбудораженную поверхность черных луж. Ему не было холодно, ему было по-осеннему грустно.

В конце улицы он вылетел к набережной, сиганул прямо вниз и устремился вдоль реки над водой. Он вдруг понял, что ведь это, скорее всего, последняя холодная ночь для него в этом году. Да, он твердо решил лететь на юг и добраться до той земли, которая теперь занимала все его мысли. Так он и сделает! А чего тянуть?

Выберется из города засветло, отсидится где-нибудь в перелеске, а следующей ночью без остановок двинет на юг, вернее, на юго-запад. За ночь он сможет покрывать около тысячи километров, значит, в точке назначения окажется уже через четыре-пять дней. Если, конечно, обойдется без приключений.

Действительно, пора посетить те земли, посмотреть своими глазами, тем более власть меняется, и скоро тысячи советских семей смогут беспрепятственно туда переселиться. Он должен быть готов к этому, выбранные им, Крыланом, люди должны оказаться в их числе, но прежде всего они должны захотеть этого. И он должен им помочь.

Крылан вдруг вспомнил, что в городе у него есть друг, которому он обязан всем и прежде всего – самим своим существованием. Он чуть было не развернулся, замешкался, закружил под огромным мостом, но неожиданная решимость и даже радость посетили его.

Я ведь не улетаю навсегда, я просто лечу на разведку. Конечно, нехорошо, что я ее не предупредил, она ведь будет волноваться. Но, в конце концов, я ведь не маленький мальчик, могу решать, что и как мне делать. Тем более речь идет о таких серьезных вещах. Ничего, я ей позвоню, как только появится возможность. Она ведь все равно будет ждать звонка только в среду, как договорились. Значит, есть еще пять дней, так я уже буду там, в крайнем случае, позвоню в четверг. Только бы она не стала психовать, с этой ее работой она совсем перестала держать себя в руках. Да взять хотя бы эту истерику на прошлой неделе. Подумаешь, очередной мужик от нее ушел! Да он вообще ее не любил! И не уважал совсем. А она – гений. Настоящий невостребованный гений. Нет, надо и ее срочно увозить, пока не прикрыли опять ворота. В этой стране теперь все может начать меняться по непредсказуемому сценарию. И, слава богу, никто пока не разнюхал, какие она ставит эксперименты! Все пока заняты зарабатыванием денег да разграблением страны. Период накопления первичного капитала!

Крылан взмыл вверх почти вертикально. Река после поворота снова ушла на север, и теперь нужно было опять лететь через город. Крылан поднялся высоко-высоко, в такой темноте лететь было как-то неуютно, но так было легче ориентироваться: город был как на ладони и выглядел как подробная крупномасштабная светящаяся карта. Он вдруг показался Крылану каким-то совсем чужим и неприветливым.

А что я вообще здесь забыл? Слетаю туда, все сам посмотрю, подготовлю, потом вернусь, проконтролирую отъезд всех своих подопечных, уговорю Верочку бежать туда же, пока не поздно, и отправлюсь вслед за ними всеми. Должен же я увидеть своими глазами, как все произойдет. Если, конечно, произойдет, если, конечно, я не ошибся в расчетах. По крайней мере, тектонические реакции уже начались, климат теплеет, и никто это уже не сможет остановить. И чтобы что-то существенное предпринять, в запасе у меня есть от силы лет двадцать – двадцать пять. Посмотрим, что можно сделать…

Крылан достиг Симферопольского шоссе и полетел вдоль него. Здесь дождя не было, а слева уже чуть просветлели брюшки тяжелых, низко ползущих туч. Крылан на бреющем полете догнал какой-то одинокий грузовик и прицепился сзади к клеенчатой обшивке фургона. Он расстегнул пару ремней и забрался внутрь. Там оказались пустые деревянные ящики для овощей. Места под самым потолком было предостаточно, и он пробрался по ящикам в самую глубину фургона, прицепился к потолку и решил поспать.

Грузовик никуда не сворачивал, и Крылан успокоился, убаюканный мерным покачиванием, рокотом мотора, шумом колес.

Однако сон не шел, в голову все время лезли какие-то мысли – о себе, о своей работе, о предстоящей Катастрофе, о Верочке.

Тут он вспомнил, что деньги у него кончились. Она дала ему немного на звонки еще месяц назад, чтобы он звонил ей, но часть из них он потратил на звонки своим подопечным, а часть просто была сожрана неисправными автоматами, которых в этом одичавшем городе становилось все больше и больше.

Крылан ухмыльнулся, вспомнив, как последний раз, когда автомат сожрал у него подряд три монетки и так и не соединил, он побил от обиды все фонари в округе и напугал насмерть какого-то мента, сорвав в темноте с него фуражку и улетев с нею в черное безмолвное небо.

Крылан подумал о Верочке, вспомнил, как она всегда хватает трубку после первого же прозвона, как будто в ожидании держит телефон на коленях, и взволнованно говорит:

– Я тебя жду. Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? Ты не болен?

Как это его уже достало!

Ей ли не знать, что он не болен, что он просто не может быть болен. Его, честно говоря, и впрямь раздражала эта ее чрезмерная забота. И тогда он говорил:

– Да что-то не очень. Устал сегодня, голова сильно болит.

Это была исключительная и наглая ложь, и она должна была это понимать. Но она не понимала. Материнское сердце ничего не понимало. Оно просто любило.

Верочка тогда начинала волноваться. Она просила залететь послезавтра в ее лабораторию, только, конечно, ночью, завтра она специально поставит 24-часовой опыт на культуре тканей и под этим предлогом останется на ночь на работе. Она на хорошем счету, охранники ночью спят, и в ее лабораторные боксы никто не сунется. Пусть он обязательно прилетит – она сделает все анализы и, если надо, раздобудет лекарства…

Какая чушь! Какая антинаучная суперчеловеческая чушь!

Он не может болеть, она же сама зашила гены регенерации и стабильности гомеостаза в его хромосомы, сама изъяла из его хромосом основные геномы патологического мутагенеза. Почему она не хочет дать эти дары человечеству? Странная женщина, все гении странные. Странная любимая мама…

Она всегда продолжала зудеть. Она требовала, чтобы он научился отдыхать.

– Я только этим и занимаюсь! – отвечал он раздраженно.

Она высказывала сомнения в том, что причина головной боли в перепадах давления, ведь в его теле были запрограммированы безотказные механизмы саморегуляции – и сосудистого тонуса, и частоты сердцебиения, и обменных процессов. Она начинала гадать, что, может быть, он ел некачественную пищу – и так далее и тому подобное…

Тогда Крылан тоскливым голосом начинал с ней спорить, мол, зачем она говорит всякие глупости, ведь она прекрасно знает, что некачественной пищи для него не существует, что он может есть любую органику. Она тогда тоже начинала злиться и говорила:

– Ну тогда я не знаю!

А он ей бросал:

– А что ты знаешь?

Тогда она его спрашивала:

– А почему ты так со мной разговариваешь? – И кончалось тем, что он или она на полуслове бросали трубку.

Но он все равно почти сразу ей перезванивал и говорил, что он ведь ее очень любит и очень ей благодарен, что она за него волнуется, и что он обязательно прилетит. Просто он был действительно очень занят в последнее время: решил плотнее заняться своим проектом, а для этого приходится преодолевать большие расстояния, поддерживать связь с сотнями людей, наблюдать, анализировать, все время что-то придумывать и хитрить.

Ведь обстановка действительно меняется, уже начались еще не уловимые сейсмологами тектонические подвижки, а чтобы вывезти всех людей, которых он без их же ведома отобрал в «Ковчег», потребуются и силы, и время, а он ведь не ОВИР какой-нибудь, и не еврейское агентство «Сохнут», и не боевик общества «Память».

Он всего-навсего маленький монстр и, как и всякий монстр, должен действовать скрытно и осторожно. Он один, а она почему-то не хочет ему помочь. А он знает почему – потому что она не верит в его предсказания…

Тут они вновь начинали спорить, и опять на повышенных тонах, но она вдруг перебивала его на полуслове и говорила грустно:

– Не бросай меня, возьми меня в свой «Ковчег»…

Значит, она все-таки верила в его предсказания, хоть и все время спорила. Спорила, но верила.

Тогда он вздыхал и отвечал:

– Ты не можешь туда поехать, ты ведь не еврейка.

Голос ее тогда вдруг холодел, и она спокойно говорила:

– Ты меня шантажируешь. Если ты мне не поможешь, я сама уеду. Выйду замуж за еврея и уеду. И ты меня не остановишь.

– Нет, конечно, если ты очень хочешь, я могу тебе что-нибудь посоветовать, – осторожно говорил он.

– Я не нуждаюсь в твоих советах. Единственное, что меня интересует в этой жизни, – это закончить свою работу. И ты прекрасно знаешь, что я сделаю это. А вот если разумная микст-система типа тебя, да еще способная телепатически реплицироваться, чего я когда-нибудь все-таки добьюсь, родится в стенах нашего института, в этой идиотской тупой стране, это может оказаться не самым лучшим подарком человечеству.

– О-о-о! Да это ты меня теперь шантажируешь! А вдруг именно здесь, на этой богом забытой одной шестой территории планетарной суши, воцарится царствие небесное? Быдло устремится в театры и галереи, пьянь начнет ходить в библиотеки, воры пойдут во врачи и учителя, а правительство вдруг перестанет набивать карманы и вытащит из подземных коммуникаций и теплоцентралей тысячи бездомных и уже безвозвратно слабоумных детей-токсикоманов…

– Понимай как хочешь! – в ее голосе начинали звучать истерические ноты, и он тогда старался уйти от этой болезненной темы и начинал расспрашивать ее про маму, про дочь и так далее. Главного он таки добивался – она выдавала сама себя, и он теперь знал, что она готова уехать, а кроме того, что она в своих уникальных исследованиях наверняка чего-то уже добилась. Он чувствовал, что Верочка близка к чему-то грандиозному и он, Крылан, не последнее ее творение. И то, что она сотворит в будущем, гораздо больше, чем моделирование и создание такого универсального организма, как Крылан.

«Удивительно, – думал Крылан, – гениальный генетик, а психологически совершенно беспомощна. А еще более удивительно, почему эти козлы из КГБ до сих пор ее не прищучили? Даже телефон не прослушивают. Видимо, заняты, как и все, раздербаниванием ведомств, должностей, приватизацией жилья, заводов, земли, целой страны. А прослушки нет. Я бы, конечно, прослушку почувствовал бы. Но… Вот идиоты! Даже не знают, какое вселенское событие зреет у них под носом…»

## Эпизод четвертый. Встреча

Крылан увидел паром издалека, «Палома Сильвер» шел достаточно быстро для такого большого четырехпалубного судна. Он уже вышел из кипрских вод, еего качало, что было вполне естественно для Средиземного моря в этот сезон. Крылан спокойно обошелся бы и без парома, но любопытство толкало его все-таки заглянуть на огонек. Тем более что один из его подопечных, один из лучших людей, на которого он возлагал определенные надежды, как раз должен был отправиться на Святую землю через Кипр, и, по всем расчетам, он запросто мог оказаться именно на этом пароме.

Догнав судно, Крылан опустился на туго натянутый брезентовый тент над смотровой площадкой верхней палубы. Здесь сильно качало, и результат был налицо: несколько пассажиров, несмотря на поздний час и пронизывающий ветер, выползли наружу – кто-то подышать, а кто-то поблевать в гостеприимное море.

Крылан, прячась в темноте, свесил голову и заглянул осторожно вниз, в общий зал. Там в полутьме он увидел множество людей, сидевших и полулежавших в неудобных жестких креслах, расположенных рядами, как в кинотеатре. Какие-то студенты накидали в проходах и вдоль стен спальные мешки и рюкзаки и разлеглись на полу, в основном парочками. Англичане, судя по британскому акценту. Кто-то из них, несмотря на то что там присутствовало множество пожилых людей и мамаш с детьми, прямо в зале курил, в нескольких мешках, особенно в самых темных углах, отмечались возня и пыхтение.

«Вот бы увидели их сейчас их английские благородные мамашки», – усмехнулся Крылан. Несколько молодых пар из этой же компании расположились с гитаркой в самом дальнем углу, поближе к туалетам, они явно курили травку. Крылан переполз по тенту на другой борт и там, можно сказать, нос к носу столкнулся с Ариком. Тот стоял лицом к морю, опершись локтями на массивные деревянные перила, курил, выпуская дым против ветра, улыбался сам себе и вообще выглядел очень довольным.

«Ну что ж, – решил Крылан, – он впервые за границей, едет к родителям, он доволен. Это хороший признак. Его судьба, надо полагать, в ближайшие месяцы будет решена. Туристам вообще в Израиле страшно нравится. Особенно после Совка. Отлично, полработы, можно сказать, сделано».

Крылан отполз от края тента и перевернулся на спину.

Звезды! Сумасшедшее, фантастически красивое южное небо. Крылан засмотрелся на звезды. А что если взять и полететь вверх, только вверх? Не останавливаться, ни за что не останавливаться! Крылан размечтался, распластал крылья по тенту.

Он вдруг вспомнил, как когда-то напугал Арика и его друзей в Новом Афоне, когда те вот так же в полнолуние ночевали на горе и засмотрелись на звезды, а он по неосторожности, находясь, кстати, всего в нескольких метрах от них в гуще эвкалиптовых ветвей, не удержался и принялся жевать молодые листья, да так увлекся, что стал совершенно по-хамски громко чавкать.

Ну и переполох же он вызвал тогда у студентов-медиков! Что им тогда пригрезилось? Вампиры, ведьмы, чудовища? По крайней мере, Арик – а он, наверное, был самый глазастый – разглядел-таки что-то в кроне эвкалипта, стал орать и показывать Это товарищам. А Крылан вместо того, чтобы замереть и затаиться, прильнув к стволу дерева, сорвался и, кувыркаясь, полетел, прохлопав над их головами мощными крыльями. Да еще в сторону луны! Этакий новоявленный Бэтмен! Эффектно получилось, прикольно.

«Представляю, как они тогда перепугались и что они там себе напридумывали! – с удовольствием думал он теперь. – Молодые были. Да и я был еще ребенок… Мотался туда-сюда, занимался всякой ерундой…»

Внизу на пароме тем временем произошло какое-то движение, кто-то стал громко браниться по-английски. Крылан тихонько выглянул, убедился, что Арик в этом не участвует. Впрочем, тот смог бы, конечно, постоять за себя.

Крылан оттолкнулся от тента и поднялся в воздух на встречном потоке. Он опрокинулся вправо и сразу оказался в стороне от корабля: неприятно было бы попасть в струю горячего дыма, извергавшегося из его огромной трубы. Крылан поднялся выше, бросил последний взгляд на паром, чтобы запомнить этакую красоту, и полетел вперед, да все быстрей и быстрей: скоро рассвет, нужно успеть засветло достичь берега и найти подходящее убежище.

С высоты он уже различал огни Хайфы, будто висевшие над черной бездной гирлянды мерцающих звезд. Крылан вдруг заволновался – вот та земля, которую он еще не видел, но физическая суть которой являлась теперь смыслом всей его жизни, всей его работы, а в справедливости и необходимости осуществления проекта «Ковчег» он не сомневался ни на секунду.

Уж он-то был специалистом и по сбору информации, и по ее анализу. Он чувствовал нарастающие шевеления в чреве Земли, он знал об этом наверняка, поскольку изучил этот вопрос досконально. Ведь он был ученым, и ему не нужны были ни компьютеры, ни сейсмографы, ни лаборатории, ни даже рабочий стол. Инструментом был он сам, это было в его природе, ведь таким создала его Верочка, его сумасшедшая, гениальная, милая мама, не знающая, что творит…

И вот она, эта земля, единственная, которую он выбрал, которую он вычислил, будущую модель которой он скрупулезно рассчитал. Этот клиновидный клочок суши, населенный таким странным, многострадальным, отталкивающе-привлекательным, мудрым народом – это не Европа, не Азия, не Африка. Нечто посередине, готовое к дальнему автономному плаванию в океане планетарной тектоистории. Настоящий ковчег! И не тот первый, или пятый, или даже десятый, который якобы построил какой-то там мифический Ноах, а настоящий, существующий сегодня и сейчас участок суши, который, по всем расчетам, должен уцелеть во что бы то ни стало. Видимо, это должно стать наградой всему человечеству, все-таки неохотно, но отдавшему в сорок седьмом году эту землю народу, в хромосомах которого еще живут гены перволюдей – таких же, как и Крылан, по сути, искусственно созданных организмов, выброшенных на эту планету миллионы лет назад путешествующим космическим разумом и награжденных им, Создателем, умом и душой. То есть инструментом познания и любви. Любви и познания.

Жаль только, он, Крылан, не узнает отдаленных результатов своей работы, ведь если человеческой цивилизации в ее современном понимании предстоит погибнуть, а это обязательно произойдет уже в обозримом будущем, то возрождение ее растянется на тысячелетия, а такой дистанции ему самому, конечно, будет не преодолеть…

Не преодолеть, не преодолеть…

Не преодолеть?

«Смысл жизни в ее продолжении! – осенило Крылана. И сразу как-то стало веселее. – Буду размножаться! Стану новым Адамом!»

Крылан полетел над горами, внизу был прекрасный город: черепичные крыши коттеджей и вилл, плоские, ощетинившиеся антеннами и спутниковыми тарелками крыши многоэтажных зданий, зелень, много зелени – сады, парки, – ярко освещенные улицы, мигающие желтым светофоры. Крылан разглядел особенно густую зелень наискосок через площадь напротив здания порта и опустился на дерево. Он перелез чуть пониже, закрепился на толстом суку, повис, завернувшись в крылья, и вскоре задремал чутко и тревожно. Он, конечно, устал. Надо отдохнуть.

Вскоре, на границе света и тьмы, защебетали птицы, и Крылан мгновенно проснулся. Он повисел немного, не шевелясь, послушал этот всегда любопытный гомон безмозглых птах, потом осмотрелся по сторонам, убедился, что висит высоко над землей, защищен со всех сторон ветвями и практически недосягаем для случайного взгляда, и снова задремал, да так сладко и спокойно, как будто был сейчас дома, где-нибудь на Ленинских горах, в кроне высокого пушкинского дуба.

…Когда рассвело и все вокруг ожило, зашевелилось, озвучилось и задышало солнцем, никто, наверное, не смог бы рассмотреть даже с близкого расстояния подвешенный в самой гуще листвы пятнистый зеленовато-серебристый кокон – сработал механизм автоматизированной мимикрии, ген, который Верочка позаимствовала у хамелеонов, создавая своего монстра.

Город внизу ожил, забегали люди, понеслись потоки машин. Из здания пассажирского морского порта вышел Арик с огромной сумкой. Он шел в обнимку со своей удивительно постройневшей и помолодевшей матерью, которая в столь ранний час примчалась через всю страну встретить сына.

Они выглядели совершенно довольными и счастливыми. Вот они остановили такси, закинули огромную сумку в багажник и укатили. Крылан сквозь дрему подглядел за ними сверху, довольно ухмыльнулся и спрятал мордочку глубже под крылья.

…Через несколько дней Крылан украл сумочку прямо из квартирки, где мирно спала какая-то древняя старушка. Здесь царил отвратительный запах каких-то восточных специй, герани из горшка на окне и тухлых овощей, очевидно с кухни.

Крылан выбрался на крышу, вытащил из сумочки кошелек и, слава богу, обнаружил в нем телефонную карточку на сто двадцать единиц, да еще почти не использованную. Деньги он брать не стал – все равно он ими не сможет воспользоваться, а вот старушка расстроится. Он снова забрался в квартиру, повесил сумочку на прежнее место у входной двери, отправился в ванную, зажег свет, забрался по унитазу на палку для капроновой занавески, свесился оттуда и стал строить себе рожи в большое зеркало в пластмассовой оправе. Потом попробовал на вкус все пасты, крема и шампуни, какие смог найти, убедился, что капиталистические старушки очень даже разборчивы в парфюмерии; возвращаясь, нюхнул рулон туалетной бумаги, убедившись, что это почти натуральный запах клубники, сунул рулон в сумку на животе, отчего стал похож на беременного. Потом заглянул на кухню, но сразу же выскочил оттуда, поняв, что старушка, видимо, совершенно не чувствует запахов, иначе она бы догадалась разобрать овощную корзину и извлечь снизу всю тухлятину – лук и что-то еще.

«Тогда зачем же ей такая парфюмерия и как она ее себе подбирает? – озадачился Крылан, но тут же сообразил: – Да очень просто – по цене! Покупает то, что рекламируют, да подороже!» На обратном пути Крылан прихватил яблоко из хрустального блюда на столе, потом, немного помедлив, сунул еще одно яблоко в сумку и выпрыгнул в окно.

…На юге страны у Крылана поначалу была небольшая проблема с ночевками: зелени было мало, в основном пальмы, а большие, подходящие ему деревья находились в парках, разбросанных на большом расстоянии друг от друга, что увеличивало риск быть замеченным с земли при перелетах. В первый же день он потратил полночи, намечая себе точки для ночлега, обследовал несколько парков, без удовольствия отметил, что здесь, на юге, огромное количество диких кошек, что было не очень приятно. Но зато тут кружило множество летучих мышей, которых он ловил, когда чувствовал потребность поохотиться или просто повеселиться, отлавливая на лету этих блохастых тварей, чей ультразвуковой радар, по его мнению, оставлял желать лучшего и даже близко не дотягивал до его собственного, устроенного наподобие дельфиньего и дающего Крылану объемную цветную картинку в мозгу с высоким разрешением и возможностью ювелирной по точности ночной навигации.

В центре города, прямо у автобусной остановки Крылан произвел неожиданно страшный переполох у целой стаи белых цапель, облюбовавших пару гигантских эвкалиптов и гнездившихся здесь, судя по загаженности места, уже много лет. Он не стал настаивать и ломать шеи несчастным цаплям, которые, несмотря на свою природную трусость и осторожность, набросились на него. Нет, он просто улетел, утешая себя тем, что в таком вонючем птичьем сортире он все равно спать не стал бы.

Но удивительно другое: как люди терпят этих цапель прямо в центре города? Они же гадят им на головы!

Теперь, заполучив телефонную карточку, Крылан отправился за город, где приметил караванный городок, в котором телефонные автоматы расположены как-то на отшибе. Оттуда в предутренние часы он и сможет спокойно позвонить.

По пути он шуганул летучих мышей, занятых ловлей насекомых. Две совы, очевидно пара, тоже недовольно заухали, когда он пересек зону их ночной охоты. На подлете к караванам Крылан промчался так низко над холмом, заваленным старым мебельным хламом, что какая-то шавка, дремавшая тут, залилась истерическим лаем, решив, очевидно, что кто-то покушается на ее территорию, ее мебель или ее саму.

Крылан тогда развернулся, не дав шавке очухаться, схватил ее за холку и поднял в воздух. Несчастная собачка завизжала, затем описалась, а потом стихла, возможно, вообще потеряла сознание. Хулиган поднялся выше, долетел до караванов и опустил шавку на ремонтную площадку высоченного радиотелефонного ретранслятора – пусть ее завтра оттуда снимают. Порезвившись, Крылан отыскал себе нужный телефон-автомат, убедился, что поблизости никого нет и, набрав все нужные коды и заветный номер телефона, приготовился к разговору.

Как она там? Обижается, наверное, сходит с ума? Материт его почем зря?

Странно, долго никто не снимал трубку, а когда уже не осталось никакого терпения ожидать, недовольный мужской голос вдруг заорал:

– Ало-о-о! Междугородняя? Какого черта, ночь на дворе!

Крылан было растерялся, решив, что он, очевидно, ошибся номером, но потом ответил пожилым женским голосом:

– Простите, что так поздно, еще раз извините, это Берта Моисеевна, мы с Верой Николаевной вместе работаем, а Верочка… извините, Вера Николаевна, она что, спит? Можно ее на секунду к телефону, у нас в лаборатории небольшая проблема возникла… извините…

– Послушайте, вы! Моисеевна! Уже два часа ночи, мне в пять тридцать вставать! Вы не могли до утра подождать?

– Да, да, конечно, – забормотал Крылан. Он совершенно не ожидал услышать мужчину, ведь Верочка жила с дочерью-десятиклассницей и больной матерью! Откуда же там мужчина? Он теперь был почти уверен, что ошибся номером.

– Понимаете, у нас в лаборатории неприятности… – быстро соображая, какие же именно могли возникнуть неприятности и, может быть, вообще пора уже вешать трубку, пробормотала новоявленная Берта Моисеевна. – У нас автоклав взорвался, я хотела бы с ней посоветоваться.…

Вдруг он услышал где-то в отдалении приглушенный женский голос:

– Лева, кто это? Дай-ка мне трубку…

Крылан угадал в родном приглушенном голосе тревогу, испуг, надежду.

Это она, это она!

– Алло! – нервно позвала Верочка. Лева чем-то загремел, выругался и заявил, даже не снижая голоса:

– Берта Моисеевна! Даже дома нет покоя! И от кого? От своих же, евреев! Три часа спать осталось! Да какой тут сон! Вот увидишь – там еще хуже будет! Там вообще одни евреи! И чего тебе там надо? Только ради тебя еду, только ради тебя…

– Алло, что случилось? – стараясь заглушить его ругань, повысила голос Верочка.

– Здравствуй, ты что, уже замуж успела выйти? – уже своим голосом спросил Крылан.

– Да! А что именно случилось? – она мгновенно сориентировалась и включилась в конспиративный разговор.

– А Левочка – он еврей?

– Естественно, – ответила она. – Я же говорила, что я должна это сделать! Вы не хотели мне помочь, вот вам результат!

Верочка называла его на Вы, и это было ужасно смешно.

– Ты так говоришь, как будто я действительно не хотел тебя вывезти, или как будто я хотел, но мой личный самолет временно был неисправен, или как будто ты действительно решила это сделать, а не валяешь дурака! Ты ведь все время валяешь дурака – то хочешь, то сомневаешься! Где ты этого придурка откопала, он что, действительно еврей?

«Как она смела скрыть от него, ее сына, такое важное в жизни событие, как замужество? Когда она успела выти замуж?» – лихорадочно соображал Крылан.

– Пожалуйста, не разговаривайте со мной в таком тоне! – Верочка начала заводиться. – Мы уже подали документы на оформление!

– Да, быстро это у вас получается! А что будет с клоноидами, со всеми твоими подопечными, кто ими займется?

– А их уже нет, я их уничтожила… – помолчав, ответила Верочка. Голос ее дрогнул.

– Вер, кончай, я щас с ума сойду! – почти заорал Лева.

– Я все улажу, – официально заявила Верочка. – Не волнуйтесь, все будет хорошо.

Крылан вдруг вспомнил желто-зеленую водоплавающую белку – результат первого удачного эксперимента по созданию фотосинтезирующих животных. Неужели и ее больше нет?

– Ты что, серьезно? Ты действительно все уничтожила? Всех-всех-всех? И белку?

– Всех! – отрезала Верочка.

Крылан вдруг страшно разозлился:

– А это было обязательно? Нельзя было как-то по-другому? Я же просил тебя отдать их мне, если они будут больше не нужны. Ты хотя бы сохранила образцы их клеток? Нет? А с чем ты тогда поедешь сюда? Будешь начинать все заново?

– Я возьму Гидру… – почти шепотом сказала она.

Это был шок. Крылан был ошарашен. Он лихорадочно пытался собраться с мыслями и просто не знал, что сказать.

– Ты ее уже рассчитала? – осторожно осведомился он.

– Да… Почти…

– Это именно то, о чем ты говорила?

– Да…

– Она будет думать?

– Да.

– Она будет сапиенс, как я?

– Да.

– Она будет реплицировать интеллект?

– Надеюсь…

– Она будет телепатировать?

– Надеюсь… Но мне нужна будет ваша помощь, мне нужно помочь с анализом, кое-что досчитать…

– Ты с ума сошла, как ты ее повезешь через границу?

– Никак, я спущу ее в унитаз, уничтожу, она ведь пока модель… Она на бумаге.

– Но все же?

– Технология! Я повезу технологию! Она у меня в голове.

На другом конце провода Крылан услышал тревожное дыхание.

– Будь осторожна. Я буду тебя ждать. Я как раз здесь, – подумав, сказал он.

– Как это? Вы сейчас где? Здесь – это там?

– Вера, что ты несешь? Что ты несешь? Ну пожалей ты меня! – взмолился невдалеке несчастный разбуженный Лева.

– Да, я звоню из Израиля.

– Не может быть, так хорошо слышно!

– Вера, ну хватит! – Лева почти захныкал.

– Понимаешь, – вдруг начал оправдываться Крылан, – я полетел по работе, весь мой проект на этом держится, должен же я был посмотреть все своими глазами. Отследил заодно несколько своих подопечных… Отдохнул немного… Красиво здесь…

– Извините, Берта Моисеевна, – ответила Вера, – не волнуйтесь, я буду в лаборатории в семь, нет, в шесть сорок пять утра, опечатайте, пожалуйста, мои боксы и ждите меня… Лева, ты меня подбросишь?

Лева не ответил.

– Он меня подбросит. До свиданья.

– Ты что, уже скоро летишь сюда? – заволновался Крылан, пытаясь угадать, о чем она говорит. – Вы уже были в посольстве? Вы уже оформляетесь? Вы были в «Сохнуте»?

– Да.

– Когда? Когда вы летите?

– Говорила же я вам – шестнадцать ноль три!

– Шестнадцатого марта? Через пять месяцев?

– Да.

– Тогда слушай: я назад не полечу, останусь здесь. Буду тебя ждать в Беэр-Шеве, это на юге, здесь неплохой университет…

– Я знаю, знаю…

– Я тебя сам найду! Вернее, нет, ты меня! Я оставлю тебе записку с телефоном – приклею несколько штук прямо к колоннам у входа в беэр-шевский Мисрад Апним, ой, извини, в МВД. Вы через пару дней по приезде туда обязательно пойдете заказывать удостоверения личности. Тогда позвонишь мне как-нибудь ночью. Ладно? Ой, у меня телекард заканчивается, слышишь – уже пиликает, сейчас отключится!

– Хорошо, – сказала Верочка, – спокойной но…

Пошли короткие гудки. Телекард выскочил из щели телефонного автомата.

Крылан медленно оторвал трубку от уха, так же медленно повесил ее на рычаг и замер: спиной он почувствовал, что сзади кто-то есть. Радары подсказывали, что это человек. Крылан стал медленно поворачивать голову, внутренне собравшись, напрягшись, приготовившись прыгнуть или увернуться от возможного удара или выстрела.

Он тысячи раз представлял себя в такой ситуации, был абсолютно готов, но в реальности это оказалось достаточно трудно. Поворачивая голову, он медленно отцепил одну лапу и чуть отвел в сторону крыло. Это дало бы ему в случае необходимости возможность одним взмахом отпрыгнуть по крайней мере на несколько метров, даже если он окажется ранен.

Первым, что он увидел, обернувшись, был сильно затертый и мятый листочек бумаги в клеточку. Он почему-то оказался у него почти перед самым носом, на нем его же, Крылана, корявым почерком было выписано: «Поздравляю!» Листочек дрожал, дрожала и рука, его держащая. Крылан хмыкнул и как можно спокойнее и веселее сказал по-русски:

– Привет!

Арик опустил руку с листочком и осторожно протянул Крылану правую руку, будто для рукопожатия. Глаза его горели восторгом и страхом. Крылан протянул ему крыло, вложил в холодную потную ладонь Арика три длинных когтистых пальца и как можно дружелюбнее пожал протянутую ему руку.

– Ну вот, будем знакомы! – заявил он и добавил: – Ма нишма?[3]

– Бе… – Арик поперхнулся, закашлялся, застучал себя по груди, прочистил горло. – Беседер гамур. Ма шлом ха?[4]

Они как будто пытались похвастаться друг перед другом своими первичными познаниями в новом для них, но старом как мир языке.

– А ты чего здесь делаешь? – как ни в чем не бывало поинтересовался Крылан.

– Мне тоже позвонить надо. Жена сейчас с детьми на Алтае у родителей. У них как раз утро уже. Часов девять. А я к родителям приехал. В гости. Первый раз.

– Ясно. – Крылан перелез на пластиковый прозрачный козырек телефона. – Я тебя видел на пароме.

– Ты за мной следишь? – вдруг спросил Арик. – Ты заглядывал ко мне в окно. В Москве. Помнишь? Ты вообще-то кто? Ты инопланетянин?

– А никто… Я просто Крылан… – нехотя отозвался Крылан, делая вид, что занят почесыванием задней лапой своего загривка. Ему казалось, что так он сейчас выглядел более естественно, как какая-нибудь зверюшка.

– Ты… земной? – будто чего-то стесняясь, переспросил Арик.

– Самый что ни на есть! – шутливо ответил Крылан, выкинул вверх крыло и схватил на лету зазевавшуюся летучую мышь. Мышь заверещала, пытаясь вырваться. – Такой же земной, как она. Пардон, как он, это самец. Мерзкий! Весь в блохах… – он отпустил летучую мышь. – А ты земной?

– Я? В каком смысле? – Выпучил глаза и замотал головой ничего еще не понимающий Арик.

– А я в каком?

– Но ты ведь говоришь… Как человек. Таких, как ты, нет… Не должно быть. То есть я не видел никогда. Извини…

– Любые есть! Всякие есть! – делая вид, что ему не нравится тема разговора, отрезал Крылан.

– Ну что будем делать? – засуетился Арик. – Мне позвонить надо.

– Звони.

– А ты?

– А я подожду. Вон там, на детской площадке. У тебя сигареты есть? – Крылан свесился сверху и попытался изобразить улыбку.

– Ты что, куришь? – Арик протянул ему пачку «Лаки Страйк» и зажигалку.

– Это ты куришь, а я так, балуюсь!

Крылан перелетел на детскую площадку и уселся на качелях.

Арик, часто оглядываясь, но не видя Крылана в темноте, долго набирал номер и все-таки дозвонился.

Минут пять говорил с женой, обещал перезвонить через пару дней. Она не могла долго говорить, торопилась, так как укладывала детей спать.

Крылан дождался Арика на детской площадке, и они вместе покурили, поговорили, да так запросто, как будто всегда были старинными приятелями.

Потом Арик, неловко попрощавшись, отправился на другой конец караванного поселка в домик своих родителей, а Крылан, пообещав поддерживать связь, улетел в город, где скоро нашел себе убежище в кроне старого кипариса, который давно уже приглядел.

Собравшись спать, Крылан вдруг подумал, что ведь не будет теперь Арику покоя.

Впрочем, как и всем людям, имевшим счастье или несчастье познакомиться с Крыланом. Все они так или иначе меняли свою жизнь и оказывались прямо или косвенно втянуты в осуществление проекта «Ковчег».

А на Арика у Крылана вообще были планы. Арик был романтик и врач, скрытый философ и гуманист. А Крылану нужны будут помощники.

Главное, чтобы все, кто узнал Крылана, молчали. А эту установку он им внушал с самого начала, ненавязчиво, но доступно. Он это умел делать, у него была прекрасная, совершенная методика нейролингвистического программирования. Он очень гордился своими гипнотическими способностями. Только Верочка была невосприимчива.

## Эпизод пятый. Отъезд

В Шереметьево Арик уже почти не нервничал, он был уверен в себе, он был на подъеме, и его энтузиазм передавался другим. Дети в свои почти четыре года уже не первый раз летели на самолете. Однако теперь им предстояло не просто лететь куда-то к «бабе-деде» на лето, им предстояло переместиться во времени – из прошлого в будущее. Потому что прошлое – это грустно и скучно, а будущее – это радостно и интересно. Так, по крайней мере, думал сам Арик в эти часы.

Оформили ветеринарные сертификаты на трех тойтерьерчиков, погрузили этих полуторакилограммовых гномиков в специальный контейнер, прикрепили каждому бирочку. Собачки полетят сами по себе, их в пассажирский салон не пускают, так принято в «Эль-Аль».

В таможенной суете, среди странно улыбающихся провожающих друзей и испуганных родителей жены Арик вдруг вспомнил все, что было, будто он, Арик, должен вот прямо сейчас умереть. Где-то у стойки паспортного контроля пронеслись перед ним мгновенными вспышками картинки его странной жизни, и понял он тогда, что ведь совсем не знает, куда везет семью, зачем он это делает и будут ли они там счастливы. Будто просто инстинкт гонит его с места и не дает его сердцу покоя, будто он какая-нибудь перелетная птица и в предчувствии долгой зимы душа его, повинуясь древним инстинктам, просто устремилась на юг.

Просто устремилась на юг.

Устремилась на юг.

На юг…

…Долго жали руки друзьям, целовались с родителями жены. Была уже поздняя ночь, и дети, конечно, устали, но вот все вдруг закончилось, и они оказались за барьером, за границей. Как-то быстро и без суеты прошли в самолет и спокойно, будто это какая-нибудь обычная туристическая поездка, расселись по местам, пристроили детей, которые спать не хотели и, как взрослые, тихо и деловито обсуждали между собой интерьер «Боинга».

Завыли турбины, лайнер вырулил к взлетке, постоял немного и побежал, побежал, побежал…

Он оторвался от земли и резко пошел вверх.

Малышка тихонько охнула и схватилась за ушки. Малыш на руках у матери попытался освободиться от ремня и полез к иллюминатору.

– Сматыте, какие маинькие домики! – закричал он.

Арик сглотнул слюну и прикрыл глаза.

И вновь понеслись перед ним яркие картинки. Вдруг привиделся ему благородный дурковатый Шах, которого украли еще два года назад, болтливый Сильвестр, который сдох, когда его накормили рекламируемым по телевидению новым французским кормом для попугайчиков, шальная левретка Гайда, которую из-за беспокойного вредного характера пришлось отдать друзьям, улыбчивая стаффордширка Маруська, которая теперь благополучно переселилась к родителям жены на Алтай. Арик и его жена совершенно не могли жить без собак, вот и теперь они везли с собой в новую страну и в новую жизнь сразу трех собачек.

Потом вдруг Арик почему-то вспомнил своего собственного деда, как тот хлебал душистый борщ из огромной глубокой тарелки, как опрыскивал медным купоросом огурцы и помидоры в своем волшебном саду у подножия горы Бештау.

Потом вдруг пригрезилась Арику его первая жена-одноклассница, а следом за ней еще какие-то одноклассники, какие-то институтские приятели и неприятели. Франтоватый профессор неврологии Левон Оганесович Бадалян, покойный, вдруг склонился над Ариком и спросил женским голосом с незнакомым акцентом:

– Мистер, что желаете пить? Кока-кола, лимонад, чай, кофе?

Мистер открыл глаза и пожелал кофе.

Над ним склонилась знойная оливково-солнечная стюардесса, сияющая жемчужными зубами. Другая стюардесса уже выдавала детям какие-то сувенирчики. Малыш жадно хлебал лимонад, Малышка уже спала.

Арик поблагодарил на иврите, стараясь не ошибиться в короткой, давно вызубренной фразе: «Тода раба!» Отхлебнул ароматный кофе, хотя вообще никогда в жизни не пил кофе, так как просто его не любил.

– Лап, ты представляешь, заснул на секунду… Чушь какая-то приснилась…

Он потянулся к жене, положил руку ей на колено.

– Глупости какие-то, как будто вся жизнь пронеслась перед глазами, – продолжил было он, заглянул любимой в глаза и вдруг осекся.

В ее глазах, в ее беличьих пушистых глазах стояли слезы.

И в их черноте, в их беспредельной таинственной черноте Арик вдруг увидел деревянный зеленый дом с высокой голубой елью у ворот, тихое озеро, ползущий над водой туман, сосны по-над берегом и огоньки брусники средь пушистого изумрудного мха.

Арик откинулся в кресло и крепче сжал ее колено.

«Боже мой, что это с нами? Куда это мы летим?» – подумал он.

В тот же миг ему показалось, будто он явственно слышит какой-то волшебный звон. Он прислушался к самому себе и сразу же понял: где-то там, где он оставил себя прежнего и все, что было в его жизни, там, уже за тысячи километров, в прошлом, в центре огромного, когда-то любимого, но такого теперь враждебного города, в хорошо знакомой Обыденской церкви, гудит и поет в полный голос веселый утренний колокол, а старое доброе солнце целует его в начищенные бронзовые щеки.

Арик посмотрел в иллюминатор и увидел там только ночь. И тогда он испугался, может быть, так, как еще не пугался никогда в жизни.

«Неужели я ошибся, неужели мы летим в прошлое? Ведь на Кропоткинской уже утро!» Он долго еще крутился, не решаясь заговорить с женой, пытаясь унять тревогу, силясь уснуть, и вдруг снова проснулся от того, что его треплет за бороду дочь.

– Пап, мы плилители, пваснись!

…Они выползли как полупотравленные тараканы из самолета, шагнули на ступеньки трапа и чуть не ослепли от яркого и какого-то совсем другого солнца. Голова закружилась от какого-то другого, непривычно чистого и очень высокого неба, от какого-то слишком невесомого и необычайно вкусного воздуха. Они стали спускаться по трапу, держа детей за руки, и увидели вдалеке пальмы и апельсиновые деревья.

И Арик, и его жена, и их дети уже бывали на этой земле, но тогда они были в гостях, все воспринималось совсем по-другому. А теперь они дома! И все тревоги будто вмиг испарились, Арик вдруг понял, что все его сомнения – пустое, просто он перенервничал с оформлением документов, просто он перенервничал, продавая квартиру и стараясь не засветить в своем бандитском городе вырученные за квартиру деньги, просто он перенервничал за пару месяцев до отъезда, отбиваясь от случайного обкуренного попутчика, который попытался его зарезать в его же, Арика, машине, просто он перенервничал, собирая в дорогу самое нужное, а на самом деле самое памятное и дорогое. Просто он очень, очень устал. Они все очень и очень устали.

Но теперь все позади, они на новой родине, и им должно быть хорошо. И не потому что это Святая земля, и не потому что их ждет здесь вся его семья, а потому что они вместе – он, она и их дети. А когда они вместе, им хорошо друг с другом. Они счастливы. Да и Крылан обещал помогать. Когда Арик приезжал к родителям в гости и встретил Крылана в караванном поселке, он уже думал об отъезде и советовался с Крыланом. Тот не обманет, он обещал помочь. Все будет хорошо, даже очень хорошо!

Арик подхватил дочь, потянул за руку сына.

– Лап, ты знаешь, у меня такое чувство, что я вырвался из клетки! Все теперь будет по-другому! Это свобода, Лап!

Он не расслышал, как она тихо переспросила его:

– А что именно будет по-другому?

Он засуетился, поспешил сойти с трапа, повернулся было к жене, чтобы сказать ей что-нибудь хорошее, но вдруг споткнулся обо что-то и чуть не упал. Арик остановился, забалансировал, стараясь не уронить дочь, дернул назад сына, отступил на шаг и увидел тогда, обо что споткнулся.

Снизу на него смотрела огромная задница в лоснящихся черных брюках: на бетонных плитах на коленях стоял человек. Он целовал эти плиты и смеялся сквозь слезы. Рядом стояла совершенно смущенная, интеллигентного вида полногрудая женщина, поодаль от нее – девушка, поддерживающая скрюченную старушку. Женщина тянула задницу за воротник кожаной куртки и умоляла подняться с колен.

– Левочка, ты что, люди же смотрят! – причитала она.

Арик разглядел под воротником кожаной куртки жирную складчатую шею, выше – коротко стриженный седеющий затылок, прикрытый новенькой бархатной кипой. Левочка стал подниматься, оперся рукой на колено, потянул жену за руку. Арик заметил массивную золотую печатку на пальце и татуировку на тыльной стороне кисти.

– Простите, – произнес Арик, улыбаясь и отступая еще на шаг.

– Да брось ты, братан! Мы же дома, у себя дома, понимаешь? – уже откуда-то сверху ответил Левочка, вытирая массивным розовым кулаком маленькие черные глазки.

Пахнуло пивным перегаром и чем-то тревожным, больным, кислым.

«Приехали!» – вдруг подумал Арик и помчался к аэродромному автобусу, увлекая за собой семью.

– Поздравляю, братан! – прокричал ему вслед растроганный Левочка. – Шалом!

– Нашел тоже братана… – пробурчал Арик, в левой руке которого был зажат потрепанный старый кейс со всеми их семейными документами, а в правой руке – мускулистая маленькая ладонь Малыша, тащившего за собой сестру.

У входа в здание аэропорта иммигрантов, а теперь уже репатриантов, встречал небольшой военный ансамбль – красивые мальчики и девочки, загорелые, стройные, в наглаженной парадной форме с аксельбантами. Они широко открывали рты и вообще были полны энтузиазма. Аккомпанировала им на электрооргане женщина лет тридцати, тоже в военной форме. Военный чуть постарше, в кипе, очках и при пистолете, дирижировал ими, восторженно взмахивая белыми пухлыми руками, беззвучно открывая рот в унисон исполняемой песне. Он постоянно оглядывался на прибывающих, не забывая при этом улыбаться. Они были похожи на дружную семейку увлекающихся семейным пением типа караоке, а детки их, по-видимому, родились в военной форме, до того она ладно на них сидела.

Арик узнал исполняемую песню, он слышал ее раньше, в свой первый приезд в Израиль, она действительно была прекрасна. Арик, еще почти не знающий иврита, все-таки угадал ключевые слова – «Ерушалаим шель заав»[5], и сердце его потеплело.

«К черту всех этих Левочек и других братанов! – подумал он. – Открываем новую страницу!»

## Эпизод шестой. Успех

Уже через год пребывания в стране Верочка развелась с Левочкой, который связался с тель-авивскими сутенерами и практически исчез из ее жизни, как и не было. Он разводиться, конечно, не хотел, его устраивала ее зарплата, он пытался возражать и даже угрожать, тогда она записала на магнитофон его очередные излияния, и его на гребне волны по борьбе с русской мафией вежливо предупредили, чтобы он больше не грубил и сидел тихо – как до решения суда, так и после него.

В доказательство своей правоты братья-полицейские сломали ему два ребра и реквизировали в свою пользу массивную золотую цепь с не менее массивным маген-Давидом. Левочка по совету друзей-сутенеров попытался жаловаться и даже предъявить встречный иск, после чего был повторно и не менее вежливо предупрежден, впоследствии не смог, видимо, собрать необходимую сумму для достойного зубопротезирования и скоропостижно улетел в Киев за очередной партией проституток.

# Примечания

1

Отлично, классно! (детский жаргон)

2

Отлично! (детский жаргон)

3

Как дела? (иврит)

4

Полный порядок. Как себя чувствуешь? (иврит)

5

Золотой Иерусалим (иврит).