Татьяна Рувелли
Мир духовного опыта

Введение

Истина одна, путей Её бездна.

К.Антарова

Среди многообразных состояний сознания не найдётся, пожалуй, ни одного, которое сравнилось бы с духовным опытом по своей загадочности, насыщенности и преобразующей силе. Духовный опыт приобщает человека к высшему измерению жизни, раскрывает его незримую суть и дарит живой опыт встречи с Богом – сокровенным истоком и смыслом существования. Духовное прозрение – это выход за пределы привычной ограниченности сознания, ви́дение жизни в ином свете, способность интуитивным образом познавать Божественную Реальность со всеми её необыкновенными качествами и свойствами.

Как бы ни называл человек то, что открылось ему в этом опыте – Бог, Истина, Высший Разум, Абсолют, Мировая Душа, Вселенная или, за неимением подходящего и неизношенного слова – Это, Нечто или Оно – мы увидим, как часто, пытаясь описать пережитый опыт, последователи разных традиций и учений, поэты-мистики и самые простые люди, внезапно столкнувшиеся с ним, использовали одни и те же слова и образы, несмотря на догматические и мировоззренческие различия.

Не стоит думать, что духовный опыт непременно рождается в сознании человека, приобщённого к религиозной традиции. Как мы увидим, предугадать и объяснить это посещение Иного невозможно. Несмотря на существование множества религиозных практик, пытающихся заманить и удержать духовный опыт, нередко он заглядывает в гости к тому, кто совсем не ждёт и не ищет его. Так, вчерашний атеист отказывается от своей веры в несуществование Бога, внезапно познав опыт Его присутствия, или обыватель, равнодушный к «высоким материям», в своём холодном безразличии не признающий, но и не отрицающий их, вдруг оказывается в свете Вечности, не навеянном религией, а пришедшем как личное откровение.

Тем не менее, именно религия впервые поставила духовный опыт в центр человеческого бытия. В каждой культуре однажды появлялся тот, кто, познав абсолютную истину, жаждал поведать о ней миру. Духовный опыт таких людей закладывал фундамент для возведения всех религиозных и мистических учений, но в ходе попытки последователей осмыслить опыт, пережитый их учителем, неизбежно возникали излишние напластования в виде догматики и ритуализма организованной религии, выполняющие прагматические функции, далёкие от первоначальных заветов учителя.

Едва возникнув, религия стала властным институтом, закрепившим за собой привилегию на контроль общения человека с Высшим Началом. Узаконив ориентиры духовной жизни, богословы определили её границы, узость которых не впускала в мир законопослушной души всю необъятность искомого знания. Первоначальный смысл религии был утрачен. Ни принадлежность к религиозной традиции, ни усердное соблюдений ритуалов и этических заповедей не вносили в сердце человека чувство причастности к той Божественной реальности, к которой он стремился.

Тем временем религия обещала освобождение от тягот жизни и надежду на загробное воздаяние, больше того, она пообещала бессмертие – извечную мечту человека, выросшую из страха перед сумраком небытия. Но всегда находились мудрецы, знавшие о бессмертии. Они не мечтали о нём и не пытались его завоевать; освобождённые от страха, они шли навстречу суждённому бессмертию, понимая, что религия не в силах даровать или отнять его. Другие же, влекомые мелководными обещаниями, сами ещё не понимали, что манит их в религии на самом деле.

И только духовный опыт, по неведомым причинам вторгающийся в размеренную жизнь души, утолял её жажду по искомому, открывая спрятавшийся за манящими обещаниями Смысл, о котором часто не знали даже обещавшие. Несмотря на искажённые послания богословов, всегда находились те, кто следовал не букве, но духу своей традиции, нося в сердце правду о том, что «буква убивает, а дух животоворит»¹. Превыше всего они ценили личную связь с Богом. Именно к ним приходил тот универсальный духовный опыт, о котором пойдёт речь в этой книге. К какой бы традиции ни относились люди, упомянутые на последующих страницах, описываемые ими озарения не вызывают сомнения в едином обогатившем их Источнике.

Где бы ни вспыхивал свет духовного опыта – в Европе, Азии или единственном и неповторимом человеческом сердце – он открывал одни и те же истины в тождественных переживаниях. Следы этих переживаний можно обнаружить во всех религиях, эзотерических учениях, откровениях поэтов, мистиков и самых обыкновенных людей. Преломляясь сквозь призму различных культур и субъективных интерпретаций, духовный опыт породил многообразные учения, кардинально отличные друг от друга в идейном смысле. Однако, если отбросить интерпретацию и взглянуть на описание духовного опыта, оставленное представителями разных традиций, можно заметить, что у всех людей он имеет одни и те же черты.

Знакомясь с универсальными мистическими состояниями, мы увидим, как в едином Божественном узоре сплетаются нити различных мировоззрений и культур, и поймём, что стены, разделяющие наши сердца, – мираж, умело внушённый ухищрениями религиозных законодателей, видоизменивших истину до неузнаваемости. Интегрирующая сила тождественных духовных прозрений может стать важным сплачивающим фактором в современном мире расколотости и вражды, именно поэтому так важно сместить фокус внимания с религиозных различий на духовный опыт, сокрытый под ними. Описывая его, я буду касаться догматической религиозности лишь в том случае, если найду в ней выражение уцелевшего, всё ещё дышащего и пульсирующего опыта.

Я хочу показать, что духовное измерение жизни – реальность, подтверждающая своё право на существование многочисленными свидетельствами личного опыта разных людей. Приобщение к этому опыту даст возможность тем, кто ещё не знаком с ним, прочувствовать всю его силу и красоту. Я не склонна самонадеянно думать, что смогу всецело раскрыть такое неуловимое и с трудом поддающееся описанию явление, как духовный опыт, поскольку единственный и очень несовершенный инструмент, который можно использовать при этом – человеческий язык – не способен равноценно передать атмосферу веяний духа, норовящих ускользнуть от рассудка. Будем помнить о том, что невозможно объяснить необъяснимое исчерпывающим образом.

Книга состоит из двух частей. В первой из них я дам начальное представление о природе духовного опыта и его борьбе за выживание в организованной религии, раскрою понятия «мистика» и «мистик», расскажу о тех условиях, в которых духовный опыт заглядывает в наше сердце, и попробую найти ответ на вопрос – действительно ли мы можем способствовать инсайту или он обусловлен некой предрешённостью свыше? Вторая, основная часть, посвящена универсальным свойствам мистического опыта и вехам духовного пути, показывающим, что эта Божественная территория едина для всего человечества.

Читателя, убеждённого в неоспоримом превосходстве своей религии, я попрошу закрыть эту книгу. Подобно тому, как скульптор выражает Бога в прекрасной статуе, поэт – в чарующих стихах, а художник – во вдохновенных полотнах, один человек видит Божественный лик во Христе, другой – в Аллахе или Кришне, а кто-то – в душе беспредельной Вселенной. Каждый из них прав, ибо Бог посещает души в бесконечном множестве обличий, высшее из которых не может постичь ни один из нас. Художнику и поэту не придёт в голову спорить о том, какое творение истиннее – поэма или картина. Единственный критерий их истинности – красота. Единственный критерий истинности Бога – Его любовь.

Часть первая

Знакомство с миром духовного опыта

В твоём сердце есть свеча,

которая ждёт, чтобы её зажгли.

Руми

Итак, чтобы понимать истинный смысл религии, необходимо обратиться к её первоначалу – духовному опыту, поскольку нет никакой подлинной религиозности вне индивидуального, субъективно пережитого мистического опыта. Как писал индийский религиозный мыслитель С.Вивекананда, «ни один человек не может быть религиозным, если он сам, на личном опыте, не познает истины своих религиозных воззрений»². Разумеется, речь идёт не об интеллектуальном познании, которое можно назвать пассивной, или теоретической религиозностью, а о напряжённом, интенсивном переживании, пронзающем насквозь всё существо человека.

Мистический опыт пробуждает знание, дремлющее в каждом из нас. Способность к духовному ви́дению встроена в человеческое сознание от рождения и нуждается лишь в импульсе к проявлению. Как не может вырасти цветок, не таясь прежде в зародыше, так духовный свет не может вспыхнуть в сознании, не обладающем этим потенциалом изначально. Божественная реальность – предназначенная среда обитания для каждой души, и рано или поздно она врывается в нашу жизнь, реализуя замысел Бога о человеке.

Духовный опыт обладает неопровержимой очевидностью для каждого, кто обрёл его. Как бы ни пытались уверить такого человека в том, что реальность, которую он познал, всего лишь мираж его воображения или внушение традиции, ничто не может поколебать ясную уверенность, с которой он вспоминает о пережитом. Колоссальная, захватывающая энергия этого опыта, дарующая чувство абсолютного бытия, служит доказательством случившегося для прочувствовавшей её души. Ничто не способно затмить в нашей памяти след Божественного посещения, несмотря на то, что мы никогда не сможем предоставить другим доказательство случившегося. Как заметила христианская писательница Э.Андерхилл: «Мистическая уверенность не сравнится ни с какой другой уверенностью, и в то же время никто не бывает более бессилен, чем тот, кто пытается обосновать её»³.

Трансформирующая сила духовного опыта в корне меняет ценностные ориентиры человека, и одного только этого факта достаточно для того, чтобы признать его реальность. Ещё У.Джеймс, психолог и первопроходец в области исследований мистических состояний сознания, выдвинул в защиту духовного опыта аргумент, по-прежнему не теряющий своей актуальности: «То, что производит изменения в области реального, должно само быть реальным, и потому я думаю, что нет достаточных оснований для того чтобы окончательно отвергнуть возможности реальности невидимого или мистического мира»⁴. Изучив огромное количество свидетельств духовного перерождения, Джеймс заметил, что мировосприятие людей, настигнутых Божественным знанием, преобразилось самым кардинальным образом.

Ценностные ресурсы духовного опыта неисчислимы. Он открывает в нас новые глубины, о которых мы и не догадывались ранее; он исцеляет раны и возводит нас на ту высоту, где перестаёт существовать личное страдание; он вносит в нашу жизнь чувство свободы и гармонии с мирозданием; он собирает нас воедино, восстанавливая некогда утраченную целостность; он учит нас глубже чувствовать других людей, узнавая в них ту Божественную искру, которая зажглась в нашем сердце.

Можно вспомнить всемирно известного психолога А.Маслоу, совершившего настоящий прорыв в понимании места духовного опыта в жизни каждого из нас. Маслоу был убеждён, что мистический опыт – неотъемлемая часть полноценной, реализованной жизни. Если с точки зрения Фрейда подобный опыт был проявлением паталогии и подавленных влечений, то Маслоу утвердил прямо противоположный взгляд: человеческое существование без религиозного опыта неминуемо страдает ограниченностью. Он писал: «Состояние, когда мы не испытываем религиозных переживаний, может быть «низшим состоянием», когда мы не функционируем полноценно, не реализуем свою человечность, не интегрированы. Когда мы здоровы, чувствуем себя хорошо и адекватно реализуем понятие «человеческого бытия», переживание трансценденции становится доступным»⁵.

Маслоу ввёл понятие «пиковых переживаний», обозначив таким образом опыт откровения, пережитый основателями всех религиозных учений. В ходе своих исследований он убедился, что у каждого человека когда-либо были пиковые переживания, однако те, кто утверждает их отсутствие, так называемые «non-peakers», вытесняли или подавляли их из материалистических соображений или страха безумия. Изначальной целью любой религии, по мнению Маслоу, была трансляция опыта пиковых переживаний тем самым «non-peakers», в силу названных причин не способных к осознанному принятию трансцендентного опыта. Результат оказался прямо противоположным: организованная религия, превращаясь в идолопоклонство, затмевала своей конкретикой живой религиозный опыт и подавляла его многообразие. Так произошёл «раскол между мистиками и законниками»⁶ – между теми, кто стремился к личному опыту встречи с Божественным и теми, кто настаивал на слепой вере и безоговорочном следовании догматам.

Внимательно всматриваясь в духовный опыт, можно заметить два его вида – внеобразный и фигуративный. Внеобразные переживания, как правило, имеют универсальные черты, в них нет специфических визуальных образов, характерных для конкретных религиозных культур. Фигуративный опыт, напротив, представляет собой встречу с определёнными божествами и символами, свойственными той или иной религиозной традиции. Как свидетельствуют мистики, внеобразный опыт – наиболее глубокое мистическое переживание. Оно посещает как последователей различных религиозных учений, так и людей, не связанных с организованной религией. Этот опыт скрыт завесой таинственности, однако, как мы увидим в дальнейшем, именно непостижимость является залогом мощного трансформирующего заряда, который он несёт.

Важно понимать, что между двумя названными разновидностями духовного опыта всегда находятся точки соприкосновения, ведь как бы то ни было, в каждом мистическом переживании мы сближаемся с единым Божественным Началом, имеющим бесчисленные проявления. Один опыт плавно перетекает в другой или сочетается с ним, поэтому границы между ними зыбки. Универсальный внеобразный опыт можно уподобить могучему корню, снабжающему жизненной силой ветви уникального опыта традиций. Без универсального опыта невозможно многогранное познание Божественной Реальности, так как самобытный опыт традиций воплощает только её отдельные черты.

Планета мистики и её обитатель Мистик

Пришло время поговорить о мистике и о живущем в её пространстве загадочном существе по имени Мистик. К сожалению, отрицательные смысловые оттенки понятия «мистика» настолько устойчивы в широких массах, что уже более ста лет прошло с написания знаменитой работы Э.Андерхилл, посвящённой мистическому опыту, а ситуация до сих пор такова, что «те, кто употребляют термин «мистицизм», вынуждены в порядке самозащиты объяснять, что они подразумевают под ним»⁷.

Для того чтобы изменить предубеждённое отношение к мистике, свойственное несведущим читателям, обратимся к нескольким определениям, заслуживающим внимания. Э.Андерхилл пишет: «Мистицизм в своей чистой форме есть наука об окончательном, наука о единении с Абсолютом и ничего более, а мистик – это тот, кто достиг такого единения»⁸. А определение известного академика, философа и библеиста С.Аверинцева, составленное им для философского словаря, гласит: «Мистика – сакральная религиозная практика, направленная на достижение непосредственного сверхчувственного общения и единения с Богом в экстатически переживаемом акте откровения, а также система теологических доктрин, ставящих своей задачей концептуализацию и регулирование этой практики»⁹.

Итак, мистика внутри религиозной традиции – это отпочковавшееся направление, положившее в свою основу стремление к непосредственной, личной связи с Богом в противовес сухому исполнению установленного религиозного закона. Мистика же в более широком понимании – это особое пространство проживания духовного опыта, в котором происходит встреча человека с Богом или тем необъяснимым Высшим Принципом, которому он отдаётся всем своим существом. Не стоит думать, будто мистиком может быть только верный приверженец религиозной традиции. Как мы не раз убедимся, духовный опыт свободолюбив и очень непредсказуем, поэтому мистика существует как в поле традиции, так и вне его, находя себе приют в одиноко ищущем сердце.

Безусловно, соло-версия духовного пути требует особенного склада души, смелости и веры в свою стезю. Чтобы отправиться в это путешествие, нужно как следует пристегнуть ремни перед поджидающими серпантинами и ухабами. Если человек готов столкнуться один на один с метаниями и душевными бурями, которые могут внезапно наброситься на него за следующим поворотом, он будет вознаграждён прозрачным, сияющим простором знания, нестиснутого внушениями традиций и учителей. В одиноком мистическом пути развивается искусство эквилибристики – крайне трудно держать равновесие без могучих, поддерживающих рук традиции.

Что же отличает мистика от обыкновенного верующего? Мистик – не всегда отрешённый аскет или экзальтированный юродивый, находящийся на грани божественного помешательства рассудка. Он не тот надмирный «инопланетянин», каким его рисует стереотипное представление, отводя его духовной тропе маргинальное положение. Потенциал мистического опыта имеется в каждом, однако мистик выделяется среди людей, хотя бы единожды переживших краткий духовный всплеск, глубиной и частотой, в иных случаях – непрерывностью общения с Богом, которое пронизывает всё его мироощущение и отражается в каждом его соприкосновении с реальностью. Это не значит, что мистик непременно эксцентричен, поскольку его духовная активность протекает в потаённом пространстве и может оставаться незамеченной другими людьми. Более того, находясь в чуждом по духу окружении, он может сознательно скрывать свой внутренний мир, предпочитая оберегать от разбалтывания самое ценное. И всё же своеобразие мистика так или иначе улавливается каждым внимательным взором, часто не находящим рационального объяснения его особенностям.

Для мистика ежедневный опыт жизни становится торжествующей песнью духа, всюду проявляющейся и несмолкающей его пульсацией, которую полностью не может заглушить даже тёмная ночь души¹⁰. Духовная реальность укоренена в нём, он владеет, как верно заметила Э.Андерхилл, «искусством установления сознательной связи с Абсолютом»¹¹. Мистический склад личности присущ человеку, жизнь которого, по словам Джеймса, пронизывает «хроническое ощущение присутствия Бога»¹². Таким образом, мистик – это человек, пробудивший своё духовное чутьё и настроивший сердце на созвучие с Божественным.

Мистический опыт и организованная религия

Проживая личный опыт богообщения, человек становится равнодушным к догматам и ритуалам организованной религии, видя их хрупкую ценность в сравнении с обретённым благословением. Формально находясь в рамках религиозной традиции, он освобождается от её условностей и концентрируется на том, что происходит в пространстве его души. А.Маслоу писал: «Все атрибуты организованной религии для людей, обладающих опытом пик-переживания…являются сомнительной ценностью по отношению к внутренним переживаниям»¹³.

Любопытен следующий факт: если мы обратимся к истории религиозных исканий, то увидим, что все основатели религий и мистических учений были религиозными отступниками или диссидентами, так или иначе преступающими авторитет сложившейся традиции и отказывающимися подчиняться религиозному кодексу (Будда, Христос, Мухаммед, М.Лютер, Дж.Фокс и многие другие). Выдающиеся мистики были маргинальными элементами в ортодоксальном мире своей традиции (Ибн Араби, М.Экхарт) или яркими реформаторами, переосмысляющими свою традицию и придающими ей иную огранку (Г.Палама, Шанкара, Нагарджуна, Ш.Ауробиндо). Именно благодаря их независимости мы имеем столь красочную палитру религиозных учений.

Часто духовный нонконформизм был свидетельством силы и глубины мистического опыта, своей мощью притягивавшего последователей и образующего новую традицию. Человек, свободный в своём поиске от предубеждений и навязаннных шаблонов, был открыт запредельному опыту, он готов был внимать ему со всей прозрачностью своего разума, незагромождённого единственно верным лекалом Бога, предлагаемым организованной религией. Тогда истина входила в открытое сердце и человек повиновался новому смыслу, озарившему его жизнь.

Тем не менее, стоит признать, что люди, мистический опыт которых взлелеян духовной практикой их религиозной традиции, чаще всего сохраняют преданность ей на всю жизнь, но даже тогда они остаются самодостаточными и опираются, прежде всего, на своё понимание знаний, транслируемых традицией.

Таким образом, религия как институт играет в пространстве мистического опыта двойственную роль. С одной стороны, она зовёт нас к тому, чтобы пережить этот опыт, ведь, как уже было сказано, первоначальной целью религии всегда было развитие духовного зрения человека. С другой стороны, организованная религия нередко сужает горизонты мистического опыта, не давая ему раскрыться в своеобразии каждой души. Так она тормозит развитие религии сердца.

Когда организованная религия берёт верх над интуицией сердца, оно атрофируется и теряет способность самостоятельно распознавать верный путь, механически следуя проторенными тропами традиции. Часто организованная религия заточает духовный опыт в униформу, подогнанную под безликое человеческое существо, и причисляет мистику, отвергающую эту униформу, к ереси. Но как заметил знаменитый христианский монах и писатель Томас Мертон, «к мистике, где главное правило состоит в том, что правил нет, нельзя подходить с одной меркой. Святой Дух вселяется в конкретных людей и делает с ними то, что считает нужным»¹⁴. Слепая подчинённость «норме» религиозной традиции не позволяет человеку оставаться открытым, и потому он часто упускает истину, проходящую прямо перед его глазами, только потому, что она явилась в непредвиденном обличье.

Горячо преданный традиции адепт порой забывает о том, что важнейшей особенностью духовного опыта является его самобытность, неповторимость в жизни каждого из нас, невозможность его дубликата. Не бывает двух всецело тождественных переживаний у разных людей, как и двух одинаковых отпечатков пальцев. Ещё У.Джеймс заметил: «сколько мистиков, столько и мистических состояний»¹⁵. Соприкосновение каждой души с Божественным имеет особенные черты, как и отношения каждой влюблённой пары отличаются единственным в своём роде оттенком чувств.

Множество тончайших наблюдений об этой особенности духовного опыта сделал русский философ И.Ильин, написавший непревзойдённый труд «Аксиомы религиозного опыта». Размышляя о субъективности духовного переживания, Ильин пишет: «Подобно первому крику при рождении, в котором человек одинок, и подобно последнему вздоху в смерти, в котором человек не менее одинок, так одинок и его религиозный опыт»¹⁶. Принятие этого одиночества, по словам философа, «есть проявление духовного мужества и силы, есть условие религиозной зрелости, источник самостоятельности и целостности религиозного характера»¹⁷.

Ещё одна важная аксиома Ильина гласит о религиозной автономии: «иметь же в самом себе корень религиозной веры – значит быть религиозно-автономным духом»¹⁸. Именно к автономной вере, как замечает Ильин, всегда стремились великие подвижники, воспитывая в себе цельность и независимость духовной личности. Авторитет традиции, её принуждение к строго очерченному мироощущению лишает жизненной силы личное общение с Богом, мешает человеку воспринять свежее духовное веяние.

Конечно, нельзя забывать о необходимости внутренней чистоты автономно ищущего и переживающего Божественное откровение, о его стремлении к подлинной встрече, а не к её легкодоступной подделке. Ильин заостряет внимание на том, что «автономия священна именно как ограда личной духовности, а не как мнимое право на религиозный произвол, на «мистическое» беспутство, на экстатическое буйство или паталогическое извращение»¹⁹.

Одинокость религиозного опыта и его автономия не означают абсолютной оторванности или отказа от традиции, предельной замкнутости в мире собственных переживаний. Обе эти аксиомы осуществимы в поле традиции, однако они также обосновывают право на индивидуальный духовный путь и его независимость от фиксированных стандартов организованной религии.

Уникальность мистического опыта каждого из нас не теряется и в универсальном опыте, сплавляющем воедино людей разных эпох и культур. Здесь мы встречаемся с одним из множества парадоксов духовной жизни, которые будут сопровождать нас по всему нашему пути. Универсальность духовного опыта не стирает его исключительность для каждой отдельной души – эти свойства сосуществуют. Несмотря на то, что христианин, суфий, дзэн-буддист и индийский отшельник переживают уникальное чувство близости с Неведомым, их мистический опыт имеет некую единую, насыщающую душу основу. Такова неизбежная радость парадокса – в духовной жизни мы неминуемо одиноки и в то же время едины со всем человечеством в своём сокровенном переживании Божественного бытия.

Сад для таинственного цветка

Теперь пора рассказать о той особой атмосфере, в которой духовный опыт пронзает будничную реальность сознания. К баловню судьбы он приходит без всяких условий, как нежданная благодать, но обычно его посещение прихотливо, чем объясняется существование множества духовных практик, нацеленных на его достижение. Суть их сводится к возделыванию в себе сада для этого таинственного цветка. Обитающий в неведомых краях, манящий, но труднодоступный, он может взрасти лишь на плодородной почве, окружённый великолепием сада, в котором садовником он избран на царство. Каким же должен быть сад, чтобы в нём пророс желанный цветок? В чём секрет проницаемости мистика для духовной реальности?

Было бы опрометчиво создавать единую формулу для взращивания диковинного цветка мистического опыта. И всё же можно найти два условия его прорастания: совершаемое нами усилие, приводящее нас на путь метода, и предопределение свыше, вторгающееся независимо от целей и ожиданий души (а иногда и вопреки им) и выбирающее для неё путь сладостного плена. В конце концов мы увидим, что оба эти условия сводятся к одному, но пойдём по порядку.

Путь метода предполагает целенаправленные усилия со стороны человека, желающего соприкоснуться с Божественным. Вспомним слова Христа: «Царство Небесное силою берётся, и употребляющие усилие восхищают его»²⁰. В каждой религиозной традиции издавна существовали духовные практики для обретения связи с Высшим Началом, но, по большому счёту, основой каждой из них является созерцание. Именно эта универсальная способность сознания стоит во главе угла духовного делания каждого паломника в Неведомое, независимо от того, христианин он, буддист или свободолюбивый странник.

Созерцание – это глубокое, самозабвенное вглядывание, рождающееся в предельной тишине ума и исходящее от молчаливого существа внутри нас. Это однонаправленная, непоколебимая обращённость сознания на интересующий его объект. Истинный созерцатель становится неотделимым от созерцания, забывая в нём самого себя. Молитва, перерастающая прошение о личном, и являющая собой соприсутствие Богу или пламенное взывание к этому соприсутствию, становится созерцанием. Медитация – не что иное как созерцание. Молитвенное повторение имени Бога (зикр в исламе, джапа в индуизме или Иисусова молитва в христианстве) также претворяется в созерцание, если сознание всецело проникнуто именем Бога.

Созерцание – это провал в безмыслие, в несуществование эго, трепетное внимание к тому, чем сознание поглощено в данный момент. Созерцание – это сочетание активности и пассивности сознания, захватывающих нас одновременно. Созерцающее сознание становится пассивным в размышлении, анализе и синтезе воспринимаемой информации, но безмерно активным в чуткой полноте принятия созерцаемого объекта, в интенсивной бдительности, в тотальном присутствии, посвящённом созерцаемому. Лишь в активной пассивности созерцание приносит плод. Именно этот навык безраздельной сосредоточенности на желаемом объекте развивался во всех религиозных и мистических традициях, независимо от того, каков был этот желанный объект – Бог, подлинное «я» или некая метафизическая идея. Таким образом, именно созерцание всегда служило универсальным методом пробуждения духовного ви́дения. Каждому искателю оно открывало путь к непосредственному постижению реальности.

Однако, если мы присмотримся внимательнее, то увидим, что подлинный опыт созерцания – это всегда дар, который нельзя вызвать к жизни сознательными усилиями, иначе в нём неизбежно будет присутствовать нарочитость, не позволяющая целиком покорить и преобразить нас. Роль духовного усердия и волевого стремления человека состоит в подготовке сознания ко вмещению этой благодати. Христианский монах Томас Мертон в работе, посвящённой созерцанию, писал об опыте открытия внутреннего «я»: «Ничто на земле, никакая медитация не поможет найти его и выманить на свет. Духовные усилия лишь дают нам относительный мир, смирение, отрешённость, чистоту сердца, беспристрастность, которые необходимы для того, чтобы непредсказуемое внутреннее «я» робко себя приоткрыло»²¹.

Так, духовная практика созерцания, будучи основой пути метода, приводит нас на путь сладостного плена, когда спонтанное, дарованное свыше ви́дение Божественной тайны захватывает нас, потому что мы научились открытости, необходимой для вмещения благодати. Эта пленённость Божественным возможна лишь тогда, когда наше сознание способно отдаваться Ему безоглядно, не пытаясь контролировать или осмыслять происходящее.

Напряжённое усердие, одержимое жаждой заполучить опыт созерцания, не приближает нас к нему, а напротив, становится помехой. Каждый мистик рано или поздно начинает замечать закономерность, поначалу озадачивающую его: как бы он ни пытался приблизить встречу с Богом молитвой или медитацией, чаще всего этот Гость приходит внезапно. Ожидание и желание получить духовный опыт не позволяют разуму войти в пассивную восприимчивость, необходимую для настоящего созерцания. Индийский духовный учитель Джидду Кришнамурти так описывает условия, в которых приходит глубокая медитация: «Всё сознание должно быть недвижимо, не желая, не выискивая, не преследуя. Всё сознание должно быть в покое, лишь тогда может появиться то, что не имеет ни начала, ни конца. Медитация есть опустошение сознания: не принимать и вмещать, а быть свободным от всякого усилия»²².

К слову, часто первый духовный опыт в нашей жизни бывает самым значительным именно потому, что приходит нежданно. В последующем мы начинаем непроизвольно предвкушать его, стремясь снова испытать пережитый ранее восторг. Внося в свою духовную практику ожидание, мы блокируем восприимчивость души, поскольку становимся неспособными к полной самоотдаче. Мы не должны караулить мистический опыт, иначе он так и не попадётся нам на глаза. Если он посещает нас, а мы, вместо того чтобы всецело отдаться ему, начинаем удерживать его и радоваться достигнутому, он тут же покидает столь переполненный нашим эго сосуд, не оставив там и следа. Даже простая фиксация созерцания уже отчуждает нас от его глубины. Томас Мертон писал о настоящем созерцателе: «Его созерцание чисто, потому что он никогда за ним не подглядывает»²³.

И всё же, умение пребывать в созерцании без усилия и подглядывания приходит к большинству из нас лишь благодаря предшествующей подготовке. Именно усердная практика однажды подводит наше сознание к тому состоянию, в котором всякое усилие начинает терять смысл, уступая место естественному постижению бытия. В конечном счёте, роль разнообразных духовных практик сводится к тому, чтобы помочь уму созреть для вмещения внезапного инсайта. Так, в дзэн-буддизме считается, что, когда человек достигает внутренней зрелости, импульсом к сатори (опыту интуитивного ви́дения истинной природы вещей) может послужить всё, что угодно. Любое заурядное событие, неоднократно случавшееся ранее, может привести к прозрению в силу готовности ума. Д.Судзуки, знаменитый буддолог и популяризатор дзэн, выразил это следующим образом: «Стоит только слегка нажать на кнопку – от взрыва содрогается земля. В действительности то, что вызывает сатори, находится в разуме. Вот почему, когда час пробьёт, всё, что там находилось, взрывается как вулкан, или вспыхивает, как молния»²⁴.

Ещё одним усилием, направленным на раскрытие духовного потенциала, становится устремление. Искреннее устремление к Богу, дорастая до пламенной тоски по Нему, в конце концов приносит неутомимому искателю свои плоды. Даже если наше стремление принимает глупые формы, его пылкость может превзойти глубокомыслие всех мудрецов земли. Об этом повествует наглядная суфийская история: однажды какие-то люди решили подшутить над одним простодушным суфием, сказав, что он обретёт просветление, если подвесит себя за ноги с крыши и будет повторять внушённые ими бессмысленные слова. Наивно поверив в это, он так и поступил и уже на следующее утро обрёл просветление²⁵. Этот забавный пример служил суфиям подтверждением того, что непреклонность устремления – единственный безошибочный проводник к чертогу Божественного, даже если наше устремление выглядит абсурдным в глазах окружающих.

Если мы вдумаемся в природу духовного устремления и обратимся к опыту мистиков, то снова обнаружим, что и здесь путь метода вытекает из пути сладостного плена. Христианский теолог Тейяр де Шарден пишет о том, как Бог призывает сердца людей: «Его благодать неизменно бодрствует; она готова возбудить наш первый интерес и нашу первую молитву. Но в конце концов инициатива, побуждение всегда исходят от Него; и каким бы не стало последующее развитие наших мистических способностей, любое наше достижение в этой сфере будет лишь новым ответом на новый дар»²⁶. А знаменитый суфийский мистик аль-Халладж, обращаясь к Богу, говорит: «Я зову Тебя – нет, это Ты призываешь меня к Себе»²⁷.

Таким образом, даже само устремление к Богу оказывается пленённостью Его зовом. Наше желание молитвы или медитации – не что иное, как Божественный призыв. Бог незримо присутствует в молитве, скрываясь за словами, обращёнными к Нему, ибо импульсом нашего стремления к Нему становится Его любовь. Индийский философ, основоположник интегральной йоги Шри Ауробиндо замечает: «Как бхакта (преданный Богу) ищет и жаждет своего Бхагавана (Господа), так и Бхагаван ищет и жаждет своего бхакту»²⁸.

Всплеск духовной реальности в обыденном «я» могут повлечь также определённые психологические факторы – особенности внутреннего мира человека, его интровертивность, склонность сознания к погружению внутрь себя. У.Джеймс утверждал, что люди, предрасположенные к духовному опыту, обладают «экзальтированной чувствительностью»²⁹. Не вызывает сомнения тот факт, что к инсайтам разного рода – не только религиозным, но и другим ценным прозрениям, касающимся искусства, природы, любви – склонны люди с утончённой душевной организацией и чуткостью к разноликим проявлениям бытия. Именно способность к яркому эмоциональный отклику на жизнь во всём её многообразии предопределяет нашу распахнутость для мистических озарений.

Бывает, что чудесный сад уготован человеку от рождения, ему лишь нужно время, чтобы вырастить цветок, семя которого уже вложено в почву. Зачастую этот процесс запускается без каких-либо усилий со стороны человека. В некоторых религиозных и эзотерических учениях упоминается эта предрешённость духовного пути, ничем не объяснимая мистическая зоркость и тяга к Божественному знанию. Например, суфии полагали, что мистическая «одежда должна быть приуготована в предвечности»³⁰, ибо «ни один осёл не может превратиться в лошадь благодаря усилиям и старанию»³¹. Сколько бы человек ни совершенствовался, он не может стать истинным суфием, если то не предусмотрено высшей волей изначально. Тот, кто от рождения наделён духовным талантом, идёт к Всевышнему с лёгкостью, тогда как чуждый этого пути сталкивается с почти непреодолимыми трудностями.

Мы будем бесплодно кружить в попытках понять природу духовного самородка, объяснить которую могло бы лишь Божественное предначертание. Причины, лежащие в основе духовного избранничества, окутаны тайной. В религиозных учениях, каркас которых составляет понятие кармы, можно найти следующее объяснение врождённости духовного дара: человек создаёт своё «избранничество» собственными кармическими плодами, совершенствуясь из жизни в жизнь, однажды, наконец, достигая милости Божественного откровения. Казалось бы, причины естественны и закономерны. Но если мы попробуем обратить многочисленные жизни избранной души вспять и отследить вспышки желания духовного самосовершенствования, мы не сможем объяснить, чем они, по существу, вызваны. Почему одна душа загорелась мистическим стремлением, тогда как другая, тождественная ей по своему «возрасту» и уровню развития, не ощутила в себе импульс этого желания?

В некоторых учениях предполагается, что духовное стремление встроено в каждого, а до сих пор непреодолённое невежество человечества объясняется тем, что лишь единицы могут услышать тихий шёпот Божественного зова. И снова мы сталкиваемся с вопросом – почему лишь единицы, а не всё человечество, умеют слышать звучащий для всех призыв? Эти неразрешимые вопросы ведут к признанию того, что идея избранничества или особого расположения по отношению к человеку имеет право быть истиной. Быть может, врождённый духовный сад – звезда, слетевшая с Неба прямо в сердце человека и сохранившая память о своей блистающей Сути.

Часть вторая

Неизъяснимый вкус

Невыразимое подвластно ль выраженью?

Святые таинства, лишь сердце знает вас.

В. Жуковский

Один из самых узнаваемых маркеров мистического опыта – его невместимость в слово. Каждый человек, впервые столкнувшийся с ним, обнаруживает неуклюжесть привычного языка, неодолимую скупость слов, не позволяющих выразить щедрый дар. Знакомые словесные конструкции кажутся блеклыми и невыразительными; сама мысль о том, чтобы выразить ими чудо пережитого опыта видится абсурдной, поскольку в попытке перевести Божественное на язык человеческого перед нами со всем своим упрямством встаёт неподвластность духовного опыта господству дискурсивного мышления. Нам словно нужно осуществить перевод с неведомого языка, словаря к которому не существует, а правила его грамматики не вписаны ни в один учебник мира и потому, снова и снова спотыкаясь о тщету усилий, мы убеждаемся, что «лишь молчание понятно говорит»³².

В попытках осуществить перевод духовного опыта на речь профанного мира, мы неизменно ощущаем, что эта процедура умаляет пережитое, лишает его той мистической жизненности, которую нам посчастливилось пережить. Мы обнаруживаем, что духовное переживание в самой последней своей глубине – это всегда «безымянное переживание»³³, как называл его индийский духовный учитель Джидду Кришнамурти. В своих записных книжках, сохранивших посещения «безымянного», он пишет: «Оно было здесь, проникновенное, исполненное блаженства; И формулировки, и слова в отношении всего этого кажутся такими бесполезными; ни слова, ни описания, даже ясные и четкие, не передают подлинного явления. Есть великая и невыразимая красота во всём этом»³⁴.

Как мы увидим, неосуществимость перевода мистического откровения на язык обыденности вовсе не помешала мистикам и кратковременным гостям духовного мира делиться своим опытом, с величайшим воодушевлением и красноречием изливая его в поэтических красках. Что-то буквально вынуждало их расплёскиваться в тысячах слов об опыте встречи с Запредельным. Исследователь еврейских мистических течений Г. Шолем, осмысляя данный парадокс в сознании мистиков, верно заметил: «они не устают сокрушаться по поводу абсолютной неспособности языка выразить их истинные чувства, но это не мешает им упиваться словами…множа до бесконечности свои попытки выразить в речи невыразимое»³⁵.

С помощью слова мистик пытался транслировать опыт встречи с Божественной реальностью, оживить её в сердцах других. Нередко мистики становились вдохновенными поэтами (Руми, Кабир, У.Блейк), посвятившими своё творчество выражению сокровенных переживаний, но даже они, будучи мастерами изящной словесности, отрицали её всемогущество, понимая, что не способны явить в речи всю полноту узнанного. Поэтическая интуиция часто сталкивалась с неспособностью выразить не только атмосферу иного бытия, но и каждое глубоко пережитое чувство, ведь, как писал А.Вознесенский, «настоящее – неназываемо»³⁶.

Английский поэт А. Теннисон, прежде умело обращавшийся со словом, ощущал неловкость, пытаясь выразить опыт встречи со своим истинным «я»: «Я приходил к такому интенсивному ощущению моего «я», что моя личность казалось мне расплывающейся в бесконечности существования; это не было смутное чувство, наоборот – одно из самых отчётливых, самых несомненных и в то же время совершенно невыразимое словами…я стыжусь этого плохого описания состояния моей души»³⁷.

В этом смысле как виртуозный поэт, так и безграмотный святой в равной мере оказываются беспомощными, испытывая муку от невозможности разделить радость духовного опыта с другими. И чем выше поднимается человек, тем сложнее ему становится передавать звучание неземной музыки, улавливаемой его мистическим слухом. Протоиерей А. Мень писал, что сознание духовно одарённых людей «восходит на такие ступени созерцания, где бессильны человеческие слова и мысли. Поэтому-то когда они пытаются поведать нам об открывшихся им горизонтах, они с трудом выражают лишь тысячную часть»³⁸.

Часто оказывается, что всё сказанное и со скрупулёзной прилежностью завёрнутое в многотомные теологические трактаты при столкновении с действительной духовной полнотой теряет всякий смысл. Христианский теолог Фома Аквинский, познав это на собственном опыте, признался: «Я не могу писать. Я видел то, перед чем все мои писания – как солома»³⁹. То же самое встречаем у Святого Силуана: «Я пишу, потому что со мной благодать. Но если бы благодать была большей, я бы писать не мог»⁴⁰. Слова разрушают целостность опыта, выводят его на поверхность из – по прекрасному выражению Померанца – «доязыковой глубины»⁴¹.

Бывает и так, что мистические откровения прорываются сквозь строки писателей и поэтов, оставаясь ими неузнанными. Голос сердца нашёптывает поэту слова, но не всегда его разум, покорно записывая, способен понять услышанное. Однако мистик, соприкнувшись с этими словами, непременно уловит след Божественного. Может быть, не в словах, но в особом сочетании слов, в чём-то, что скромно таится за ними. Так и два человека, познавших духовный мир, могут неуклюже описывать его, но каждый из них, слушая другого, узнаёт то удивительное, что приключилось и с ним. Обмениваясь словами, летящими мимо, на самом деле они обмениваются благодатью опыта.

Слово – лишь намёк. В руках одарённого проводника оно может быть тонким флёром, через который просвечивает суть знания, но оно никогда не обнажит невидимое до конца, не позволит пройти его насквозь. И всё же человек, ещё не причастившийся непостижимому, нуждается в этих намёках, в следах, по которым может идти к Неведомому. Мистик тоже ощущает нужду, но его нужда – от Божественного избытка, который нужно излить в мир, разбросав следы Бога. Ведь сам Бог через мистика рвётся наружу, Он жаждет выплеснуться, и потому так часто мы сталкиваемся с ощущением, будто нечто сверхчеловеческое течёт сквозь мастера в процессе творчества, а сам он становится флейтой, на которой играет свои разноречивые мелодии Божественное. И тогда, несмотря на уверения мистика в невозможности передать опыт в слове, другие всё же интуитивно настраиваются на мелодию его переживания. Подобную аналогию можно найти в живописи. Мы ощущаем всю энергию и страсть живописца, глядя на оригинал его творения, но и удачно сделанная репродукция позволяет постичь масштаб его таланта и вложенное в оригинал чувство, если мы чутки к душе художника. Точно так же репродукция духовного опыта позволяет нам прочувствовать его жизненность, если мы ещё не развили в себе духовную эмпатию к мистику и не способны быть с головой поглощёнными ощущаемым им оригиналом.

Наиболее полно принцип невыразимости духовного опыта в слове постигли религии Востока – индуизм, буддизм и даосизм – или религии «чистого опыта», как назвал их известный российский религиовед Е. Торчинов. Личный мистический опыт всегда занимал верховное место в иерархии ценностей этих религий, поэтому странник, идущий тропой «чистого опыта», постигал его невыразимость непосредственно. Именно это постижение было причиной таинственного благородного молчания Будды, к разгадке которого пытались подступиться с разных сторон. Многие считали, что Гаутама умалчивал полученные знания по причине их бесполезности для духовного продвижения, однако дело было не только в этом. Анагарика Говинда в своём исследовании «Психология раннего буддизма» пишет о реальной причине молчания Будды: «В силу присущего ему глубокого проникновения в истинную природу всех вещей он полностью осознавал недостаточность всех определений. Он достиг этого проникновения не путём философских спекуляций и дискуссий…но преобразованием сознания в состоянии медитативного углубления, и поэтому он знал, что его переживание не может быть выражено ни посредством слов, ни с помощью логического заключения»⁴².

Будда убедился, что мы можем постичь природу реальности, лишь спустившись в бездну собственного сознания, вот почему главное послание его проповедей – призыв исследовать свой разум, «быть светильниками самим себе», ибо никто не сможет помочь нам осветить неизведанные слои нашего сознания, никто не сможет нырнуть в нашу глубь, кроме нас самих. Слова об озарениях, случающихся в сокровенном пространстве сознания, не только не могут отразить их суть, но и не могут быть поняты при отсутствии подобного опыта у слушающего. Только тот, кто уже знаком с ароматом Божественного бытия, способен уловить его шлейф в словах другого. Значимость собственного мистического опыта для понимания опыта другого человека отмечал знаменитый христианский мистик М.Экхарт «Если кто не разумеет моих рассуждений, пусть сие его не тревожит, ибо если он не найдёт истину сам, он никогда не уразумеет того, что бы ни было о ней сказано»⁴³.

Побывавший в гостях у Запредельного, способен понять даже молчание о нём, ибо и безмолвием можно передать этот опыт. Подобное одухотворённое взаимопонимание между постигшими можно заметить в «Цветочной проповеди» Будды. Однажды, во время проповеди, Будда молча поднял перед учениками цветок и улыбнулся. Из всех его учеников только Махакашьяпа понял учителя и улыбнулся в ответ. В этот миг он пережил пробуждение, переданное ему от Будды непосредственно, от сердца к сердцу. Цветочная проповедь – один из немногих известных образцов передачи духовного опыта в оригинале. Возможно, цветок выступает лишь символом, воплощающим свежесть опыта Будды в момент проповеди, его почти природную осязаемость, которой смог проникнуться восприимчивый ученик.

Буддийское пренебрежение к слову обрело наиболее яркое воплощение в дзэн – дальневосточной школе буддизма, бичующей слова с неподражаемой бескомпромиссностью. В центре духовного пути дзэн, как вершина всех чаяний путника, стоит сатори – мгновенное, спонтанное просветление. То, что постигается в сатори, ведомо только тому, кто пережил его. Д. Судзуки замечает: «Тот, кто его испытал, всегда затрудняется дать связное и логическое объяснение. Сатори всегда свойственна иррациональность, необъяснимость и непередаваемость»⁴⁴. Слова оказываются лишними, когда в недрах сердца преображается вся жизнь. Перед нами открывается простор целого бытия, стоит ли о чём-нибудь говорить? Любые определения этого захватывающего дух чувства, в мгновение ока преобразившего для нас смысл всего, кажутся слишком односложными или, напротив, чрезмерно напыщенными и усложнёнными. Они становятся лишней ветошью на устах. Как говорит Судзуки, «даже сказать «потустороннее» – это уже больше, чем следует»⁴⁵.

В самом деле, человеку, пережившему удивительное вхождение в новый мир, кажутся до нелепости смешными такие философские определения, как «иррациональное», «трансцендентное» или «метафизическое», несмотря на то, что по иронии судьбы ему часто приходится ими оперировать. Это всё равно, что втиснуть седого мудреца в цветистую и тесную одежду ребенка. Мудрецу, вероятно, не будет до этого дела, как и Божественному нет дела до того, как назовём мы это рандеву с вечностью. И всё же не покидает чувство несуразности, очевидной несоразмерности. Как известно, важнейшая максима даосизма, ещё одной религии «чистого опыта», гласит: «Знающий не говорит, говорящий не знает». И снова мы возвращаемся к неизбежной парадоксальности мистического откровения: знающий молчун Лао-цзы не сумел сдержать слов и выплеснул их в новое учение.

Говоря о пренебрежении мистиков к языку, не стоит забывать об исключениях, к которым относится иудейская традиция. Поскольку иврит, на котором писались основные религиозные тексты иудаизма, для евреев самоценен своей священностью, он является не просто инструментом – заурядным переводчиком между сакральным и профанным – каким выступал язык для большинства мистиков всех времён, но сам подводит к прозрениям, поскольку «отражает фундаментальную духовную природу мира»⁴⁶. Язык, по мнению евреев, явлется «ключом к сокровеннейшим тайнам Творца и Его творения»⁴⁷. Можно вспомнить также мистическое значение словесных формул санскрита – мантр, повторение которых производит определённую трансформацию сознания, способствуя пробуждению его духовных свойств. Но даже обладающие статусом священности языки, иврит и санскрит, не были способны к адекватной вербализации конкретного, личного мистического опыта. Они были своеобразным путём к этому опыту, но им не под силу было полностью его воплотить.

Суфии нашли свой подход к решению проблемы ущербности языка. Для описания опыта приобщения к Божественному источнику они создали особый символический язык, заложив в известные слова новые смыслы. Вероятно, это было вызвано стремлением выйти за рамки привычных языковых конструкций в новое вербальное измерение. Ничто не могло способствовать яркой передаче духовного опыта так, как свежесть и новизна используемого языка. Суфии понимали, что, эксплуатируя слово, мы постепенно истощаем его значение, наполненность и жизненную силу, после чего, угнетённое, оно становится непригодным для выражения интенсивности духовного озарения. Целью создания сакрального языка было оживотворение слова, его насыщаемость иными, высшими смыслами.

Итак, проблема поиска эквивалентного духовному опыту слова остро стояла перед всеми странниками духовного мира. Одни одевали новорождённое дитя опыта в ветхие лексические лохмотья, за которыми всё же явственно ощущалась новоиспечённая мистическая жизнь; другие, подобно суфиям, создавали самобытный язык, зашифровывая свои прозрения в метафорической форме. Как бы ни были различны пути выхода из кризиса неадекватности языка, их объединяло одно – бесплодность всех попыток найти полноценное вербальное выражение духовного опыта без его умаления. Как сказал французский философ П.Адо, «язык умолкает перед загадкой существования, ибо видит, что этот предел неодолим»⁴⁸. Выразить несказуемое – значит приблизить досягаемость этого предела, сжав размах Беспредельного до крошечности языка, на что, без сомнения, не мог пойти ни один мистик, верный своей возлюбленной Истине.

Непостижимость Высшего Начала

Все эти формы и имена,

Наваленные в сотни слоёв,

Потеряют свои качества и количества

В море славы, раскинувшемся повсюду.

Руми

Что бы ни было сутью наших духовных озарений – личностный Бог, устройство Вселенной, Абсолют или некое его свойство – Беспредельность, Вездесущность или Любовь – это всегда остаётся за гранью возможности постижения рассудком. Непостижимость мистического опыта заключается в отсутствии конкретных, окончательных характеристик, за которые мог бы ухватиться рациональный ум, чтобы составить ясное представление об открывшемся знании, но это ничуть не мешает нам прозревать смысл полученного откровения духом. Присматриваясь к мистическому опыту разных людей, можно убедиться, что именно непостижимость Бога и отсутствие в Его проявлении каких-либо форм и обликов является наиболее значительным и универсальным переживанием. Если же человек убеждён, что знает Бога таким, какой Он есть, безусловно, он знает вовсе не Его, а лишь собственную интерпретацию.

У. Джеймс и С. Гроф, опираясь в своих исследованиях духовного опыта на обширный накопленный материал, говорят о том, что для большинства людей подобное откровение истины, не имеющее характеристик, отсылающих к известной религии или культуре, было в разы прекраснее и неописуемее прочих мистических переживаний. Этот опыт абсолютного Бытия, освобождённого от соизмеримости с известным ранее, ощущался венцом их внутреннего пути. С. Гроф писал: «Люди, у которых были переживания Абсолюта, полностью удовлетворившие их духовные искания, как правило, не видели никаких специфических фигуративных образов. Когда они чувствовали, что достигли цели своих мистических и философских поисков, их описания высшего принципа были чрезвычайно абстрактны и поразительно сходны»⁴⁹. Тому, кто пережил подобный опыт, все известные формы и определения начинали казаться безжизненными в сравнении с ворвавшейся в сознание Божественной реальностью.

Стоит обратить внимание и на один крайне интересный нюанс: у мистика, постигшего Непостижимое, в передаче опыта нередко присутствует жонглирование всевозможными именами и определениями Бога. Именно по той причине, что ни одно из них не является абсолютным, выражающим полноту Божественного бытия, мистик выводит на авансцену своих откровений фигуры Богов разных культур, с одинаковым благоговением относясь к кажому из них, ибо Бог для него обладает множеством ликов; он осознаёт, что образы всех известных божеств есть лишь бесчисленные аспекты Непостижимого.

С подобным жонглированием имён мы встречаемся у средневековой святой Лаллы (Лаллешвари), в мистических песнях которой звучат различные определения источника её вдохновения. Один из исследователей её творчества пишет: «Иногда она обращается к единой реальности как к Шиве. Иногда – это Шива и Шакти, творящие любовь в жасминовом саду…В одних случаях она называет неопределимое присутствие «Ты», «Это», в других – «мой Господь», а временами – «Верховный закон»⁵⁰. В то время как исследователи бьются над тем, чтобы разгадать, какие религиозные учения вплетены в духовную поэзию Лаллы, каждый мистик узнаёт этот запутанный клубок Божественных существительных издалека, и всякая нить – каждое новое имя или определение Бога – воспеваемая одним и тем же поэтом, для него лишь ещё одна грань Целого. Он не станет кромсать духовный опыт на лоскутья и усматривать в нём противоречия.

Подобно Лалле, ещё один средневековый поэт-мистик Кабир, отправляя свою мистическую жажду каждый раз новому адресату, называя его то Аллахом, то Брахманом, то Говиндой, неизменно попадал в обитель Единого⁵¹. Индийский духовный учитель Джидду Кришнамурти, так часто сталкиваясь с непониманием его отношения к высшей истине, объяснял: «Я дам значение, которое вы вольны интерпретировать по-своему. Для меня это – и Шри Кришна, и Учитель К.Х., и Лорд Майтрейя, и Будда, и нечто высшее всех этих образов. Не всё ли равно как называть?»⁵². Как ему предстояло убедиться в дальнейшем – другим не всё равно. Кришнамурти пришлось наотрез отказаться от всех определений. Люди, не побывавшие на свидании с Непостижимым, не могли освободиться от вросших в них образов, поэтому в позднем учении Кришнамурти использует крайне смутное описание своего опыта, почти невоспринимаемое большинством. Пытаясь передать То, к чему он прикоснулся, он выбирает расплывчатые, но, если вчувствоваться, наполненные глубоким смыслом слова: «благословение», «иное», «эта невинность», «эта сила», «эта мощь» или просто «это», «оно».

Даже в русле догматических религий, где Непостижимое часто не находило необходимого для своего выражения простора, ко многим мистикам оно всё же смогло пробраться. Христианская святая Тереза Авильская, вынужденная всю жизнь защищать свой опыт от упрёков догматиков в ереси и дьявольщине, вспоминает о своей внеобразной встрече с Богом: «Всё ещё пребывая в большом замешательстве, я тотчас пошла к своему исповеднику, чтобы рассказать ему о случившемся. Он спросил, в каком образе я увидела Господа. Я сказала ему, что не видела никакого образа. Тогда он спросил: «Как же ты узнала, что это был Господь?». Я ответила, что не знаю, как это поняла. Но меня не оставляла уверенность, что именно Иисус Христос был рядом со мной, что я чувствовала Его присутствие…однако нет такого сравнения, которым можно описать подобное видение. Позже я узнала от отца Петра Алькантарского, человека большой духовности, а также от других образованных мужей, что это видение относится к наиболее величественным, в которые дьявол меньше всего может вмешиваться»⁵³. То же отсутствие ясных образов в мистическом переживании можно заметить у её ученика святого Иоанна Креста. Он пишет о тщетности попыток схватить опыт в постигаемом умом образе: «У нас не остаётся отпечатка, который мы могли бы уловить, как определённую форму…хотя тайная и сладкая мудрость эта так много говорит сокровенным глубинам нашей души»⁵⁴.

Непостижимый Бог не удостаивает своим посещением разум, структурирующий реальность в образы. Он не ступает на почву рассудка и потому не оставляет на нём следов, и всё же это не мешает нам ощутить всю силу Его воздействия. Следует вспомнить значение слова «мистический» – тайный, скрытый. Окончательная природа пережитой в мистическом опыте реальности неизменно остаётся сокрытой для разума при всей её открытости нашему сердцу. Мистик – всегда первооткрыватель, ступающий по terra incognita, но его Новый Свет не суждено увидеть никому, кроме него. Он может сделать снимки, схватывающие лишь отдельные части открытого им материка, но едва ли по ним можно судить обо всех красотах неизвестной земли.

Каждый раз, пытаясь осмыслить это мистическое открытие и втиснуть в рациональную картину мира, человечество неизбежно теряло его след. Динамичная непостижимость реальности принимала окостеневшую форму и разглядеть первоначальную чистоту опыта становилось почти невозможным. Удивительно точно об этом сказано в одной из книг Агни-Йоги «Зов»: «Это Тайна из Тайн, Сокровенное из Сокровенного. Не понятое людьми, Оно остается ясным. Понятое людским разумом, Оно теряет свою прозрачность»⁵⁵. Именно непонятность становится охранителем чистоты высшего знания. В Упанишадах об этом говорится: «Кем Брахман (Абсолют) не понят, тем понят, кем понят, тот не знает его. Он не распознан распознавшими, распознан нераспознавшими»⁵⁶.

Постигая духовные основы, удивляться тут и там выскакивающим парадоксам не приходится, они становятся незаменимыми спутниками мистических состояний сознания. Я надеюсь, к концу нашего пути читатель перестанет на автомате ставить жизнь на узкие рельсы логики, привыкнет к антиномичности духовного опыта и сможет, к примеру, по-новому прочувствовать прекрасный фрагмент из «Дао де цзин» о постижении загадочного Дао: «Смотрю на него и не вижу, а поэтому называю его невидимым. Слушаю его и не слышу, поэтому называю его не слышимым…Встречаюсь с ним и не вижу лица его, следую за ним и не вижу спины его»⁵⁷.

Переживание непостижимости Высшего Начала воплотилось в апофатическом, или отрицательном, богословии – особой территории внутри религиозных традиций, определяющей Бога через Его неопределимость. Если катафатическое (положительное) богословие описывает конкретные качества Бога, то апофатическое (негативное) богословие, напротив, лишает Божественное ясных черт, подчёркивая Его невыразимость. Как заметил П.Адо, апофатизм есть «символ неизрекаемой тайны бытия»⁵⁸. Так, в упанишадах несоотносимость Высшего Начала ни с одним из известных понятий и образов выражается словами «нети-нети» (не то, не то), а христианские мистики, тяготея к апофатическому выражению своего опыта, часто использовали понятие «ничто». Например, у христианского поэта-мистика Ангелуса Силезиуса есть такие строки:

«Бог – чисто ничто вне мест и вне эпох;

Чем больше тянешься к нему, тем дальше Бог»

Безусловно, подобные слова необходимо расшифровывать во избежание буквального понимания. Мистики, осмелившиеся называть Бога словом «Ничто», вовсе не имели в виду Его несуществования или ничтожности. Напротив, это слово-метафора подчёркивало необъятность Бога, Его величие и несоотносимость ни с чем и ни с кем известным. Неизбежность всегда вынуждала мистиков использовать земные слова для выражения неземного опыта, поэтому ложные интерпретации их текстов нередко порождались переложением поверхностного смысла слов на глубоко метафорические образы, вложенные в эти слова.

Вторая же строчка из приведённого выше стихотворения прекрасно иллюстрирует опыт, с которым сталкивались многие духовные искатели: чем сильнее мы стремимся к Богу и чем ближе Его узнаём, тем недосягаемее Он становится, поскольку нам открывается сладостная таинственность и неисчерпаемость Его бытия.

В действительности, апофатическое и катафатическое богословие всегда состояли в нерасторжимом единстве, играя общую роль: они передавали опыт встречи с Божественной природой, являющейся нам в разных ипостасях. Без катафатического, положительного, описания образ Бога для большинства людей был бы слишком недостижимым, а для кого-то и вовсе сухим и безжизненным. Но без апофатического, негативного, выражения он упростился бы, лишившись своей глубины, столь притягивающей и вдохновляющей людей, познавших её.

Апофатический и катафатический опыт взаимно оттеняются своей контрастностью, придавая один другому весомость и жизненность, наиболее полно познаваемые лишь в их сочетании. В широком сознании мистика чередуются, гармонично сочетаются и дополняют друг друга противоречия, неизбежные при воплощении безграничного опыта в ограниченной мысли.

Как бы ни открывалось нам Божественное, оно всегда остается неуловимым. Даже если нам кажется, что мы постигли Бога целиком, за горизонтом всегда брезжит знание о Нём, до которого мы не достаём. С этим связано ещё одно открытие – переживание вечной изменчивости Бога, проявляемой Им, несмотря на всю Его неизменность. Каждое мгновение своего бытия Бог обновляет Себя в нашем сознании, открываясь иным образом, и даже если в этот миг нам кажется, что мы окончательно познали Его, в следующий мы обнаруживаем, что Он «умчался» от нас за тысячу миль. Однако кажущаяся дистанция между нами и Богом не препятствует всё новым и новым встречам с Ним в просторах нашего сердца. Божественные откровения неистощимы, и потому чаша переживания непостижимости никогда не опустошится. Ещё одной иллюстрацией этого открытия может послужить диалог индийского йога Парамахансы Йогананды и его учителя Шри Юктешвара, разворачивающийся после продолжительного самадхи Йогананды.

– Хотелось бы знать, сэр, когда я найду Бога?

– Ты уже нашёл Его.

– Нет-нет, я так не думаю!

Гуру отвечает усомнившемуся ученику: «Бог – это вечно обновляющаяся радость. Сколько ни медитируй, его не исчерпать: Он будет радовать тебя с бесконечной изобретательностью… Можно ли пресытиться вечным блаженством, если оно никогда не повторяет себя?». На Парамахансу нисходит озарение: «Теперь я понимаю, сэр, почему святые называют Бога непостижимым. Для того чтобы Его понять, было бы мало даже вечной жизни»⁵⁹.

Смотреть в Эти глаза, любящие и близкие, и постигать одну лишь непостижимость вне всяких определений – что может быть прекраснее для того, кто изведал это чувство? Пусть духовный ханжа сколько угодно твердит о том, что это выбивает почву из-под ног и даёт свободу еретическому толкованию – мистик безоговорочно убеждён, что сердце, постигшее эту невыносимую глубину, знает о Боге больше догматиков всех вместе взятых религий.

Для созерцателя не подлежит сомнению, что непостижимое всегда абсолютнее; невидимое оком ума, оно таит в себе неизмеримо большее, чем зримые облики. Можно вспомнить о мистических посланиях христианского святого Дионисия Ареопагита. Сладостно, когда душе открывается Бог, но «ещё божественнее то, говорит Дионисий, что в самом открытии Своего бытия Он остаётся сокрытым»⁶⁰. Ключевая идея Дионисиевой мистики состоит в том, что «соединение с Богом есть соединение с чем-то Неведомым»⁶¹. Об этом же говорит другой христианский мистик М. Экхарт: «Тот, кто каким-либо образом ищет Бога, схватывает его образ, но Бог, сокрытый за этим образом, от него ускользает. Лишь тот, который не ищет Бога в образе, обладает Им, таким, каков Он есть Сам в Себе, и Он сама жизнь»⁶².

Несмотря на то, что Бог непостижим, Он в то же время удивительно прост и близок. Это противоречие, обескураживающее логическое мышление, с лёгкостью примиряется в мистическом откровении. Застигнутые врасплох Божественной тайной, мы с кристальной ясностью ощущаем простоту Бога, не нуждающуюся в объяснении. Истина непостижима, но вместе с тем проста. Пытаясь раскусить этот парадокс, мы лишь отдаляемся от его понимания. Непостижимость и простота откровения сосуществуют в гармонии только тогда, когда мы не стремимся раздробить истину на части, как ребёнок, который ломает игрушку в жажде увидеть, из чего она состоит.

Бог притягивает влюблённого в Него тем больше, чем умелее сохраняет свою тайну. Как женщина, оставаясь для мужчины загадочной, всегда будет для него желанной, так и Божественное влечёт нас своей бездонной непознаваемостью. И чем яснее мы видим эту непознаваемость, не имея желания её исчерпать, тем ближе и сокровеннее мы знаем Бога. Христианский философ Н. Кузанский, обращаясь к Господу, писал: «….ты показал мне, что тебя можно увидеть только там, где на пути встаёт преградой невозможность»⁶³. Заурядный верующий увидит в этих словах лишь обречённость пути к Богу, финалом которого становится «невозможность», но человек, познавший эту «невозможность», понимает, что именно ради неё, этой восхитительной награды всех устремлений, стоило преодолеть долгий путь, ибо самое глубокое знание – это преклонение перед Тайной.

Обитель Бога в каждом из нас

Суть внутри сути, Ты не что иное, как я.

Суть внутри сути, я – всего лишь Ты.

Лалла

В течение долгого странствия в духовное измерение жизни искатель порой в отчаянии мечется из одного края в другой, не зная, где найти желанное прибежище. Сколько бы он ни исходил дорог, Бог по-прежнему неизмеримо далёк, и чем усерднее он ищет Его снаружи, тем с большей скоростью отдаляется. Но однажды до него доносится весть, что путь к искомому обретается не вовне – он простирается в сердце самого искателя. Нет необходимости обращаться к писаниям и учителям, чтобы обрести высшее знание, нужно найти решимость отыскать его внутри. Человек приближается к встрече с Божественным, постигая себя, затаённого за семью печатями. Отсюда знаменитая Дельфийская формула «Познай самого себя» и разноообразные созерцательные практики, направленные на углубление и расширение сознания.

Духовный путь – это, прежде всего, погружение в глубь себя, рассматривание того, кем ты являешься на самом деле. Невозможно встретиться с Богом, не встретившись прежде с самим собой. В мистическом трактате «Голос безмолвия» говорится: «Путешествие по этой дороге происходит без движения. На этом пути, в какое место ни пойдешь – то место становится твоим собственным Я. Ты и есть путь»⁶⁴. Суть духовного паломничества раскрывает мотив, часто встречающийся в суфийской поэзии – долгое странствие пилигримов в поисках Всевышнего, финалом которого становится встреча с Ним в своём существе. «Я ходил от Бога к Богу, пока во мне не зазвучал их крик: «О, ты – Я»⁶⁵ – делится своим открытием суфийский святой Баязид. Ему вторит индийская поэтесса-мистик Лалла в своих бесконечно прекрасных песнях:

«Я совершала паломничество в поисках Бога.

Потом сдалась, обернулась –

Бог был внутри меня!»⁶⁶

Христианский мистик М.Экхарт, настигнутый переживанием той же истины, словно обращается к искателям всего мира, предотвращая их бесплодные блуждания окольными путями: «Зачем вы выходите? Зачем не останетесь в самих себе и не черпаете из собственного сокровища? В вас самих заключена по существу вся правда»⁶⁷.

Стоит сказать следующее: утверждая, что Бог обитает внутри нас, ни один мистик не притязал на то, что человек является воплощением Бога, как может показаться читателям, впитывающим поверхностный смысл слов. Пройдя личный путь к обретению близости с Богом, мистик стремится поведать о том, как однажды мы осознаём, что Бога нет во внешних формах – образах, церквях, догматах. Негде искать и некуда идти. Тогда мы обращаем взгляд внутрь себя и там, в глубине своего «я», обнаруживаем присутствие Божественного начала, которое никогда нас не покидало. Только укоренившись в своей врождённой духовной природе, неразрывно связанной с Творцом, мы способны войти в единение с Ним, поэтому в Бхагавад-Гите говорится: «Кто видит величайшего Господа, равно пребывающего во всех существах, непреходящего в преходящем, тот воистину видит»⁶⁸. Бог никогда не покидает наше сердце, ожидая, что однажды мы встремимся с Ним, обратив туда взор.

Несмотря на различия в осмыслении Божественного начала, сам опыт соприкосновения с Ним в пространстве нашего внутреннего мира универсален для большинства религиозных и эзотерических учений. Так, войдя в свою духовную обитель, мистик встречает Божественную личность, к которой обращён его призыв, будь то Христос, Аллах или Кришна. Погрузившись в свой микрокосм, он может обнаружить там весь макрокосм (с чем мы встречаемся в различных вариациях буддизма, особенно в Калачакре-тантре). Как бы ни отличались озарения у мистиков разных традиций, всегда несомненно одно – напрасны усилия найти высшее знание снаружи, в мире материальных форм или абстрактных идей. Внешние атрибуты религии могут помочь сознанию настроиться на Божественную Реальность, но они не подводят нас к заветной черте.

В христианстве мы встречаем те же истины и у Христа: «Царство Божие внутри вас»⁶⁹, и у его учеников: «Ибо вы суть храм Бога живого»⁷⁰, и в святоотеческой литературе: «Ты, имеющий обитающим внутри себя всего Бога, добре внимай, чтобы не сделать и не сказать чего-либо недостойного святой воли Его; иначе Он тотчас удалится от тебя и ты потеряешь сокровище, сокрытое внутри тебя»⁷¹.

Однако на протяжении всей истории христианства этот опыт с трудом воспринимался широкими массами верующих, так и не сумевших отыскать в своей душе обитель Бога. Раболепное благоговение уже не столько перед Богом, сколько перед самой пропастью, разделяющей человеческую душу и всемогущего Творца, не позволяло случиться внутренней встрече с Ним. Постоянно принижая собственный дух и сетуя на свою греховную природу, рядовой христианин всё больше умалялся и уходил от понимания евангельских истин.

Осознание неизменного присутствия в человеческом духе Высшего Начала в его безличном аспекте упоминается в Агни-Йоге. Одним из главных постулатов учения является существование Всеначальной энергии – Фохата, или Космического электричества, наполняющего собой всё мироздание, каждое явление и существо. Только найдя источник этой всепроникающей силы в себе, мы можем познать его свойства. Проявлением Всеначальной энергии в человеке считается психическая энергия, своеобразный подключатель к мировой энергостанции Фохата. Е.И. Рерих писала: «Психическая энергия называется энергией ВСЕНАЧАЛЬНОЙ, следовательно, она включает в себя все остальные энергии, которые являются лишь её дифференциациями»⁷².

Поскольку всё существующее в мире является тем или иным выражением Всеначальной энергии, соответственно, и в человеке спрятана та же сила, ждущая от нас её предназначения. В книге учения «Аум» говорится: «Какими земными словами выразить, что тончайшая энергия проявляется в каждом движении человека? Как утвердить, что та же энергия приводит в движение миры? Кто поймёт, что она же и в мысли, и в действии?»⁷³. Развитие психической энергии даёт человеку возможность реализовать заложенный в нём Божественный потенциал: «Все Святые всех времён и религий творили благие и чудесные дела, совершали сверхчеловеческие подвиги силою психической энергии»⁷⁴. Важно не только осознать в себе психическую энергию, но и увидеть в ней искру неохватного пламени Всеначальной энергии, которую нужно разжечь и хранить в неугасимости, лишь тогда мы сможем назвать себя лучами космического огня, всезарождающего и беспредельного в своих трансформациях.

Иногда осознание неотторжимого от нас Божественного присутствия случается спонтанно по его непредсказуемой милости или приходит как ответ на сердечную молитву, но чаще всего катализатором подобного опыта становятся духовные практики, направленные на самопознание. Обнаруживая свою истинную природу, мы приближаемся к её Божественным истокам. Дзэн-буддизм посредством медитации обучал каждого узреть свою буддовость: «Великая истина Дзэна живет в каждом. Загляните внутрь и ищите её там, не прибегая к какой-либо помощи»⁷⁵. Исихасты в своём умно́м делании достигали той же цели с помощью Иисусовой молитвы, сводившей все элементы сознания в единый фокус.

Смысл такого рода практик сводится к тому, чтобы сузить восприятие мира, обратить сфокусированное сознание на себя. В этом случае происходит сдвиг сознания от обыденного функционирования к углубленным уровням его бытия. В абсолютном сосредоточении наше внутреннее пространство способно уловить Божественное присутствие. Как говорил индийский поэт-мистик Кабир: «Если ты воссядешь в себе, тебе явится проблеск прекрасного»⁷⁶. Знание удивительным образом обнаруживается в бесконечном, сокровенном «я», где обретённый опыт свидетельствует словами христианского мистика М.Экхарта: «Здесь Божья глубина – моя глубина. И моя глубина – Божья глубина!»⁷⁷.

Опыт внутреннего присутствия Бога бывает настолько всепоглощающим, что человека охватывает состояние, в котором из каждого его действия просачивается Бог. Что бы он ни делал – это освящается Божественной энергией, проявляющей себя посредством человека. Лалла поёт об этом в своих мистических песнях:

«Это Бог зевает, чихает и

Кашляет, а теперь – смеется.

Смотри, вот Бог совершает омовения.

Бог решает поститься, Бог ходит нагим

От одного новогоднего какуна до другого.

Поймёшь ли ты когда-нибудь,

Как близок к тебе Бог?»⁷⁸

Кажется, уже ничего не осталось от прежнего существа, всё заполонил собой Бог, всё внутри мистика стало Царством Божиим. Он буквально теряет ощущение самого себя, как конкретной индивидуальности. Вспоминается случай из жизни суфийского святого Баязида Бистами. Однажды кто-то постучал в его дверь и спросил: «Есть ли здесь Баязид?». Баязид ответил: «Есть ли здесь кто-то, кроме Бога?»⁷⁹. Очевидно, когда человек находится в столь опьяняющем состоянии Божественного присутствия, подобные ответы он даёт совершенно бессознательно, ничуть не задумываясь о кощунственности или эксцентричнности своего поведения. Пожалуй, если бы мистик мог молчать о ликующем внутри Боге, он делал бы это, избегая печальной участи, какую ему нередко приходилось выносить из-за обвинения в ереси. Широко известна трагическая судьба суфийского святого Ал-Халладжа, казнённого ортодоксами за казавшиеся им святотатственными слова: «Я – Абсолютная Истина»⁸⁰. Но когда говорит Бог, молчать не приходится. Удивительно, что слова многих мистиков в этом переживании кажутся истекающими из одного источника. Христос утверждает: «Я есмь путь и истина и жизнь» (Ин.14:6). Кришнамурти спустя два тысячелетия говорит то же иными словами: «Вы спрашиваете, кто я? Я – всё вокруг, потому что я есть жизнь»⁸¹. Индийская святая Шри Анандамайи Ма молвит, что она «есть не что иное, как Абсолютное Необусловленное Бытие – Пурна Брахма Нараяни! На повторный вопрос Бхоланатха (своего супруга – прим.автора), кто же она, её губы произнесли – Махадэви (Великая Богиня). Во время этого поразительного заявления она светилась необыкновенным светом»⁸². Так, Истина беззастенчиво транслирует себя через избранных посредников.

Абсолютное знание

В четверть часа я увидел и узнал больше,

чем могло бы мне дать долголетнее

пребывание в университете, ибо я увидел

и познал существование всех вещей.

Я. Беме

Ещё одно мистическое переживание, захватывающее нас вне зависимости от принадлежности к религиозной традиции, – ощущение абсолютного знания, открывающего нам природу реальности. Это знание может быть двояким: обнажающим суть всего мироздания или же раскрывающим перед нами «святая святых» отдельного явления или существа, прозреваемого нами в такой целостности, что у нас не возникает сомнения в том, что мы разглядели его чистое бытие, незамутнённое нашим восприятием, или, как сказал бы Гегель, «в-себе-бытие». В этот краткий миг мистического постижения мы можем чувствовать, что познали смысл всего существующего, незримый фундамент, на котором зиждется мир.

Важно не что именно мы постигаем в подобном состоянии, поскольку легко убедиться, что постигать мы можем совершенно разное. Значение имеет сам опыт «абсолютного знания», озаряющий сознание. Содержанием такого знания могут быть различные объекты и идеи. Например, христианину может открыться природа Святой Троицы или замысел творения. Вот что пишет об этом опыте христианский мистик, основатель общества квакеров Джордж Фокс: «Я находился в том состоянии, в каком был Адам до своего рождения. Тайна творения была открыта для меня; и мне было дано увидеть, как все вещи получили свое название согласно своей природе и своим свойствам»⁸³.

В опыте «абсолютного знания» к нам может прийти глубинное понимание нашей индивидуальности, предназначения и высшего смысла судьбы. С.Гроф, проводя многочисленные трансперсональные сеансы, наблюдал, как в ходе определённых практик люди достигали предельной ясности в понимании своего жизненного пути⁸⁴.

Таким образом, мы можем столкнуться с фрагментарным «абсолютным знанием», касающимся частностей бытия, и глобальным «абсолютным знанием», снимающим покров со всего мироздания. Их объединяет одна общая черта – ощущение исчерпывающего проникновения в то, что нам открылось.

Однако, если в момент этого опыта всё кажется кристально ясным, очевидным до ошеломлённости – как можно было не понимать этого прежде! – то на выходе из этого «ясновидящего» состояния, обретённое знание словно рассыпается на осколки или затушёвывается, оставляя лишь смутный след, воспоминание о чём-то невероятно важном, но о чём именно – увы, нашему разуму уже неизвестно. Память об этом переживании продолжает влиять на нас в течение всей жизни, несмотря на то, что мы не можем воспроизвести в сознании его конкретность.

Возможно, причина подобного забвения кроется в двух разных способах функционирования сознания: привычном и изменённом под влиянием мистического опыта. Из этого вытекает различие в способности воспринимать, обрабатывать и воспроизводить информацию. В состоянии трансцендентного опыта мы выходим за границы рассудочного познания и воспринимаем информацию в кардинально ином формате, поэтому пределы того, что мы способны постичь, разрастаются до беспредельности, поражая своей новизной и грандиозностью, но так как наш повседневный разум в этот момент отсутствует, фиксировать и запоминать, подвергая аналитической обработке, некому. Вот почему при возвращении в обыденное сознание так трудно переместить полученное знание из канала мистической интуиции в русло дискурсивного мышления. Св.Тереза Авильская точно подметила эту особенность духовного опыта: «Если наш рассудок при этом воспринимает что-либо, то только таким путём, который для него самого остаётся неизвестным, и из того, что он воспринимает, он ничего не может понять. С своей стороны, я не верю, чтобы он здесь что-либо воспринимал, потому что, как я уже сказала, у него нет сознания о приобретении чего либо»⁸⁵. Сатпрем, известный ученик и биограф Шри Ауробиндо, описывает это состояние следующим образом: «Можно иметь переживание великой вибрации откровения, когда внезапно рвётся вуаль и перед нами раскрывается вся панорама истины, без слов, и мы даже не знаем, в чём состоит откровение – просто что-то вибрирует, делая мир необъяснимо более широким, более лёгким, более ясным»⁸⁶

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

2 Кор. 3:6.

Вернуться

2

Вивекананда С. Раджа-йога. // Философия йоги. М. 2003. С. 24

Вернуться

3

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 323

Вернуться

4

Джеймс У. Многоообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 409-410

Вернуться

5

Маслоу А. Религии, ценности и пик-переживания // По направлению к психологии бытия. М., 2002. С.218

Вернуться

6

Там же.

Вернуться

7

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С. 14

Вернуться

8

Там же. С. 79

Вернуться

9

Философский энциклопедический словарь. М. 1989. С. 368

Вернуться

10

Состояние духовной покинутости и богооставленности, которое будет рассмотрено подробнее в одной из последующих глав.

Вернуться

11

Андерхилл Э. Мистицизм. Опыт исследования духовного сознания человека. М. 2016. С.87

Вернуться

12

Джеймс У. Многоообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 68

Вернуться

13

Маслоу А. Религии, ценности и пик-переживания//По направлению к психологии бытия. М. 2002. С. 216

Вернуться

14

Мертон Т. Христианские мистики и учителя дзен. М.2018. С. 140

Вернуться

15

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 325

Вернуться

16

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993. С. 47

Вернуться

17

Там же. С. 49

Вернуться

18

Ильин И. Аксиомы религиозного опыта. М. 1993. С. 65

Вернуться

19

Там же. С. 111

Вернуться

20

Мф 11:12

Вернуться

21

Мертон Т. Внутренний опыт. Заметки о созерцании. М. 2011. С. 23

Вернуться

22

Кришнамурти Д.Записные книжки. М. 2016. С. 93

Вернуться

23

Мертон Т. Внутренний опыт.Заметки о созерцании. М. 2011. С. 82-83

Вернуться

24

Судзуки Д. Основы дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 163

Вернуться

25

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 117

Вернуться

26

Тейяр де Шарден П. Божественная среда. М. 1992. С. 91

Вернуться

27

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 171

Вернуться

28

Шри Ауробиндо Гхош. Синтез йоги. М. 2010. С. 41

Вернуться

29

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 379

Вернуться

30

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 34

Вернуться

31

Там же.

Вернуться

32

Жуковский В. Невыразимое // Чудесный дар Богов: Стихотворения. Баллады.М. 1998.С. 342-343

Вернуться

33

Померанц Г., Миркина З. Работа любви. М., СПб. 2017. С. 65

Вернуться

34

Кришнамурти Д. Записные книжки. М. 2016. С. 24

Вернуться

35

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 48

Вернуться

36

Вознесенский А. Иверский Свет. Стихи и поэмы. Тбилиси. 1984. С. 20-21

Вернуться

37

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993, С. 306

Вернуться

38

Мень А. Истоки религии. М. 2011. С. 95

Вернуться

39

Честертон Г. Святой Фома Аквинский. http://krotov.info/library/24_ch/ches/terton_062.htm

Вернуться

40

Померанц Г., Миркина З. Работа Любви. М., СПб. 2017. С. 65

Вернуться

41

Там же. С. 107

Вернуться

42

Говинда А. Психология раннего буддизма. М. 2007. С. 51-52

Вернуться

43

Судзуки Д. Мистицизм: христианский и буддистский. Киев. 1996. С. 73

Вернуться

44

Судзуки Д. Мистицизм: христианский и буддистский. Киев. 1996. С. 169

Вернуться

45

Там же. С. 172

Вернуться

46

Шолем Г. Основные течения в еврейской мистике. М. 2016. С. 51

Вернуться

47

Там же.

Вернуться

48

Адо П. Духовные упражнения и античная философия. СПб. 2005. С. 226.

Вернуться

49

Гроф С. Космическая игра. М. 2000. С. 34

Вернуться

50

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб., 2010. С. 6

Вернуться

51

Кабир. Золотые строфы. М. 2004. С. 178-179

Вернуться

52

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 57

Вернуться

53

Св.Тереза Авильская. Жизнь в молитве. Киев. 2013. С. 46

Вернуться

54

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 324

Вернуться

55

Листы Сада Мории. Зов. Июль 22, 1992.

Вернуться

56

Кена упанишада, 2:3

Вернуться

57

Дао дэ Цзин,14

Вернуться

58

Адо П. Духовные упражнения и античная философия. СПб. 2005, с. 215

Вернуться

59

Парамаханса Йогананда. Автобиография йога. М. 2016. С. 208-209

Вернуться

60

Изабель де Андия. Unio Mystica. Единение с Богом по Дионисию Ареопагиту. М. 2012, С. 161

Вернуться

61

Там же.

Вернуться

62

Экхарт М. Духовные проповеди. М. 1991. С. 25

Вернуться

63

Кузанский Н. О видении Бога. М. 2012. С. 112

Вернуться

64

Блаватская Е. Голос Безмолвия. М. 2014

Вернуться

65

Цит. по: Дао дэ Цзин. Учение о Пути и Благой Силе с параллелями из Библии и Бхагавад Гиты. М. 2013. С. 41

Вернуться

66

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб., 2010. С. 41

Вернуться

67

Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. М. 1991. С.26

Вернуться

68

Бхагавад-Гита, 13:28

Вернуться

69

Лк. 17:21

Вернуться

70

2 Кор. 6:16

Вернуться

71

Симеон Нов.Богослов http://www.biblioteka3.ru/biblioteka/sokrovishhnica-duhovnoj-mudrosti/txt38.html

Вернуться

72

Письма Елены Рерих, 1929-1939 (в 2-х томах). Том II. М. 2015. С. 362, письмо от 11 июня 1937 г.

Вернуться

73

Аум, 426

Вернуться

74

Там же. С. 24

Вернуться

75

Судзуки Д. Основы дзэн-буддизма // Дзэн-буддизм. Бишкек, 1993. С. 33

Вернуться

76

Цит по: Ошо. Человеку даны крылья. Беседы по песням Кабира. М. 2000. С. 90, фрагмент из стихотворения Кабира.

Вернуться

77

Экхарт М. Духовные проповеди и рассуждения. М. 1991. С. 24

Вернуться

78

Лалла. Обнаженная песня. Стихи и песни святой из Кашмира. СПб. 2010. С. 27

Вернуться

79

Цит.по: Хаксли О. Вечная философия. М. 2014. С. 28

Вернуться

80

Шиммель А. Мир исламского мистицизма. М. 2012. С. 74-80

Вернуться

81

Латьенс М. Жизнь и смерть Кришнамурти. М. 1993. С. 60

Вернуться

82

Женщины Абсолюта. М. 2018. С. 83

* Великая Богиня, Шакти – женский аспект Божественного принципа Вселенной

Вернуться

83

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С. 327

Вернуться

84

Гроф С. Космическая игра. М. 2000. С. 17

Вернуться

85

Джеймс У. Многообразие религиозного опыта. СПб. 1993. С.328

Вернуться

86

Сатпрем. Шри Ауробиндо, или Путешествие сознания. Нижний Новгород, 2010. С. 54.

Вернуться