Кристина Устинова
Хроники Арбайтенграунда. Часть 2

Клуб для молодых писателей

Арбайтенграунд (Южный округ), 1947 год

Примечание. Совершеннолетие в Арбайтенграунде и Нордеграунде наступает с семнадцати лет.

НРП (Народная рабочая партия, 1921—1990 гг.) – единственная легальная политическая партия в стране.

Прожиточный минимум – 5 марок в месяц (установлено в законопроекте о финансовом благополучии граждан в 1924 году).

Глава 1
Поэт и его дама сердца

1

Каждые два месяца в южно-окружной газете «Здесь и сейчас» появляется вот такое объявление:

«Сдается комната в Коммунистическом районе; д. 123, кв. 21, второй этаж.

В пяти минутах ходьбы находятся магазин продуктов, аптека и прачечная. Предусматривается автобусная остановка с транспортом по маршрутам: “Ком. район – Птичий квартал – Ульрихштрассе”, “Ком. район – Андреплатц – Плюшкинская улица” и т. д.

Предоставляется отдельная комната со всеми удобствами: туалетом, горячей водой, отоплением и электричеством. Стоимость проживания зависит от кол-ва арендаторов: 1 человек – 3 марки в месяц, 2 человека – 6 марок в месяц (не более двух жильцов).

Требования:

1. Не принимаются лица без гражданства, с суммой дохода меньше прожиточного минимума.

2. Не принимаются лица, имеющие судимости.

3. Не принимаются семьи с маленькими детьми.

4. Не принимаются лица с психическими или физическими отклонениями.

А также:

• нельзя устраивать посиделки и вечеринки с 23:00 до 10:00;

• нельзя приводить гостей, не уведомив заранее арендодателя;

• обязательно подписывать продукты в холодильнике;

• не играть на музыкальных инструментах;

• не брать чужие вещи без разрешения;

• платить вовремя! Долги и обещания “завтра оплачу” не принимаются;

• не приводить домашних животных;

• заранее предупреждать о переезде.

Телефон: ********.

Йозеф Г. Ренау»

В последнее время чужие люди в доме Йозефа не редкость – так уверяли соседи. Зачем молодой человек, которому пришлось променять учебу на фабрику, сдавал комнату за деньги? Таким вопросом задавались старики, большая часть из которых – друзья и соседи его покойной бабушки. Они знали семью Ренау. Много лет назад девушка, – точнее, еще только подросток на тот момент, – бросила грудного Йозефа на попечение своей матери, а сама уехала в неизвестном направлении вместе с кавалером. Жила маленькая семья худо-бедно, денег не хватало: кредиты, жизнь на пенсию… Юноша еще со школы работал, бабушку любил и заботился о ней до самой смерти. Старушка умерла год назад от инфаркта.

Вообще, квартира была двухкомнатной, просторной, однако небольшой. В детстве у Йозефа складывалось впечатление, будто он живет в гусенице. Его комната смежная с гостиной, которая до недавних пор была также бабушкиной спальней. Дальше она разветвлялась на две части: кухню и прихожую, где сбоку, у самого прохода, располагались ванная и туалет. По сути, можно уединиться либо там, либо в комнате, хотя через стенку слышно, как льется из душа вода. Иногда приходилось воздерживаться от купания и не включать радио в обед, пока бабушка спит чутким старческим сном. Ренау провел в комнатке свое детство. После смерти близкого человека он выкинул все старые вещи с игрушками, а наиболее ценные и целые переложил в бабушкин шкаф. Спустя сорок дней Йозеф поместил свое первое объявление в газете.

Но зачем? Бизнес? Сексуальная неудовлетворенность? Потребность в общении? Собутыльники?

Вот здесь обычно открытый Йозеф говорил так, без лишних подробностей: «Деньги нужны – и все тут». – «А на что нужны рабочему деньги? Лекарства есть, одежда есть, еда есть».

Ренау в большинстве случаев отмалчивался: меньше пускай знают, не ихнего ума дело.

Пожалуй, сплетни – вершина айсберга проблем. Он в свои двадцать три года чуть не поседел и те правила в газете не зря выставлял, даже платил редактору деньги за грамотное оформление. Подобные личности, которые не соблюдали требования, приносили ему много хлопот: начиная с гнетущих счетов и шума, заканчивая недовольством соседей и даже их собранием по поводу выселения. Пускай арендаторы знают, с чем сталкиваются, а устраивают их условия или нет – арендодателя не волнует.

Особенно тревожно Йозефу за сбережения. Не доверял он банку, поэтому прятал их в маленькую синюю коробку из-под печенья, и хранилась она в глубинах шкафа, в вещах. Полкой выше стояли белые от пыли книги, сбоку – отдел с верхней одеждой. Накопилось уже десять марок – денег немало, но не достаточно. Пять на госпошлину и на дорогу, так как прямого рейса поездом нет, точно уйдет, а остального при экономии хватит от силы на неделю. Нужно как минимум еще пять марок, чтобы до двух дотянуть. Море, солнце, пляж – хоть какие-то впечатления останутся под старость лет.

Уже скоро, а пока надо потерпеть чужих людей и небольшие траты за размещение объявления в газеты – так надежнее и быстрее. Потом Йозеф завяжет с арендой: слишком хлопотно. Зато он сможет хотя бы в первый и последний раз за всю небогатую жизнь отдохнуть. Пока Ренау молодой и силы есть.

Вот однажды сказал он коллеге по цеху: «Эх, один раз живем!»

2

Обычно люди откликались только через неделю или пять дней, но на этот раз позвонили спустя сутки, вечером, когда Йозеф вернулся с работы. Он взял трубку.

– Алло.

– Здравствуйте, – затараторил голос на другом конце провода. – Я по поводу объявления. Вопрос еще актуален?

– Да.

– О, замечательно. Можно я к вам завтра зайду? Вы же в субботу не работаете?

– Нет. Сначала представьтесь.

– Иосиф Яффе.

– Мигрант?

– Нет.

– Один?

– Да. Мне надо как-то добираться до института имени Гете, вот и позвонил вам.

– Студент, значит.

– Да. Наши общежития все забиты, желающих много… Если честно, мне также хочется иметь собственный угол, вот поэтому я и ищу хотя бы отдельную комнату. Условия в газете читал и могу заверить: не переживайте, я человек тихий.

Йозеф вздохнул.

– Надеюсь. Ладно, завтра жду вас с часу до трех, не раньше и не позже.

– Понял вас. До завтра.

Ренау положил трубку, принял душ, лег под прохладное одеяло и закрыл глаза. «Боже, уже заявляются, – подумал он. – Студенты эти, будущие чертовы филологи! А сейчас как раз учебный год начинается. Вечеринки, пьянки, один ветер в голове, ведь жили у меня две студентки, устроили погром. Ладно, посмотрим на новенького. Но мне уже не нравится…»

С такими мыслями арендодатель заснул.

***

Едва время подошло к часу дня, как в дверь постучали. Йозеф, который спросонок пил чай, накинул халат и пошаркал в тапочках до прихожей. В первое время он к приходу гостей надевал недорогой костюм и галстук. Однако со временем арендаторы стали привычными посетителями, так что с каждым новым жильцом Йозеф все меньше и меньше заморачивался – иногда и в трусах мог выйти, если комнату снимала не девушка и не дуло из подъезда.

На пороге же стоял юноша чуть младше Йозефа. В отличие от него, широкоплечего светловолосого рабочего со шрамом на щеке (результат пьяной драки в баре), Иосиф Яффе выглядел маленьким; черные кудри облипали щеки, очки все время съезжали на кончик носа. Из-под пальто выглядывал воротник свитера, и казалось, будто шея тоньше, чем на самом деле. Однако лицо выглядело совсем недетским: спокойным и даже надменным, подбородок задран кверху.

– Здравствуйте, я к вам, – бесстрастно сказал Иосиф Яффе. – Я по поводу квартиры.

Йозеф кивнул и повел его в комнату – в небольшое помещение, где стояли только кровать, стол, стул и шкаф с зеркалом на дверце в полный рост. Иосиф молча осмотрел мебель и сказал:

– Угу, сойдет. Вещей у меня немного, все поместится.

Затем они направились в ванную комнату. Йозеф показал отдельную полку для принадлежностей, дабы потом не возникало путаницы, на что Иосиф кивнул.

– Это замечательно, герр Ренау. Я рад, что вы заботитесь о других.

Йозеф поднял бровь.

– В смысле?

– За гигиеной следите. Представьте, что было бы, если бы мы с вами хранили зубные щетки в одном шкафу: там и так влажно, а тут еще прибавится целый рассадник бактерий. И с бритвами так же.

Йозеф усмехнулся.

– А как ты тогда ешь в столовой? Там же все из одной миски жрут.

– Не спорю, тарелки моют плохо, да и еда невкусная. Я ношу ее с собой.

Они вернулись в гостиную. На вопрос арендодателя «Ну как?» студент-филолог еще раз огляделся и сказал:

– Мне здесь нравится, герр…

– Называй меня Йозеф.

– Хорошо… Йозеф. Меня все устраивает, претензий нет.

– Я рад. Только главное – это чтобы ты не нарушал правила, особенно что касается гостей. Иначе прогоню.

– Не переживай, у меня все равно друзей немного. Есть у меня один человек… – Он улыбнулся. – Я вас заранее извещу, когда она придет в гости.

– Подружка, что ль?

– Я предпочитаю говорить «дама сердца».

– У, тогда уж извини. Хорошо, только вы, это, если она на ночь вдруг заглянет, потише там.

Иосиф нахмурился.

– Мы не устраиваем подобных пошлостей, Йозеф.

– Понял, – сказал арендодатель, едва сдерживая смешок.

«И как она выносит тебя?» – подумал он.

За чашкой чая они разговорились.

– Расскажи о себе, – сказал Йозеф. – Чем занимаешься, помимо учебы? Где работаешь?

– Ну, я вообще из Битенбурга приехал, с родителями жил. Так уж получилось, что я прошел в институт Гете по баллам, поэтому решил учиться именно здесь. Родители дали денег на первое полугодие, а там уже планирую работать. Вообще, немного у меня есть от журнала «Культура», но там гроши – максимум полторы марки в месяц, если присылать в редакцию каждую неделю по одному произведению, а вместе с учебой не всегда остается время на творчество.

– Ты пишешь?

– Да, стихи.

– Ого, поэт! Расскажи чего-нибудь. Я в стишках не особо разбираюсь, далек от высокого, но не прочь послушать.

Иосиф потер подбородок.

– Ну… А, вот. Посвящено моей даме сердца. Слушай:

Я гладил твои руки,

Мягкие, как шелк,

Я целовал твои губы,

Нежные, как цветок.

Я люблю тебя всем сердцем,

Как лучик в небе сером.

Я хочу с тобою быть,

Нас связывает с тобою нить —

Нить любви и добра,

Душевной теплоты.

– Любовь – самая лучшая и вечная муза для поэта, Йозеф.

Ренау прыснул, поэт нахмурился.

– Смейся, смейся. Я тоже раньше смеялся, считал это слишком… банальным. Но потом я понял, каково это – любить.

Йозеф заржал во всю глотку, Иосиф затих. Больше они на эту тему не говорили.

Дальше пошли формальности: подписали договор пока на полгода, хотя Иосиф и уверял, что проживет здесь все четыре года обучения. Йозеф задумался. Если этому студенту можно будет довериться, то он уедет и оставит квартиру на него, а потом поэт может жить столько, сколько захочет. Если он, конечно же, не доставит хлопот, в чем Йозеф не сомневался: не каждый вытерпит его лепет про любовь и отдельное хранение бритвы.

Иосиф оплатил аренду на месяц вперед, и завтра он должен приехать сюда вместе с вещами.

3

Прошло несколько дней, началась первая учебная неделя. Иосиф и Йозеф виделись только по утрам и вечерам, остальную часть дня никого дома не было. После ужина поэт обычно запирался в комнате: либо писал стихи, либо учился. Пожалуй, давно Йозефу не попадался такой спокойный сосед: не шумит, радио слушает тихо, ложится спать ровно в десять, а свободное время проводит в основном за книгами. Иногда они вдвоем беседовали. Йозеф за бутылкой пива рассказал ему про детство и бедность. «Было тяжело, – сказал однажды он, – но зато сейчас мне хватает на жизнь. Тебе бы, кстати, не помешало выбраться из-под родительского крылышка. Легче потом жить будешь». Иосиф никогда не перебивал его, пил чай и молча кивал, а затем уходил писать стихи.

Так постепенно приближались выходные. Вечером пятницы, когда Йозеф после работы принял душ и уселся перед радио, к нему подошел Иосиф и сказал:

– Можно завтра ко мне придет Жозефина?

– Кто-кто?

– Дама моего сердца.

– А, ну да, пускай.

– Спасибо. Я как раз ей кое-что сочинил. Послушай:

Целовал я твои уста,

Руки твои меня обнимали,

Я прижимал к себе твой стан,

Чувствовал шелк под пальцами.

Йозеф улыбнулся.

– Интересно уже взглянуть на твою любовь.

Поэт посмотрел на него поверх очков.

– Только без шуток, прошу тебя. И не смей ходить перед ней в трусах, она дама приличная.

Ренау рассмеялся.

– Господи! Ради нее я напялю костюм.

Иосиф кивнул и удалился к себе.

***

По его словам, Жозефина Куглер обещала прийти в шесть. За это время мужчины прибрались, Иосиф накрыл стол, приготовил стейк и купил вино и сок (для себя), а Йозеф встряхнул ковер и надел чистый костюм. Наконец ровно в шесть постучали. «Наверняка она такая же зануда, как и он», – подумал Йозеф, открывая дверь. Едва он увидел даму сердца, все мысли тотчас же вылетели из головы.

На пороге стояла женщина лет примерно пятидесяти, в шелковом черном платье до колен. Кружева юбки, которые скромно выглядывали из-под кардигана, сверкали при свете ламп, рукава слегка обнажали морщинистые тонкие руки с вздувшимися венами. Темные волосы с сединой собраны в пучок. На овальное лицо с впалыми щеками нанесен такой слой пудры и румян, а глаза так ярко обведены, что со стороны гостья казалась актрисой какого-нибудь любительского театра. Йозеф поколебался с минуту, пока Жозефина не привела его в чувство; в голосе с возрастом не пропала та мелодичность и нежность, словно за нее говорила девушка в самом расцвете сил:

– Здравствуйте, Иосиф дома?

– А? Да-да, проходите.

Шурша платьем, Жозефина прошла внутрь, и Йозеф закрыл дверь. Иосиф страстно поцеловал гостью в губы, помог снять кардиган и за руку проводил ее до комнаты.

– Тебе идет черное платье, дорогая, – говорил он. – Ты в нем выглядишь изумительно.

«Оно тебя молодит, – подумал Ренау и скрыл усмешку рукой. – М-да, Иосиф, мальчик мой, не видел ты, похоже, красивых девушек… Эх, бедняга!»

Они втроем прошли на кухню и сели за стол. Ближайшие полчаса пролетели за ужином. Иосиф рассказывал о первых впечатлениях в институте, Жозефина поддакивала ему и смеялась, а Йозеф молча уплетал стейк. Потом они заговорили о творчестве, и она сказала:

– А как твои стихи? Получаешь за них что-нибудь?

– Ну так, немного…

– Ты их кому-нибудь читаешь, хотя бы в институте?

Иосиф заколебался.

– Ну, только Йозефу, тебе и иногда кое-что присылаю по почте родителям.

Жозефина подняла бровь.

– И все?

– Я пишу для себя, а не для народа.

– Но приятно же, когда говорят о тебе. Более того, чем больше спрос, тем выше гонорар. А так есть вероятность, что тебя – уж прости за это, но говорю как есть – вытеснит из журнала более успешный автор.

Он поник.

– А ведь и верно, дорогая. И что ты предлагаешь?

Она улыбнулась и накрыла его ладони своими.

– У меня есть замечательная новость. Недавно, месяц назад, открыли молодежный клуб как раз для творческих личностей, в основном для писателей. Там все: и романтики, и битники, и футуристы, и прочие. Я хотела раньше сказать, но пока неудобно было: ведь ты готовился к вступительным. Может, сейчас пойдешь туда? Не нужно иметь какие-то связи, это абсолютно бесплатно. Мой сын заправляет там, он директор.

Йозеф едва не подавился стейком и быстро опустошил бокал, откашлялся. «Надо же, еешний сын – почти ровесник Иосифа! – подумал Ренау. – Интересно, а он в курсе?»

Иосиф пробормотал:

– Право, я даже не…

– Ну же, соглашайся, – сказал Йозеф, заинтригованный делом. – Тьфу, такой шанс дают, а ты его в помойку!

Он поднял брови.

– Йозеф, я даже не думал, что ты этим так заинтересован.

– Ну да.

– Ладно… Ладно. – Он встал. – Хорошо, я пойду. Посмотрю, что там.

– И правильно, – сказала Жозефина и улыбнулась. – Клуб расположен в Птичьем квартале, дом восемьдесят шесть. На первом этаже библиотека, клуб работает по выходным, так как молодежь учится. Позвони туда. А еще с моим сыном познакомишься – он такой хороший человек!

Йозеф прикрыл рот рукой, дабы сдержать смех. Между тем Иосиф еще раз поблагодарил даму сердца и поцеловал ее.

4

Она вскоре ушла, а поэт, который от возбуждения не мог уснуть, общался с Йозефом. Они сидели в гостиной; арендодатель напился и в полудреме слушал его стихи, пока окончательно не заснул. На следующее утро он проснулся от того, что Иосиф ходил взад-вперед, приложив к уху трубку.

– …Значит, встреча будет сегодня в шесть часов? Угу, я понял вас, спасибо. А в чем приходить? Не знаете… Ага, понял. Ладно, еще раз спасибо. Угу, до свидания.

Он положил трубку. Йозеф потер покрасневшие глаза и посмотрел на часы: девять утра, библиотека только-только открылась. Иосиф, несмотря на то что полночи провел на ногах, выглядел бодрым и счастливым.

– Я так волнуюсь, – сказал он, повернувшись к мрачному Йозефу. – Думаешь, им понравятся мои стихи? Я думаю, битникам и футуристам нет – ну и черт с ними. А вот символисты, надеюсь, оценят. А ты как считаешь?

Вместо ответа Ренау кинул в поэта диванную подушку.

***

За полчаса до начала Иосиф надел свой лучший костюм, который сохранился еще со старших классов. Черный пиджак оттеняла белая рубашка, застегнутая на все пуговицы; воротник, обтянутый галстуком, слегка сдавливал горло, но терпимо. Иосиф еще раз покрутился перед зеркалом и вошел в гостиную. Йозеф слушал радио и пил пиво. На вопрос «Ну как я выгляжу?» он усмехнулся и сощурил один глаз.

– Щегол! Ну куда ты так вырядился, как на оперу? Я больше чем уверен: там все в одних кофтах и жилетах сидят.

Поэт насупился.

– Первое впечатление самое важное.

– Угу, бесспорно, только ты выглядишь уж слишком… чопорно, что ль? Навряд ли тебя оценят в таком кругу, это ж не элита. Оденься по-простому – вот, у тебя уже вены на шее вздулись.

Иосиф поймал себя на мысли, что действительно приоткрыл рот, ослабил галстук, но проигнорировал совет. «Бедняга, – подумал поэт. – В свои двадцать три уже так проводит вечера: сидит себе да пиво пьет. И к кому я обратился за советом? Ладно, так пойду».

Накинув пальто, он направился на остановку и через десять минут уже стоял перед входом в библиотеку имени Германа Гессе. Это трехэтажное здание напоминало нечто среднее между музеем и театром, с колоннами и дубовыми дверями. На крыльце потихоньку собирался народ, преимущественно юноши и девушки не намного старше Иосифа. Он поджал губы. Действительно, все выглядели довольно просто: из-под распахнутых курток и пальто выглядывали свитера и помятые рубашки без галстуков. «Буду выглядеть на их фоне как официант», – подумал Иосиф.

– О, привет! – вдруг раздалось у него за спиной. – А ты наш новый член клуба? Мне тут секретарша передавала.

Поэт обернулся. Перед ним стоял юноша на голову выше его, в таком же распахнутом пальто и в жилете; ветер трепал каштановые волосы, а вытянутое лицо покраснело от его порывов.

Иосиф улыбнулся и протянул руку.

– Да.

Собеседник пожал ее в ответ.

– Очень рад. Я директор клуба, Ульрих Куглер.

«О-о, – подумал поэт, – вот и сын Жозефины. Ах да, она же показывала мне фотографии… Интересно, он знает о наших отношениях? Как-нибудь спрошу».

Ульрих повернулся к остальным и крикнул:

– Ну, проходим, проходим! Дверь открыта.

***

– Что ж, друзья, у нас новенький – Иосиф Яффе.

Иосиф поправил очки, встал и кивнул, словно артист перед выступлением. Члены клуба расселись на свои места, кто где сел: на кресла, диваны, некоторые уселись прямо на столах, но многие по большей части стояли. Иосифу же повезло: Ульрих специально занял для него место возле себя. Помещение клуба располагалось на втором этаже библиотеки и в основном служило хранилищем, так как в подвале было тесно. Повсюду стояли стеллажи с книгами и коробками с обозначением жанра или писателя, а мебель Ульрих покупал на свои деньги еще до открытия клуба. Пахло пылью, ведь никто уборкой особо не занимался и в будние дни помещение не проветривалось. Окна открывали по выходным на целый день; ощущалась прохлада, особенно дуло по полу. Кроме мебели и стеллажей с коробками, по стенам развешаны фотографии известных современных писателей, а на одной из стен красовался стенд с бумагами и грамотами, сверху значилось: «“Глазами молодежи” – клуб для свободных!»

Когда директор произнес новое имя, послышались аплодисменты и шепот, девушки косились на нового члена клуба.

Иосиф сел, и Ульрих повернулся к нему.

– А теперь расскажи, чем ты занимаешься?

– Пишу стихи, – громко отчеканил поэт, словно на допросе.

– Давно ли?

– С тринадцати лет, скоро уже пятый год будет.

– Издаешься?

– Да, в журнале «Культура».

– В каком направлении пишешь?

– Романтизм.

– А ну-ка, прочитай что-нибудь.

Иосиф достал из кармана сложенную бумажку, развернул ее и прочитал:

Иду я по полю зеленому,

Далекому, пустынному;

Вижу – идешь ты,

Улыбаешься дивному солнцу.

Трава шуршит под ногами,

Волосы в лучах блестят,

И вихрь развивает твое платье.

На горизонте вступает заря.

Мы смотрим на рассвет,

А время нейдет,

Но я знаю, миг скоро пройдет,

И плачу, глядя на рассвет.

Снова послышался шепот, Ульрих кивнул.

– Неплохо, действительно неплохо. Скажи, в чем секрет твоей музы?

– Она сама ко мне приходит раз в неделю, иногда я к ней хожу, – сказал поэт и улыбнулся.

– Как ее зовут?

«Соврать? – подумал Иосиф, продолжая улыбаться. – Ну не могу же я в первый день знакомства вот так при всех сказать о его матери. Лгать тоже не хочу. Это что же получается – лжец с порога?.. Ладно, у меня идея».

– Жозефина.

Ульрих рассмеялся.

– Мою маму тоже зовут Жозефина. М-да, красивое имя. Что же она с тобой не пришла?

– Она не интересуется особо искусством.

– А на чаепитии она будет?

Иосиф поднял бровь.

– Какое чаепитие?

– Тебе разве не сообщили? У нас завтра будет чаепитие в честь прошедшего дня рождения клуба. В первые дни у нас была суматоха: набрать людей, вложить деньги в ремонт… Короче, не до праздников, и вот сейчас все стабильно, дела идут, и мы решили на днях, так сказать, наверстать упущенное. Приглашаем всех желающих, можешь как раз прийти со своей второй половинкой. – Директор подмигнул. – Начнется праздник в пять, прошу всех не опаздывать! – обратился он к залу.

Члены клуба закивали и пообещали прийти. Иосиф снова задумался: «Ого, чаепитие! Как я удачно попал. Но что скажет Жозефина? Надо будет потом ей позвонить». Впрочем, мысли тут же вылетели из головы, ведь дальше пошли обсуждения новых направлений, стихи за эту неделю и просто светские новости. Иосиф общался по большей части только с Ульрихом. Как и рассказывала Жозефина, он учится в юридическом институте, уже сожительствует с одногруппницей и давно съехал от матери. Общались они достаточно редко, мать не особо откровенничала с ним. Уже пятнадцать лет прошло со смерти мужа, и одинокая женщина сейчас пытается наладить свою личную жизнь. Ульрих не углублялся в детали и, поморщившись, неожиданно замолчал. Иосиф не стал допытываться, дабы не вызывать подозрений. В целом вечер прошел хорошо, поэт вернулся домой только в одиннадцать, когда уже час он должен быть как в постели. Йозеф давно спал в кресле, прижимая к себе, словно плюшевого мишку, пустую бутылку из-под пива.

5

На следующее утро Иосиф встал позже обычного. Йозеф, который уже бодрствовал, спросил о вчерашнем вечере. Поэт рассказал об Ульрихе и спросил, что ему делать. Ренау пожал плечами и сказал:

– А в чем проблема? Возьми и приди. Я сомневаюсь, что там все знают Жозефину в лицо.

– Просто получится, мягко говоря, неловкая ситуация. Видно же, что личная жизнь матери – больная тема для него.

– Ну, тогда поговори с Жозефиной, хотя я не вижу здесь проблемы.

Иосиф задумался и подошел к телефону. Жозефина сразу взяла трубку, и поэт рассказал ей о вчерашних событиях.

– Ну да, он о тебе еще не знает, – сказала дама сердца. – Ничего, скажу. Он ведь не маленький уже.

– Просто тут еще одна проблема: он же директор, может меня выгнать.

– Поверь, ради меня он точно не посмеет этого сделать. К тому же что он тогда скажет остальным на вопрос: «Куда подевался наш новый друг?» Не скажет же он им правду. Так что я с ним поговорю.

– Спасибо.

***

Как бы ни отпирался Иосиф, Йозеф же решил составить ему компанию для поддержки. Но как же Ренау скажет ему истинную причину? На самом деле он хочет посмотреть, чем закончатся такие страсти. К тому же все равно дел нет. Иосиф согласился, решив, что втроем будет веселее. Насчет одежды Ульрих ничего не говорил, и мужчины вырядились просто: в свитера. Жозефина пришла к ним за пятнадцать минут до чаепития, в нежно-розовом платье, открывающем старческие колени в чулках, с которых Йозеф почти не сводил взгляда, как бы ни хотелось. В предвкушении вечера у Иосифа поднялось настроение. Они втроем направились к мерседесу, сели и поехали в клуб. На крыльце стояло втрое больше народу, чем вчера. Члены клуба все так же небрежно одеты, гости были в вечерних нарядах. Иосиф, Йозеф и Жозефина вышли из машины и направились к двери, где их как раз поджидал Ульрих под руку с рыжеволосой девушкой. Под глазами виднелись круги как результат бессонной ночи в подготовке торжества. Директор поцеловал мать легонько в щеку, представился Йозефу и кивнул Иосифу.

– Привет, – сказал он бесстрастным тоном.

Наступило неловкое молчание, и Жозефина стала нахваливать новое платье девушки сына. Спустя пять минут все вошли в библиотеку, но не остались в читальном зале, а поднялись на третий этаж, где еще тридцать лет назад проводились балы (ведь до библиотеки здесь была усадьба). Теперь же это место использовалось либо для экскурсий, либо для торжественных случаев, как сегодня. Только вот танцевальный зал молодежь забила столами, напоминающими школьные скамьи, на которых расставлены чайники, блюдца и разного вида десерты: торты, печенья, кексы, шоколад и конфеты. В воздухе витал аромат душистого чая. Было жарко, от пара окна запотели. Полы отзывались звоном, когда люди ступали по ним каблуками; некоторые останавливались, дабы поглядеть на свое отражение, за день до торжества члены клуба все промыли от пыли и плесени. Ульрих усадил девушку, мать, Иосифа и Йозефа за столик, что стоял в самом центре, а сам принялся рассаживать гостей: за каждым столом по пятнадцать-двадцать человек. Спустя полчаса все наладилось, началась трапеза. Звенел сервиз, сливаясь с какофонией различных голосов. Ульрих уселся на свое место. Какое-то время все молча поглощали сладости, пока он не пробормотал:

– Мне нужно выйти. Иосиф, составишь компанию?

– Куда? – тут же встрепенулась мать и прищурилась.

– Мам, не волнуйся, мы просто поговорим.

– Не переживай… Жоззи, – сказал Иосиф, вставая. – Все хорошо, мы сейчас придем.

– Можно мне с вами? – сказал Йозеф.

– Нет, – отрезал поэт, и они с Ульрихом ушли.

***

…На улице похолодало, солнце скрылось, и на небе появились первые звезды. Молодые люди надели верхнюю одежду и встали напротив колонн. Ульрих закурил и предложил Иосифу, но тот отказался.

– Так вот с кем ты смотрел рассвет, – сказал директор клуба.

– Послушай, – сказал поэт, – да, мы встречаемся, но тебе-то что с того? У тебя уже своя жизнь.

Он усмехнулся.

– Мама всегда на молоденьких косилась. Мы постоянно ругались по этому поводу, я никогда не понимал ее… да и до сих пор не понимаю. Когда же съехал от нее, мне стало как-то даже все равно, я ей сказал так: «Хоть на молоденьких, хоть на стареньких – пускай. Главное, чтобы ты была счастлива».

– Тогда в чем проблема?

– Понимаешь, я бы все понял и принял, если бы под угрозой не стояла репутация клуба.

– А при чем здесь клуб?

Ульрих потушил сигарету. Его лицо оставалось бесстрастным.

– Ладно, объясню. Предположим, вы поженитесь, поедете куда-нибудь на медовый месяц, а потом вернетесь и будете себе жить-поживать да добра наживать. Ладно, хорошо. Но рано или поздно об этом узнает свет. – Он поднял палец вверх. – Ее свет, Иосиф. Свет чопорных тетей-аристократок и дядей-предпринимателей. А они, дорогой мой, любят промывать людям косточки по поводу или без.

– Ну и пускай.

– Ты еще тот сопляк, ничего не понимаешь, да и мама ради личного счастья готова плюнуть на все – уж я-то знаю, поверь. Ладно, это еще цветочки. Но ее свет знает и про меня, и про мой клуб, а я раскрою тебе секрет: у нас большинство молодежи как раз иного сорта, даже лучше нашего с тобой. Вы породите целую волну слухов, и что из этого будет? Сплетни, интриги, даже скандалы… И все в рамках молодежного клуба. Это осквернит и его, и всех его членов. Будут потом говорить: «Что за безнравственность? Вы еще потом несовершеннолетних возьмите в брак! Это же настоящий Содом и Гоморра, надо закрывать такое дело». А что потом? Меньше народу, меньше спроса, больше прессы, власти могут заинтересоваться нами и нашим творчеством. Оно мне надо? Оно тебе надо? Оно надо еще кому-нибудь из нашего клуба?

Иосиф, сбитый с толку, немного помолчал и сказал:

– Так на что ты намекаешь?

– Не знаю, есть ли у вас в планах свадьба, но все же. Либо я тебя выгоняю из клуба и тогда ты можешь жениться на матери, либо ты остаешься с нами и даже можешь встречаться с ней, но не афишировать это, а уж тем более – не переезжать к ней. Выбирай.

Поэт замолчал. Он думал, размышлял. «По сути, мы с ней о браке не говорили, так что можем и без него прожить. Что мы потеряем? Ее наследство мне не нужно, любить можно и без брака. С жильем так же, ничего страшного. А клуб? Мне хочется и быть с ней, и состоять в клубе. Не то чтобы он мне прям дорог, но и уходить раньше времени не хочется. Ничего, пожениться и так успеем. А если нет?.. Ну и черт с ним!»

Вот только не хотел Иосиф признаваться себе, что на самом деле боится брака. Надо сначала отучиться, обосноваться, а потом уже и свадьбу играть.

– Ну? – сказал Ульрих.

– Я согласен.

Он улыбнулся.

– Хорошо, только это строго между нами.

Они пожали друг другу руки и вернулись в помещение. Жозефина, которая за все время даже не притронулась к чаю, облегченно вздохнула и выпила полчашки, а Йозеф поднял бровь: мол, неужто целехонький? Однако Иосиф не обратил на него внимания и с улыбкой слушал торжественный тост Ульриха в честь первого дня рождения клуба.

Глава 2
«Восстанем ж наконец!»

6

Прошло две недели, и, по словам Иосифа Яффе, он уже окончательно стал своим в клубе для молодых писателей. Йозеф заметил в арендаторе перемену: исчезла та чопорность и педантичность, однако ныть по поводу бритв на одной полке поэт не перестал, зато делал это через раз. Времени на такие мелочи теперь уходило меньше: с понедельника по пятницу учеба допоздна, а по выходным – клуб. Репутацию поэт заработал хорошую; с Ульрихом он общался даже если и не так дружелюбно, как при первой встрече, то хотя бы без неприязни. Друзей особо не прибавилось, Иосиф общался с другими творческими личностями просто и непринужденно, без привязанности. Вот только не все гладко: на третьей неделе произошла стычка с одним человеком.

Как-то раз Иосиф вернулся на полчаса позже обычного. Йозеф сидел на этот раз не один, а возле бородатого мужчины, который толще и старше его в два-три раза, одетого в клетчатую рубашку и комбинезон сверху. Собеседник постоянно улыбался, обнажая выбитый сбоку зуб. Приятели обнимались, икали и пили пиво; на полу лежало пять пустых бутылок. При виде арендатора Йозеф улыбнулся и поманил его пальцем.

– Эй, иди сюда! Давай выпей с нами. Знакомься, Фундук.

– Здоров-с, князь! – со свистом прогремел гость и сам же расхохотался; его смех напоминал камнепад.

Иосиф нахмурился и потоптался на месте. Он не без отвращения смотрел на ковер, весь в свежих пятнах от пива, и вдыхал характерный запах.

– Здравствуйте. Нет, я пошел в свою комнату.

– Э, погоди. – Йозеф поставил бутылку и подошел к нему, приобнял за плечи. – А чего ты такой печальный?

Иосиф махнул рукой.

– Да так, неважно.

– Признавайся. Мы с Фундуком их быстренько…

Йозеф показал кулак, друг закивал.

Поэт понял: от них так просто не избавишься, так что вздохнул и уселся на диван.

– Впервые в жизни меня обвинили во лжи – это самое скверное оскорбление для любого писателя!

– В какой лжи? – сказал Йозеф.

– В обычной. Я прочитал стихотворение о рабочих, а одна особа назвала его лживым и слишком вычурным.

– Соизвольте-с прочитать-с, – сказал Фундук.

– Ну ладно. Он называется «Обращение к капиталистам». Слушайте:

Рабочий класс не любит вас,

Рабочий класс не должен вас

Кормить.

Мы работаем на вас,

А вы нам: «За НРП!»

Но я скажу лишь так:

Нужны мы вам, а не НРП.

Вы – властелин богатства,

А мы – его рабы.

Но мы хотим от государства

Поддержки, помощи и любви.

Знаю, конец не за горами,

Возложит он на вас венец,

И придет всему конец:

Гнету, смраду, голоду.

Восстанем ж наконец!

В наступившей тишине Фундук встал и так громко захлопал в ладоши, что позади него затрясся шкаф.

– Браво! Браво! Всеми руками-ногами «за», есть такая проблема-с.

– А в чем здесь смазливость? – сказал Йозеф. – Ну да, строчку про «поддержку, помощь и любовь» со стороны НРП я бы убрал, но в чем проблема-то? Как есть, голая правда жизни.

– Увы, нет, – сказал Иосиф и вздохнул. – Тут просто у нас одна есть дама, зовут ее Джута. Она вообще, похоже, не любит меня.

– Господи, да плюнь на эту сучку!

– Я бы плюнул, если бы она не была главным редактором клубной газеты «Известия». По сути… по иерархии она второй человек по старшинству после Ульриха, его правая рука, и достаточно много людей, кто к ее мнению прислушивается.

– И чего, у них своего мнения вообще нет?

– Даже если есть, многие из газеты боятся его высказывать, не хотят с ней связываться.

– Так и плюнь на это.

– Но я хочу попасть в редакцию. Мне интересно, хочется тоже быть как можно ближе к клубу.

– А я считаю-с, – сказал Фундук, – это потому, что она опасается, – ИК! – как бы ты чего такого не написал-с. Сразу после выпуска в массы все закроют-с.

– Нет, клуб пишет исключительно для себя, и наши газеты, как правило, не покидают его стен. Я читал пару выпусков, которые Министерство пропаганды и цензуры просто не пропустило бы. А насчет Джуты – я и не думал, что она такая категоричная.

– Почему она на тебя так-с?

– Потому что я не просто так рассказывал ей стихотворение; оно должно было стать моей «визитной карточкой» в редакцию. А Джута просто разгромила меня!

– Значит, ты ей нравишься-с.

– Если бы так… Это еще ладно, она меня лжецом представила. Говорит: «Мол, не пахал и теперь что-то вякаешь про работу! Иди лучше и сам поработай, я-то вот в пекарне третий месяц уже работаю по восемь часов, сама знаю, что такое труд». Я же не оставил ее слова просто так и пообещал, что устроюсь.

Фундук неожиданно вскочил и всплеснул руками.

– Надо же-с: три месяца в пекарне – только подумать-с! А я-то, я уже двенадцать лет-с как на гробу своем несу, разгружаю товары на фабрике-с. И ничего, терплю-с!

Он с грохотом плюхнулся в кресло, несколько книг с полок упали, и Иосиф даже вздрогнул от столь внезапной вспышки, уставился на Йозефа. Тот улыбнулся, положил руку ему на плечо и сказал:

– Не сердись, просто сегодня у нас тоже был трудный день.

– Вы что, работали?

– Да, решили взять подработку на сегодня, чтобы заработать пару лишних монет. Там сейчас такие страсти происходят! Короче, вот, послушай.

И он рассказал. Уже давно на их фабрике по производству мебели ходили слухи о том, что начальство собирается увеличить продолжительность смены с восьми до десяти часов в день. Сначала их не воспринимали всерьез, это были просто грязные сплетни, на которые мало кто обращал внимания. Но неделю назад начальство, а именно директор Даммер, подкрепил слухи, пожаловавшись на то, что рабочие не всегда успевают выполнить ежедневную норму, а поставки в магазины не могут ждать. Тогда один из этаких «грязных сплетников» напрямую, при всех задал вопрос: «Так что же вы будете делать? Неужели увеличите нам рабочий день или сократите обеденный перерыв? Черт возьми, мы же работаем до седьмого пота!» (Тем более точных указаний в законе относительно трудового дня нет: только не более двенадцати часов для любого графика работы, не считая суточных смен). Все в полном молчании повернулись к Даммеру, тот лишь пожал плечами и сказал: «Поживем – увидим». Послышалось недовольство, претензии и возмущенные возгласы, однако директор молча удалился, и на этой неприятной ноте лекция закончилась.

Бунта никакого не последовало, однако сплетни стали все навязчивее и грязнее: обещают то обеденный час урезать, то сделать суточную смену без перерыва на сон, то вообще пойдет сокращение недовольных работников. Вчера – то есть в пятницу – директор развеял все сомнения и сообщил о сокращении обеденного перерыва с шестидесяти до тридцати минут. Йозеф и Фундук не участвовали в дальнейших событиях, но вскоре стали невольными свидетелями того, как небольшая банда из их же смены направилась в кабинет Даммера. Тот подготовился, выставил всю охрану, которая пропустила только самого тихого человека. Он от лица всех рабочих, всего пролетариата и Интернационала направился к директору, а вернулся печальный и с новостью: «Он говорит: еще одна выходка – и всерьез задумается о продлении рабочего дня». Воинский дух испарился, бунтари ушли, а Йозеф с Фундуком решили пока не вмешиваться. Ну и черт с ним, решил Ренау, велика ли потеря? Но Фундук считал иначе и загорелся идеей забастовки; сказал, что завтра специально выйдет на подработку. Он оставался тверд в своем намерении, сколько бы Йозеф ни призывал его к голосу разума. «И чего мы добьемся? Все равно отдохнем только в гробу». – «Всегда есть шанс на лучшее-с».

Короче, Фундук взял подработку, а Йозеф не хотел это пропустить и надеялся все же вразумить друга.

Итак, сегодня они вышли на работу. До рабочих из другой смены уже долетели последние известия, они также возмущались, ходили к директору – как раз под предводительством Фундука. Все закончилось не очень хорошо: он разгорячился и едва не сломал руку одному из охранников. Даммер вызвал полицию, Фундука арестовали и приговорили к пятнадцати суткам исправительных работ, пригрозили штрафом. Завтра ему надо прийти в участок – и некому больше восстания поднимать!

Иосиф слушал всю историю молча, вникая в каждое слово, а между тем в голове созрел план: пойти работать на фабрику, поучаствовать в забастовке и написать стихотворение, да такое, чтоб оно встало у Джуты поперек ее глотки!

Под конец рассказа у Йозефа слипались глаза, а Фундук давно храпел в кресле. Иосиф отправился в комнату, но еще долго смотрел в потолок, обдумывая свой хитрый план.

7

На следующее утро Фундук ушел, а Йозеф отходил от похмелья, чуть ли не окунувшись в чан со льдом. Иосиф застал его на кухне, изложил свой план и попросил номер Даммера. Йозеф поджал губы.

– Нет, я, конечно, могу тебе и номер дать, и все такое; тем более как раз у нас не хватает рабочих, но оно того стоит? Сейчас не самое лучшее время, чтоб туда соваться, да и ты… ну, не совсем подходишь, я так думаю.

Уголки губ поэта опустились вниз.

– Почему?

– Это тяжелая работа, там надо мешки таскать. Ты будешь потом приходить, валиться с ног от усталости. Для начала лучше устройся в библиотеку или куда-нибудь еще, там уж ты будешь как рыба в воде.

– Вот еще! Я что, по-твоему, не мужик? – Он обнажил руки и показал бицепсы. – Видал?

Йозеф прыснул.

– М-да, трясусь от страха… Ладно, коль хочешь, дам номер. Только ты, это, потом не жалуйся.

Глаза Иосифа заблестели; перспектива утереть Джуте нос не оставляла его в покое, заставляла кровь бурлить. Поэт сразу же позвонил Даммеру и договорился о собеседовании. Встречу назначили на сегодняшний день, на воскресенье, и он отправился на фабрику. Она представляла собой типичное серое здание, где запах древесины смешался с по́том и копотью, горелым и едва ощутимым ароматом гуляша из столовой. Было необычайно жарко, не спасали даже настежь открытые окна, а потолок и вовсе полностью почернел от копоти. Директор, невысокий человек с бородкой и в очках, провел с неопытным студентом беседу и предложил перетаскивать мешки с различными материалами. Пять дней в неделю, по два часа во второй половине дня – как студенту. Зарплата – пять марок в месяц, две авансом. Не разойдешься на широкую ногу, но зато на нужды хватит, решил поэт и согласился.

С радостной вестью он вернулся к Йозефу. Тот усмехнулся, но не стал ничего говорить.

Иосиф направился в клуб и рассказал об устройстве. Ульрих в наступившей тишине нахмурился.

– Там, по слухам, скоро забастовка будет.

– И что? Все равно пойду.

– Ну, удачи.

Вдруг подала голос Джута Хелльберг, невысокая девушка, на пять лет старше Иосифа. Ее круглое лицо с пухлыми губками все время кривилось, тонкий носик морщился, на лоб ниспадали светлые пряди. Она сказала:

– Какой тебе в этом прок, Иосиф? Думаешь, лучше писать станешь?

– Думаю, что да, – сказал поэт и улыбнулся. – По крайней мере у меня будет опыт.

– У меня такой опыт уже третий месяц…

– Зато у меня намечается забастовка, а это прекраснейший сюжет для истории.

Джута неожиданно улыбнулась.

– Ладно. Предлагаю тебе, Яффе, пари: ты поучаствуешь в забастовке и напишешь статью от первого лица, не более трех страниц. Мы не принимаем большие объемы. Ты должен уместить все события забастовки и описать с субъективной точки зрения – и тогда я твою статью опубликую на стенде, а ты можешь сотрудничать со мной. Согласен?

Она протянула ладонь. Иосиф без колебаний пожал ее.

– Да, согласен.

8

На следующий день по приходе после института на работу новичку выдали комбинезон – старенький, застиранный, с дырками. Иосиф поморщился и кое-как напялил на себя униформу, на ощупь напоминающую то ли жесткую бумагу, то ли засохшую тряпку. Как только поэт вошел в цех, сразу встретил Йозефа. Он поманил его к себе и указал на мешки со словами:

– Короче, те мешки в блок «А», где шитье, а вот эти – в блок «Г», там мусоросжигательная печь. Ну, работай!

Ренау похлопал его по плечу и ушел.

Первые десять мешков Иосиф оттащил в блок «А». Шесть из них оказались не такими уж и тяжелыми, наполненные подстилкой и пухом, а вот остальные четыре, набитые тканью, вымотали. Мешки для блока «Г», в которых оказалась гнилая древесина, сломанные пружины и погнутые металлические прутья, совсем измотали его. До поэта теперь дошло то самое предупреждение Йозефа. Далее последовали коробки с металлическими пластинами и другими материалами. Комбинезон слипся от пота и потемнел, мышцы под конец дня болели при малейшем движении, но Иосиф не жаловался – он знал, на что шел. «Ничего, – думал поэт, – зато буду сильнее и выносливее». Вдруг он уронил на ногу коробку и вспомнил все ругательства, которые не описывали даже самые темные классики.

…Домой Иосиф возвращался вместе с Йозефом, тот расспрашивал о первых впечатлениях. Поэт лишь отмахнулся, направился в душ и, так и не дойдя до комнаты, завалился на диван, сразу погрузившись в глубокий сон.

На следующий день все так же. На этот раз было тяжелее, чем вчера, ибо кости ломило от каждого движения. Ближе к обеду к Иосифу подошел Йозеф со словами:

– Сейчас начнется.

Поэт поморщился, поставил коробку на пол.

– Что? Забастовка?

– Да пошли же.

Подходя к блоку «А», Иосиф все отчетливее различал между стуками и шипением раскаленного металла возгласы и грохот. Толпа в двадцать пять человек собралась около кабинета директора и боролась с пятью охранниками. Чуть поодаль стоял на мешках Фундук, весь потрепанный и грязный, с палкой в руках, на которой прикреплена дощечка со словами: «Отдых и труд все перетрут!»

– …Мы не негры-с с плантаций, мы – работяги-с! Сейчас двадцатый век-с на дворе – век-с пролетариата и процветания Интернационала, – и мы должны терпеть такое средневековье? Нет, не позволим-с! Эй, Йоззи, иди сюда-с!

Йозеф с минуту стоял с открытым ртом и затем подошел к нему вместе с Иосифом.

– Откуда ты? Тебя же пять минут назад здесь не было. Ты сбежал с работ?

– Угу. – Фундук подмигнул. – Сбежал, пока полицай не видел-с. До этого так, созвонился с ребятами-с, договорились кой о чем. Те говорят-с, точно утвердили со следующей недели десять часов-с. Вот я сейчас здесь, долг выполняю-с.

– Ну ты дурак, товарищ! Если тебя поймают, посадят.

– И пусть. Тело заперто – душа свободна-с.

– Что ты несешь? – Йозеф наклонился к нему и поморщился. – Понятно все с тобой, тогда я не участвую в этом деле. Ну их к черту, еще и в тюрьме сидеть!

– И пусть! – Фундук махнул рукой и пошатнулся, однако устоял на ногах. – Эй, князь! Иди сюда-с!

Иосиф, который прикрывал нос от зловонного запаха коньяка, смешанного с пивом, переглянулся с Йозефом, тот пожал плечами. Поэт сделал шаг вперед, и Фундук вручил ему дощечку.

– На, держи-с. Мне нужно отлить-с.

Не успел Иосиф и рта раскрыть, как лидер забастовки удалился. Дощечка хотя и не очень большая, зато тяжелая, так что поэт поставил ее на пол, уперся подбородком и не двигался с места.

Однако рабочим уже не до лозунгов и криков. Толпа, будто опьяневшая от бунта, адреналина и желания отдохнуть, налегла на дверь, и та с лязгом и грохотом повалилась на пол. Из-за угла выбежало пять охранников, они пробирались сквозь толпу, один из них открыл огонь по воздуху. Немногие, в том числе Иосиф с Йозефом, пригнулись, поэт уронил дощечку. В этот момент толпа постепенно стала выходить из кабинета, неся на руках визжащего Даммера. Его лицо покраснело и опухло, очки съехали набок.

– Полиция, полиция! Отпустите меня, твари, я полицию вызвал!

Толпа улюлюкала и не упускала возможности дать ему подзатыльник или пощечину, кто-то разбил очки. Иосиф не понимал, куда рабочие понесли свой трофей, да так и не получил ответа. Входная дверь распахнулась, и в цех вместе с холодным уличным ветром вбежали десять полицейских с автоматами наготове.

– Руки за голову, живо!

Рабочие остановились, улюлюканье смолкло – даже Даммер перевел дух и сказал:

– Да отпустите уже.

Его поставили на землю, он подбежал к полицейским, спрятался за их спинами и в гробовой тишине пропищал:

– Они хотели меня убить!

Неожиданно другая дверь сбоку, где находилась уборная, отворилась и на пороге появился Фундук. При виде стражей порядка он поднял брови и прогремел:

– Чего-с? Вы еще кто?

Один из полицейских направил на него оружие.

– Руки вверх!

Лицо лидера забастовки побелело.

– А-а-а… Ни черта себе, чего здесь устроилось-с… Эй, ну что вы как истуканы-с? Вперед, вперед!

Но никто из рабочих не сдвинулся с места. Тогда Фундук с ревом набросился на ближайшего полицая и повалил того на пол. Раздался выстрел, тело Фундука обмякло, и противник отпихнул его в сторону, с нескрываемой брезгливостью стряхнул капли крови с кителя. Среди рабочих послышался сдавленный стон, и это стало сигналом: остальные бросились врассыпную, полицейские – за ними.

Йозеф опомнился первым; он схватил Иосифа за руку и повел к черному входу.

– Шевелись ты!

Поэт, белее смерти, плелся за Ренау, приговаривая:

– Фундука что… убили?

– Лучше о себе думай.

Йозеф с ноги выбил дверь. Влажная от пота кожа не ощущала ни ледяной ветер, ни моросящий дождь. Они пробежали мимо свалки, перепрыгнули через забор и выскочили на дорогу.

9

Прошло два часа. Иосиф и Йозеф успели согреться и перекусить. После обеда зазвонил телефон, и их пригласили в полицейский участок. Иосиф напрягся. «Ну вот, – подумал он, – сейчас сделают выговор за плакат. Вот тебе и поучаствовал в забастовке, называется!» Однако по приезде на удивление поэта никто с порога их не окружил, не надел наручники. Следователь, добродушный толстячок, который, даже вопреки всяким правилам, предложил закурить и попить чай, расспрашивал лениво и вяло, словно те сидели у него в гостях. Как оказалось, никто на них даже внимания не обратил во время стычки, однако в список рабочих смены они зачислены. Допроса не избежать. Иосиф и Йозеф почти не врали, говорили, что да, видели они забастовку, но не принимали в ней участия. Фундук жив, лежит в больнице с простреленным насквозь боком; скоро его арестуют, а потом суд. Скоро всего, его посадят.

И все же полностью выйти сухими из воды не получилось. Йозеф не мог долго отпираться и сказал о том, как слышал ранее о предстоящей забастовке. Иосиф тоже не отрицал вину. Следователь неожиданно изменился в лице и сказал:

– «Слышали» – значит, знали. Вы покрывали преступление, герр Ренау и герр Яффе, а это не есть хорошо, о нет. Поэтому с вас взыщут штраф. Благо никого не убили, иначе вы так просто не отделались бы.

Йозеф поморщился, осознавая одно: придется залезть в сбережения.

На следующий день и ему, и Иосифу пришло извещение от директора, что нужно срочно явиться. Он в мягкой, но настойчивой форме попросил написать увольнительную, и двум рабочим не оставалось ничего, кроме как подписать бумаги. Спустя несколько дней они узнали из газет: фабрика закрылась из-за массовых увольнений рабочих. Всем участникам забастовки вскоре пришло письмо с приглашением вступить в профсоюз, в котором, как позже выяснилось, состоял Фундук. Им пообещали помочь встать на биржу труда и, если необходимо, даже пособия выдавать. Йозеф же не состоял в профсоюзе и быстро записал туда себя и Иосифа. Штраф, кстати, арендодатель заплатил за двоих, и денег в банке сократилось на одну шестую. Иосиф отдал часть аванса, хотя полностью расходы его гроши не покрыли. Йозеф решил потратить силы и время на поиск работы. В пятницу, то есть через три дня после забастовки, они нашли вакансию: продавцы-консультанты в магазине сервизов. Иосиф ободрился: и работа не скучная, и платят немного больше, и не надо постоянно таскать тяжелое. Йозеф согласился, но скрепя сердце, ведь придется обслуживать людей.

На следующий день Иосиф направился в клуб. За те три дня без работы он тратил время на статью, старался быть максимально честным и притом кратким. Члены клуба встретили его по-разному: одни смотрели на него с уважением, другие – с недоумением. Джута сразу потребовала статью, и Иосиф с гордостью протянул три тетрадных листа, исписанных аккуратным почерком.

– «…Ф. обмяк, задавил полицейского своим громадным туловищем, но тот отпихнул его. Выстрел послужил сигналом для рабочих, и они в самую ответственную минуту разбежались, словно крысы…» – шепотом читала Джута, а за ее спиной стояли все главные сотрудники редакции.

Наконец Хелльберг вздохнула и сказала:

– Ладно, Яффе, признаю: я была не права. Ты принят.

В подтверждение своих слов она повесила рукописи на стенд и закрепила кнопками.

С этого дня Иосиф работал в клубной редакции «Известия».

Глава 3
Интервью с писателем

10

Прошло всего две недели, но от однотипной жизни молодого поэта, в которой он следил за расположением бритв и ложился ровно в десять, не осталось и следа. Ему стало просто не до этого. С понедельника по пятницу он учился, после учебы работал. График такой же, как на фабрике: пять дней в неделю, по два-три часа как студенту. Йозеф трудился вместе с ним, но полноценную восьмичасовую смену. Работали они в магазине «Как дома», где продавали сервизы. Повсюду стояли стеллажи с разноцветной посудой самых причудливых форм и размеров, будь то полупрозрачная тарелка, формой напоминающая разрезанное напополам яблоко; будь то рюмки с изображением сатиров с флейтами. Красовались тарелки с росписью, с изображениями из средневековых миниатюр, с животными, птицами и другими созданиями. Когда приходило не так много клиентов, Иосиф пользовался моментом и ходил между стеллажами, заложив руки за спину, дабы ничего не перевернуть. Йозеф обычно прислонялся к косяку и закуривал, а себя он спрашивал о том, когда закончится смена. Не нравилась Ренау эта должность: ему выносили мозг то мамочки с детьми, то придирчивые бабушки. Однажды он сказал одному придирчивому старикашке грубое словцо, так директор сделал ему замечание и пригрозил пожаловаться профсоюзу, который мог из-за увольнения отказаться предлагать свою помощь. Пришлось запихать гордость куда подальше и работать. А вот Иосифу, несмотря на некоторых тяжелых клиентов, очень даже нравилось: он встречал новых личностей и изучал их, как творческая натура. После работы поэт возвращался к себе, делал домашнее задание и в двенадцать ночи забывался мертвецким сном, чтобы завтра начать все сначала.

По выходным у него также не оставалось времени на отдых, потому что в планах был клуб. Туда он шел с самого утра и проходил в полуподвальное помещение, которое еще недавно служило архивом. Однако место подсчитали маленьким, хотя Иосиф так бы не сказал, и его достаточно долгое время не использовали, а потом с радостью отдали клубу. Это помещение состояло из трех комнаток с голыми стенами, маленькими окошками чуть ли не у самого потолка и батареями внизу, которые работали плохо, и по полу всегда дуло, даже летом. Бывший архив члены клуба обставили мебелью и оборудованием: столами, печатными машинками, а стены обвесили шаблонами и вырезками в качестве примеров составления колонок, а еще плакатами с надписями наподобие: «Гроб – твоя кровать, а жизнь не терпит спящих». Работало человек двенадцать, не меньше. Пахло чернилами и немного плесенью, стук по клавишам не утихал ни на минуту. Иосиф, как и другие журналисты, имел свой столик с печатной машинкой у самой стенки, который украсил по собственному вкусу: поставил для вдохновения горшок с цветком и любимый сборник от покойного дяди-сатирика «Еврейские анекдоты». До вечера поэт писал о преимуществах и недостатках филологии и ее помощи писателям с яркими примерами, которые он брал из собственного опыта. Так за день получалось три небольших статейки, которые он быстро корректировал и отдавал Джуте.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.