Музыкант
Александр Малетов

Памяти Л.И. Яшиной

© Александр Малетов, 2022

ISBN 978-5-0056-3964-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Вступление

Десятки миллионов глаз открываются каждое утро в мегаполисе по имени Москва. Столица с большой буквы в самой большой стране. Опутана столица автодорожными кольцами, железнодорожными кольцами, бетонными кольцами, исчерчена, исполосована, проткнута насквозь линиями метро, ветками и станциями всех возможных и невозможных направлений, перекинута через мосты, виадуки, акведуки, извивается вдоль рек и водохранилищ, вокруг прудов, скверов, парков и лесопарков, пригвождена столица к карте железнодорожными вокзалами, автовокзалами, Кремлёвскими стенами, православными храмами, стадионами, архитектурными наследиями, изрисована столица пробками, перекрытиями, редкими свободными дорогами. Десятки миллионов глаз круглосуточно видят её – яркую, накрашенную, перекрашенную, закрашенную, в тоннах макияжа, в миллионах косметических уколов. Десятки миллионов глаз закрываются каждую ночь – уставшие, заблудившиеся, разочаровавшиеся, счастливые, потерявшие, обретшие, бедные, богатые, алчные, обманутые. Каждый день десятки миллионов глаз – новые десятки миллионов глаз. Только столица всё та же.

Потрёпана Москва. А как иначе? Что будет с тобой, когда уже глубоко разменяешь девятую сотню лет? Вот и растут с каждым годом новые кольца, будто круги под глазами от усталости. Взъерошена Москва расходящимися из центра шоссе и автомагистралями, запутана построенными и строящимися заново развязками, распутаны перепутанные трассы высоковольтные, трещат на ветру и под ним. Хроническая усталость превратилась в апатию, которая умело скрыта под тоннами неонового макияжа. Апатично смотрит Москва на десятки миллионов людей, которые открывают и закрывают глаза каждый день, смотрят на Москву, смотрят под ноги. Провожает Москва сотни тысяч уезжающих, сотни тысяч приезжающих своим ничего не видящим взглядом. Выдыхает Москва куда-то вверх огромными трубами своих ТЭЦ, затягивается крепко выхлопными газами толкающихся в пробках машин, сплёвывает в обмелевшую реку с безликим безразличием, отражаясь безразлично в мутных водах. Сколько было прожито и пережито за столько сотен лет!

Каждое утро просыпаются столичные миллионы людей на побережье асфальтового моря. Стягиваются на это побережье ещё сотни тысяч, если не миллионы, из близлежащих регионов, спешат успеть занять самое тёплое и удобное место. Единственный и неповторимый российский курорт финансового края. Москва разворачивает пестрящие плакаты руками тысяч маркетологов и аналитиков, чтобы притянуть к себе на асфальтовое побережье максимально возможное количество людей и машин. Липнут люди липко друг к другу в общественных транспортах и руками к рулю, липнут люди к ручкам дверей и кнопкам лифтов, липнут люди к своим рабочим местам, липнут люди с усиленным желанием поскорей отлипнуть. Липнут люди к своей жизни. Потому что хочется греться под лучами солнца на побережье асфальтового моря, а не мёрзнуть под промозглым ветром забытой глубинки.

Каждое утро извергаются подземные вулканы потоком людей, разливая их лужами и потоками возле выходов из метрополитена. Только вот не застывают они, продолжая своё движение. Нет над всеми этими людьми никакого гомона, только шуршание пальто, плащей, курток, сапог, ботинок, туфель, пакетов, сумок, зонтов. Стремятся люди поскорее прочь от жерла вулкана, к местам своим насиженным и привычным. Никто не смотрит из этих людей по сторонам, все утыкаются в свои телефоны, наушники, мысли. Только слышен прибой городской на побережье асфальтового моря. Кто же слышит этот прибой? В раковинах наушников нет никакого эха – сплошной бит. Десятки миллионов ушей слушают свой уникальный, который им предлагает набор алгоритмов в приложении. Специально для вас, сударьслэшсударыня.

Каждое утро десятки миллионов ног торопливо скидывают тапки, переминаются босиком, одеваются в носки и обувь, торопятся по лестницам или стоят у дверей лифтов. Суетливо десятки миллионов ног случайно наступают друг на друга, оставляют смазанные следы, отряхиваются от грязепылеснега, промокают насквозь, промерзают до гвоздей в каблуках, стираются печально до крови. Носят десятки миллионов ног в два раза меньше миллионов тел, поднимают эти носимые тела по утрам, тащат тела по вечерам, устало раскидываются возле кроватей и диванов. Разъедаются десятки миллионов ног раскиданными реагентами, просушенной пылью с песком, распухают в тепле, съёживаются в холоде. Десятки миллионов ног всего лишь выполняют рутинную работу, которую вечером хочется с себя скинуть, ведь утром начнётся новый круг, не предвещающий ничего нового.

Десятки миллионов людей собирают свои десятки миллионов глаз, ног, рук в кучу, начиная свой каждый новый столичный день. Смотрит на десятки миллионов людей столица безразлично, спрятав своё хроническое безразличие под свежей штукатуркой искусственного радушия.

Иванов Иван Иванович, человек с шаблонным именем (зато как удобно списывать с образцов, ничего не изменяя!), 28 лет от роду (время неумолимо, но до девяти московских сотен никогда не дотянуть), проживающий в Москве седьмой год (столица заманила своими искрящимися билбордами с далёкого южного побережья северного моря), не женат (всё ещё впереди), без детей (с этим пунктом сложнее), построивший карьеру в коммерческом департаменте ИТ-компании (никуда кроме продаж после переезда в столицу даже не планировал, военное образование мало кому интересно, вот и пошёл вверх из менеджера по продажам), с постриженной под ноль головой (военное прошлое ни при чём, спасибо деду по материнской линии за алопецию, хорошо, что форма черепа правильная), с лёгкой небритостью на лице (на самом деле, уже недельной, у него щетина так странно то ли растёт, то ли не растёт), ростом то ли 1,85 метра, то ли 1,83 метра (никогда не понимал, зачем нужны точные показания, кроме как для пошива одежды на заказ), с лёгкой сутулостью (даже до 28 лет могут происходить события, которые способны согнуть), с проездным в кармане (и с чёрным автомобилем возле подъезда, ключи от которого небрежно валяются на полке в коридоре), с неизменной чёрной кожаной сумкой то в одной руке, то в другой (всегда с собой на работу какие-нибудь фрукты, все документы и ключи с телефоном в боковом кармане, а на дне сумки флакон туалетной воды), с блуждающей улыбкой на лице и хорошим настроением (он относился к тем людям, которые легко просыпаются ранним утром, полные сил и энергии).

Ваня пробирался сквозь метро и миллионы людей на работу. Он не затыкал свои уши наушниками, давно оставил эту привычку позади, спутав провода наушников навсегда в какой-то коробке в недрах квартиры. Ваня рассматривал людей. Вглядывался в их отрешённые, сосредоточенные, задумчивые, улыбающиеся, кусающие губы, хмурящиеся, потерянные, растерянные, извиняющиеся, рассерженные, измученные и многие другие лица. Скользил по ним, будто сквозняк по метро. А если взгляды случайно встречались, тут же отскакивал своим взглядом, как шарик в бильярде после удара. Ведь никто не любит смотреть в глаза незнакомцам. Да и знакомцам тоже. Ваня это знал. Он всегда, разговаривая с кем-то, смотрел собеседнику в глаза, и очень редко они встречались взглядами. Только женщины не боятся смотреть. Ищут что-то всё время. Выискивают. Цепляют. Ловят.

Ваня весьма искусно лавировал внутри толпы, не задевая никого руками и ногами, опережая многих в тараканьих бегах от вагона метро к эскалатору наверх. Он всегда шёл слева, потому что не любил, бестолково замерев, стоять на ступеньках эскалатора и ждать, когда усердный механизм привезёт его наверх. Ваня шёл по левой стороне наверх, обгоняя стоящих справа, догоняя стоящих впереди. Заполняйте обе стороны эскалатора. Экономьте время. Уважайте других. Правила и законы в России весьма интересны с точки зрения их содержания и исполнения. Всегда перед эскалаторами пробка. Всегда все хотят встать в одну колонну. Всегда есть те, кто торопится и скачет вверх по ступенькам. Как будто сейчас закончится воздух в лёгких и нужно скорее выбраться на поверхность. И вдохнуть. Тффаааааа.

Возле выходов со станций метро расчистили место, убрав все незаконные и законные постройки для успешной и неуспешной торговли. Сделали так, чтобы застоев в подземных переходах не было, чтобы свободнее происходило извержение из подземного вулкана на поверхность. А ведь не так давно выходы из метро были обставлены ларьками, переполненными скупкой и продажей, огромным количеством людей, одетых в рекламу, раздающих рекламу, выкрикивающих рекламу. Кипела жизнь вокруг жерла вулкана. Теперь же вся незаконная деятельность до последнего микроорганизма вокруг выходов из метро выжжена благодаря стараниям градоначальника.

Ваня проходил каждый рабочий день, утром и вечером, а если были встречи вне офиса, то и днём, по раскидистому подземному переходу станции метро «Авиамоторная», лавируя между потоками и покрытым кафелем колоннами, глядя на пустые глазницы недавно отстроенных ларьков, глядя на пульсирующие светом, ширпотребом, кофе и дешёвыми вещами действующие ларьки, изредка думая о том, как они тут под землёй умудряются ходить в туалет. Выходил из подземного перехода каждое утро и заходил в небольшой магазин, где продавали кофе и сэндвичи с салатами. Где же старые добрые бутерброды? Такое слово в столице давно забыто. Сэндвичи и брускетты пришли на смену. Бутерброды были с колбасой, а сэндвичей таких нет, минимум с ветчиной. И на каждом углу кофейни. Разве столько кофе можно выращивать? Ваня кофе не любил и старался его не пить, только при необходимости – поддержать разговор или повлиять на давление. Поэтому он покупал только сэндвич и отрицательно отвечал на вопрос продавца о стаканчике кофе, выходя практически вместе с отрицательным ответом на улицу.

Немного дальше от этого магазинчика стоит под мостом светофор, который регулирует редкие машиноавтобусогрузовики и нескончаемый поток людей, которых выплёвывают подходящие каждые несколько минут электрички, спешащие с утра из области под уютное длинное крыло Казанского вокзала. Отдышавшись под этим крылом, электрички уже не спеша следуют в депо или обратно в более тихую и размеренную Московско-Рязанскую область.

Этот светофор под мостом настолько мал и слаб, что не может долго сдерживать постоянный и большой поток людей, люди из этого потока всегда норовят расплескаться за края бордюров, словно кипящая вода в кастрюле с закрытой крышкой, случайно задеть проезжающие автомобили, спешно пробежать перед чьим-нибудь капотом.

Сегодня возле этого немощного светофора на искусственном пригорке из вырытой земли стоит аккордеонист. Он одет в грязно-зелёную куртку, странно-коричневые штаны, серо-чёрные ботинки, на лице пытаются мимикрировать под кожу светлые усы, а на голове довольно сидит сияющая начищенным самоваром новенькая чёрная кепка с нелепой радужной бегущей строкой из светодиодов. Роста аккордеонист невысокого, поэтому ему подойдёт такое немного уничижительное определение – мужичонка. У этого мужичонки на лице блаженная улыбка, взглядом он старается зацепиться за чей-нибудь проходящий мимо взгляд, словно скалолаз за следующий на пути к вершине выступ. Но никак не может, потому что люди в своём большинстве не смотрят в глаза. Это мужичонка давно подметил.

Ваня остановился на противоположной от аккордеониста стороне дороги, вылавливая звуковые волны аккордеона из огромных прибойных волн приходящих и отходящих электричек. Этот пешеходный переход всегда немного раздражал Ваню, потому что люди на нём были не людьми, а толпой, норовящей совершить суицид под колёсами проезжающих машин. Он смотрел на мужичонку с неподдельным интересом, потому что такого колоритного персонажа ещё не встречал, хотя живущих в Москве и гуляющих по её улицам редко можно чем-то удивить, даже почти невозможно.

Мужичонка лихо отплясывает пальцами на клавишах мотивы известных танцевальных хитов разных десятилетий прошлого века, словно в последний раз, даже ощущение возникает, что клавиши аккордеона вот-вот начнут разлетаться в разные стороны чёрно-белыми тире и дефисами. Возле ног мужичонки стоит сумка с раззявленным нутром и картонная табличка с надписью: «Любые праздники. Любой репертуар». Кто-то в Москве пользуется услугами аккордеониста? Выходит, на предложение есть спрос, иначе не поставил бы табличку.

Немощный светофор отчаянно в миллионный раз за утро показал красный свет, который остановил всего лишь одну машину перед бурлящим потоком людей. За рулём автомобиля зелёного цвета и компактных размеров сидела девушка. Она открыла окно со стороны пассажира, выключила радио, закурила длинную и тонкую сигарету. И не тронулась с места, когда светофор сменил свой красный свет на зелёный, миновав жёлтый. Сзади кто-то раздражённо плюнул ей в спину гудком, на что она вальяжно включила в ответ аварийную сигнализацию, не сдвинувшись с места. Девушка прищурилась и впилась взглядом в аккордеониста, периодически поднося сигарету, чтобы затянуться и отпустить на волю дым. Её взгляд замер. Пешеходы не успевали заметить, что девушка в зелёном автомобиле стояла уже несколько смен цветов светофора, а именно пятнадцать. Мужичонка тоже не замечал её, продолжая так же самозабвенно улыбаться и усердно плясать пальцами по старым клавишам, автоматически цепляясь взглядом за проходящих людей.

Ванина Анастасия Викторовна, девушка за рулём зелёного автомобиля (сама сдала все экзамены для получения водительского удостоверения, с восьмого раза, без взяток), 32 лет от роду (по ней и не скажешь, выглядит моложе), коренная москвичка (исчезающий вид, тщательно берегущий своё родство со столицей), замужем (брак весьма сомнительный по качеству), без детей (потому что брак сомнительный по качеству), блондинка (самая настоящая, но не только с мозгами, да ещё и с работающим серым веществом на зависть многим вокруг), обладательница нескольких высших образований (психолог и филолог основные, остальные были вызовом самой себе), обладательница вредной привычки (курение было её страстью – даже не привычкой, а употребление красного вина она вообще за вред не считала – разжижает кровь), обладательница пухлого красного ежедневника (который обновлялся каждый год, не меняя цвет, обновляя содержимое, которое являлось личной жизнью её клиентов в психологическом центре).

Настю аккордеонист привлёк своей простотой и самобытностью. Она сама причастна к творчеству – занимается поэзией и живописью. Люди творческие всегда овладевали её вниманием, она хотела разглядеть их поближе, понять, что ими движет, разглядеть их талант, ведь через него можно увидеть их душу (пусть и звучит это несколько не по-научному, не так, как мог сказать бы человек с пятью образованиями, да и что дают образования, только дипломы и теоретические знания, а дальше всё опытным, эмпирическим путём, пусть и полным преград и ошибок). Насте всегда был интересен источник любого творчества – ведь у всего есть первопричина и начало, а люди творческие – обязательно люди истеричные, иначе не было бы никакого творчества (хорошо, что произошла с ней эта самая психология, сначала сама пошла в терапию, потом вынырнула, решила получить образование, пойти и что-то дать людям, помочь им разобраться, да и самой разобраться). Сейчас она задумчиво сидит в машине, закуривая третью сигарету, слушая такие знакомые мелодии из детства и юношества, смотрит на бегающие глаза в глубине глазниц мужичонки, блуждающую под слабозаметными усами улыбку, торопящиеся по зебре пальцы.

– Так и надо, – её губы непроизвольно превратили мысли в звуки, пропустив слова наружу.

Настя всегда одобряла и подбадривала такое отношение и поведение (так и надо, разрывая меха, выворачивая наизнанку душу, не обращая внимания на прохожих, на насмешливые взгляды, потому что кто они такие, да никто, проходящие мимо люди, случайно находящиеся в моменте рядом, да они завидуют, я точно знаю, ведь только зависть выглядит жестокой и нелепой, эта кепка у него прям памятник независимости и свободе, вот бы и все такими были, проще смогли бы жить, никого не убивая, а так всё время гонится человек за чем-то мнимым, а гнаться не надо, остановитесь хоть на несколько мгновений, вот так, на пригорке, в нелепой кепочке, усы свои не сбривайте, чтобы смешно смотрелись, и попробуйте), потому что душу открывать умеют не все, но открытая душа, без потёмок, помогла бы многим вокруг. Ведь если ты себя не любишь, как тебя смогут полюбить окружающие? Если ты себя не принимаешь, как тебя могут принять окружающие? Она слушала мелодии из прошлого, которые ей чем-то напоминали старичка, пытающегося отплясывать под современные мотивы, слушала и улыбалась тому, насколько они искренни и открыты.

Настя ехала на предстоящее собрание (может, и не собрание, может, какая-то даже коллаборация, ведь они объединены одной целью, пока, правда, непонятно, как это всё будет происходить, как все друг друга воспримут, примут, а примут ли, не знаю, но надеюсь, главное начать) людей по интересам – она организовала психологическую группу, в которую входят люди творческие, самовыражающиеся посредством творчества и решающие внутренние проблемы также посредством творчества. Эта проектная группа только-только появилась на свет – сегодня предстояло первое собрание в реальной жизни, до этого все вместе они существовали в рамках группы в социальной сети, а ещё раньше всех участников объединяло знакомство с Настей и ещё парой психологов. Настя очень волновалась, потому что она давно взращивала идею о том, чтобы как-то объединить всех этих людей, с которыми встречалась один на один, она считала, что поможет всем – и даже в чём-то себе – разобрать на атомы тот страх, который сковывал творческую душу.

Настя смотрела на мужичонку, его смешную кепку, его пригорок, докуривала четвёртую сигарету, медленно растягивая дымное удовольствие (аккордеониста пригорок похож на Голгофу, только не распинайте его, а они смеются, в глазах смех, во рту смех, но не вслух смех, моя группа тоже как кучка, только современная, тоже будет могучей, если не распнут, поживём и увидим), потеряла из виду время, наслаждалась этой непосредственностью и самобытностью. Но пора было ехать, она отключила аварийный сигнал, сняла автомобиль с ручного тормоза одновременно с нажатием акселератора, сняла свой прикованный на время к аккордеонисту взгляд, практически тут же ударила по педали тормоза, потому что почти на капот уселся какой-то высокий парень с кошачьей улыбкой, немного оттопыренными ушами и извиняющимся видом.

– Премного извиняюсь, – услышала Настя в ещё открытое пассажирское окно и снова надавила на акселератор, когда этот парень спешно вернулся на тротуар.

Родион Сергеевич Запашный, высокий парень с кошачьей улыбкой (улыбается всегда и везде, стараясь вызвать доверие и расположить к себе собеседника), 25 лет от роду (с виду молодой, но уже умудрённый жизненным опытом, слегка уставший от рутины и знающий все премудрости жизни), ростом 1,91 метра (всегда приходится немного наклоняться в метро, заходя в вагон, словно поклон сразу приветственный всему вагону отдаёшь), холост (ещё слишком молод, нужно нагуляться вдоволь), состоящий в отношениях (хорошая девушка, но всё же тянет немного по сторонам посмотреть и потрогать), без детей (в надежде на то, что неожиданностей через несколько лет не возникнет), с харизмой (ведь недаром день рождения в августе, Лев как-никак, обязывает быть импозантным мужчиной, покоряющим дамские сердца), с кожаной сумкой в руке (всегда с собой полупустая сумка, в которой сиротливо болтаются карта для проезда в метро, банковская карта, кредитная карта, пачка сигарет и зажигалка), с наушниками в ушах (очень не очень слушать происходящее вокруг).

Родион Запашный стоял возле светофора и улыбался вслед зелёному автомобилю. Он считал себя максимально обаятельным и привлекательным, испускающим такую ауру, от которой у любой девушки подкашивались ноги и любое высокомерие, бросая её в объятия харизматичного Родиона. Глядя на след автомобиля, который уже уехал и затерялся за домами и поворотами, он подумал о том, что лучше бы она его сбила, потом повезла бы в больницу, он бы её очаровал, возможно, что-то бы да и вышло, она бы дождалась его из приёмного покоя, где для более героического вида он попросил бы симпатичную медсестру наложить ему повязку, а может и гипс, вышел бы с серьёзным лицом из приёмного покоя, сел обратно в её автомобиль, она бы принялась расспрашивать, восклицать, и тогда можно было бы на заднем сиденье…

Родион настолько зафантазировался, что чуть ли не сел на капот ещё одного автомобиля на том же светофоре, под те же рваные и грязные звуки гармошки из рук смешного усатого мужичка, который ещё и картонку со своими царапками под ноги кинул. Лучше бы работу нашёл, а не раздражал людей с утра, и так утреннее настроение не самое фееричное, нелепая музыка добавляет раздражения. Родион стремительно перебежал дорогу на красный сигнал светофора для пешеходов, чтобы поскорее купить большой стакан кофе, американо без сахара, закурить сигаретой, окончательно проснуться.

Родион грациозно, как лев, шёл на работу, не спешил, потому что вышел из дома рановато, время не рассчитал, а в офисе появляться раньше положенных девяти утра не очень-то ему и хотелось. Он считал, что не стоит усердствовать, ведь есть распорядок дня, который оглашает начало рабочего дня в 9 часов утра. Хотя в большинстве случаев он опаздывал. Ну нет, не опаздывал, а задерживался по причине того, что транспортная обстановка в шумящей столице Российской Федерации весьма сумбурна и не поддаётся точным просчётам. Вот даже взять сегодняшнее происшествие – он с большой долей вероятности мог бы оказаться внутри зелёного автомобиля, с симпатичной блондинкой за рулём, на пути в больницу, а такой случай явно тянул на прибытие в офис после обеда или даже отгул в счёт больничного, как-то так.

Перейдя дорогу и купив себе большой стакан чёрного, как мгла, кофе, Родион решил пойти через сквер, а не вдоль железнодорожных путей, потому что так будет немного дольше, время сможет подбить как раз к девяти утра. В этом сквере каждое утро собирались на лавках заядлые алкоголики этого района Москвы. Покусанные пчёлами, они разговаривали и смеялись своими покорёженными от алкоголя голосами. В их жизни существовало только одно желание – поскорее выпить. Родиона передёрнуло от их внешнего вида и их развевающейся на несколько метров вокруг ауры, он скользнул взглядом в сторону железнодорожных путей и увидел идущего на работу Ваню Иванова. Они работали вместе, но не были хорошо знакомы. Ваня казался Родиону человеком закрытым, потому что когда они встречались в офисных коридорах, то у Вани всегда было серьёзное лицо, отрывистые реплики с трудом у него выходили, словно намертво приклеенные. Родион знал, что Ваня Иванов хорошо общается с генеральным директором, вроде как даже друзья, вроде как даже давно. Ваня при Родионе занял должность заместителя генерального директора и отвечал за развитие бизнеса в продуктовом направлении их ИТ-компании. Родион пересекался с ним по работе в проектах, по-своему завидовал тому, что Ваня вырос в компании, начав с менеджера по продажам, старался его разговорить, но у него плохо получалось, Ваня не поддавался выдаче информации о себе самом.

Родион считал, что именно такая закрытость является причиной всяческих слухов и сплетен о Ване. Говорили, что он отмороженный бывший военный, который умеет только отрывисто командовать, лая на подчинённых, что он не дружит ни с кем, потому что никого не уважает, считает себя выше других. С виду так и не скажешь. Хотя как в шутке есть доля правды, так и в сплетнях есть своя правда, ведь не рождаются же они из пустоты. Всё же Ваня вызывал у него какое-то сомнительное чувство лёгкой неприязни, похожей на зависть. Только никому он не завидовал. Время Родиона ещё настанет!

От железнодорожных путей до Родиона донеслась целая симфония громких звуков – частые гудки электрички, визг тормозов, крики людей, металлический грохот.

Ваня шёл вдоль железнодорожных путей, мимо касс, мимо покосившихся от времени ларьков, мимо спешащих прочь от турникетов людей, вдоль метрового железного забора, который ограждал сквер – с великолепным названием «Новый» – от проходящего потока людей из электричек, но не ограждал этот сквер с его фонтаном и лавками от местной когорты алкоголиков. Они каждое утро бросались в поле зрения Вани. Маргиналам абсолютно нечего терять. Их жизнь проста. Как пятьдесят помятых рублей. Нужно найти где-то денег. Потом найти магазин. Трясущимися руками залить огненной воды. Мотор заведётся. Тепло и беззаботность вновь коснутся тел. Ваня не знал точно, стоит ли завидовать такой беззаботности, потому что долгосрочная перспектива такого времяпрепровождения полноценно ему была не ясна. Выглядит примитивно. А разве не была жизнь примитивна в принципе раньше? Нужно было искать себе пропитание. Только в этом и заключался смысл. Пропитание и кров. И семью. Которым тоже нужны были пропитание и кров. И продолжать род. Снова искать пропитание и кров. И не задумываться о каких-то там материях. Пьяный лающий смех, оставшийся сбоку и позади, словно пёс, бросался на мысли Вани.

Будь как все, не выделяйся. Лаешь с маргиналами – лай. Идёшь в толпе – иди. Ваня увидел мелькнувшего за железным забором вдоль железных путей Родиона Запашного, с которым они работали в одной компании под говорящим названием «Вперёд!». Родион ему казался человеком с высоким мнением о себе, считающим себя всегда правым и неспособным на ошибки. Так ему казалось со стороны, хотя близко он его не знал, мог оценить только по рабочим моментам. Непоколебимость и уверенность – разновидность свободы. Никогда не ошибаешься, всегда есть всему объяснение, причём никак не связанное с тобой. Чем не свобода? Ваня всегда находился в каких-то поисках, сомнениях, неуверенности, попытках разобраться, выяснить истину. А зачем? Можно жить в своей голове. Можно не искать никаких ответов. Считать, что это вокруг всё не такое, какое-то квадратное, а не ты с каким-то особенным взглядом.

Люди по своей природе не могут быть свободными. Не хотят быть свободными. Ваня это улавливал какой-то частью своего разума. Или души. Душа разум, дышала душа. Никто не свободен, все зависимы. Люди, например, зависимы от жизни. Не будет жизни – не будет людей. Это основной довод не в пользу свободы. Как жить в нынешнем мире, отбросив деньги, социум, одежду, образование? Даже маргиналы эти лающие не свободны до конца – им нужны деньги, пусть немного, пусть они будут довольствоваться звенящей и брякающей мелочью, но необходимость в ней всё равно есть. Можно красть? Тогда их изолируют от общества, от чистого неба над головой. Нет никакой свободы. Люди сами придумывают себе зависимости.

Визг тормозов электрички и беспорядочные крики разогнали мысли Вани, словно суетящихся на дороге воробьёв.

Семёнов Антон Андреевич, генеральный директор компании «Вперёд!» (создал сам, до этого работал менеджером по продажам в небольшой ИТ-компании, а ещё до этого – инженером в телекоммуникационной компании), 34 лет от роду (впереди вся жизнь, 34 тянут на 24), женат (с женой познакомились благодаря работе, долгое время скрывали, потому что она работала в международной корпорации и вела компанию Антона как партнёрский менеджер), детей нет (ещё так много нужно сделать, прежде чем заводить детей, нужно быть полностью готовым, чтобы обеспечить их жизнь, и вдоволь перед семейной жизнью попутешествовать), с постриженной головой под ноль (давно выработанная привычка, никакие залысины здесь ни при чём), с квартирой недалеко от работы (купил двухкомнатную хрущёвку ещё на премию менеджера, в стареньком жилом доме, но зато не только не за МКАДом, но и неподалёку от «трёшки»), с красным спортивным мерседесом (всегда любил скорость, первую машину помял полностью вкруг, будто лист бумаги, всегда любил выделяться – красный цвет обращает на себя внимание).

Красный спортивный мерседес нарушал правила дорожного движения, стремительно обгоняя застрявшую в горле шоссе утреннюю пробку по трамвайным линиям, проходящим рядом. За рулём автомобиля сидел проснувшийся десять минут назад Антон, который спешил на работу в офис, где работал уже десятый год генеральным директором. Странное словосочетание – работать генеральным директором. Для многих это даже не работа, а сплошной отдых, который прерывается только на подписание документов в нарядной папке синего цвета. Наверное, нынешнее поколение на вопрос «Кем вы хотите стать?» вместо космонавтов-таксистов-пожарных-милиционеров будет выбирать генерального директора. Ну, или блогера. Потому что оба ничего не делают и зарабатывают целую кучу денег.

Каждое утро навигатор показывает Антону, что время в дороге до офиса составит 20—25 минут, потому что весь небольшой путь залит осенними красками от невинно-жёлтого до чёрно-бордового, но каждый раз Антон сокращает это время до 7—10 минут, практически пролетая мимо стоящих автомобилей по трамвайным линиям, разворачиваясь через сплошные, выезжая на встречку. Антон ненавидит пробки. Антон ненавидит стоять на месте. Ему всё время нужно куда-то стремительно лететь, ловя сердцем адреналин.

«Жизнь – это встречный эскалатор. Если ты стоишь на месте, то уедешь вниз. Если будешь идти, то останешься на месте. Для того чтобы продвигаться вперёд, нужно бежать» – любимая фраза Антона, которую он показывал всем, ввинчивая крепким саморезом в гипсокартонные умы.

Антон любит свою работу. Некоторое время в Москве он работал наёмным работником в нескольких компаниях, начинал с инженера в телекоммуникационной компании, потом наступил момент, когда в его сознании мелькнула мысль о том, что нужно идти своим путём, нужно самому прокладывать дорогу, не следовать чьим-то указаниям. И Антон пошёл в налоговую, чтобы открыть своё первое юридическое лицо. В кармане была тысяча долларов, совсем рядом был друг детства, который ничего не понимал в происходящем, но готов был помогать во всём Антону, был снятый строительный вагончик, в котором Антон решил наладить сборку компьютеров, и всё. Ах да, ещё вера. Вера в то, что Антон выбрал правильный путь.

В это утро красный мерседес резко был пойман такого же цвета светом светофора под мостом. Перед взглядом Антона посыпались люди. В этот короткий миг остановки Антон усиленно листал фотографии и публикации социальных сетей на мобильном телефоне, бесцельно рассматривая чужие жизни, прогоняя прочь стоящее на месте время. Он ненавидел стоять, ему нужно было обязательно чем-то занимать себя, в такие моменты социальные сети всегда услужливо оказывались рядом.

Визг тормозов электрички и неразборчивые крики людей вырвали Антона из объятий телефона, он попытался сфокусироваться на источнике звука, но тот был вне зрительной досягаемости. Загорелся зелёный, и машина в ответ проверещавшим откуда-то звукам взвизгнула резиной и промчалась в поворотах, оставляя позади так и не увиденную Антоном неразбериху.

Науменко Максим Васильевич, музыкант (не по образованию, а по состоянию души), 27 лет от роду (предпочитающий не думать навязчиво о том, что в мире существует «клуб 27», в который зачисляют музыкантов), не женат (мама всё время занимается сводничеством с дочерями своих многочисленных подруг, но Макс так никого пока не встретил, чтобы перехватило дыхание и захотелось провести остаток дней вместе), без детей (хоть и музыкант, но не популярный рок-н-рольщик, поэтому нет никакой толпы поклонниц, рвущихся за сцену), с медиатором в кармане штанов (даже при отсутствии гитары в чехле за плечом он всегда с собой брал пластиковый треугольник как талисман), коренной москвич (ничего в этом выдающегося нет, территориальная принадлежность, не более того), с твёрдыми подушечками пальцев левой руки (постоянная игра на гитаре закаляла слух и пальцы, он не мог представить себя без инструмента, потому что именно гитара была его проводником в настоящую жизнь).

Сегодня был совершенно обычный, ничем не примечательный, ничем не отмеченный, всеми замеченный день. Таких дней уже было сколько-то тысяч и сколько-то тысяч ещё будет. Но всё же сегодняшний день выделяется из всех этих тысяч – Максима пригласили на прослушивание в проект «Музыка в метро». Мама постаралась. Максим немного поморщился, узнав, что без его ведома мама отправила заявку, а потом пришло и подтверждение. Зачем всё это? Он понимал, что мама хочет, чтобы как лучше, чтобы что-то поменялось, правда, у него самого не было желания что-то менять, нужно сделать ей одолжение, съездить туда, где на тебя будут смотреть члены жюри, оценивать твою технику игры, артистичность, тексты, не сходящую с лица улыбку. Что там ещё посмотрят? Возможно, потребуются анализы. На Арбате было для Макса намного проще – никаких тебе официальных заявлений, разрешений, одобрений, согласований, крестиков, транспарантов, встаёшь там, где удобнее, забываешь обо всём и погружаешься в песни. Максиму становилось легко и уютно, когда он отпускал своё творчество в свободное плавание, в открытое общество, проходившее мимо, звуковые волны плескались, иногда переходя в шторм. Они дарили свободу. Нигде не было так свободно, как во время исполнения уличных песен. Макс даже сделал себе две татуировки на левой руке, на одной были ноты его любимой песни, а на второй гитарист с вырванным из груди сердцем, которое символизировало оголенность истинного творчества. Больших денег Макс не зарабатывал, да он и не ставил перед собой цели хоть какой-то коммерциализации своих песен. У него была стабильная работа инженером в газовой компании, где он получал скромный оклад и изредка такую же скромную премию. На работе делал только то, чего от него ждали или напрямую говорили, не больше, потому что напрягаться не было смысла. Работа для Максима была жизненной необходимостью, потому что в современном мире нужно обменивать деньги на блага цивилизации в виде проживания в тёплой квартире, возможности использования сотовой связи и интернета и хоть какой-то еды. Творчество не было способно генерировать деньги, да и не для того Макс им занимался. Он жил в бабушкиной квартире, оставленной ему в наследство как единственному внуку, что сильно сокращало требуемые минимальные расходы на поддержание жизни физической оболочки в Москве. Макс любил в разговорах препарировать себя же на физическое и духовное, гордясь тем, что посвящает себя больше духовному, творческому, независимому. Он считал, что настоящее творчество не должно быть испорчено деньгами, планами продюсеров, рекламными кампаниями, планами выходов синглов и альбомов. Настоящее творчество не имеет рамок, границ и обязательств. Для настоящего творчества нет правил. Эти мысли хаотично перемешивались в сознании Максима, толкая его приезжать на Арбат, получать настоящее удовлетворение от своих песен, аплодисментов неизвестных прохожих, одобрительных улыбок, лёгких кивков, пронзительных и небезучастных взглядов. А вот проект «Музыка в метро» ему казался как раз теми самими рамками, правилами, где за тебя выбрали, на какой станции метро и где именно нужно встать, чтобы пассажиры слушали музыку, какой репертуар играть, чтобы не нарушить потока сознания пассажиров, не задеть их различных взглядов, не быть неуместным в архитектурной композиции станции. Только из-за мамы. Она всегда старалась для него.

Макс принципиально не платил за проезд в электричке. Железнодорожная станция Новая находилась в пяти минутах ходьбы от его дома, а он до платформы шёл все десять, потому что обходил серый металлический забор, которым попытались оградить железнодорожные пути от несанкционированных пассажиров. Обходная тропинка была хорошо протоптана такими же борцами за светлый коммунизм. Макс всегда на улице ходил в наушниках, погружая себя в звуковые волны, отключаясь от реального мира, оставляя только чувство навигации. Он не любил звуки других людей, их разговоры, шум машин, ещё сильнее – грохот проходящей мимо электрички. Он ходил практически всегда по одним и тем же маршрутам, поэтому его сознание не нуждалось в активной работе навигации. Капюшоном толстовки он сужал зону видимости, чтобы сложнее было заглянуть в его лицо и увидеть хоть что-то. Зачем внешнему миру рассматривать его? Когда надо, Макс сам ему откроется. На Арбате именно этим и занимается, для всех остальных мест – он призрак.

Сегодня Макс абсолютно так же обходил длинный металлический забор, как и в тысячах дней позади, купался в звуковых волнах, укрывался под капюшоном, максимально скрывался от окружающего его мира. Тем более что маршрут был предельно простым – на электричке до Казанского вокзала, там нырнуть в подземку, простоять на эскалаторах и в вагонах, следя взглядом за мелькающими мимо платформами станций. Внутри было неспокойно от предстоящей то ли встречи, то ли прослушивания, то ли ещё не пойми чего. Мелькнула мысль, что не стоит ехать в эту метромузыкальную контору, вместо этого поехать снова на знакомый Арбат, почувствовать свободу и счастье, чтобы выходной на работе не был взят зря. Но Макс очень сильно любил маму. Она всегда старалась.

Макс подошёл к торцу платформы, которая нависла над ним своим выпуклым, словно пивное пузо, забором, который по инженерной задумке должен был предотвратить доступ несанкционированных пассажиров, но они смело забирались со стороны путей, где никаких заборов не было. На какие-то секунды Макс замер, стоя у торца платформы. В наушниках заиграл Crazy Train в исполнении великого и ужасного Оззи Осборна. Он остро почувствовал гитару в чехле, которая стала за долгие годы верной спутницей, которая рвала вместе с ним свои струны, от души, от сердца, со всей силы. Эта гитара прошла вместе с ним сотни, если не тысячи, километров, в тысячах прошедших дней тряслась в электричках, перекрикивая железный стук колёс и человеческий гул, обдувалась ветрами и обжигалась солнцем на Арбате. Эта гитара так же любила свободу, радостно выпрыгивая из чехла сразу Максу на руки, словно опьянённая от счастья невеста. Макс ей никогда не изменит, они вместе состарятся. И только смерть сможет их разлучить.

Макс почувствовал, как подкатывают куда-то к горлу души новые слова новой песни. У него часто так – в самом неподходящем месте, в самое неподходящее время. Ведь на электричку может опоздать. А может, стоит опоздать? Не зря же второй раз об этом подумал. Он торопливо достал мобильный телефон, открыл заметки. Трясущаяся рука выписывала трясущимися пальцами ровные буквы, слова и строчки. Без знаков препинания, без абзацев, без строфы на одной строке, всё в кучу, одним предложением, пока не забыл, пока что-то щёлкнуло. И только смерть сможет их разлучить. Безумное соло безумного Оззи в его безумном поезде. Будто торопило все слова вывалиться из головы Макса в телефонные заметки. Пусть слова тоже сходят с рельс.

Макс закончил складывать слова в цифровую копилку. Полегчало. После того, как он заканчивал писать очередные слова очередной песни, ему становилось легко – плечи опадали, расправлялись, в груди становилось больше места для вдоха, голова становилась лёгкой, глаза смотрели уже больше, чем на 180 градусов. Макс был доволен – день начался плодотворно. Но нужно ускоряться – можно опоздать. Он подошёл к краю платформы со стороны путей. В ушах верещал припев: «Схожу с рельс на сумасшедшем поезде». Вперёд! Руки подняли тело по пояс. Резко положение тела в пространстве изменилось. Сильный удар. Мелькающий асфальт платформы и ноги. Огонь в груди, в боку, внутри, снаружи. Звёзды в глазах. Странная мягкость всего тела. Влажно и тепло. Где гитара за спиной? Почему рот не открывается? Так хочется закричать! Тишина и мгла. Система навигации отказала.

Перекинутый через железнодорожные пути мост держал своей спиной людей, которые остановились, чтобы посмотреть на происходящее внизу, на платформе. Платформа тоже была переполнена людьми, которые что-то рассматривали, прикрывая руками рты, хватаясь за головы и телефоны. Электричка сбила парня с гитарой, который теперь был под её колёсами, а она остановилась в середине платформы. Электричка даже не заметила веса его тела, сопротивления в нём жизни, желания продолжать жить и творить. Электричка молча нависла своей окровавленной мордой – то ли от краски, то ли от музыканта – над не видимым многими телом. Электричка даже не поморщилась. Круглые фары-глаза смотрели вперёд, где ждал вокзал. Туда и обратно. Другое не интересно.

Ваня стоял и смотрел на платформу внизу, где каким-то непонятным образом осталась лежать гитара в чехле. Наверняка вся превратилась в щепки, только упрямый чехол продолжает выполнять свою функцию и удерживает форму. Смотрел на взбудораженных пассажиров, которые разношёрстно реагировали на увиденную смерть. Может, сейчас поднимется человек и скажет, что всё в порядке? Смотрел на безразличную ко всему электричку, которая всего лишь делает своё дело изо дня в день. Вспомнит ли этого парня хоть кто-то? Или это был не парень? Жизнь, посвистывая, пойдёт дальше, через несколько минут уже забудет. У жизни очень короткая память. Иначе было бы трудно. Кому достанутся его песни? Записанные на какие-нибудь носители, загруженные в какие-нибудь далёкие облака, социальные сети, папки на стареньком компьютере. Хоть кто-то успел скачать хотя бы одну? Он хоть куда-то отправил свои демо-записи? Наверное, мало кто слушал его песни. Большинство, вероятнее всего, отворачивались, затыкали сильнее уши наушниками, давили звуки слов и музыки, как вшей. Может, он исполнял песни других артистов, умело и самоотверженно перепевая чужие слова? Кому вообще творчество нужно? Нужна только популярная культура, которая даже не культура, а правильно построенный бизнес по улавливанию и управлению настроением толпы. Там всё рассчитано. Придумывают кучу правил, чтобы маховик вращался, не останавливаясь, приносил деньги. А кому нужно искреннее творчество? Кому нужны простые душевные песни? Искреннее творчество так же незаметно сминается, расплющивается, словно монетка, положенная на рельсы перед идущим поездом. Словно этот человек с гитарой за спиной. Творчество идёт от сердца. В нём нет правил.

!!!дёрепан модаЗ

Кто сказал, что так писать нельзя? Кто сказал, что это неправильно? А если этот лозунг находит отклик внутри? И внутри не одного человека? Хотя в нынешнее время кого больше, тот и прав. Продукт неважен. Его ценность неважна. Важно только одно – нравится ли толпе. Но разве правила могут существовать без человека? Бедняга-музыкант нарушил правила. Теперь он под поездом. Несправедливо.

Ваня отошёл от перил моста, словно оттолкнулся от берега реки. Поток спешащих людей его подхватил, касаясь только одежды. В потоке тоже правила – например, правостороннее движение. Попробуй его не соблюсти, поток закрутит, перекрутит, выплюнет. По правилам жить проще, не нужно напрягаться. В потоке можно идти без труда – он обязательно куда-нибудь принесёт.

В офисе ещё никого не было. Хотя Ваня пришёл намного позднее, чем приходит обычно. Тишина стелилась по всему этажу невидимым глазу туманом. Ваня любил приходить в офис, когда ещё никого не было. Столы с компьютерами безмолвно ждут, когда за них сядут, ударят пальцами по клавиатурам и кнопкам телефона, выводя виртуозные неизвестные симфонии, застучат ящики тумбочек, будто рот Щелкунчика. Тишина сбежит ровно в 9 утра без оглядки, оставив за собой роящиеся разговоры, переговоры и шуточки, вернётся только к 18 часам, осторожно заглядывая в каждый кабинет, словно безродная дворняга, на которую шикает каждый прохожий. Вот и в офисе есть правила. Есть расчерченный на часы, минуты и секунды рабочий день. Есть начало и конец этого дня. Есть мужской и женский туалеты. Есть руководитель и подчинённые. Есть инструкции. Есть регламенты. А что, если дёрепан модаз? Тогда сложноподчинённая схема рассыплется на мелкий никому не нужный бисер, закатится за плинтус и тихо там схоронится. Правила в жизни нужны, чтобы её упрощать, а не усложнять. Но жизнь распорядилась иначе. Люди решили, что будет лучше, если всю жизнь перевязать, пронизать, заклеить, переклеить, насытить, накачать правилами.

!!!

дёрепан модаз

Возьмите ручку и попробуйте написать. Неудобно? А как же лунная походка Майкла Джексона? Это как посмотреть.

Первое четверостишие

Светофор под мостом. Он старается без перерыва. Горящезелёный. Мигающезелёный. Секундногорящежёлтый. Немногогорящекрасный. Даже когда вокруг никого нет, он усиленно старается, не пропускает ни одной секунды стараний. Большинство светофоров в такое пустое и тихое ночное время одинаково горят мигающежёлтым, не обращая внимания на редкие машины, редких прохожих, редкую жизнь. Хотя в Москве в любое время пульсирует жизнь, как в огромном бычьем сердце. Даже если это сердце остановится, мышцы по инерции будут сокращаться. Все светофоры – одноглазые сироты – ждут, когда снова заработает сердечная мышца, когда артерии наполнятся стремительным бурлящим потоком, когда бешеный пульс будет отдавать даже в кончики пальцев. Все эти светофоры безразлично притихли, отбрасывая яркотускломутнокислостранножёлтый цвет себе под ногу. И только некоторым счастливчикам повезло продолжить работать, стараться и переключать цвета, будто караульный на посту, не смыкая глаз, всегда на страже порядка. И этот светофор под мостом такой же. Свято верит в своё предназначение. Правила должны соблюдаться неукоснительно, что бы ни случилось – ночь, пурга, ливень, раскалённая жара, пыльная буря, снегопад. На то ведь они и правила.

Ване снова приснился сон – будто он стоит на Арбате, словно бдящий ночью светофор, старается изо всех сил, возле него собрались люди полукругом, постоянно кто-то останавливается ещё, уплотняя этот полукруг, в руках у этих людей мобильные телефоны, они открыли свои глазокамеры, записывают в память происходящее. Перед Ваней лежит, распахнув бархатное бордовое нутро, кейс гитары, внутри которого уже прилично набросано бумаги и металла, так, что дна не видно, только боковые стенки. Ваня стоит с гитарой на ремне через плечо, руки выводят какую-то мелодию, губы выводят какие-то слова, связки выводят какие-то звуки. Только вот непонятно, какие именно. Водосточные трубы ближайших домов подпевают своим гудением, плотная полукруглая толпа качает головами и телефонами, через которые она смотрит на Ваню. И потом тишина. Кто-то выдернул провод. Электричества больше нет.

И Ваня просыпается.

Один и тот же сон. В последнее время он уж слишком зачастил. Наверное, из-за того музыканта на платформе, пару недель назад, ведь больше никаких объяснений нет.

Небо за окном начало светлеть, но в комнате и без этого было светло – прожекторы доставали до тринадцатого этажа кончиками своих лучепальцев. Возле дома громыхала стройка метро в режиме того одинокого светофора под мостом – круглосуточно прокладывая тоннели, вытаскивая привыкшую к непроглядной тьме землю, наводя порядок своими правильными линиями электропередач. Круглосуточная и круглогодичная стройка всевозможных объектов стройки. Сегодня стройка – завтра удобство. Уважаемые жители и гости столицы, приносим свои извинения за доставленные неудобства. Кроты завидуют такой тоннельной системе. Сверху это не стройка, а нагромождение земли, труб, балок, металлоконструкций, домиков для строителей, грязи, заборов, кранов, экскаваторов и людей, похожих на живых подосиновиков. Стройка похожа на непроходящий нервный тик – спать вроде бы можешь, но что-то тревожит.

Ваня привык засыпать и просыпаться независимо от того, есть вокруг шум и свет или вокруг тишина с темнотой. Ещё Ваня привык к распорядку дня – ранний подъём и ранний отбой.

Он встаёт в 4:30 утра, хотя работа начинается с 9 утра, а до офиса добираться совсем недолго – минут 30—40, в которые входит пешая прогулка до станции на жёлтой ветке метро, ожидание поезда в сторону центра, мелькающие кабель-трассы сквозь три станции, тесная толпа к и по эскалаторам наверх и вниз, пешая прогулка от метро к офису. Ваня привык делать с утра зарядку, за которой следует спартанский завтрак из овсянки на воде с орехами, после чай. Пока он завтракает, солнце усиленно протирает небо, убирая все тёмные разводы, все мелкие соринки, оставляя только бледный призрак луны. Ваня смотрит на светлеющее небо, приветствует новый день, незаметно кивает ему в окно. Сила фонарей на стройке истощается с рассветом, им уже сложнее дотягиваться так высоко – видимо, круглосуточная работа их изматывает. А светофор всё светит.

После завтрака он берёт свою истрёпанную временем тетрадь формата А4 в виниловой синей обложке. Этой тетради уже несколько лет. Обычно тетради столько не живут, они, как травы-однолетники, уходят из жизни, окончив свой учебный год. Ну, от силы два года. В нынешнее время и совсем отпала необходимость держать прошлогодние записи – всё помнит и знает интернет. Ваня вспомнил те одинаковоразноцветные стопки тетрадей в обложках в глубине шкафа. И ведь хранили их родители. Зачем? Можно ностальгически открыть и посмеяться над своим наивным почерком.

«Да, мы потерянное поколение. Но зато у нас есть поисковики!» – такую надпись, коряво начерченную то ли в трамвае, то ли в автобусе, чёрным маркером, ужасающим почерком, как-то встретил Ваня. Когда-нибудь писать рукой и ручкой разучатся – всё, что подумал в ответ на кривомаркерное заявление Ваня.

Он продолжает хранить эту многолетнюю тетрадь. Хотелось бы, чтобы она стала ровесником оливам из Гефсиманского сада. Продолжает в ней писать и перечёркивать слова. На компьютере так не сделаешь – привыкли бэкспейсом подтирать, следа не остаётся. Но зато живёт дольше! Именно поэтому у Вани два чистовика – один в тетради, второй на компьютере, да ещё в разные облака файл скопирован. Чтоб уж наверняка, как в Гефсиманском. В тетради по почерку можно увидеть и настроение, и состояние. Электронные же буквы бесчувственны. Белые на чёрном или чёрные на белом. Правильные черты и очертания. Как чёлка отличника.

Каждое утро он что-нибудь добавляет в эту тетрадь, хоть букву, хоть чёрточку, но добавляет. Бумага желтеет и дряхлеет – у неё год за десять – но старается, впитывает, удерживает чернила. Чтобы помнили. Клеточки истончаются, пропадают, а буквы не падают – бумага держит. «Если ты это прочёл – это моя и твоя ошибка» – вместо предисловия написаны на внутренней части обложки слова. Ваня и не помнит, когда и почему так написал. Наивно и размашисто оставил самому себе записку.

После упражнений со словами и пальцами закрывает эту тетрадь, откладывает её в сторону вместе с ручкой и собирается окончательно на работу. Тетрадь терпеливо ждёт до вечера, потому что может что-то и вечером новое появиться. Ждёт послушно, не трепыхается.

Ещё одна привычка Вани – переодеваться на работе. Он никогда не добирается до офиса в той же одежде, в которой предстоит весь день работать. В нерабочее время он одевается так, как ему удобно – будь то шорты со сланцами или джинсы с кедами, а в офисе – обязательно костюм. Ваня это правило никогда не нарушает, даже в пятницу, когда в компании разрешено приходить на работу в чём угодно.

Ему нравится его работа. Полтора года назад Ваня получил повышение – стал заместителем генерального директора, потому что возглавил развитие одного из продуктовых направлений в компании. Ване всегда нравилось заниматься чем-то новым, непонятным, сложным, интригующим. Находиться в авангарде событий, быть частью чего-то большого и сложного. Делать что-то стоящее, ценное. Ведь оно может стать бесценным.

Суть его новой должности заключается в том, чтобы в компании стали продавать то оборудование, которое соответствует коммерческим интересам компании. По некоторой иронии, которую можно и не оценить, пропустить, упустить, Ваня стал отвечать за продажи печатающей техники. Это направление переживает интересное время – как и его почерк в тетради с виниловой обложкой – спрос на печать на бумаге год по году падает, трансформируется в электронную среду, оставляя за собой след из запёкшегося на бумаге тонера, наполовину осыпавшегося, который более недолговечный или менее долговечный, чем чернила на бумаге.

Но человеку всегда будет мало что-то увидеть – всегда хочется потрогать. Ваня как-то был в типографии, где ему с маниакальной страстью в глазах рассказывали о типах бумаги, о том, какое оборудование как может передавать цвета, как всего один лишь глазу еле заметный пиксель может превратить в утиль огромную репродукцию. И теперь он отвечал за то, чтобы это стагнирующее направление развивалось. Ему нужно знакомиться и договариваться с производителями об условиях продажи их оборудования, ему нужно общаться с менеджерами по продажам в своей компании, чтобы они продавали то, что выгодно, ему нужно общаться с заказчиками, чтобы формировать и развивать потребность. Очень много разноодинаковых слов, которые можно свести к одному – налаживать коммуникации.

«Вся наша жизнь – это налаживание коммуникации» – эта мысль не так давно пришла и постучалась в голову к Ване. Постучалась робко, долго ждала, когда наконец откроют дверь, хотя бы грубо спросят через дверь: «Кто там?!» Эта мысль была проста, как химический состав воды. Ведь и правда – вся наша жизнь сводится лишь к тому, чтобы суметь наладить коммуникацию, договориться. И не важно, в какой сфере – личная жизнь, работа на стройке, учёба в институте, учёба в школе, офисная работа, научная работа. Перечислять можно до бесконечности. Твой гений не важен, если ты не умеешь его правильно преподнести. Потому что вся остальная жизнь сводится к тому, что она похожа на вырезки неуклюжих анекдотов из бесплатных газет.

В понедельник кухня в офисе становится местом, где обсуждают прошедшие выходные. Ваня достаточно редко туда заходит, потому что чай уже выпит до начала рабочего дня, а бесцельно стоять-сидеть не в его правилах. Но сегодня он задержался там – народу было всего шесть человек, количество убавлялось по мере того, как кофемашина готовила очередную порцию утреннего кофе. За столом сидел Родион Запашный с высокой кружкой, до краёв наполненной чёрным кофе без молока.

– Пятница выдалась головокружительной, вне всяких сомнений, – на лице блуждала улыбка, взглядом Родион упёрся куда-то за окно. В это же окно смотрел Ваня, на открывающийся вид промышленной зоны и упёршийся в высотки горизонт, которые подпирает не так давно отстроенная хорда. – Отличное красное винишко дополнило головокружение. Был в клубе, рядом с домом, даже не помню, как возвращался. На утро болело всё тело – от танцев. Какую-то девчонку проводил, когда ещё туман в голове стоял плотной стеной. Даже имя вспомнить не могу до сих пор, – улыбка всё время видоизменялась, словно гуляющее по небу полярное сияние. – А вот суббота получилась короткой. Голову от кровати сложно было оторвать. Только в кухню и обратно. В воскресенье тоже вставать не хотелось.

Ваня слушал мятый рассказ Родиона, взглядом провожая мелькающие автомобили на хорде.

Вот так терпеть всю неделю, чтобы потом отпустить вожжи, вскачь по злачным местам, с неизвестными людьми – радовался, как ребёнок – заливать голову густым туманом, качает из стороны в сторону, заставляет быть бессвязноглухопьяновесёлым, потом в себя ещё приходить, отдохнуть от отдыха, чтобы снова утром закусить удила на всю неделю. Ваня повернулся лицом в кухню. Родион пил из кружки свой темнющий кофе, в очереди к матери-кофемашине стояли ещё двое, менеджеры по продажам, обоих зовут Игорь, в компании работают всего несколько месяцев. Ваня почему-то продолжал стоять, разглядывая хорду за окном. Москва строит новые развязки, потому что старые завязались в плотные узлы, которые не разрубить, не развязать. Толкутся в пробках по этим крепким узлам жители и гости столицы.

– Всем привет! – в кухню зашёл Андрей Орлов, который около полугода уже проработал в компании коммерческим директором.

В ответ ему прозвучал неровный строй доброутренних приветствий.

– Как выходные? – Андрей весь сочился позитивной энергией, стараясь разговаривать со всеми и везде. – Уикенд удался?

– О да! – полярная улыбка Родиона продолжала свою прогулку по лицу.

– Вэл дан! Так и надо! – Андрей носил круглые очки, мимикрируя своей близорукостью под тренды моды, постоянно поправляя их на носу своим прищуром. – Что ещё нужно, пока молод? Нужно, чтобы пятница сотрясала так, чтобы волной цунами в понедельник прям выбрасывало.

Весьма поэтично. Ваня не шевелился, в какой-то момент ему даже показалось, что никто не замечает его присутствия. У Андрея была привычка, то ли московская, то ли просто современная, использовать в речи иностранные слова. Хотя русские всю свою жизнь что-то да перенимали, вспомнить того же Толстого и французский язык. Так что не нова история. Это для всех противников англицизмов.

– Вань, сможем с тобой сегодня пообщаться? – одновременно с обращением зашуршал скромно чайник, щекоча воду.

– Да, без проблем, – Ваню словно разоблачили, вытащили силой из укрытия.

– Файн! – кружка эспрессо была готова, Андрей аккуратно её взял на руки. – Я тебе тогда инвайт кину в аутлуке.

Приторнофальшивые офисные разговоры. Встречи и собрания, переговоры и договоры, жужжание компьютера и мерцание монитора, очередь на кухне и обронённые слова и крошки на столе, каракули и графики на белых магнитных досках, умирающие цветы на подоконнике, унылый вид из окна и обшарпанный линолеум, постоянные звонки и телефонные разговоры. Смысл в жизни – найти смысл. Вот и занимается каждый чем может.

Андрей выпил кофе в опустевшей кухне, где остались они втроём с Родионом, мечтательно дотягивающим кофе из своей высокой кружи, и Ваней, который стоял у подоконника, перекатывая из угла в угол свои мысли. Андрей имел ещё одну привычку, которая всегда цепляла внимание Вани – оставить свою маленькую кружечку после выпитого кофе на дне раковины в кухне, будто бы кто-то приходит и моет за всеми посуду. Хотя, может быть, коммерческому директору по вероисповеданию не положено мочить руки?

Андрей улыбнулся и вышел из кухни. Его рабочий стол находился по соседству с отделом продаж, не выделяясь в отдельный кабинет. Он сел за него, закинув уставшие ноги на стол. Сила привычки. Убирал их только тогда, когда генеральный директор появлялся на горизонте, для остальных не было исключений. На экране ноутбука всегда был открыт браузер, в котором ровным строем тёрлись друг об друга разные закладки с далёким от работы содержанием – обучение в Лондоне, сумки от «Луи Виттон», маршрут в какой-то дом на Кутузовском проспекте, где-то сиротливо в самом конце терялась вкладка рабочей CRM-системы, постоянно напоминая о себе звуковыми сигналами, но мало на неё Андрей обращал внимания. Самой часто открываемой вкладкой было личное облако с фотографиями. На них была женщина и дети, изредка сам Андрей. Он смотрел на эти фото, черкая какие-то слова в сообщениях на телефоне. Он тосковал по своему разрушенному браку, оставленным детям. Так тосковал, что сил и времени на продуктивную офисную работу попросту не оставалось. Да и на не продуктивную работу тоже ничего не оставалось. Оставались только силы на тоску.

Андрей периодически собирал людей, чтобы словами их подтолкнуть на великие дела, но при этом сам продолжал только закидывать ноги на стол. Разве коммерческий директор должен поступать по-другому? Задачи топ-менеджмента – менеджерить, генерить, творить, вдохновить. И быть. Всего лишь просто быть. Кто же будет раздавать задачи? Не помощница Верочка уж точно. Вот Андрей и раздавал задачи, делегировал, посыпая стол в переговорной комнате большим количеством устного текста.

На сегодня его календарь был пуст, Андрей отправил приглашение на встречу по электронной почте Ване. Этот Ваня ему не очень сильно нравился – уж очень он был своенравным, нужно было с этим что-то делать, а то работать мешает, задаёт много вопросов. Звук уходящего письма ещё не прозвучал, а Андрей уже бежал по дорожке новостей в телефоне, перепрыгивая с полосы на полосу. Параллельно с новостями он не забывал листать страницы социальных сетей, безучастно пролистывая фотографии, светящиеся счастьем. Его счастье развело руки-мосты в стороны. Его счастье промокло насквозь под брызгами неба и Невы.

Ваня смотрел на Андрея Орлова, коммерческого директора, с закинутыми на стол ногами в коричневых мокасинах, коричневых брюках, которые бесстыдно показали оголённые щиколотки, освобождённые от носков, словно от физкультуры. Он смотрел на человека, которому на вид было лет сорок пять, у которого хорошо подвешен язык, настолько хорошо, что он может позволить себе собирать людей в переговорке, заполнять всё пространство своими бестолковыми словами, считая, что ставит задачи, которые все должны выполнять. Он смотрел на человека, который ковыряется в своём телефоне, как задумчивый водитель рейсового автобуса в своём носу, стоя в московской пробке. Ваня смотрел и понимал, что Антон, их генеральный директор, верит этому человеку без нос-носков-ок? Верит этому коммерческому директору, потому что он коммерческий директор, потому что у него есть дорогая машина, он живёт в дорогом доме, одевается в дорогую одежду. Только в голове у него бедно. Скапливается мусор из этого телефона – больше ничего там, кроме мусора, нет. Информативно-информационная информация сыпет, информируя всех подряд информационными всплесками, потому что есть множество инфоповодов. Как все эти люди, застревающие в экранах, успевают переварить такое количество информации? Вопрос, похожий на вопрос про кофе. Человеческий организм не способен, например, круглосуточно переваривать мясо. А люди насильно запихивают в себя информацию. Потому что скучно. Как курильщики. Или обжоры. И верят абсолютно всему, чем себя пичкают. Разве бройлеры верят в синтетический корм? В нынешнее время никуда не скрыться от информации, она бьёт с разных сторон сотнями ключей, маня обезвоженных странников. Ваня скептически относился к перевариванию всей входящей информации. Поэтому не читал новостей – их рассказывали коллеги. Поэтому не листал социальных сетей – их опять рассказывали коллеги. Достаточно не выпадать из социума.

Почему Антон так безоговорочно верит словам нынешнего коммерческого директора? Почему он так безоговорочно не верит своим людям? Ваня был свидетелем, и не один раз, когда Антон отмахивался от своих руководителей и сотрудников, говоря, что они заблуждаются. С новыми сотрудниками такого не происходит. В отношениях так же – проходит несколько лет, и люди считают, что знают свою вторую половину вдоль и поперёк, без шанса на изменения. Но ведь могут произойти изменения? Ваня посмотрел на оголённые задранные ноги и задумчивые глаза за диоптриями очков, вздохнул и пошёл к своему рабочему месту. Пусть сами разбираются.

Люди верят всем, только не себе. Ваня шёл по длинному, во весь этаж, коридору, который состоял из пола, потолка и стен с дверьми, ведущими в разные отделы. Он сидел в техническом отделе, где располагался отдел закупок и инженеры. Его рабочий стол стоял в левом крайнем углу, возле окна, в которое по утрам и вечерам нагло пролезало солнце, заставляя Ваню затягивать плотнее жалюзи. На столе стоял огромный изогнутый монитор, лежал тонкий ноутбук вместе с беспроводными мышкой и клавиатурой, стоял на изогнутых ножках чёрный телефон, стоял запылившийся и забытый со временем канцелярский набор, который Ване выдали в его первый рабочий день в компании. Давненько это было. Время летит. Время бежит. Время не оглядывается. Будто боится не успеть. Время всегда успевает, это мы опаздываем.

Открытая рабочая почта обнажила и рабочий календарь, в котором все строчки были залиты зелёным цветом, подписаны разными буквами и словами. До первой такой залитой строчки оставалось всего полчаса. Дальше – без продыху. Сплошнозелёная беготня и непрекращающиеся разговоры-переговоры-договоры. Вся наша жизнь – коммуникация. Уже потом игра.

День рабочий кончился. Ваня словно только один раз моргнул. Таймлапс. И так каждый день.

За пять минут до конца рабочего дня Ваня зашёл с телефона посмотреть личную почту. Ответила.

«Ванечка, ПРИВЕТ! Рада видеть, читать. В дороге, да в толкучке, и в самделе хочется „втиснуть мысли“ во что-то. Мне понравился РЭП-ОДИНОЧЕСТВО. Рэповский темп сразу проявился, и тут не до придирок. А в первом и третьем ТРЕБУЕТСЯ обработка, потому как они претендуют на СТИХИ. Молоток, что мыслишь. Прозу еще не прочла, но посмотрю обязательно. Как Даша, с домом справляетесь? Как стадо кошачье себя ведет? Соседи не любопытствуют? Каким способом в Москву проталкиваетесь? Это еще тебе ответ-рассказ или по телефону проще? Расскажи. Антиресно. ЛЯ».

В Москву больше не проталкиваемся – живём всего лишь за несколько станций метро до центра. Живу. Любопытные соседи остались там же, в Подмосковье, в Москве их нет, никто не смотрит по сторонам, словно шоры нацепили. Кошки остались вместе с соседями, за МКАДом. Даши уже нет рядом, с домом поэтому и справляться не нужно, одному всё проще. Краткие ответы. Только жизнь не такая краткая, тянется, словно резинка, лишь бы в ответ не щёлкнула по пальцам или носу.

Ваня не очень часто писал своей двоюродной бабушке на электронную почту. Периодически делился с ней своими стихотворениями, которые корябал в большую виниловую тетрадь. Ещё реже приезжал. В эти редкие приезды они сидели или на кухне, или в её комнате, где она показывала и рассказывала Ване об их многочисленных родственниках, давала советы, как нужно писать, а точнее дописывать. Он внимательно слушал, стараясь ничего не упустить. Вот и несколько дней назад он отправил Ларисе Ивановне Яшиной три своих стихотворения, одно из которых назвал «Одиночество», нацарапанное под светом фонарей, в тишине квартиры, под грохот стройки метро, два других ему даже пришлось вспоминать, открывая начало переписки, потому что не отпечатались, всего лишь отрисовались в тетради, но не в памяти, всего лишь сохранились в заметках.

В экран телефона ударилось мухой шальное сообщение из мессенджера. Написал Антон Семёнов. Потом нужно будет ответить тёте Лоре.

«Ваня

Нужно написать

Отчёт

О»

Текст замер. Пауза.

печатает… – всё, что заполняло паузу.

«Сколько мы продали

По производителям за

Последний год»

печатает… – скорее всего, едет за рулём, поэтому рывками, отрывками, кусками, секундами. Раньше по телефону так звонили. Первые пять секунд бесплатно. Привет. Как дела. Что делаешь. Пойдёшь. Все вместе. Посидим где-то. Я тебя лю. Говори дальше. Давай вместе. Встретимся на том же месте, как тогда, помнишь? И совсем не лишние десять центов записались в минус по счёту.

«Сегодня мне скинь

Сейчас встреча будет»

печатает…

в сети

печатает…

в сети

печатает…

в сети

Ваня ждал продолжения. Через какое-то время настоящее стало прошлым, заменив курсив на был (-а) в 17:59. Что ж, сегодня домой пойдёт позже. Сегодня скинь, потому что встреча сейчас будет. Интересно. Антиресно.

Как только часы показали 18:00, рабочие места опустели, словно кто-то взял и подул на одуванчик, разом разлетелись в стороны работники. У каждого свои дела. Да и домой добираться не пять-десять-пятнадцать минут, минимум час, да и то за счастье – так быстро. У всех строгий график – работа с 9 до 18, перерыв на обед с 13 до 14. Всё остальное – свободное время, не имеете права.

Ваня любил оставаться в офисе после окончания рабочего дня, потому что дневная суета вылетала прочь из офиса следом за улетевшими коллегами. Он достукивал на клавиатуре неизвестные мелодии, эхом подпрыгивавшие к фальш-потолку, усиленно всматривался в напечатанный текст, смотрящий на него из таблиц, словно из-за решёток темницы. Вслед за дневной суетой уходило и солнце, закрывая за собой дверь, включая городские фонари.

И сегодня Ваня заключил тот самый отчёт за решётки экселевских таблиц, отправил его в мессенджер, где сначала увидел две синих галочки, а через несколько секунд, уже на пути к метро, снова мухой стукнулось об экран скудное:

«Ок спасибо»

До дома от станции метро канареечного цвета ветки было пятнадцать минут ходьбы, которые Ваня шёл через дворы. Небо было тёмным – солнце плотно закрыло за собой дверь. На этом небе ничего не было, кроме темноты, будто московское небо стеснялось звёзд, стеснялось их показывать или стыдилось. Вместо звёзд в московской темноте горели созвездиями окна квартир и уличные фонари, складываясь в Гидру, Пегаса, Дракона, Водолея и многих других, уступая право воображению изгибать их линии. Лабиринт сквозь звёзды – найти бы свой путь. Пусть даже Млечный.

«Звёзды! Слышите вы меня?»

Первая строчка чего-то нарисовалась, словно из-под стёртого напыления на лотерейном билете – так же неожиданно и волнительно. Ваня почувствовал, что сегодня появится новая запись в виниловой тетради.

«Звёзды! Слышите вы меня?»

Он смотрел на окна квартир, мимо которых проходил, задрав голову. Вряд ли они слышат, полная звукоизоляция, спаянная из целого мегаполиса. Укрыт мегаполис плотным одеялом своей жизни. Звуки летят вверх и опадают тут же. Как фейерверк. Вшшшшшшшш… Трым трум трам брым брам бром. Разрывается пустота. Разрывается тишина. Тишина в пустоте.

«Там, среди пустоты»

Ваня остановился и достал телефон, на котором открыл заметки и быстрыми движениями пальцев засыпал туда буквы и слова из своего сознания. Память —ненадёжный инструмент. Мозг, конечно, не изучен до конца, но всё равно ненадёжный. Сердце – мощный насос. Тоже имеет моточасы, которые имеют свойство заканчиваться. Нет там никакой любви. Как и у мозга, есть правая и левая сторона. Качает по всему организму кровь разных цветов и насыщенности. А что тогда душа? Двадцать с чем-то грамм? Где она именно? Где-то между сердцем и мозгом. Ничего из этого не прощупать. Может, все люди бездушные? Есть же безмозглые. Есть бессердечные. Никто не видел душу. Хотя видели бездушных людей. И душевных тоже видели.

«Я душу позволил бы… тры-ты-ты»

Окончание строчки убежало, хихикая, прочь, но не очень далеко, озорно остановилось за углом, тихо выглядывая. Телефон стал частью городского созвездия – светил, тускло, по сравнению с окнами и фонарями, но светил. Ваня всматривался в тёмное небо, на котором были видны отблески всех этих окнофонарных светил.

«Светил телефон и был частью светил» – шальная строчка попыталась сбить Ваню. Не получится. Не променяю. Про меня. Ю. Меня. Ю. Точно.

«Я душу позволил бы выменять»

Слово встало ровно, как нужно. Ваня пошёл дальше. Он давно видел звёзды. Но не так давно, чтобы забыть, как они выглядят. Как тёмная тема на телефоне. Фон тёмный, буквы белые. Так лучше видно. Как же они все далеко. Где-то там далеко, вполне возможно, так же смотрят и на них, думая о звёздах. Хотелось бы долететь до какой-нибудь? Что там? Жизнь? Смерть? Стать самому звездой. Повисшей в полном вакууме. Или в худощавом вакууме. Быть звездой и светить миллиарды триллионов лет. Душу променять. Выменять на то…

«На то, чтобы быть, как вы»

Четверостишье сверсталось, буквы твёрдо стояли на своих ногах и ножках в телефонной заметке. Останется только перенести это всё аккуратно, ничего не расплескать, не потерять.

Ваня зашёл в квартиру. Свет не торопился включать, а сам свет не торопился загораться. Прожекторы доставали на цыпочках до его этажа, осторожно заглядывая в тёмную и пустую квартиру. Нет никого, уходите. Всё равно что-то нужно. Любопытство – очень сложно пересилить. Дома никто не встречал, кроме этих прожекторов. Нужно ответить тёте Лоре. Ваня сел на тумбочку в коридоре, достал телефон и открыл личную почту. Правда не нужна, некрасивая она.

«Стадо кошачье весьма забавно – сейчас уже привыкли и вьются постоянно около, потому что т. Ира их постоянно баловала.

На работу проще электричками добираться, но это даже лучше, потому что теперь читать могу больше.

В целом у нас всё хорошо, соседи днём прячутся на работе, а вечерами за стенами, потому с ними не пересекаемся, не знаем никого.

Общаюсь с Сашей и её мужем Пашей, в субботу они всем семейством приезжали на 40 дней.

Жизнь здесь тише, чем в Москве».

Прочитал только один раз и нажал на кнопочный самолётик. Отправить. Пусть лучше в таком виде будет правда для неё. Не надо знать, что кошки остались где-то там. Не надо знать, что с Дашей пути разошлись. Так будет спокойнее.

Ваня после написанного ответа включил свет, который хлопнул слегка по глазам, заставив их ненадолго прищуриться. Достал свою виниловую тетрадь, которая его преданно дожидалась. Руки взяли в руку ручку. Так приятно написать своими руками слова. Ваня аккуратно вывел четверостишье.

Звёзды! Слышите вы меня?
Там, среди пустоты?
Я душу позволил бы выменять
На то, чтобы быть, как вы.

Прочитал несколько раз. Глаза и язык ни за что не зацепились, занозы не нашлось. А что дальше? Дальше пока ничего. Никаких новых слов и предложений. Никаких предложений и пожеланий. Никаких пожеланий и замечаний. Никаких замечаний и претензий. Никаких претензий и придирок. Пусть тетрадь ждёт завтрашний день. Завтрашний день ждёт пусть тетрадь.

Второе четверостишие

Будильник на телефоне хранит в себе неизменные четыре цифры и двоеточие, гремит ими, когда совпадают они с часами и минутами, трясётся и ждёт, когда человеческая рука его успокоит, погладит, нажмёт, заставит одиночество отступить. Ведь будильник не спит. Будильник ждёт, когда можно будет потревожить. И тогда будильник закричит своим тонкописклявомерзким голоском, а может, и каким-то другим, непонятным, ненастоящим. Закричит от одиночества, будя своего хозяина. Тихо, не кричи так, подожди пять минут. Потом ещё пять. Почти уже встал, голова тяжёлая, тянет к подушке, можно ещё полежать. А может, ещё пять? Цифры не опаздывают, они усердно, секунда в секунду, напоминают будильнику, когда нужно закричать.

Будильник закричал в 4:30. В 4:31 раздался звонок. Ваня резко открыл глаза, выкинул ноги из-под одеяла, оттолкнулся телом от кровати, почувствовал холод пола, по глазам ударили любопытные соседи – прожекторы.

– Моё почтение! – раздался знакомый голос. – Знаю, что уже не спишь, а я ещё не сплю. Сможем через полчаса на том же месте кофе попить?

– Да, конечно, – Ваня откинул одеяло, выпрямляя тело от скомкавшего его сна.

– Благодарю! До встречи!

Телефон замолчал. Будильник молчал. Ваня молчал.

«Какого чёрта ему так рано нужно?» – мысль, прервавшая молчание, не смогла повлиять на ход дальнейших событий, Ваня на автомате отправился умываться, не включая в квартире свет, пробираясь по памяти. Работа в продажах, она такая – заказчик главный. И дело вовсе не в том, чтобы безоговорочно прогнуться, а дело в том, чтобы построить доверительные отношения. Что такое доверительные отношения? Это когда с тобой разговаривают как с живым человеком. Когда разговаривают не шаблонными фразами. Когда кофе зовут пить в 5 утра. Когда все вопросы решаются на равных.

То же место, где они пили кофе, находилось в десяти минутах на машине от дома Вани, и было не чем иным, как заправкой. Периодически они встречались с одним и тем же человеком, которого звали Аркадий, чтобы обсудить текущие проекты. Аркадий являлся представителем одного из министерств и с ложной скромностью любил повторять, изогнув левую бровь, что: «Я бы поверил на слово высокопоставленному чиновнику министерства на твоём месте». Ваня не особо стремился узнать, какого именно министерства и в каком статусе там пребывал странноватый Аркадий, ему был достаточен результат – доведённые до конца совместные проекты. Встречи всегда происходили вне рабочего дня – всегда после пробок, вот только сегодня приспичило встретиться рано утром. Хотя за Аркадием ранний подъём замечен не был, потому что тот являлся скорее совой, чем жаворонком. В отличие от Вани.

На телефоне Ваня нащупал беложёлточёрную иконку приложения такси, запустил его, начал вводить адрес заправки, который полностью всплыл через пару букв ввода, потому что приложение уже знало этот маршрут. Заказал такси. Словно закинул удочку, а от поплавка пошли круги по воде, оглашая окрестности всполошенными криками по очереди в машинах такси. Доверчивые водители стараются быстрее вцепиться в наживку, ведь есть всего лишь несколько секунд, поскорее приехать, не важно куда, поскорее доехать, неважно куда, слепо доверяясь выстеленной зелёножёлтокраснобордовой дорожке поверх московских дорог. Ехать самому за рулём совершенно не хотелось.

За окном всё так же светили прожекторы. Всё так же светили редкие окна многоэтажных домов. Всё так же светили уличные фонари. И такая пустота на улице, что даже крика никто не услышит. Не услышат крика даже звёзды.

«Звёзды! Ору я отчаянно»

Ваня нащупал какие-то слова с утра, вдобавок ко вчерашним, нужно было их срочно записать. Пришлось из коридора в комнату, к тетради, ручке, откинуть листы, как одеяло. Прочь сон! Буквы не спят! Щурились бы на ходу. Или пищали. Но они безучастно молчат и молча таращатся. Строчка поместилась немного ниже четверостишья, обозначив продолжение. Что будет дальше?

«Вас ожидает машина на 04:53»

Вот что будет дальше. Водитель заглотил наживку, теперь его приведёт разноцветная дорожка прямиком к подъезду Вани. Слова останутся дома одни, главное не шалить, лежать смирно, тихо дожидаться, не плясать. Пляшут они только перед глазами, больше никогда. Абсолютно так же, как в зеркале появляется отражение, если в него смотреть, зеркало в пустоте ничего не отражает, потому что отражают глаза. Зеркала души отражают зеркало.

Утренняя тишина везде разная. В Москве она какая-то настороженная, будто всё время ждёт чего-то – подставы, неожиданного поворота. У московской тишины внутри таится страх. Словно безродная дворняжка, по кличке Москва, зашуганная миллионами прохожих и проезжих, закиданная камнями, палками и словами. Московскую тишину очень легко спугнуть – от любого малейшего шороха забивается в самый дальний и тёмный угол. Вот эту самую тишину Ваня успел увидеть и услышать, как редкого дикого зверька в черте города.

Немногословный таксист довёз до той самой заправки за 7 минут, не забыв взять дополнительные рубли за платное ожидание. Виновата строчка. Бросились деревянные рубли водителю в карман, послышался звон упавших монет, тоже закатились в дальний угол. На заправке не было никого кроме скучающего заправщика в промасленной куртке. Ваня вообще не любил кофе, но на встречах всегда поддерживал кофеманов, кофелюбов, фанакофов, кофейных гущелюбов, или кактамещёихназвать, для которых этот напиток богов был спасительной коричневой жижей, растапливающей организм. Будто соляра. Или розжиг для углей.

Ваня вышел из здания заправки с заправкой для кофежоров. Небо светлело, солнце всё ближе подбирается к горизонту, скоро начнёт забираться на подоконник города, любопытно заглядывая в его огромное окно. Многочисленные многоэтажки многолико тянулись ввысь, многострадально стараясь достать своими многоэтажами до неба. А ведь они даже не поскребутся туда. Смогут поскрестись только обезумевшие башни Москва-Сити. Огромный монумент богатству и расточительству, под стать богатой столице, словно модный аксессуар, вроде дорогой сумочки или маленькой ручной собачки. Город качает и перекачивает финансовые потоки. Огромная аорта, не знающая усталости и сна, бед и печалей, не чувствующая ничего. Москва-Сердце.

«Ну и где он?», экран телефона показал время 05:16.

Замочек блокировки открылся, заметив знакомое лицо перед экраном. Ваня провалился в электронный почтовый ящик. Ответила.

«Спасибо за полный, хоть и краткий ответ. Сам знаешь: КРАТКОСТЬ – СЕСТРА чья?»

Ваня перечитал несколько раз. Потом несколько раз свой ответ. Даже двойное несколькоразовое чтение не открыло тайну смысла. Что не так с его ответом? Вроде всё по существу, по тем вопросам, которые тётя Лора задавала. Тётя Лора. Странная традиция всех родственников называть тётями и дядями, даже если у них другая родственная принадлежность. Тётя Лора. Всегда отличалась резкой справедливой правдивостью. Даже сейчас не промолчала.

– Моё почтение! – Аркадий неожиданно вклинился в сеанс связи с прошлопрошедшенастоящим.

– Приветствую! – Ваня протянул руку, сжал рукопожатием рукопротянутую ладонь.

– Сразу к сути, – перед Ваней стоял человек возрастом около сорока лет, одетый в белую рубашку с чёрными прямоугольными запонками, чёрный пиджак, немного мятый, видимо из-за того, что в машине сидя ехал, такие же чёрные брюки с такими же следами присутствия сидячего положения тела, бело-серые кроссовки с двумя латинскими буквами сбоку, с огромным выпирающим животом над тоненькими ногами, руки усыпаны десятью длинными пальцами и еле видными веснушками, по лицу рябью бегали сокращающиеся мимические мышцы, небольшие глаза бегали вместе с ними, а сверху на голову и с головы падал достаточно внушительный водопад русых волнующихся волос, доставая почти до плеч.

– Сейчас нужно внимательно слушать.

– Как всегда, весь во внимании.

– По тому самому проекту на двадцатку. Известные нам ребята под кодовым названием «Водопад», – Аркадий выпустил саркастический смешок наружу. – В заказчике написали его ещё аж в прошлом году. Но поддержка для них закончилась в этом году с приходом вашего покорного слуги, – Аркадий выразительно наклонился и заглянул в глаза Ване. – Итак. Мы знаем, что они там прописали, правильно?

– Абсолютно, – Ваня отпивал по маленькому глотку кофе, смотря, как светлеет небо, боясь обжечь нёбо. – Техническая составляющая вопроса давно решена.

– Так вот. Нужно написать какое-то опупительно-красивое сопровождающее письмо, которое опишет всю техническую картину в сферическом вакууме, где нет места для уже написанного решения. Дальше. Я показываю взрослым дядям данное письмо, которое вызовет у них незамедлительное желание пересмотреть уже написанный «Водопадом» проект. Затем. Пишем свой проект, выбираем абсолютно любого другого производителя, вкорячиваем всё, что можно вкорячить – внедрение, поддержку, сервис. Получаем на выходе вычислительный кластер высокой плотности с поддержкой 24/7. Сможем?

Небо светлело, покрываясь светло-бронзовыми отблесками вскарабкивающегося солнца, нёбо горело, свисая рваными облаками к языку, потому что не помогали даже маленькие глотки.

– Да, сможем, ничего сложного. Только времени нужно не ко вчерашнему дню, – Ваня с ним встречался и общался не первый год, всегда было так напутано-запутано-перепутано. Всегда нужно было распутывать его запутанные лабиринтом речи, приводить этот сумбур в порядок, делать так, чтобы всё это было возможно реализовать в реалиях федеральных законов. Но благодаря работе с ним у Вани появилась квартира и машина. Квартира, которая находилась в пределах МКАДа, из которой до работы было близко. Машина, на которой Ваня принципиально не ездил из-за пробок на работу. Всё хорошо, жаловаться можно не жаловаться.

– Тогда хорошего дня! Спасибо за конструктивный диалог! День обещает быть весьма продуктивным, – рукопожатие появилось в сопровождении лёгкого поклона Аркадия и шаркающей подошвой его левого кроссовка.

– Взаимно, – Ваня остался смотреть на светлеющий горизонт, допивая горькую жижу. Когда Аркадий уехал на своей чёрной тойоте, он выкинул бумажный стаканчик с недопитым содержимым в урну.

«Как же горько. После того, как попьёшь, сразу горло начинает першить, словно орал на улице несколько часов».

Ваня решил поехать обратно домой, нащупал снова в телефоне беложёлточёрное приложение, вызвал такси, откликнулся водитель с непроизносимым с первого раза именем, Ваня снова залип в горизонт.

Орал несколько часов. Ору я отчаянно. Звёзды! Слышите вы меня? Они уже почти убежали. Скрылись. Солнце почти залезло на подоконник. Ору я отчаянно. Как же горько. Словно орал на улице. Несколько часов. Звёзды! Глотку криком. Ору я отчаянно. Глотку криком. Криком. Криком. Звёзды! Ору я отчаянно. Глотку криком. Разрывая. Срывая. Убивая. Уничтожая. Никуда я. Не пойду.

Машина остановилась на заправке прямо возле Вани, он автоматически сел на заднее сиденье.

Глотку криком. Что делать? Я? Разрезая. Бросая. Срывая. Взрывая. Кидая. Стреляя. Не зная. Узнаю. Не ставя. Блистая. Вселяя. Сметая. Мимо только одинокий асфальт. Катая. Кто-то шёл по пешеходному переходу с глазами в телефоне. Залипая. Слепая. Вставая. Сажая. Веселя. Стараясь. Все слова длинные. Как пустые московские улицы. Днём они намного короче. Как слова в мессенджере. Срезая. Отвечая. Напрягая. Куда подевалось это слово? Закатилось, как солнце за горизонт. Пусть теперь вместе с ним вскарабкивается. Глотку. Стирая. Глотая. Болтая. Босая. Такая. Не злая. Глотку. Криком. Пугая. Умоляя. Зовя. Стеная. Садня! Глотку криком садня!

Так долго Ваня искал последнее слово, что, найдя, наконец увидел окружающий мир, в котором такси уже подъехало к его дому, таксист терпеливо ждал, рассматривая его задумчивый вид в зеркало заднего вида.

– Спасибо! – Ваня почти вывалился в спешке из такси.

Он забежал в подъезд, побежал по лестнице до самого тринадцатого этажа, перепрыгивая через ступеньку, осторожно сжимая между извилин родившуюся вторую строчку. Никуда бы не деть слова, дотащить до тетради. Хотя ведь можно было бы и не спеша записать в телефон, спокойно, не прыгая и не бегая, подняться на лифте, тихо зайти домой, кивнуть ушедшим соседям-прожекторам, степенно достать ручку, аристократично раскрыть тетрадь, перелистнуть несколько страниц, по ходу снисходительно пробегая глазами по написанным строчкам, строкам, строфам. Строчкфам. Вместо этого – утренняя пробежка с зажатыми намертво, до посинения, до онемения, словами. Тетрадь была рада.

Антон никогда не приезжал на работу раньше 10 утра. На то было несколько причин – незачем, не выспался, не хотелось, всегда можно успеть. Он легко относился ко времени – оно его не пугало, не ввергало в благоговейный шок или трепет, оно всегда было где-то на второстепенном плане, совершенно не важном, абсолютно отстранённом. В этом Антон был похож на мать. Они вдвоём постоянно находились в моменте опоздания. Но никогда не считали это опозданием. Хотя многие ждали от них пунктуальности.

Антон не любил торопиться. Именно поэтому всегда были нестыковки по времени вылета, выезда, приезда, заезда, отъезда, начала, конца. Но эти нестыковки были у других людей, не у Антона, потому что он с открытой душой и улыбкой встречал всё перечисленное, одаривая людей знакомых и незнакомых своим заразительным позитивом, именно поэтому все шероховатости сглаживались, не доставляя никому зудящего неудобства.

Антон был редким посетителем офиса, как и подобает собственнику бизнеса. Он врывался на пятый этаж офисного здания, где находилась его компания, как вихрь, полный каких-то идей, нововведений, целей, курсов, векторов, интегралов – прям совсем как учебник по алгебре и началу математического анализа в старших классах школы. Он раскидывал всё это по кабинетам, с улыбкой и позитивом, словно вдыхая новую жизнь во что-то старое. Только вот огонь не сложно зажечь, его сложно поддерживать. Поэтому Антон взял на работу Андрея Орлова, чтобы тот поддерживал огонь, даже разгонял до бушующего пламени, чтобы компания жила и пульсировала, чтобы работа кипела, принося результаты. Но, как это зачастую бывает, нанятые люди не горят этим огнём, от силы, в максимуме, могут дрова подкидывать, правда дрова могут быть отсыревшими, подкидывать они, забывшись, могут уже в золу и пепел или дотлевающие угли, когда следов от огня, тем более пламени, совсем не останется.

Антон всегда находится в движении, ему сложно остановиться, ему нравится такой ритм жизни – он заряжает. Ведь самый главный смысл жизни – брать от неё всё, совсем как в забытой рекламе из телевизионного прошлого. Быть на позитиве – ещё одно кредо Антона, которым он разбрасывается, будто бесплатными рекламными листовками, так же много и в разные стороны, без разбора. Любой негатив Антон отвергал, словно его не существовало никогда и при нём существовать не будет. И он не любит тех людей, которые ему приносят негатив, он от них отстраняется или прекращает слушать, постепенно удаляя из своего круга взаимодействия и общения. Для Антона жизнь должна быть постоянным поставщиком адреналина, без изменений настроения и эмоционального микроклимата, а сам Антон в этой жизни – несломленный герой, решающий абсолютно все вопросы и проблемы. Не проблемы! А всего лишь рутинные рабочие моменты! Несломленный герой помогает всем и всегда, решая самые замысловатые задачи, самые головоломающие вопросы, самые неразрешимые головоломки. Он самый мудрый наставник. Он всегда знает, как выйти из сложившейся ситуации. И он всегда знает, как покинуть сцену без лишних вопросов из зала. Буря оваций. Какие-то слова вдогонку. Занавес. Героев не судят.

Сегодня в офис нужно заехать на пару часов, кое-что доделать. Ещё нужно поговорить с Ваней Ивановым. Антон проглотил обе эти мысли на завтрак, вместе с чашкой кофе, заел их лентой новостей из социальной сети, на десерт прогнал фотографии другой социальной сети, запив всё это подборкой коротких видео. Часы показывают 10:37, когда Антон выходит из квартиры, поцеловав жену, не закрыв за собой дверь, услышав шуршащий звук замка за спиной, открывая железную дверь подъезда, разгоняя что-то клюющих голубей у крыльца, подходя к красному мерседесу. Часы показывают 10:38, когда Антон нажимает кнопку зажигания двигателя, закрывая за собой водительскую дверь, будя спавший всю ночь несколькосотеннолошадный двигатель, ставя ногу рядом с акселератором, надевая солнцезащитные очки, пристёгивая ремень безопасности через плечо, рассматривая улетевших не так далеко голубей. Часы показывают 10:40, когда Антон нажимает на акселератор, выезжая из дворовой территории, вставая в короткую пробку, объезжая пробку по встречной полосе, выдавливая добрую половину лошадиных сил, обгоняя по трамвайной линии, не замечая правил дорожного движения, игнорируя их полностью. Часы показывают 10:50, когда шлагбаум, заботливо отгораживающий парковку бизнес-центра от нежданных посетителей, приветственно поднимает свою единственную конечность, впуская Антона, загораживая въезд другим, обеспечивая покой и порядок. Часы показывают 10:51, когда Антон закрывает за собой водительскую дверь, оставляя автомобиль в ярко-красном одиночестве, заставляя разочарованно щёлкать остывающий двигатель и тормозные колодки. Только потом Антон Семёнов проходит через входные стеклянные двери, держа в руках прямоугольный кусок пластика с затёртой фотографией и не менее затёртыми буквами, из которых с трудом уже можно сложить имя и фамилию владельца, потому что максимум на что эти буквы способны, так это на « |он …ё..ов». Кто его узнает по пропуску?

Часы показывают 10:52, когда лифт закрывает свои двери, дёргая натужно металлический трос, таща свою добычу наверх, сменяя синие цифры на табло, отсчитывая этаж за этажом. Странно-привычный электронный звук возвестил о прибытии на 5 этаж, залебезив, двери лифта пропускают Антона вперёд, немного ждут, закрывшись после непринуждённо и шумно. Часы показывают 10:54, когда коридор длиной в этаж тихо встречает Антона, закрыв двери всех кабинетов, пряча сотрудников в будничной суете, не выпуская их на встречу с генеральным директором. Его личный кабинет находится в самом конце этого коридора, на самом краю офисной обетованной земли, рядом с запасным выходом, который ведёт в неизвестность, будто кроличья нора. Часы показывают 10:55, когда в его кабинете своим шершавым плеском Антона встречают две черепахи в аквариуме, бросаясь в воду от услышанных внешних звуков, спешно скребя лапами по гальке, раскиданной по дну, подслеповато щурясь сквозь толстое аквариумное стекло. Часы показывают 10:56, когда вентилятор ноутбука взвизгнул и начал свой разгон, будя рабочую электронную душу своим резким голоском. Официально рабочий день открыт.

– Лена, принеси мне чай, – не дождавшись полного включения ноутбука, Антон позвонил своей помощнице. – И ещё Иванова позови, – ответом прошуршали слова из динамика, которые трудно было расслышать на расстоянии более двух сантиметров от телефонной трубки, но которые были похожи на что-то вроде: «Да, Антон Андреевич».

Из окна кабинета Антона открывался вид на какое-то то ли жилое, то ли офисное здание через дорогу, кусок огромной бесплатной парковки, которую раскатали по асфальту вместе с началом строительства новой ветки метро светло-фиолетового цвета, железнодорожные рельсы, несущие в сторону Москвы и обратно электрички вперемежку с пассажирскими поездами, отреставрированную дорогу, протянувшуюся вдоль этих железнодорожных путей, за которой молча стояли серые здания с параболическими антеннами на крышах. Из окна был даже виден горизонт, хотя в Москве это роскошь. Офис с видом на горизонт. Отличный продажный слоган. Должны оценить.

Антон редко оставлял свой мобильный телефон в одиночестве и спокойствии, всегда держал его при себе, рядом, обхватывал его всеми пальцами руки, вплетаясь телом в небольшой, но такой важный электронный кусочек жизни. И сейчас, во время паузы перед принесённой кружкой чая и пришедшим Ивановым, он пролистывал новые сообщения из старой группы зелёного мессенджера, куда скинули совсем недавно видео, как вертолёт в Подмосковье зацепился за провода ЛЭП и утонул в озере. Антон это видел своими глазами. Он видел падение, шлёпающие по воде лопасти, словно ласты, уходящую под воду чёрную железную тушу, похожую на бумажную по лёгкости смятия, бурлящую от возмущения воду, отсутствующих людей на поверхности. Он видел сотни рук и телефонов, которые это всё снимали, сам не снимал, потому что был слишком далеко для съёмки. Никто не выжил. По глупости. Пальцы шустро набрали краткую версию воспоминаний и рассуждений и отправили бумажным самолётиком в группу, спровоцировав лавину букв, символов и сине-жёлтых смайликов.

– Антон, привет, – Ваня зашёл к нему в кабинет, предварительно не то постучавшись, не то стукнув в дверь.

– Привет, ща, – Антон протянул свободную руку Ване, другой рукой докидывая буквы в чат.

Ваня не так давно привык к привычке других людей не отрываться от телефона ни в какие моменты своей жизни. Раньше вызывало это поведение волну негодования внутри, поднимавшегося волной цунами, которая грозила смести всё спокойствие подчистую. Но потом понял, что люди ни при чём. Видимо, время такое. Телефонозависимое. И слова эти, а точнее осколки слов: ща, ок, сек, мин, го, гуд, прив, хай, норм, кул, ауф, вайб, изи, лол, пф. Будто кот по клавиатуре пробежал. Цлугеиутдьыегвшнтжмс. Время такое. Словоблудное. Словоосколочное. И ведь понятно – нужно много и всем написать, это не эпистолярный жанр, расшаркиваться и расписываться времени нет, а уж тем более на запятые с точками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.