# Эдуард I

Вадим Георгиевич Устинов

Король Англии Эдуард I Длинноногий из династии Плантагенетов, правивший в 1272–1307 годах, вошел в историю как один из самых могущественных правителей средневековой Европы, упрочивший власть и славу английской монархии. Ему удалось присоединить к Англии Уэльс и Шотландию, обуздать своеволие крупных феодалов, принять новые законы, охранявшие права всех жителей королевства. О жизни и деяниях Эдуарда I, прозванного «цветком рыцарственности» и «молотом шотландцев», рассказывает его первая русскоязычная биография, созданная историком Вадимом Устиновым на основе широкого круга источников.

# Вадим Устинов. Эдуард I

© Устинов В. Г., 2021

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2021

* * *

> Как часто Мерлин правду возвещал, мой Бог!
> Провидел будущее сквозь века пророк.
> И бурных две реки слились в один поток,
> Хотя их разделял великих гор отрог.
> Кто две страны на путь один направить смог,
> Хоть общих прежде не было у них дорог?
> Островитян единства в этом был исток,
> Вернул он Альбу – средоточие тревог,
> Где Эдуарда королем народ нарек.
> Под руку взял свою Уэльс и Корнуолл,
> И в подчинение Ирландию привел.
> Таким величием сиял его престол,
> Какого ни один владыка не обрел —
> Он мощью самого Артура превзошел.

> «Хроника Питера из Лэнгтофта»


## Предисловие. Величайший король Англии

Эдуарда I Длинноногого, правившего Англией в течение 35 лет – с 1272 по 1307 год, многие историки заслуженно именуют самым выдающимся английским королем Высокого Средневековья[1]. Более того, он вполне может претендовать на честь называться величайшим правителем страны от нормандского завоевания до наших времен. Однако за всеми хвалебными словами, произносимыми в его честь, нет-нет да и проскальзывает намек – даже на солнце, мол, есть пятна. Как же тут уберечься простым смертным, пусть и вознесенным судьбой на вершину славы?

Совершенно неудивительно, что в течение почти восьми веков предпринимаются попытки отыскать в биографии Эдуарда I те самые темные пятна – то ли подлинные, то ли вымышленные. И в этом король не одинок – точно такая же посмертная изыскательская деятельность тревожила память многих великих мира сего. За примерами далеко ходить не надо: из исторических фигур, живших в те же Средние века и в той же Англии, можно вспомнить Ричарда III или Эдуарда Черного Принца. Черный Принц отделался относительно дешево – ему в вину поставили излишнее расточительство да якобы имевшую место Лиможскую резню. А вот Ричард был облит грязью с головы до ног, и процесс очищения от клеветы его доброго имени до сих пор идет очень трудно.

Эдуард I, подобно своему прапраправнуку Генри V Монмутскому, незаслуженно получившему куда более широкую известность благодаря гениальным пьесам Шекспира, в начале жизненного пути вызывал не самое благожелательное к себе отношение у некоторых современников. Они обвиняли его в непостоянстве, предательстве друзей и нежелании держать данное слово. Бенедиктинский монах и хронист Мэтью Парижский, который был свидетелем детства и юности принца, впадал в отчаяние от одной только мысли, что тот рано или поздно унаследует трон Англии. В своей хронике он с ужасом описывал, как Эдуард вместе с приспешниками без весомого повода напал на некоего молодого человека и приказал отрезать ему ухо и выбить глаз. Мэтью даже привел цитату из Евангелия[2] – правда, в угоду моменту несколько ее перефразировав: «Если он поступает так, будучи зеленым, то на что можно надеяться, когда он высохнет?[3]»[1]

Сейчас можно долго спорить, в какой степени бенедиктинец был пристрастен в своем отношении к юному принцу. Но ясно, что предсказатель из него получился не самый точный, и пессимистическим прогнозам хрониста не суждено было претвориться в жизнь. Вопреки им, в историю Эдуард I вошел как покоритель Уэльса и Шотландии, как великий законодатель и, наконец, как мудрый государственный деятель, сумевший положить конец гражданским распрям.

Можно предположить, что под давлением все возрастающего груза ответственности с Эдуардом произошла такая же резкая метаморфоза, как впоследствии с Генри V Монмутским. Однако более вероятно, что он с молодости был расчетливым политиком, легко расстававшимся с временными попутчиками, но твердо хранившим верность истинным друзьям. С юношеских лет ему пришлось окунуться в атмосферу сложных придворных интриг, оказаться в центре борьбы нескольких мощных аристократических фракций и для достижения собственных целей принимать ситуативные решения по мере изменения баланса сил.

Мэтью Парижский не был одинок в своем стремлении уязвить короля. У других хронистов также можно найти критику в его адрес – к примеру, упоминания о его страшных, хотя и весьма редких вспышках гнева. В частности, о ссоре с дочерью, когда Эдуард I в приступе ярости сорвал с нее корону и швырнул в горящий камин.

Каноник-августинец и хронист Питер из Лэнгтофта, который поначалу неумеренно восхвалял деяния короля, затем неожиданно обернулся одним из самых ярых его хулителей. Причем в своей критике он обращался прежде всего к области сугубо личной, что весьма странно. Ведь если о внутренней и внешней политике Эдуарда I он еще мог как-то судить, то о частной жизни короля – вряд ли, так как не входил в число его близких друзей. Тем не менее Питер писал:

Безоблачная праздность, долгий сон с утра,
В восторге лени и излишеств вечера,
К преступникам и недругам приязнь щедра,
И своеволие в совете и делах[2].

Вполне обоснованной кажется версия, что за внезапным «прозрением» Питера из Лэнгтофта, как и за откровенной враждебностью других хронистов скрывается вовсе не их личное мнение о персоне Эдуарда. Скорее всего, они лишь ретранслировали то раздражение, которое вызывала деятельность короля в определенных придворных кругах: представители знати лишились былых привилегий и практически неограниченной власти, а влияние прелатов на светскую жизнь было сильно ограничено. Недовольство последних, кстати, оказывало непосредственное влияние на составителей хроник, по большей части являвшихся монахами.

С мотивацией средневековых хронистов, собственно, все понятно – они зачастую руководствовались в своих работах корпоративными интересами. Но какие побуждения двигают современными учеными-историками, пытающимися создать сенсацию на ровном месте и не подкрепляющими ее никакими серьезными историческими свидетельствами? Речь идет, в частности, о получившей некоторое распространение теории, что Эдуард I не очень-то почитал отца и всеми способами пытался приблизить свое восхождение на трон. А Генри III будто бы отвечал своему первенцу взаимностью и в страхе за корону постоянно спроваживал его подальше от Англии – то в Гасконь, то в Святую землю, то в Уэльс. Да, между отцом и сыном однажды произошла серьезная размолвка, но до и после нее Генри III и принц Эдуард демонстрировали глубочайшую привязанность друг к другу.

Если Эдуард I бесспорно любил отца, то с магнатами и священнослужителями он вел себя не слишком дипломатично. Скорее, наоборот – с теми, кто шел ему наперекор, он поступал жестко и бескомпромиссно. Однако вряд ли это можно поставить ему в укор, так как в конечном счете такая тактика оказалась весьма эффективной.

* * *

Страстно стремившийся к установлению порядка и единого закона на всей территории Англии и на завоеванных землях, Эдуард I многим наступил на любимую мозоль. Он не на шутку взбаламутил королевство, проведя титаническую работу по внедрению действенных законов, перетряхнув и переосмыслив древние хартии. Все это немало способствовало появлению на свет особого сословия профессиональных юристов. Король заслужил от потомков прозвище «Английский Юстиниан»[4], правомерность которого никогда и никем не подвергалась сомнению. Его преосвященство Уильям Стаббс, епископ Оксфордский, превосходный знаток архивов, в середине XIX века заявлял по этому поводу: «Если имеется в виду, что этот титул подчеркивает значимость и незыблемость его законодательной деятельности, а также приносит дань уважения его месту в истории юриспруденции, то ни один англичанин не станет этого оспаривать»[3].

К реформам Эдуарда I подталкивала крайняя необходимость – механизмы управления страной, доставшейся ему в наследство от отца, разладились до такой степени, что долее не могли нормально функционировать. Статуты Эдуарда не производили коренной ломки сложившейся системы и не насаждали новые порядки насильственным образом. Они создавались в ответ на жалобы и насущные проблемы подданных, разрешали коллизии, реально возникавшие в ходе судопроизводства. Это и было фундаментальным принципом королевского законотворчества – исправление главных правовых ошибок и повышение эффективности правосудия.

Конечно, установленные Эдуардом I порядки не были основаны на принципах полной беспристрастности – впрочем, этого не удалось нигде добиться и по сей день. Представители знати, к примеру, могли откупиться от правосудия, выложив немалую сумму денег в качестве штрафа. Преступники из рыцарского сословия или даже простонародья получали помилование за службу в военных кампаниях.

Законы Эдуарда I прежде всего имели в виду интересы короны, которые он всемерно отстаивал, безжалостно пресекая любые поползновения покуситься на них – как со стороны магнатов, так и со стороны церкви. Перед его глазами постоянно стоял пример отца и деда, катастрофически уронивших королевский престиж и практически выпустивших из рук бразды правления. В конфликте между расширяющимися полномочиями центральной власти и местной средневековой традицией родилось внутреннее согласие, представлявшее собой симбиоз порядка и свободы. Уважение к закону, но без ущемления индивидуальных прав и свобод до недавней поры оставалось политической доминантой английского социума.

Активно привлекая подданных к сотрудничеству, Эдуард I сумел избежать политических катаклизмов и гражданских возмущений. Именно он стал фактическим основателем величайшего из всех английских институтов – парламента, где король и его подданные собирались для решения важнейших государственных дел. Естественно, не стоит всерьез полагать, что в XIII веке призванные в парламент представители графств, городов, а также священнослужители низшего разряда имели сколь-либо заметное влияние на принятие решений по обсуждавшимся вопросам. Принцип Quod omnes tangit ab omnibus approbetur – «То, что касается всех, должно быть всеми одобрено» – уже начал получать распространение, но весьма робко, и до окончательного его торжества было еще далеко. В основном парламенты даже в самом широком их составе использовались Эдуардом I для одобрения непопулярных мер – вроде внеурочных субсидий и налогов для покрытия расходов на военные кампании.

Кардинальной административной реформы король не затевал, однако при нем произошла значительная интенсификация работы клерков (чиновников) в таких важных органах управления экономикой, как королевский гардероб, канцелярия и казначейство. В целом работа по совершенствованию бюрократической машины была проделана колоссальная, но велась она эволюционными, а не революционными методами.

* * *

Англичане воспринимали Эдуарда I как строгого, жесткого, но при этом любимого отца. Отношение к королю у соседних народов – шотландцев и валлийцев – было несколько иным. Для них он оставался объектом неослабевающей ненависти, их проповедники назвали его Le Roi Coueytous – алчным королем, несшим на их земли не порядок, но раздор и разорение. Но свои многочисленные победоносные войны король вел вовсе не из авантюристических побуждений и уж точно не из жадности. Более того, ему было чуждо и желание воспользоваться слабостью противника. Эдуард I решался на войну только в том случае, если был твердо уверен, что защищает свои законные права – или то, что он искренне считал таковыми. Так, у него не было ни тени сомнений в справедливости притязаний на сюзеренитет над Уэльсом или Шотландией.

Эдуард I был превосходным солдатом и талантливым военачальником – целеустремленным, изобретательным и настойчивым. В крестовом походе, к примеру, он продемонстрировал куда больше решимости добиться осуществления своих первоначальных планов, нежели любой из прочих лидеров похода, отправившихся с ним на Восток. Подобная же решимость совершенно очевидно демонстрировалась им в ходе валлийских войн и шотландских кампаний. Кстати, именно за успехи в последних Эдуард I получил от потомков еще одно свое прозвище – «Молот шотландцев».

Эдуард I мог вывести в поле армию численностью до 30 тысяч солдат, что было весьма впечатляющим достижением для XIII века. Задолго до того, как это стало правилом, он предпринял определенные шаги к тому, чтобы превратить старое феодальное ополчение в наемную армию нового типа. А его великолепное Железное кольцо – цепь мощных замков в Уэльсе – намного превосходило по масштабности любую европейскую программу фортификационного строительства за все предшествующие, да и последующие времена.

Правда, в результате подобной внешней политики Эдуарда I его королевство чуть не обанкротилось: после себя он оставил долгов на 200 тысяч фунтов. Финансирование войн тяжким грузом легло на бюджетную систему, поскольку расходы короны намного превышали ее доходы. Отчаянными усилиями королевских клерков удалось удержать страну на самой грани коллапса, но Англия стонала под тяжким гнетом податей, наложенных на нее.

Тем не менее Эдуард I был выдающимся королем, и многим его правление представлялось идеальным. По мнению значительной части ученых, именно он являлся прообразом главного героя в романе «Хейвлок-датчанин», написанном в 1280-е годы[4]. Как и Хейвлок, Эдуард ратовал за установление и поддержание правопорядка в своем королевстве, боролся с коррупцией среди своих слуг, занимавших ответственные должности. Подобно Хейвлоку, он советовался со своими парламентами. Так же как Хейвлок, Эдуард довольно долго ждал того момента, когда судьба позволит ему взойти на трон. Между реальным прототипом и его литературным воплощением существовало прямое физическое сходство: они оба были мощного телосложения, высокими, превосходно обученными воинами. В Хейвлоке воплотилась концепция идеального короля, каким он виделся низшим классам – и Эдуард I очень точно соответствовал ей в народном сознании по всем параметрам.

Деяния короля нашли отражение не только в литературных образах. Роскошная «Псалтирь с ветряной мельницей» конца XIII века знаменита тем, что в ней уникальным образом оформлен псалом 1. Вопреки всем правилам и традициям, декорированным, цветным и увеличенным в размере был не только инициал (или по-русски буквица), но и вторая буква. Псалом начинался на латыни словами «Beatus vir qui…», и второй буквицей оказалась «E» – первая буква в имени Edward. И это далеко не все: внутри ее художник изобразил суд Соломона и ветряную мельницу. Стоит напомнить, что в 1297 году Эдуард I чуть не погиб, когда его конь испугался ветряной мельницы в Уинчелси и спрыгнул с высокой насыпи. По общему мнению, спас короля тогда его божественный защитник – ангел-хранитель.

Что касается изображения суда Соломона, то в псалме 1 далее говорится: «Но в законе Господа воля его, и о законе Его размышляет он и день и ночь»[5]. Отправляющий правосудие Соломон однозначно отождествлялся с Эдуардом I, который уже среди современников имел репутацию короля-законодателя. Некоторые даже не шутя считали английского монарха воплощением Соломона[5].

Подобного рода сравнения были весьма распространенным явлением. Так, в «Хронике Бери-Сент-Эдмундс» отмечалось: «Эдуард король Англии как будто второй Соломон во всех делах своих проявлял себя до сих пор отважным, благородным и славным»[6]. Надгробная речь Джона из Лондона, вестминстерского монаха, именуемая Commendatio Lamentabilis, включала в себя такой пассаж – Соломон сочинял притчи и песни, в которых прославлял церковь, а Эдуард издавал законы и статуты, и были они как солнце и луна, умиротворяющие священничество, а также королевство[7]. Да и сам Эдуард I, как бы ощущая свое внутреннее родство с царем Соломоном, всю жизнь стремился в Святую землю и желал умереть именно там, хотя судьбой ему было предопределено скончаться во время очередного похода в Шотландию.

## Часть первая. Цветок рыцарственности

### Глава первая. Беститульный принц

Шел 1235 год. Англия с трудом оправлялась от жестокой морозной зимы, которая выпала на ее долю уже второй раз подряд. Следствием природного катаклизма стал голод, только в Лондоне и окрестностях унесший жизни 20 тысяч человек. Но бедственное положение населения страны не очень заботило короля Генри III Уинчестерского[6], который выбрал именно этот момент для решения своих матримониальных проблем. Другими словами, он собрался жениться.

Избранницей двадцативосьмилетнего монарха стала двенадцатилетняя Элеонора, дочь Рамона Беренгера IV графа Прованского и Беатрисы Савойской. Ее отец, прямой потомок королей Арагона, к своему величайшему сожалению, не сумел обзавестись наследником мужского пола, что заставило его с особым тщанием подходить к устроению судеб своих дочерей. Двумя годами ранее он уже выдал старшую дочь Маргариту за Луи IX, могущественного короля Франции, а теперь готовился устроить столь же выгодный брак для второй дочери.

Едва вышедшая из детского возраста Элеонора Прованская обещала стать поразительной красавицей. В сумрачный, дождливый и голодный Лондон она принесла с собой то светлое обаяние, которым отличаются обитатели средиземноморского побережья с его ярким ласковым солнцем, благодатным климатом и древней живой культурой. Английские хронисты писали о юной невесте своего короля с нескрываемым восторгом:

Прованский граф сосватал дочь за короля —
Элеонору, цвет нежнейший миндаля.
Не знала прежде красоты такой земля[8].

Несмотря на удручающие жизненные перспективы для значительной части подданных, церемонию венчания Генри III постарался обставить со всей возможной пышностью. Она состоялась 14 января 1236 года в Кентербери. Проводил ее, в полном соответствии с высоким рангом вступавших в брак особ, сам примас всей Англии[7] Эдмунд Рич архиепископ Кентерберийский. После окончания церемонии молодожены в сопровождении многочисленной свиты направились в Вестминстер. Путь предстоял неблизкий – блестящей кавалькаде нужно было преодолеть около 100 километров, чтобы достичь пункта назначения.

Вестминстерский комплекс, в то время еще не поглощенный разросшимся Лондоном, а располагавшийся у юго-западной окраины столицы, состоял из нескольких зданий. Его основой был дворец, служивший главной королевской резиденцией и впоследствии основным местом сбора парламента, а также стоявшая в непосредственной близости от него церковь Святого Петра, обыкновенно именовавшаяся аббатством, где традиционно короновались английские монархи. В Вестминстере в день святых Фабиана и Себастиана[8] – в тот год он пришелся на воскресенье – празднества, посвященные королевской свадьбе, продолжились.

Одновременно торжества шли и в самой столице. С раннего утра на лондонских улицах началась суета: «На праздник, посвященный свадебной церемонии, съехались знать, простолюдины обоих полов, множество служителей церкви, толпы черни, большое число лицедеев – гуляющих было столько, что даже такой обширный город, как Лондон, с трудом мог их вместить. Весь город был украшен шелковыми полотнищами и баннерами, венками и гобеленами, свечами и факелами, повсюду разыгрывались чудесные представления. Все улицы были очищены от грязи, нечистот, палок и прочего мусора. Горожане спешили навстречу королю и королеве в украшениях и красивых нарядах, соперничая друг с другом в резвости своих коней»[9].

* * *

К моменту своей свадьбы король Генри III правил страной уже двадцатый год. Однако ничем выдающимся его царствование отмечено не было – как в хорошем, так и в плохом. Этим он отличался от своего отца, печально известного Джона Безземельного, который вошел в историю исключительно как король-неудачник, растерявший всю славу и большую часть наследия предков. В делах Генри привык полагаться на своих фаворитов и советников. С влиятельными придворными фракциями, естественным образом создавшимися при слабом правителе, ему до поры до времени удавалось ладить, не доводя дела до явного кризиса.

Генри III был беден по сравнению как со своими предшественниками, так и со своими основными соперниками. В частности, годовой доход Луи IX Французского почти в два раза превышал таковой у английского короля. Чтобы как-то пополнить казну, Генри вынужден был следовать принципу quid pro quo, что в данном случае означало политические уступки в обмен на согласие платить дополнительные налоги. Об этом ему каждый раз особо приходилось договариваться на расширенных советах, где присутствовала большая часть знати королевства. В свою очередь английские магнаты привыкли рассматривать встречи с королем как свое законное и освященное обычаем право высказывать критику в адрес политики монарха.

Начиная с 1236 года эти собрания получили официальное название «парламент», образованное, по всей вероятности, от старофранцузского parlement и закрепившееся в английском языке на века. Ничего общего с современными парламентами они не имели прежде всего в силу ограниченности представленных в них сословий. Надо заметить, что даже эти весьма скромные, недоразвитые, обладавшие крайне ограниченными полномочиями прототипы последующих парламентов постоянно отказывали Генри III в столь необходимых тому финансах и частенько не давали согласия на сбор дополнительных налогов. Сталкиваясь с упорным сопротивлением своих баронов[9] любым попыткам ввести новые статьи налогообложения, король поневоле вынужден был выжимать доходы из других источников. Он залезал в карманы рыцарей, горожан и простолюдинов, что отнюдь не прибавляло ему популярности в средних и низших слоях английского общества.

Если в качестве правителя Генри III талантами, мягко говоря, не блистал, то человеком он был в целом неплохим, хотя порой его охватывали приступы необъяснимой жадности. Свою жену он несомненно любил, был с ней неизменно ласков и строго хранил ей верность. Король серьезно относился к исполнению своих супружеских обязанностей и за примерную семейную жизнь вскоре был вознагражден. В ночь с 17 на 18 июня 1239 года Элеонора Прованская родила в Вестминстерском дворце первенца – наследника английского престола.

Появление на свет законного продолжателя Анжуйской династии[10] стало для Генри III большим счастьем. Радостная весть молниеносно распространилась по дворцу и аббатству, клирики в королевской часовне затянули: «Christus vincit, Christus regnat, Christus imperat[11]». Новость быстро достигла Лондона, и в столице стихийно начался народный праздник. Гулянья с музыкой и танцами продолжались круглые сутки – ночью улицы освещались большими фонарями и факелами.

Посланники, отряженные королем к светским магнатам и прелатам с извещением о важном событии, в предвкушении богатых даров неслись к адресатам, не жалея коней. И по большей части предчувствие их не обманывало. Например, от престарелого Уильяма де Уоррена графа Саррейского, признанного лидера английской знати, вестник получил в награду земельное владение, дающее ежегодный доход в 10 фунтов стерлингов – по тем временам немало.

Всеобщее ликование было несколько омрачено очередным приступом королевской жадности. Генри III придирчиво осматривал каждый подарок, присланный ему знатными лордами, епископами и аббатами. Те дары, которые не казались ему достойными столь значимого события, он приказывал немедленно возвратить дарителю. Это оскорбительное действие непременно сопровождалось еще более оскорбительным требованием прислать взамен что-то более стоящее. Такое неподобающее королю поведение вызывало у одних англичан гнев, у других – насмешки. Один из придворных весьма остроумно заметил: «Господь нам этого младенца даровал, а король – продал»[10].

На четвертый день после рождения малыш был крещен папским легатом Одоне ди Монферрато в присутствии Эдмунда Рича архиепископа Кентерберийского и воспринят из купели Роджером Найджером епископом Лондонским и Уолтером Моклерком епископом Карлайлским. На церемонии присутствовал цвет английской знати: младший брат короля Ричард граф Корнуоллский, могущественные магнаты Симон де Монфор граф Лестерский и Хамфри де Боэн граф Херефордский и Эссексский. Из прелатов на крещение были приглашены также Уильям де Рейли, епископ Нориджский, и Саймон Нормандец, архидиакон Нориджский. В некотором отдалении от светских и духовных магнатов стояли другие знатные лорды и леди.

* * *

Удивлению придворных не было границ, когда они узнали, какое имя король выбрал для сына. При дворе в ходу был французский язык, и семейная традиция Анжуйской династии, к которой принадлежали четыре последних короля, диктовала достаточно строгие правила наречения новых ее членов. Анжуйцы должны были давать своим отпрыскам имена на французский манер – Уильям, Ричард, Джон или Генри. Другими словами, они выбирали для детей английские аналоги распространенных за Ла-Маншем[12] имен Гийом, Ришар, Жан и Анри.

Совершенно неожиданно для всех Генри III пошел наперекор обычаям. Он заявил, что его сын будет носить имя Эдуард в честь Эдуарда Исповедника – аскета и рьяного защитника христианских добродетелей. Генри особо почитал этого святого и считал его покровителем королевской семьи, регулярно отмечая его праздник с большим размахом. О масштабах торжеств может свидетельствовать хотя бы такой факт: в эти дни помимо прочего он приказывал накормить до 100 тысяч бедняков.

Если для Анжуйской и предшествовавшей ей Нормандской династий подобный выбор имени действительно казался странным, то для англосаксонских королей, владевших этой страной до завоевания, он был вполне заурядным. Так звали нескольких представителей Уэссексской династии, правление которой в Англии пресек в 1066 году прапрапрадед Генри III Уинчестерского – нормандский герцог Гийом Бастард, ставший после захвата английского трона Уильямом I Завоевателем. В англосаксонские времена имя Эдуард было столь же привычным для ушей современников, сколь архаично оно звучало для жителей Англии середины XIII века.

Похоже, Генри III надеялся, что воскрешение славного имени поможет примирить его подданных, ибо простой народ имел англосаксонские корни, а знать целиком и полностью составили пришлые нормандские рыцари. Если это действительно было мыслью короля, то он стал первым правителем со времен нормандского завоевания, который пусть робко, но постарался уменьшить этническую пропасть между сословиями своего королевства. Впрочем, в языковом и культурном плане единым английский народ стал гораздо позже – при его правнуке Эдуарде III Виндзорском.

Как бы то ни было, но англосаксонские подданные короля Генри III именно так поняли намерения короля и в полной мере оценили его смелый шаг. Описывая родословную своего будущего повелителя, пребывавшего еще в колыбели, они с величайшей охотой пренебрегали мужской линией, ведущей к нормандским герцогам-завоевателям, и подробно углублялись в описание линии женской, которая напрямую выводила их к королям-англосаксам. Выглядело это так: «Элеонора, королева Англии, родила в 14-й день до июльских календ старшего сына Эдуарда, чьим отцом был Генри, чьим отцом был Джон, чьим отцом был Генри, чьей матерью была Матильда-императрица, чьей матерью была Матильда королева Англии, чьей матерью была Маргарет королева Шотландии, чьим отцом был Эдуард, чьим отцом был Эдмунд Железнобокий, который был сыном Этельреда, который был сыном Эдгара, который был сыном Эдмунда, который был сыном Эдуарда Старшего, который был сыном Альфреда»[11].

Простолюдины хотели верить в то, что после 150 лет жестокого угнетения англосаксонского населения горсткой пришлых чужаков-нормандцев у власти оказался, наконец, правитель, не просто родившийся на английской земле, в Уинчестере, не только всю жизнь проживший в Англии, но и считающий английский народ своим, а себя – в первую очередь королем Англии, а не герцогом Нормандским или Аквитанским. Правда, приверженность своей стране Генри III демонстрировал не во всем. В серьезных делах он во многом полагался на доверенных советников, которые в подавляющем большинстве были иноземцами.

Поэтому на маленького принца англичане возлагали еще большие надежды. Они верили, что Эдуард продолжит дело своего отца, но при этом станет проводить самостоятельную политику и не будет столь подвержен влиянию ближайшего окружения, заботившегося в первую очередь о своем благе, а не о процветании королевства.

* * *

Когда родился принц Эдуард, главным королевским фаворитом был Симон де Монфор – весьма примечательная фигура во многих отношениях. Он был отпрыском древнейшего французского знатного рода, младшим сыном знаменитого военачальника Симона IV сеньора де Монфор-Л’Амори. Симон IV участвовал в Четвертом крестовом походе, закончившемся вместо освобождения от неверных Иерусалима взятием и разграблением вполне христианского Константинополя. Еще более громкую известность по всей Европе он приобрел после того, как жестоко подавил катарскую ересь в Лангедоке. Его войска уничтожили множество альбигойцев и наголову разбили в битве при Мюре превосходящую по численности армию Педро II Католика короля Арагона, прибывшего на помощь своему вассалу и зятю Раймону VI графу де Тулуза, покровительствовавшему катарам. Сеньор де Монфор-Л’Амори безжалостно разорил Окситанию, но сумел вернуть ее в подчинение французской короне, а сам присвоил графство Тулузское по праву завоевания.

Все интересы Симона де Монфора ограничивались исключительно Францией. С Англией его связывало лишь то, что от матери он унаследовал титул графа Лестерского. А вот его младший сын, как и отец, носивший имя Симон, предпочел искать счастья именно в Англии, куда прибыл в 1230 году в двадцатидвухлетнем возрасте. Симон V был харизматичен, умен и крайне амбициозен. Ему легко удалось завоевать уважение и дружбу Генри III, которого весьма впечатлили дипломатические и военные таланты нового приятеля, его несомненный литературный дар, а также крайний религиозный фанатизм. Очарованный Симоном де Монфором, король не замечал или не хотел замечать у своего фаворита главного недостатка, затмевавшего все многочисленные достоинства. Француз представлял собой тот тип рыцаря, который верил только в силу меча и интриг, отдавая безусловный приоритет личным амбициям перед любыми другими соображениями, включая государственные.

В январе 1238 года Симон женился на сестре короля Элеоноре, а в апреле следующего года унаследовал титул графа Лестерского после того, как от него отказался его старший брат Амори. Казалось бы, ничто не в состоянии было поколебать дружбу между королем и его фаворитом, набиравшим все больший вес при дворе.

Когда в начале августа 1239 года в отношениях Генри III и Симона де Монфора появилась трещина, то у многих родилась надежда, что король все-таки в состоянии побороть свою фатальную зависимость от доверенных советников и править самостоятельно – а подрастающий наследник престола, достигнув сознательного возраста, будет иметь перед глазами достойный пример государственного управления. Что же произошло между Генри III и графом Лестерским?

На сороковой день после рождения принца Эдуарда король и фаворит вместе отстояли торжественную церковную службу, проведенную в ознаменование очищения королевы после родов. И сразу же по окончании службы между ними разразилась крупная ссора. Виноват во всем был самоуверенный Симон де Монфор, который несколько переоценил свое влияние на короля. Он осмелился представить монарха в качестве поручителя, когда одалживал у Тома II Савойского графа Фландрского две тысячи фунтов. При этом граф Лестерский не удосужился испросить согласие у самого Генри III. Тот, естественно, впал в ярость. Помимо законных упреков в финансовых махинациях, в запале он обвинил Монфора еще и в совершенно фантастическом преступлении – в совращении своей сестры Элеоноры до брака.

Король не шутя пригрозил фавориту заточением в лондонский Тауэр. Его гнев был столь силен, что Симон решил не испытывать судьбу и на время исчезнуть из Англии, благо подвернулся удобный предлог, позволивший замаскировать бегство и сохранить лицо. Монфор присоединился к так называемому Крестовому походу баронов в Палестину 1239–1241 годов, вступив в отряд королевского брата Ричарда графа Корнуоллского.

К тому времени, когда поход в Святую землю закончился и граф Лестерский вернулся с Востока, Генри III несколько успокоился, и они помирились. Таким образом, на самой возможности обретения королем самостоятельности был снова поставлен крест – по крайней мере, на достаточно продолжительное время.

* * *

Детство Эдуарда прошло в основном в Виндзорском замке – главной резиденции английских монархов с начала XII столетия, когда Англией правил Генри I Боклерк. Замок стоял в 40 километрах к западу от Лондона на правом берегу Темзы, которая в том месте достаточно узка и не производит столь величественного впечатления, как в столице.

Королевские отпрыски, как правило, недолго наслаждались компанией своих родителей. Не стал исключением и Эдуард – уже в августе 1239 года его переселили в собственные апартаменты, которые находились там же, в Виндзоре. Королева сына грудью, естественно, не кормила – у знатных дам это было не принято. К мальчику отец велел приставить двух кормилиц – Элис и Сару.

Едва Эдуарду исполнилось три года, у него появились наставники – Уильям Бран и Хью Гиффард Бойтонский. Гиффард был известным судьей, весьма искушенным в правовых вопросах. По общему мнению, он отличался честностью и набожностью, за каковые качества король и почтил его своим высоким доверием. Кроме того, Генри III решил, что в числе придворных сына должны обязательно состоять дети, с которыми принц мог бы общаться – причем не сверстники, а мальчики чуть постарше, чтобы он невольно тянулся за ними в своем развитии. Одним из наперсников наследника стал его двоюродный брат – семилетний Генри Алеманский, сын Ричарда графа Корнуоллского. Другие имели куда более низкое происхождение: это были Джеймс, сын королевского придворного Николаса де Молса, а также сыновья Феррана, бывшего арбалетчика королевской охраны.

Хотя формально Эдуард жил отдельно от родителей, король лично следил за тем, чтобы ни сын, ни его свита ни в чем не нуждались, скрупулезно вникая во все мелочи. В мае 1242 года он издал такое распоряжение: «Приказываем камергеру в Лондоне, чтобы вина из королевских запасов были доставлены констеблю Виндзора – две бочки изысканного вина для надобностей Эдуарда, сына короля»[12]. Естественно, что вино в таких количествах предназначалось больше для взрослых из свиты наследника, чем для трехлетнего мальчика. Впрочем, в те времена оно представляло для детского организма куда меньшую опасность, чем обычная питьевая вода, которая в обязательном порядке разбавлялась вином – в разумных количествах, естественно – для дезинфекции.

Двух бочек хватило двору принца на пять месяцев, ибо в октябре король снова озаботился этим вопросом. Констебль[13] Виндзора получил от него следующее распоряжение: «Поскольку король слышал, что королевские дети, в королевском замке пребывающие, не имеют доброго вина для питья, приказываем нашему констеблю замка Виндзор, чтобы для их надобностей он доставил им две бочки лучшего королевского вина, которое есть в башне вышеуказанного замка – сначала одну, затем вторую»[13].

Поначалу Генри III оплачивал содержание свиты сына и услуги его воспитателей из собственного кармана, но уже в 1244 году принял другое решение. Он пожаловал Эдуарду манор Тикхилл в Йоркшире, а также передал ему доходы от вакантного в то время епископства Чичестерского. И с этого момента все основные расходы легли на плечи казначея принца. Впрочем, Генри все время старался сделать горячо любимому сыну какой-нибудь приятный сюрприз – то прислать к его столу миноги, то подарить роскошный плащ, отороченный мехом.

Король был крайне озабочен слабым здоровьем Эдуарда, поэтому всячески старался приучить его к свежему воздуху и физическим упражнениям. Невзирая на то, что возраст не позволял мальчику самостоятельно ездить верхом, король нашел выход и приказал изготовить для него специальное двухместное седло. Генри III не уставал напоминать воспитателям, что принц с раннего детства должен привыкать к коню, расти крепким и здоровым, ибо ему предстояло не только нести тяжелейшее бремя власти, но и командовать войсками, подавая пример выносливости своим солдатам.

Однако несмотря на все усилия отца крепким здоровьем Эдуард похвастаться не мог. В июне 1246 года он вместе с родителями отправился в знаменитое цистерцианское аббатство Бьюли, которое пользовалось особым покровительством английских королей, начиная с Джона Безземельного. В то время монастырь, расположенный в самом сердце обширного лесного массива, носил поэтическое имя Bellus Locus Regis – «Прекрасное королевское место».

Генри III предпринял это путешествие, желая присутствовать на церемонии освящения новой церкви, строительство которой продолжалось более 40 лет и было только что закончено. Церковь представляла собой огромное крестообразное в плане сооружение в стиле ранней готики, ее проект создавался под ощутимым влиянием французских цистерцианских аббатств Сито, Бонпор и Клерво. Шпиль собора вздымался в высоту на 102 метра[14].

Впервые в своей жизни Эдуард тяжело заболел именно тут. Королева Элеонора Прованская настояла, чтобы все, включая семью и свиту, оставались в аббатстве до тех пор, пока мальчик окончательно не поправится. Полное выздоровление заняло целых три недели, после чего блестящая кавалькада отправилась в обратный путь и без приключений вернулась в Виндзор. В этом же году скончался один из наставников Эдуарда – Хью Гиффард Бойтонский, человек высокой морали и учености. Несмотря на юный возраст своего подопечного, он сумел внушить ему уважение к праву, которое впоследствии вылилось у Эдуарда в стремление упорядочить законодательство и установить единые порядки по всей стране.

Новым наставником наследника престола стал рыцарь из королевской свиты – сэр Бартоломью де Пеш. Перед ним Генри III поставил несколько иные задачи. Сэр Бартоломью должен был открыть мальчику мир за стенами дворца и всерьез заняться его физическим развитием. Считалось, что именно с семилетнего возраста следовало начинать приобщение к рыцарским премудростям. Эдуард под руководством нового наставника учился управлять конем, постигал тонкости псовой и соколиной охоты. Сэр Бартоломью учил его владению мечом, луком и кинжалом. По-видимому, успехи принца радовали наставника, ибо Генри III вскоре издал указ, позволяющий Эдуарду охотиться в лесах, окружавших Виндзор. Хотя король содержал охотничьих собак и ловчих птиц, но они предназначались для увеселения его свиты. Сам Генри не питал особой любви к охоте и старался избегать участия в ней, однако всемерно поощрял увлечение ею сына.

Усиленные физические упражнения не уберегли принца, и в 1247 году он вновь тяжело заболел. Приставленные к наследнику престола доктора Александр и Томас отнеслись к его недугу крайне серьезно, чего не скрыли и от короля. Генри III даже опасался, что наследник престола может умереть. Хронист писал: «В ночь на святого Михаила[15] заболел Эдуард, первородный сын и наследник государя короля. И написал государь король всем священникам, которые находились в окрестностях Лондона, где заболел упомянутый Эдуард, чтобы они с усердием вознесли молитвы за выздоровление ребенка. И помимо других написал он, в частности, аббату и конвенту Сент-Олбенса, чтобы они отслужили мессы, и все монахи участвовали бы в торжественном пении, и первая была бы за святого Альбана, а вторая – за болящего, а именно: “Всемогущий вечный Боже, верующих вечное спасение…”[16] И милостью Господней здоровье ребенка было восстановлено»[14].

После выздоровления Эдуард возобновил конные прогулки, упражнения с оружием и выезды на охоту, к которой он пристрастился. Это шло ему на пользу, здоровье принца постепенно укреплялось.

* * *

Отношения между Англией и Францией по-прежнему оставались неурегулированными: английский король требовал возврата Нормандии и отвоеванной у него части Аквитании, а французский король предпочитал никак на не реагировать на эти демарши. Он до такой степени был удовлетворен течением дел в Аквитании, что не беспокоился даже по поводу того, что Генри III все еще не принес ему вассальную присягу. Луи IX полагал, что вся Гасконь[17] вот-вот может отложиться от своего английского сеньора. После катастрофического провала экспедиции 1243 года, предпринятой для освобождения герцогства от французов, власть английского короля, носившего одновременно титул герцога Аквитанского, признавали только территории между Дордонью и Пиренеями. При этом у него было поразительно мало рычагов влияния на своих вассалов. Вся реальная власть находилась в руках гасконских магнатов, чьи отношения с верховным сеньором, пребывавшим далеко за морем, были весьма формальными.

Слабые сенешали, назначаемые королем, не обладали достаточными полномочиями для наведения порядка. Местные сеньоры вели себя крайне независимо, они грабили торговцев и с упоением предавались междоусобным войнам. Столицу герцогства Бордо раздирала вражда могущественных семейств Солер и Колом. В Байонне кланов, борющихся за муниципальные должности, было еще больше. К остаткам Аквитании тянули жадные руки соседние государи. Трувер[18] Теобальд IV граф Шампанский, носивший также корону Наварры, жаждал присоединить к своим владениям долину Адура. Фернандо III, король Кастилии, и Хайме I, король Арагона, по мелочам размениваться не собирались и претендовали на всю Гасконь целиком. Судьба герцогства висела на волоске.

Королевский ордонанс о передаче Эдуарду Аквитании вместе с островом Олерон был выпущен 30 сентября 1249 года – через три месяца после достижения наследником престола десятилетнего возраста. Однако никаких фактических властных полномочий принц не получил. Более того, король не пожаловал ему даже титула, связанного с новым владением – другими словами, герцогом Аквитанским Эдуард не стал.

Это, конечно, неудивительно – нельзя же было всерьез надеяться, что десятилетний мальчик сможет справиться с комплексом запутанных проблем и успешно управлять отдаленным герцогством, погруженным в перманентную смуту. Вопрос в другом – зачем королю вообще понадобилось вмешивать в это дело принца, если всеми делами на английских территориях в юго-западной Франции уже ворочал не кто иной, как его давний друг и советник Симон де Монфор? Граф Лестерский находился на континенте в качестве королевского наместника с весны 1248 года. Он был назначен на этот пост на семилетний срок и получил обширные полномочия во всем, что касалось управления герцогством и защиты интересов Англии от многочисленных внешних и внутренних угроз.

Симон де Монфор взялся за устроение Аквитании с большим рвением и быстро доказал всем, что недаром является сыном знаменитого гонителя альбигойцев. Он изъездил герцогство из конца в конец, чтобы сплотить немногих оставшихся сторонников английского короля, а затем занялся мятежниками. Наместник приструнил бордоских смутьянов, а также их сторонников в других провинциях, разорив владения Раймона III виконта де Фронсака. Он также разгромил войско вечного бунтовщика Гастона VII Великого виконта де Беарна и взял в плен его самого. Монфор конфисковывал земли, разрушал замки и, что хуже всего, уничтожал виноградники. Это считалось ужасным деянием в стране, основным источником дохода которой было вино. Неудивительно, что найти общего языка с гасконцами ему не удалось. В Лондон летели многочисленные жалобы на действия наместника. Обвинения в адрес Симона де Монфора оказались настолько серьезными, что ему было предписано незамедлительно предстать перед королевским советом.

Между тем номинальный владыка Аквитании, каковым являлся Эдуард, по-прежнему находился в Англии. В 1251 году он в третий раз тяжело заболел, и 1 июня король отдал следующее распоряжение хранителю Виндзорского леса и манора Кенингтон: «Приказ Годфри Листону разрешить Б. Пешу и Э. де Монцу охотиться на козлят и других королевских животных в Виндзорском парке для надобностей Эдуарда, сына короля, когда это будет необходимо, до тех пор, пока он не излечится»[15].

Как и в предыдущие разы, молодой организм справился с болезнью, и здоровье Эдуарда полностью восстановилось. Больше столь тяжело он уже не болел. Вскоре принц смог вернуться к своему излюбленному развлечению – охоте. К тому времени он уже считался опытным и умелым охотником. В 1252 году у Эдуарда были свои ловчие птицы и собаки, что видно из письма короля шерифу[19] Нортхемптона: «Предписываем проследить, чтобы шесть королевских соколов, тренированных на цаплю, и четыре, принадлежащих его сыну Эдуарду, находящиеся на попечении Ральфа де Эрлехема, были заключены в клетки в Геддингтоне. Найти все необходимое для трех королевских борзых и двух, принадлежащих упомянутому Эдуарду. На расходы выделяется ½ пенни ежедневно и 1½ пенса жалованья груму, который будет за ними ухаживать»[16].

В 1252 году Симон де Монфор предстал перед королевским советом. После внимательного рассмотрения жалоб судьи заслушали оправдания наместника и в конце концов вынесли решение в пользу графа Лестерского. Однако Генри III все-таки отстранил фаворита от управления Аквитанией, в качестве компенсации пожаловав ему семь тысяч марок. Гасконцев несколько расстроило, что их обидчик не понес сурового наказания, но в целом они были довольны исходом дела. Узнав о его смещении с поста наместника, представители гасконской знати передали королю пожелание, чтобы их номинальный господин Эдуард отныне стал господином фактическим и лично правил ими.

Генри III любил сына и испытывал естественную гордость за его успехи, но понимал, что успехи эти достигнуты пока на поприще не столь уж серьезном и что ему рано еще брать в руки бразды правления. Поэтому король лично собрался посетить свои растревоженные заморские владения, навести там порядок и успокоить жителей щедрыми дарами. Эдуарда он оставил в Англии на попечении матери Элеоноры Прованской и дяди Ричарда Корнуоллского.

Большой флот, с которым король отплывал в Аквитанию, готовился отчалить из Портсмута 6 августа 1253 года. Принц приехал туда для прощания с Генри III. Расставание далось ему очень тяжело: «Мальчик Эдуард, которого отец обнял и поцеловал со многими слезами, стоял на берегу, рыдая и всхлипывая, и отказывался уходить до тех пор, пока мог видеть паруса кораблей»[17]. Глубокая и горячая привязанность, существовавшая между отцом и сыном, с годами не ослабевала, а только крепла. Любовь к отцу была важной чертой формировавшегося характера Эдуарда.

* * *

Несмотря на отстранение Симона де Монфора от наместничества (а может быть, именно из-за того, что гасконцы перестали чувствовать тяжесть его руки) ситуация в Аквитании продолжала оставаться критической. Королю и советникам, прибывшим на континент, пришлось очень серьезно потрудиться, чтобы избежать войны, которая казалась неминуемой. Главной угрозой миру выступал все тот же неугомонный Гастон виконт де Беарн, освобожденный из заточения, но отнюдь не растерявший свой пыл. Он по-прежнему оставался убежденным сторонником короля Франции и при каждом удобном случае поднимал бунт против власти Англии.

На сей раз Гастон бунтовал не в одиночку. Он заручился поддержкой Альфонсо X, короля Кастилии, преемника умершего в 1252 году Фернандо III. Кастильские войска готовились вторгнуться в Аквитанию, где у них была собственная миссия. Альфонсо сам претендовал на это герцогство, имея на то определенные основания. В 1204 году в возрасте 82 лет скончалась Алиенора, последняя герцогиня Аквитанская из дома Пуатье. Ее пережили только двое детей – старшая Элеонора, вышедшая замуж за короля Кастилии, и младший Джон Безземельный, король Англии, который унаследовал герцогство. Элеонора приходилась прабабкой Альфонсо X Кастильскому, а Джон – отцом Генри III Английскому. Естественно, что кастильский король выдвигал свои претензии, опираясь на то, что его линия изначально была старшей.

В конце концов дипломатические усилия Генри III принесли плоды и разорительной войны удалось избежать. Король Англии сумел развалить союз своих недругов, отрядив двух тайных послов – своего секретаря Джона Мэнсела и Уильяма Биттонского, епископа Батского и Уэллзского – к Альфонсо X, гласно и негласно поощрявшему гасконских мятежников. Он предложил заключить брак между младшей сестрой кастильца Элеонорой (Леонорой) и наследником английского престола Эдуардом, а права на герцогство Аквитанское передать им. Альфонсо X согласился с этим проектом, но выдвинул требование, чтобы принц Эдуард лично прибыл к нему в Бургос. Король Кастилии хотел оценить образованность жениха, его внешность и мастерство в рыцарских искусствах. В случае если кандидат на руку сестры пришелся бы ему по душе, он желал лично посвятить его в рыцари. Вообще-то говоря, Генри III предполагал опоясать сына мечом и надеть ему золотые шпоры в Англии во время пышной церемонии, но в принципе его вполне устраивал и вариант, предложенный будущим родственником.

Сопровождать в Кастилию Эдуарда, которому вот-вот должно было исполниться 15 лет, вызвалась королева Элеонора Прованская, во что бы то ни стало желавшая присутствовать при помолвке. Вместе с принцем отправились также его девятилетний брат Эдмунд[20], которому отец также дал старинное саксонское имя в честь святого мученика, и Бонифас Савойский, архиепископ Кентерберийский.

Путешествие не обошлось без осложнений. Перед отплытием из порта произошла неприятная история: моряки из Уинчелси, которым предстояло везти королеву, увидели корабль Эдуарда, оснащенный в Ярмуте. Представители соперничавших торговых городов немедленно затеяли драку, что было в порядке вещей – между матросами из Ярмута и Пяти Портов[21] постоянно вспыхивали ссоры. На этот раз конфликт удалось быстро погасить, и в конце первой декады июня путешественники благополучно высадились в порту Бордо. Оттуда Эдуард с матерью, братом и архиепископом в сопровождении пышной свиты отправился в Бургос, куда прибыл 5 августа.

Заслужить уважение Альфонсо X было делом нелегким – король считался одним из образованнейших людей своего времени. Он поощрял переводы с арабского и латыни на кастильский, изучал мавританскую и еврейскую культуру Пиренейского полуострова, покровительствовал астрономам и математикам, инициировал составление «Всеобщей хроники», описывавшей историю мира с древнейших времен, сам сочинял музыку. Тем не менее Альфонсо остался вполне доволен знакомством с Эдуардом, из чего можно однозначно сделать вывод, что наследник английского престола также был образован изрядно.

Точных данных о полученном им образовании нет, но можно предполагать с большой степенью достоверности, что принц умел читать и писать. Говорил он на принятом в среде английской аристократии англо-нормандском диалекте французского языка, но при этом свободно общался по-английски, без проблем понимал латынь. Благодаря своим наставникам Эдуард глубоко изучил право. Он много путешествовал по стране, регулярно посещая Вудсток, Оксфорд, Сильверстоун, Гилфорд, Хейверинг и Гиллинхэм в Дорсете, где у него были свои собственные апартаменты. Наследник английского трона превосходно исполнял все рыцарские упражнения, прекрасно ездил верхом, виртуозно владел разнообразным оружием. Излишне, наверное, упоминать, что он был весьма искушен в охоте, которая давно стала его любимым развлечением.

Эдуард заслужил расположение будущего тестя, но, что гораздо важнее, глубокой симпатией друг к другу прониклись жених с невестой. И это тоже косвенно свидетельствовало о немалых личных достоинствах принца. Элеонора Кастильская происходила из гордой и могущественной семьи. Ее прадед вел армии крестоносцев Северной Испании к великой победе при Лас-Навас де Толоса. Ее отец вернул в лоно христианства Кордову, Севилью и Кадис. Сама она была весьма образованной женщиной, увлекалась чтением рыцарских романов, отдавая предпочтение артуровскому циклу, общалась с поэтами и музыкантами. Жирар Амьенский в 80-х годах XIII века посвятил ей свой роман «Эсканор», также повествовавший о рыцарях легендарного короля Артура.

* * *

1 ноября 1254 года Эдуард сочетался браком с Элеонорой Кастильской, дочерью короля Фернандо III, в аббатстве Санта-Мария-ла-Реаль-де-лас-Уэльгас. Этот знаменитый монастырь был основан в 1187 году Альфонсо VIII по пожеланию его жены Элеоноры Английской – дочери короля Англии Генри II Короткой Мантии и Алиеноры Аквитанской.

В качестве свадебного подарка Генри III подтвердил право своего сына на владение герцогством Аквитанским в качестве апанажа[22]. Помимо этого, Эдуард получил в управление Ирландию (за исключением земель, принадлежавших королевским фаворитам Лузиньянам и королевскому юстициарию Роберту Валерану), графство Честерское, а также несколько замков в Уэльсе, Линкольншире и Хемпшире. Это гарантировало принцу суммарный доход в размере 10 тысяч фунтов в год.

Таким образом, задолго до достижения совершеннолетия Эдуард стал правителем обширных владений и был посвящен в рыцари самим королем Кастилии. Хронист Мэтью Парижский с изрядной долей ехидства писал: «И немедленно владыка король Англии пожаловал сыну своему и жене его Гасконь, Ирландию, Уэльс, Бристоль, Стэнфорд, Грантэм – столь много, что сам стал выглядеть корольком изувеченного королевства»[18].

Впрочем, несмотря на широкий жест, отказываться от значительной части своих владений Генри III вовсе не собирался. Вероятно, с ним случился очередной приступ необъяснимой жадности, периодически накатывавшей на короля. Как и прежде, никаких титулов Эдуард не получил, и его официальное титулование осталось неизменным: Edwardus primogenitus filius et heres domini Henrici regis Anglie illustris – Эдуард, первородный сын и наследник Генри, славного короля Англии. Он не стал, как того можно было ожидать, ни герцогом Аквитанским, ни лордом Ирландии, ни даже графом Честерским. А ведь традиция наделять детей титулами в Англии к тому времени уже сложилась – Ричард Львиное Сердце до своего вступления на трон именовался герцогом Аквитанским, а его младший брат, будущий Джон Безземельный, – лордом Ирландии.

На формально дарованных ему землях Эдуард не имел полной власти. Даже в палатинате[23] Честер король ограничивал полномочия сына, и близко не обладавшего такими же владетельными правами, как, скажем, князья-епископы Даремские[24] в своем палатинате. Принц не мог даже назначать должностных лиц без согласования с отцом.

Особенно неважно обстояли дела с Ирландией, где влияние Эдуарда было еще меньше – практически ничтожно. Ведь остров лишь номинально представлял собой собственность английской короны, и ее власть едва ли признавалась половиной земель. Обосновавшиеся в Ирландии англо-нормандские магнаты – такие как Фицджералды лорды Оффалийские, Батлеры Килдерские, Фицтомасы Десмондские, – изначально призванные насаждать английские законы и правосудие, контролировали очень ограниченную территорию. При этом даже среди них находились «вольнодумцы» – например коннахтские Бёрки, – которые проникались ирландским духом и традициями настолько, что становились ирландцами больше, чем сами ирландцы, как часто бывает с неофитами. Значительная часть острова по-прежнему оставалась под властью вождей местных кельтских кланов.

Управлять такой страной было делом не только хлопотным, но и опасным. Недаром Лоуренс Самеркот, один из служащих королевского казначейства в Ирландии, у которого как раз в то время закончился срок службы, писал королю: «Посылайте мне преемника с тем, чтобы он прибыл сюда своевременно. Ибо знайте точно, что после дня Марии Магдалины никакое, даже самое важное дело не заставит меня вернуться в Ирландию, пусть мне и будут выдавать ежегодно в два раза больше денег на расходы. Обо всем я доложу вам лично, если даст Господь. И когда я прибуду в Англию, то можете поступать со мной как вам заблагорассудится. Я готов скорее отправиться в тюрьму, чем в Ирландию…»[19]

После того как Генри III передал Ирландию своему сыну, знать острова, как и остальное его население, с нетерпением ожидала прибытия нового владыки – кто с надеждой, кто со страхом, кто с неприязнью. Однако Эдуард ограничился лишь тем, что с одобрения отца назначил юстициарием Ирландии Ричарда де Ла Рошеля, и на этом его заботы о дальнем и беспокойном владении закончились. Все последующие годы он вполне удовлетворялся получением из Ирландии причитающихся ему доходов, но сам туда прибыть так и не соизволил.

* * *

Вместо того чтобы ехать в далекую беспокойную Ирландию, не сулившую в обозримом будущем ничего, кроме проблем, Эдуард надолго задержался в Гаскони. В конце ноября чета молодоженов прибыла в Байонну. Король Генри III, с переменным успехом пытавшийся умиротворить герцогство, взбаламученное жестоким правлением Симона де Монфора, уже давно вернулся в Англию. Гасконские дела утомили короля, и он искал предлог избавиться от них. А тут его как раз обуяла новая бредовая идея – отвоевать королевство Сицилия для своего второго сына Эдмунда, которому на тот момент исполнилось 10 лет.

В мае 1255 года Генри III официально заявил, что берет на себя обязательство организовать сицилийскую экспедицию и обеспечить ее финансирование. Король пообещал папе Александру IV выделить на эти цели 135 541 марку – сумма ошеломляющая, если учесть не самое блестящее состояние английских финансов и скромный годовой доход короны. Шли месяцы, но выполнять свои обещания Генри III не торопился. Да это было и невозможно в принципе – королевская казна испытывала острую нехватку средств.

Задачу по наведению окончательного порядка в Аквитании и подчинению местных сеньоров он ничтоже сумняшеся возложил на плечи юного сына. Эдуард сразу понял, что ему придется нелегко. То, с чем принц столкнулся, только начав разбираться во внутренних делах герцогства, являло собой значительный контраст по сравнению с тем, к чему он привык дома. Аквитания давно уже находилась в руках англичан, но ее жители не имели представления о централизованном устройстве, которым отличалась Англия. Герцогство не было английской колонией, там действовали свои традиционные, а не английские, законы и административные порядки.

Ситуация усугублялась тем, что в отличие от других владений Аквитания представляла собой феодальный лен, который держался английскими королями от французских королей. Такая двойственность в статусе герцогства открывала перед Парижем широкие возможности по вмешательству в его дела, а гасконцам позволяла апеллировать напрямую к Парижскому парламенту, если их чем-то не устраивали решения английской администрации.

Местная знать была многочисленной, в высшей степени заносчивой, эгоистичной и задиристой. Большинство ее составляли малоземельные и бедные сеньоры, что во многом объяснялось традицией деления наследства между несколькими претендентами. Кроме того, значительная часть земель выпадала из системы феодальных держаний, поскольку входила в состав обширных церковных имений. Да, существовало несколько действительно великих сеньоров, среди которых выделялись богатством Гастон виконт де Беарн и Аманье д’Альбре. Однако таких было немного, и в склочности они ничуть не уступали своим более бедным собратьям. Неудивительно, что национальные особенности местного населения сильно разочаровали Эдуарда. Он писал: «Репутация гасконцев весьма страдает, поскольку все то, что они при заключении сделок предлагают, обещают и исполняют, весьма зыбко и переменчиво»[20].

Главным источником доходов Гаскони, как и в древние времена, оставалась торговля вином, причем основная часть экспорта шла через богатейшие порты побережья – Бордо и Байонну. Их удачное расположение не оставляло шансов возможным конкурентам. В частности, Бордо находился в Жиронде – эстуарии рек Гаронна и Дордонь, по которым можно было доставлять товары глубоко во внутренние континентальные районы. Гордые богатством, эти города рьяно отстаивали свои привилегии и свою независимость.

Эдуард приступил к умиротворению сеньоров, прибегая попеременно к методам кнута и пряника, но отдавая предпочтение прянику. В конце концов ему удалось утихомирить герцогство. Для достижения своей цели он использовал все средства, которые оказывались в его распоряжении – в том числе приватные переговоры и судебные процессы. Порой приходилось применять и военную силу – в июле 1255 года принц вынужден был осадить замок Грамон, где затворился Арно Гийом сеньор де Грамон, не скрывавший своей антианглийской ориентации. Карая открытых врагов, Эдуард одновременно старался укрепить лояльность тех, кто не спешил ввязываться с ним в споры и ссоры. Таких сеньоров он привлекал к себе на службу, и многие из них играли в последующие годы важную роль в его аквитанской администрации.

Опыт самостоятельного правления, приобретенный Эдуардом в Гаскони, невозможно переоценить. Юноша проявил себя умелым политиком и человеком, неплохо разбирающимся в людях. Брошенный в аквитанский омут, он не утонул, но выплыл.

* * *

В Англию Эдуард с женой вернулись в ноябре 1255 года и поселились в недавно построенном Савойском дворце в Лондоне. Там они жили постоянно, но с охотой выезжали для участия в развлечениях, на которые был щедр королевский двор. Из многочисленных рыцарских забав особенно запомнился англичанам турнир, проведенный в Блайте на неделе после Троицына дня, 4 июня 1256 года. Эдуард, гордый своим умением владеть оружием, выходил на бой в легкой броне, и ему посчастливилось избежать серьезных ранений. Однако не все участники турнира оказались столь удачливыми. Многие знатные рыцари, стремившиеся заслужить воинскую славу, были сброшены с коней и получили тяжелые травмы. Роджер де Куинси граф Уинчестерский и Роджер Бигод граф Норфолкский растянули себе связки и мускулы так, что они окончательно не зажили до конца их дней. А Уильям Лонгспе, сын знаменитого крестоносца и наследник титула графов Солсберийских, не смог оправиться от полученных ран и скончался спустя полгода после турнира.

Рыцарские забавы Эдуард любил, он с детства испытывал влечение к военному делу. Недаром стены его апартаментов и охотничьих домиков были увешаны портретами знаменитого двоюродного деда Ричарда Львиное Сердце – неутомимого воителя, всю жизнь проведшего в походах. Особенно рьяно предавался Эдуард увеселениям вроде турниров и охоты, потому что других дел у него, в общем-то, не было: Генри III по-прежнему не допускал сына до управления его собственными владениями. Вероятно, король полагал, что назначенные им люди куда лучше приглядят за землями принца, да и немалые доходы с них, прежде чем попасть к казначею Эдуарда, проходили через королевские руки.

На деле же слуги Генри подчас вели себя чрезвычайно своевольно. К примеру, в Аквитании чиновники короля чувствовали себя совершенно неподотчетными наследнику трона, которому герцогство официально было передано. Это выражалось в изъятии у населения вина сверх установленных норм. На законное возмущение такими действиями они отвечали, что это вынужденная мера для удовлетворения неотложных нужд короля.

В отчаянии гасконцы отправили своих представителей непосредственно к самому Эдуарду, который пребывал в полном неведении относительно их бед. Узнав о самоуправстве королевских слуг, принц впал в ярость. Он не побоялся предстать перед Генри III и высказать ему в лицо свои претензии. Эдуард потребовал выплаты компенсаций пострадавшим гасконцам и немедленного прекращения противозаконной практики. Король был порядком ошарашен таким неожиданным для него демаршем сына. Для порядка, конечно, он попытался притвориться возмущенным: «Глядите, как кровь моя и плоть моя выступает против меня. Глядите, не только брат мой граф Ричард раздражен и настроен против меня, но также и сын мой первородный. Глядите, как возрождаются времена деда моего Генри II, против которого дерзко восставали его собственные милые дети»[21]. Однако королю в конце концов пришлось пообещать Эдуарду, что самоуправство в Аквитании прекратится.

Проблему можно было считать улаженной, но у принца не было никаких гарантий, что она не возникнет через некоторое время вновь. Король находился далеко от герцогства и не мог постоянно контролировать действия всех своих слуг, даже если бы и хотел. А такого желания у него явно не было. Поэтому Эдуард решил укрепить свое влияние в формально принадлежавшей ему Аквитании, но таким образом, чтобы отец по возможности об этом не узнал.

За влияние в Бордо, столице герцогства, боролись две мощные политические группировки. Одну возглавлял Гайар дель Солер, другую – Жан Колом. Симон де Монфор заставил их поумерить пыл и притихнуть, однако с его отъездом они вновь подняли головы. Если Генри III был уверен, что наилучшим решением будет лавировать между этими партиями и довольствоваться выгодной ролью посредника, то Эдуард считал иначе. Он хотел сделать ставку на одну из сторон и за спиной отца заключил 9 сентября 1256 года договор с семейством Солеров. По условиям сделки Гайар дель Солер получал поддержку принца в борьбе за полный контроль над Бордо, но за это брал на себя следующие обязательства: построить в городе новый замок, не заключать мира с врагами Эдуарда и не допускать заключения представителями рода Солеров браков без одобрения принца.

Поскольку Генри III, ничего не подозревая, продолжал проводить свою отстраненно-примиренческую политику, Эдуарду приходилось действовать очень осторожно, чтобы не вызвать подозрений у королевского сенешаля Гаскони, которым в то время был Стивен Лонгспе, дядя смертельно раненного на Блайтском турнире рыцаря. Именно поэтому рассчитывать на быструю победу в тайном соперничестве с отцом ему не приходилось.

* * *

Кроме герцогства Аквитанского принцу было пожаловано и другое значительное владение, которое располагалось на западе Англии. Помимо пограничного палатината Честер оно включало в себя изрядную часть Уэльса, отвоеванную англичанами в течение долгих веков у валлийских князей. В нее входили Четыре кантрева[25] – обширная территория на севере, граничившая с Гуинетом, а также исторические области на юго-западе – Кардиган и Кармартен.

Поскольку эти земли лежали не где-то за морями, а в непосредственной близости от Англии, король с большей охотой вмешивался в вопросы управления ими, ибо считал себя опытным политиком и администратором. Генри III даже смог добиться некоторых успехов, которыми был обязан не столько собственной ловкости, сколько слабости валлийцев: серьезного сопротивления они до поры до времени оказать просто не могли. Ливелин ап Иорверт Великий, могущественный и одаренный многими талантами князь Уэльса, умер в 1240 году. В последующие шесть лет скончались и все его дети, после чего раздробленное княжество перешло по наследству к внукам – Оуэну, Ливелину, Давиду и Родри.

Эти четверо самых влиятельных валлийских князей не слишком ладили между собой, даже находясь в столь близком родстве. Поэтому им трудно было противостоять королю Англии, единой и гораздо более сильной страны. Генри III требовал оммажа[26] от всей валлийской знати, а также их формального отказа от претензий на земли между реками Ди и Конви. Он распространил на Четыре кантрева юрисдикцию суда графства Честер, а в Кардигане и Кармартене учредил местные судебные органы. Ничего не предвещало кризиса. Напротив, по всем соображениям Уэльсу грозила дальнейшая фрагментация: там не существовало законов, концентрирующих все наследство в руках старшего сына, и феодальные лены с каждым новым поколением все больше дробились и мельчали.

Эдуард благоразумно не становился королю поперек дороги, поскольку плести интриги под самым его носом было по меньшей мере неумно. Почти все должностные лица, управлявшие от лица принца Честером и Уэльсом, были королевскими ставленниками. Эдуард, конечно, мог попытаться самостоятельно назначать своих людей на ключевые посты, но они получили бы полномочия только после утверждения их кандидатур королем. Естественно, принц был крайне недоволен своим зависимым положением, но не собирался открыто выступать против отца, хранил ему верность, несмотря на растущую непопулярность правления Генри III, и регулярно принимал участие в королевском совете.

Эдуард ограничился лишь кратким визитом в свои западные владения и администрацию, назначенную королем, менять не стал. Он вынужденно позволял продолжать в Уэльсе политику, на его взгляд, не самую разумную – то есть безапелляционно навязывать валлийцам английскую систему права и облагать их тяжелыми налогами. Эта политика, вкупе с недипломатичностью Джеффри де Лэнгли и Уильяма де Уилтона, главных исполнителей королевской воли в Уэльсе, вскоре привела к беде. Долго копившееся народное негодование в 1256 году выплеснулось через край, и валлийцы восстали против нововведений, насаждаемых завоевателями. Вспыхнуло восстание.

Когда Эдуард обратился за помощью к королю, самым непосредственным образом ответственному за плохое управление провинцией, тот предпочел умыть руки. Он заявил сыну: «При чем тут я? Земля твоя согласно моему пожалованию. Примени в первый раз силу, стяжай славу в юности, чтобы впредь враги тебя боялись. У меня же есть другие дела, которыми я должен заниматься»[22].

### Глава вторая. Придворные интриги

Пока король Англии и его наследник выясняли между собой, кто должен тушить вспыхнувший в Уэльсе пожар, один из четверых внуков Ливелина ап Иорверта Великого – Ливелин ап Грифит князь Гуинета решил обернуть народный гнев себе на пользу. Во главе многочисленных повстанческих отрядов он стремительно атаковал земли, расположенные к востоку от Конви, и буквально за неделю захватил все Четыре кантрева. Его армия дошла почти до самого Честера, не встретив сопротивления нигде; лишь гарнизоны замков Деганви и Дисерт затворили перед ордами валлийцев ворота. Воодушевленный легкими победами над малочисленным противником, в декабре 1256 года Ливелин бросил войска на юг. Он без особого труда покорил Мерионет и Кередигион, отобрал замки Диневаур и Каррег-Кеннен у Риса Вихана – одного из немногих князей Дехейбарта, сохранившего лояльность английскому королю и не перешедшему на сторону.

Затем Ливелин ап Грифит вторгся непосредственно во владения английских лордов Уэльской марки[27]. Он захватил Кардиган, принадлежавший принцу Эдуарду, отобрал Гуртейрнион и земли по верховьям реки Уай у сэра Роджера де Мортимера Уигморского, вторгся в долину Северна, бросив тем самым вызов Ричарду де Клэру графу Глостерскому, и разорил маноры Джона Лестрейнджа, причинив ему ощутимый ущерб. В результате своего похода Ливелин сумел консолидировать под своей властью обширные территории, которыми правил железной рукой. Его оплотом было наследственное владение Гуинет – древнее княжество, располагавшееся на северо-западе Уэльса и включавшее также большой остров Англси (по-валлийски Мона). Центральные области находились под управлением либо наместников Ливелина, либо его вассалов.

Для того чтобы разгромить Ливелина, у Эдуарда не хватало ни сил, ни средств. Генри III не только устранился от решения созданной им же самим проблемы, но и сыну помогать не собирался – предложенные принцу 500 марок можно расценить разве что как насмешку. Эдуарду пришлось самостоятельно изыскивать средства. Он обратился к дяде Ричарду графу Корнуоллскому, который одолжил ему куда более внушительную сумму в 4000 марок. В том же году принц занял 1000 фунтов у Бонифаса Савойского, архиепископа Кентерберийского, и в погашение долга тут же передал ему право получать доходы от манора Илэм в течение пяти лет. Кроме того, Эдуард даровал жителям Бристоля право оставлять себе городские доходы в течение четырех лет в обмен на единовременную выплату 1600 марок.

За 6000 марок он продал своей матери Элеоноре Прованской и ее дяде Пьеру Савойскому опекунство над наследством Роберта де Феррерса графа Дербийского, полученное в свое время от отца. На самом деле, принц не прогадал на этой сделке, поскольку реализовал свое право за приличную цену, одновременно избавившись от хлопот по управлению имуществом. Правда, этим действием он заслужил стойкую ненависть Роберта, которому до вступления в права наследства оставалось три года и который до конца своих дней был в числе самых непримиримых врагов Эдуарда.

Остальные деньги, необходимые для ведения войны, принц также нашел в своем хозяйстве. Ведь если считать исключительно по размеру владений, а не по их доходности, и оставить за скобками его весьма непрозрачные взаимоотношения с управляющими, назначенными королем, он являлся самым крупным землевладельцем Англии того времени. Однако более-менее точно оценить размеры его доходов не представляется возможным, поскольку финансовых документов, способных пролить свет на этот вопрос, до нашего времени почти не дошло. Сохранились только записи одного-единственного аудита небольшой части собственности принца, проведенного в Бристоле в 1257 году. Из этих отчетов можно с достоверностью сделать лишь два вывода. Во-первых, маноры Эдуарда управлялись достаточно сурово – судебные доходы, как правило, в два раза превышали доходы от продажи зерна. Во-вторых, достаточно эффективно, так как не было выявлено существенных задолженностей и расходы повсеместно не превышали доходов.

Попытки подсчитать ежегодные поступления в казну Эдуарда, к сожалению, базируются только на предположениях и допущениях. Исследователи приводят разные цифры – от 6000 до 7800 фунтов в год, но вряд ли этим данным можно доверять. Понятно лишь, что даже завышенная сумма сильно недотягивает до тех 10 тысяч фунтов, которые Генри III обязался обеспечивать сыну в качестве свадебного подарка.

В начале июня 1257 года войско, снаряженное принцем, вступило в Кармартен. Сам Эдуард с английской армией не пошел, поручив командование Стивену Бозану. Главной задачей кампании был возврат Рису Вихану владений, отнятых Ливелином. Однако на берегах реки Тиви недалеко от города Ландейло валлийцы ощутимо потрепали английскую армию. Видя, что фортуна явно не на стороне англичан, Рис Вихан не выдержал и изменил им, переметнувшись на сторону своего обидчика Ливелина ап Грифита. Сразу же после этой измены Стивен Бозан был захвачен врасплох неожиданной атакой валлийцев, был разбит и сам погиб в бою.

Новость о бесславном провале экспедиции в Кармартен вывела Генри III из состояния индифферентности. Он осознал, наконец, что игнорирование опасности вовсе не тождественно избавлению от нее, и на 1 августа 1257 года назначил сбор феодального ополчения в Честере. Эдуард был глубоко возмущен тем, что отец не поддержал его с самого начала восстания и не обеспечил адекватными ресурсами для ведения войны. Поэтому он поначалу наотрез отказался участвовать в новой кампании и даже заявил во всеуслышание о том, что лучший способ восстановить мир на западе – оставить Уэльс валлийцам. В конце концов его все-таки уговорили присоединиться к войску, и Эдуард крайне неохотно встал под королевские знамена. С ним отправились некоторые его друзья, включая Роберта де Аффорда, владельца богатых маноров в Саффолке.

Поход в Уэльс оказался совершенно бессмысленным и неэффективным во многом потому, что Бог не наградил короля Генри III талантами полководца. Армия двинулась из Честера вдоль северного побережья и дошла до деревушки Деганви в устье реки Конви. Тут дала о себе знать небрежность в организации экспедиции – у войска кончилось продовольствие, которое везли в обозе, а дополнительные припасы из Ирландии так и не прибыли. Англичанам не оставалось ничего другого, кроме как спешно ретироваться. Отход армии обернулся настоящей катастрофой: воины Ливелина висели буквально на плечах отступавших войск, безжалостно вырезая всех отставших и отбившихся от основных сил. Отрицательный опыт – тоже опыт, и впоследствии Эдуард смог избежать ошибок, допущенных в этой провальной кампании, которая закончилась подписанием унизительного перемирия.

* * *

Очень тяжелым выдался для Англии 1258 год. Последствия бунта в Уэльсе, во главе которого встал грозный Ливелин ап Грифит, стали только одним из несчастий, обрушившихся на королевство. Затянувшаяся морозная зима вызвала массовый падеж сначала овец, а затем и крупного рогатого скота. Страну поразили голод и мор из-за гибели озимых. Цены на продовольствие взлетели до небес – в особенности подорожало ставшее дефицитом зерно. Некоторые современные ученые считают, что виновником поразивших Англию и другие страны Европы бедствий стал далекий вулкан Самалас на острове Ломбок. Его мощнейшее извержение выбросило в атмосферу более 40 кубических километров вулканического пепла и серы, что уничтожило местную цивилизацию и изменило погоду даже в самых отдаленных частях света. Впрочем, эту точку зрения поддерживают далеко не все исследователи.

Папа Александр IV, сидя в далеком Витербо, не нашел более удобного момента для того, чтобы прозрачно намекнуть королю Генри III на грозящие тому интердикт[28] и отлучение от церкви в случае неисполнения взятых на себя финансовых обязательств в отношении Сицилии. Угроза была не пустым звуком, и король Англии не осмелился испытывать судьбу в прямом противостоянии с папой. Он попытался убедить знать, что обещанную Святому престолу сумму так или иначе придется собрать. На фоне серьезных потрясений, которые и так переживала страна, ожидаемо неприятный исход затеянной королем три года назад авантюры стал последней каплей, переполнившей чашу терпения английских баронов.

Знать давно тяготилась бездарным правлением Генри III, а в последнее время авторитет короны пал столь низко, что уже не мог сдерживать общее недовольство. Резко обострилась и межфракционная борьба при английском дворе, которая не затихала несколько десятилетий, но велась до сих пор по большей части подковерно. Помимо Симона де Монфора с его приспешниками на государственные дела оказывали огромное влияние родственники Элеоноры Прованской, прибывшие вместе с ней в 1230-х годах из Савойи. По месту происхождения их обычно именовали савоярами. Эту могущественную группу возглавлял дядя королевы Пьер Савойский, получивший от короля Ричмонд, а от народа прозвище «Маленький Шарлемань»[29] за свое властолюбие. В число савояров входили также его братья – Бонифас, ставший архиепископом Кентерберийским, и Филипп, архиепископ Лионский. В свое время они пытались обрести покровителя в лице французского короля Луи IX, женатого на другой их племяннице Маргарите, однако тот не счел нужным привечать их при парижском дворе. С тем большим энтузиазмом савояры ухватились за возможность утвердиться в качестве приближенных английского короля, над которым сумели приобрести определенную власть. Самолюбивые, не слишком щепетильные, но при этом весьма способные и энергичные, они стремились играть главную роль в управлении Англией.

Еще одну фракцию образовали сводные братья короля – выходцы из Пуатье. Они именовались лузиньянами по имени их родового замка. Изабелла Ангулемская, мать короля Генри III и вдова Джона Безземельного, вторым браком вышла замуж за Юга Х сира де Лузиньяна и графа де Ла Марша. Младшие отпрыски этого союза бежали из Франции после того, как провинция Пуату была завоевана королем Луи IX, а бездарно проведенная кампания под командованием Генри III не смогла предотвратить аннексию.

В результате лузиньяны осели в Англии, где с большим почетом были приняты королем, чувствовавшим себя в некоторой степени виноватым в их неурядицах. В отличие от старшей ветви, они приняли родовое имя де Валансов, под которым и вошли в английскую историю. Генри III посвятил Гийома де Валанса сеньора де Монтиньяка в рыцари и устроил его брак с наследницей графов Пемброкских. Правда, согласно английским законам к Гийому этот титул не перешел, но зато пуатевинец стал владельцем множества маноров и замков в Уэльской марке. Его брат Эмер де Валанс был рукоположен в епископы Уинчестерские. Не обделил король должностями и оставшихся двух братьев – Ги и Жоффруа.

Лузиньяны не обладали таким доминирующим влиянием при дворе, как савояры, но непомерные амбиции и безжалостность к недругам делали их чрезвычайно опасными соперниками как для родственников королевы, так и для Симона де Монфора. Всеобщую ненависть к этой клике неанглийского происхождения вызывала безрассудная щедрость, с которой Генри III раздавал им деньги и должности. Эта ненависть беспрерывно подпитывалась нарочитой демонстрацией лузиньянами своей неприкосновенности и неподсудности: король отказывался рассматривать любые жалобы на друзей, хотя их безобразные выходки заслуживали самого строгого осуждения.

* * *

Савоярам и лузиньянам было тесно при дворе, и они постоянно враждовали, хотя их противостояние не оказывало до поры до времени заметного влияния на государственные дела. Порой доходило и до вооруженных стычек. Так, однажды банда приспешников де Валансов напала на дворец Ламбет – лондонскую резиденцию Бонифаса, архиепископа Кентерберийского, дяди королевы. Это был не просто акт устрашения – дворец разграбили подчистую, похитив значительную сумму денег, вынеся хранившиеся там драгоценности и столовую утварь. Король в очередной раз не стал преследовать и наказывать преступников, что было расценено всеми, как прямое нарушение Великой хартии вольностей, запрещавшей отказывать в правосудии кому бы то ни было или препятствовать его отправлению.

Принца Эдуарда, сколько он себя помнил, всегда окружали савояры. Пьер д’Эгебланш епископ Херефордский, прибывший в Англию в свите покойного ныне Гийома Савойского, вел переговоры о его браке. Пьер Савойский служил советником Эдуарда в Гаскони. Очень важной фигурой в окружении наследника были савояры Эбле де Монц, Амбер де Монферран, Жоффруа де Женевиль и Гийом де Салан. Но принц рос, мужал и в конце концов его стала тяготить постоянная опека со стороны родственников матери, а действия навязанных ему «советников», не считавших нужным давать в них кому-либо отчет, вызывали с трудом сдерживаемый гнев.

Комментарии

1

Высокое Средневековье – исторический период между Ранним и Поздним Средневековьем, охватывающий примерно XI–XIII века.

2

«Ибо, если с зеленеющим деревом это делают, то с сухим что будет?» (Лук. 23:31).

3

Все цитаты из поэм, хроник и документов даются в переводе автора.

4

Это прозвище дано королю в начале XVII века выдающимся елизаветинским юристом Эдуардом Коком в честь Юстиниана I Великого – византийского императора, правившего с 527 до 565 года, автора знаменитого Кодекса Юстиниана.

5

Пс. 1:2.

6

Генри III (Генрих) Уинчестерский (1207–1272), король Англии (1216–1272) из Анжуйской династии. Автор является принципиальным противником устоявшейся традиции «латинизировать» имена европейских монархов – Генрих, Иоанн, Людовик и т. д. – независимо от их реального произношения.

7

Примас (англ. primate) – титул епископа, имеющего старшинство перед всеми остальными епископами в какой-либо территориальной церкви и осуществляющего надзор над прочими священниками на подведомственной ему территории. Примасом всей Англии именуется архиепископ Кентерберийский, примасом Англии – архиепископ Йоркский.

8

Этот день празднуется 20 января.

9

Слово «барон» (англ. baron) в английском языке имеет несколько значений. С одной стороны, оно обозначает низший титул пэра, с другой – собирательно крупных вассалов короля. Именно во втором смысле слово «бароны», как правило, употребляется в этой книге, поскольку в первом значении в те времена чаще использовался термин «лорд».

10

Анжуйская династия английских королей (англ. Angevins) вела свое происхождение от Жоффруа V графа д’Анжу, чьим правнуком был Генри III. Более известна как династия Плантагенетов (англ. Plantagenets).

11

Слова из католического гимна «Королевские восхваления» (лат. Laudes Regiæ): «Христос побеждает, Христос царствует, Христос владычествует».

12

Ла-Манш (фр. la Manche) – французское название пролива, отделяющего Англию от континента. Англичане называют его Английским каналом (англ. English Channel).

13

Констебль (англ. constable) – термин в средневековой Англии многозначный. Констебль – должностное лицо, обязанное следить за порядком в городе и на дорогах. Констебль замка – военно-административная должность коменданта, управляющего замком на время отсутствия в нем хозяина.

14

Церковь аббатства была разрушена по приказу «доброго короля» Генри VIII Тюдора во время инициированной им секуляризации монастырей.

15

Михайлов день (англ. Michaelmas) – день святых Михаила, Гавриила и Рафаила, празднуется 29 сентября. Этот день в средневековой Англии отмечал конец сельскохозяйственного года, когда урожай уже был собран, а бейлифы и чиновники короны на местах подсчитывали расходы и доходы.

16

Молитва об исцелении больных.

17

В XIII веке термины «Аквитания», «Гиень» и «Гасконь» были фактически синонимами и обозначали владения английской короны на юго-западе Франции. Однако Гасконь на деле составляла лишь южную часть Аквитании, пусть и значительную по размеру. Названия «Гасконь» и «Аквитания» чаще использовались англичанами, «Гиень» – французами.

18

Трувер (фр. trouvère) – поэт и музыкант в XII–XIII веках, писавший свои произведения на северофранцузском диалекте – языке «ойль» (langue d’oïl), в котором «да» произносилось как oil в отличие от южного oc (поэтому юг Франции называли Лангедоком). Труверы – северный вариант окситанских трубадуров.

19

Шериф (англ. high sheriff) – должностное лицо, представляющее в графстве власть короля. Шерифы блюли экономические и финансовые интересы короны, отвечали за сбор налогов и соблюдение королевского мира, в том числе за поимку и арест преступников.

20

Эдмунд (1245–1296), 1-й граф Ланкастерский (с 1267) и 1-й граф Лестерский (с 1265), 2-й сын короля Генри III; носил прозвище Crouchback, этимология которого окончательно не выяснена: долгое время считалось, что оно означало Горбатый (от англ. Crook back), существовало также мнение, что оно означало Раболепный (от англ. Сrouch), однако последнее время приобрела популярность теория, что на самом деле его прозванием было Крестоносец (от англ. Сross back). В пользу последнего варианта свидетельствовало участие Эдмунда в Девятом крестовом походе 1271–1272 годов в Палестину.

21

Пять Портов (англ. Cinque Ports) – историческое название военного и торгового союза портовых городов графств Кента и Сассекса, расположенных на побережье Ла-Манша в самом удобном месте для переправы на континент; в их число входили Хестингс (Гастингс), Нью-Ромни, Хайт, Дувр и Сандвич; союз также поддерживали два «древних города» – Рай и Уинчелси.

22

Апанаж (фр. apanage) – выделение имущества, титула, должности и пр. в качестве владения члену королевской семьи. Система получила наибольшее распространение во Франции.

23

Палатинат (англ. palatinate) – наследственное держание, чей владелец обладал в его пределах особыми полномочиями и высокой степенью автономности от верховной власти.

24

Князь-епископ Даремский (англ. Prince-Bishop of Durham), помимо того, что являлся епископом Даремской епархии, обладал светской властью над палатинатом Даремским, в пределах которого его полномочия были практически равны королевским.

25

Четыре кантрева – территория на севере Уэльса между реками Конви и Ди, по-валлийски называлась Берведулад, или Средиземье, состояла из кантревов Тегейнгл, Дифрин-Клуйд, Рос и Ривониог. Кантрев (валл. cantref) – территориальная единица средневекового Уэльса, подразделявшаяся на более мелкие коммоты (валл. cwmwd).

26

Оммаж (фр. hommage, англ. homage) – церемония, во время которой вассал выражал покорность своему сеньору и приносил ему вассальную присягу, получая взамен феодальный лен в качестве зависимого владения.

27

Лорды марки (англ. Marcher Lords) – англо-нормандские лорды, получившие от короля владения на границе с Уэльсом (в Уэльской марке). Исторически они были обязаны защищать королевство от валлийских набегов и постепенно колонизировать новые территории, для чего наделялись особыми привилегиями и гораздо большим, чем у прочих лордов, объемом власти, включая расширенные судебные полномочия. Кроме Уэльской марки, существовала также Шотландская марка – соответственно, расположенная вдоль границы с Шотландией.

28

Интердикт (от лат. interdictum) – запрет на участие определенным лицам или даже целым странам на проведение церковных обрядов и служб или объявление этих обрядов недействительными на определенных территориях.

29

Шарлемань (Charlemagne) или Карл Великий – король франков (768–814), император Запада с 800 года, выдающийся полководец и государственный деятель.

Примечания

1

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. V. L., 1880. P. 598.

2

The Chronicle of Pierre de Langtoft / Ed. T. Wright. Vol. II. L., 1868. P. 326—27.

3

Stubbs W. The Constitutional History of England. Vol. II. Oxford, 1896. P. 109.

4

Stuart Ch. Havelok the Dane and Edward I in the 1290s // Studies in Philology. Vol. 93. № 4. University of North Carolina. Chapel Hill, 1996. P. 352.

5

Bennett А. The Windmill Psalter: The Historiated Letter E of Psalm One // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. Vol. 43. L., 1980. P. 64.

6

The Chronicle of Bury St Edmunds, 1212–1301 / Ed. A. Gransden. Edinburgh – London, 1964. P. 117.

7

Chronicles of the Reigns of Edward I and Edward II / Ed. W. Stubbs. Vol. II. L., 1882. P. 13.

8

The Chronicle of Pierre de Langtoft / Ed. T. Wright / Vol. II. L., 1868. P. 134—35.

9

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. III. L., 1876. P. 336—37.

10

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. III. L., 1876. P. 540.

11

The Chronicle of Florence of Worcester / Tr. T. Forester. L., 1854. P. 321—22.

12

Close Rolls of the Reign of Henry III, 1237–1242. Nendeln, 1970. P. 442.

13

Close Rolls of the Reign of Henry III, 1237–1242. Nendeln, 1970. P. 476.

14

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. IV. L., 1877. P. 639.

15

Close Rolls of the Reign of Henry III, 1247–1251. Nendeln, 1970. P. 452.

16

Calendar of the Liberate Rolls, 1251–1260. Vol. IV. L., 1959. P. 23.

17

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. III. L., 1876. P. 383.

18

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. V. L., 1880. P. 450.

19

Royal and Other Historical Letters Illustrative of the Reign of Henry III / Ed. W. W. Shirley. Vol. II. L., 1866. P. 119.

20

Foedera, Conventiones, Literae, et Cujuscunque Generis Acta Publica (etc) / Comp. T. Rymer / Vol. I. Pars II. L., 1816. P. 554.

21

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. III. L., 1876. P. 539.

22

Matthaei Parisiensis. Monachi Sancti Albani, Chronica Majora / Ed. H. R. Luard. Vol. III. L., 1876. P. 614.