Мария Воронова
Станция «Звездная»

В коллаже на обложке использованы фотографии:

© Roman Samborskyi, LightField Studios, dimbar76, O.V.D. / Shutterstock.com

Используется по лицензии от Shutterstock.com

© М.В. Виноградова, текст, 2022

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

Предисловие

Дорогие читатели! Хочу вам признаться, что мой любимый персонаж – доктор Ян Александрович Колдунов. Впервые он появляется в книге «Повод для знакомства» разочарованным сорокалетним циником, опытным хирургом с разрушенной карьерой, несложившейся личной жизнью и проблемами с алкоголем. У него осталось только одно положительное качество – он любит свою работу и спешит на помощь людям, и это помогает ему удержаться, а затем и выправиться, сделать шаг навстречу своей любви.

Сейчас мне хотелось бы рассказать о его молодых годах, о том, что с ним происходило сразу после окончания Военно-медицинской академии.

Ваша Мария Воронова

Глава первая

После возвращения в Ленинград Ян Колдунов поселился возле станции метро «Звездная». Теперь, чтобы попасть на службу, приходилось кататься в метро, а не просто перебегать через двор, как в былые годы, и случались дни, когда над районом висел густой тоскливый запах жженых костей с мясокомбината, но Ян все равно не жалел, что отказался от казарменной жизни, надоевшей ему за шесть с половиной лет.

Впрочем, эту квартирку в унылой пятиэтажке, похожей на коробку из-под обуви, смело можно было считать если не филиалом, то метастазом общаги Военно-медицинской академии. Пожилой ипохондрик Михаил Яковлевич сдавал курсантам свою трехкомнатную распашонку очень недорого, зато всегда имел доступ к первоклассному медицинскому обслуживанию. В одной маленькой комнатке жили Ян с второкурсником Васей Лазаревым, напротив обитал гигант Витя Зейда с молодой женой Яной, а проходная считалась общей, там ужинали и смотрели телевизор.

Витя с женой, которой Колдунов симпатизировал, как тезке, жили дружно, но странно. То уезжали к родителям Яны с твердым намерением остаться там навсегда, но через пару недель Зейда привозил заплаканную супругу обратно. Женское присутствие смягчало суровый спартанский быт молодых воинов, но стоило привыкнуть не разбрасывать носки и не материться, как Яна начинала тосковать по родителям, и чета отбывала в фамильный замок, а в комнату, чтобы не простаивала зря, поселялся Дима Лившиц – длинный, «узкий» и мечтательный пятикурсник. Первое время он по возвращении хозяев безропотно исчезал обратно в общагу, а теперь, чтобы лишний раз не гонять туда-сюда, пережидал рецидив в общей комнате на диване.

Такой кочевой жизни оставалось максимум пара месяцев, ибо в январе ожидалось появление на свет Зейды-младшего. Супруги колебались, где же им все-таки бросить якорь, а Ян вдруг понял, что перспектива делить кров с младенцем не пугает его так, как должна бы.

Да, крики, да, пеленки, да, никаких гостей и пьянок, но после шести лет скитаний начинает казаться, что семейный уют – стоящая штука, ради которой можно потерпеть. Больше того, голову начали посещать мысли, что пора бы не греться у чужого семейного очага, а зажечь свой собственный. Только трудно найти подходящую невесту, когда все силы посвящаешь работе…

Именно об этом размышлял Ян, глядя в черное декабрьское окно, в котором, как в зеркале, отражались белые шкафчики крохотной кухни, его собственная унылая физиономия и крепенький бодрый Вася с расписным чайником в руках. В отражении казалось, что жар-птица на круглом фарфоровом боку трепещет, готовясь полететь.

– Что там наши рекуррентные, не знаешь? – спросил Ян. – Определились?

– Витька вчера приходил, черепил, куда в случае чего кроватку ставить.

– Ясно, – кивнул Ян, с восторгом наблюдая, как Вася укрывает фарфоровый чайник полотенчиком.

Эта церемония была для него в новинку. Дома у родителей стоял на подоконнике белый чайник с сиротской незабудкой на боку, неиссякаемый источник заварки. Если не удавалось вытрясти ни одной капли, в чайник просто доливали кипятку раз за разом, пока из чуть сколотого носика не начинало вытекать что-то совсем бесцветное. Тогда папа гордо заявлял «свежака заварю!» и удалялся в туалет вытряхивать чаинки.

Покинув родительский дом, Ян перешел на пакетики, какие дают в поездах. Чай из них сильно отдавал бумагой, но Яну было в принципе без разницы, горячий да и ладно.

Вася Лазарев же подходил к делу основательно, как японская гейша. Тщательно мыл чайник, ошпаривал его кипятком, а заварку не сыпал на глазок прямо из пачки, как любой нормальный человек, а отмерял по правилу – одна ложка на человека и одна на чайник. Залив кипяток, ждал ровно пять минут, пока настоится. Раньше у них была баба на чайник, но Дима Лившиц по пьяни сжег ей подол, и теперь Вася поневоле обходился полотенцем. Вася и наполнил кружку Яна, жеманно придерживая крышечку чайника средним пальцем.

Ян положил себе две ложки сахару, энергично размешал и пригубил. Чай был ровно такой, как надо, горячий, но не обжигающий, темный, терпкий и пах летом. Божественный напиток, но Колдунов знал, что сам себе такой заваривать не будет. За шесть лет учебы в академии и за полгода командировки в Афган он совсем отвык от уютных домашних радостей.

– Надо будет скинуться им на рождение ребенка, так что ты всю стипендию не пропивай, – сказал Вася.

– Само собой.

Послышался стук входной двери, и на пороге показался Лившиц.

– Ховайся, пацаны, – меланхолически произнес он, – к нам едет батя Зейды.

– С Зейдой?

Лившиц кивнул.

– Я понял, – Вася стремительно вскочил из-за стола и скрылся в комнате.

Ян нахмурился:

– Что такое?

Дима с самым загадочным видом посмотрел в потолок и ничего не сказал.

Не прошло и минуты, как Вася выскочил из комнаты в джинсах, лет пять назад пошитых в каком-нибудь подпольном цехе славного города Владивостока, и, обуваясь, спросил:

– Яныч, идешь?

– Да в чем дело? – Колдунов никак не мог понять, в чем дело. – Зачем уходить? Я его как-то видел, вроде милейший дядечка.

– Ну да, мировой мужик, но ровно до тех пор, пока ты не откажешься с ним пить. Тогда это страшный человек, – Вася быстро застегнул «молнию», выпучил глаза и повторил: – Страшный!

– Да?

– Пока не напоит, не отстанет. Короче, если хочешь очнуться через неделю в незнакомом тебе месте, оставайся, а я пошел.

– Нет, погоди, – Ян поднялся, – Дим, ты с нами?

– А я, пожалуй, останусь, – Лившиц томно потянулся и снял шинель.

Надев ботинки, Ян сдернул с вешалки куртку и побежал вслед за Васей.

На улице было темно, серо и промозгло, словом, обычно для любого времени года в Ленинграде, не исключая лето. В глубоких черных лужах отражались городские огни, на газонах подмерзала раскисшая земля с островками ржавой пожухлой травы и горками сгнивших листьев, редкие снежинки оседали на этот мрачный пейзаж и медленно таяли, искрясь в свете фонарей. Похоже было на хлеб с горчицей, чуть присыпанный солью, и Яну захотелось есть.

– Ну что, в Яму? – сказал Вася, поправляя свою меховую шапку невыразимо желтого цвета.

Колдунов был убежден, что знаменитая Васина шапка в точности воспроизводила масть буланого конька, на котором Д’Артаньян прибыл покорять Париж, да и сам Вася, под стать юному гасконцу, был сметлив, отважен и горяч, хотя уже не так юн. Его путь в науку оказался извилист и тернист, так что, будучи ровесником Колдунова, он учился только на втором курсе. После медучилища Лазарева призвали в армию, он служил фельдшером на подводной лодке, где и зародилась его дружба с Витей Зейдой, потом остался сверхсрочником и так бы, наверное, и служил до пенсии, но на лодке произошла авария, во время которой Вася действовал смело и решительно. Его хотели наградить орденом, но быстро передумали, потому что хоть Вася герой, но лодка затонула из-за разгильдяйства экипажа, а подводная лодка – оружие коллективное, так что нечего тут. Все виноваты. С другой стороны, все-таки Василий Лазарев спас людей, поэтому ладно уж, пусть едет учиться на доктора. Вася получил направление в ВМА, поступил и радовался жизни, но иногда Ян, помогая товарищу в учебе, вздыхал и думал, что, если бы Васе все-таки дали орден, так было бы лучше для всех.

На Чернышевской фонари горели ярче, отчего казалось не так промозгло. В воздухе носился упоительный аромат из пирожковой «Колобок», и Яну захотелось свернуть туда, но Вася решительно повел его по улице Салтыкова-Щедрина к Дому офицеров, именуемому для краткости Ямой.

Вася мчался впереди, предвкушая легкую добычу, а Ян покорно следовал за ним. Он не любил знакомиться в Доме офицеров, зная, что подходящую ему девушку туда может занести только чудом, но темным слякотным вечером очень грустно бродить в одиночестве по улицам…

Сидеть дома и продолжить знакомство с папой Зейды тоже был не вариант. Колдунова серьезно напугали Васины рассказы про неистовое хлебосольство Витиного отца, когда все начинается со слов «хлопчики, да вы только спробуйте», а кончается римской оргией, о которой к тому же наутро никто ничего не помнит. Нет, Ян со слишком большим трудом попал на кафедру, чтобы портить себе перспективы клеймом алкаша. Далеко не все сотрудники в восторге от его назначения, так что достаточно разок прийти на работу с похмелья или просто с перегаром, и поползет слушок, что Колдунов регулярно поддает.

Нет, надо изо всех сил держать себя в руках, чтобы не профукать шанс, выпавший ему в результате уникального стечения обстоятельств. Во время учебы в академии Ян честно зарабатывал себе место на кафедре дежурствами и научной работой, но оказался недостаточно блатным и загремел в Афганистан. Там удачно прооперировал одного генерала, а тот, решив, что лейтенант Колдунов спас его от неминуемой гибели, сделал несколько звонков, и по окончании командировки Ян отправился не в расположение части, а на родную кафедру. Приняли блудного сына без особого восторга, но в целом тепло, разве что с бывшим наставником доцентом Князевым ощущалась некоторая неловкость. Князев считал, что Ян имеет право на него обижаться за то, что он не отстаивал кандидатуру своего ученика, поэтому на всякий случай обижался сам – вполне понятная слабость. Однако научное руководство над Яном он принял, оперировать давал больше, чем раньше, а Яну ничего другого и не требовалось. В сущности, он вернулся к тому, от чего уехал, поэтому порой командировка в Афганистан казалась сном, каким-то мыльным пузырем его реальности, который то ли улетел, то ли лопнул, то ли его никогда и не было.

Никуда Ян Колдунов не уезжал из-под этих низких серых туч, пушистых, как бабушкин платок…

Внезапно Вася остановился как вкопанный, так что задумавшийся Ян чуть не налетел на него.

– Ты чего?

Вася взглянул ошалелыми глазами:

– Слушай, Яныч, иди один. А мне надо… Ну все, пока!

Не утруждая себя дальнейшими объяснениями, Вася развернулся и побежал обратно к метро.

Проследив за ним взглядом, Ян увидел, что Вася догоняет девушку в куртке с капюшоном, которая секунду назад прошла мимо них. Обычная девчонка, ничего такого, разве что походка хороша, легкая, летящая.

Обладая совершенно заурядной внешностью, коренастенький Вася тем не менее умел произвести впечатление на дам и сейчас, кажется, не был грубо послан, потому что зашагал вместе с девушкой к метро, ни разу не обернувшись посмотреть на покинутого товарища.

– Командир, брось меня, – усмехнулся Ян ему вслед, зашел под высокую сводчатую арку с гигантским фонарем, который, зловеще поскрипывая, качался на ветру, но не горел, прикурил сигарету и задумался, что делать дальше. Идти в Дом офицеров и с Васей-то было глупо, а одному вообще идиотизм. Гулять в декабрьской тьме в принципе достойное занятие, но, когда в чужих окнах мерцает чужой уют, и отблески его падают на твою неприкаянную физиономию, становится не то чтобы совсем тоскливо, но сильно хочется под теплый плед к теплой и ласковой девушке, а нет у тебя ни того, ни другого.

Через два дома расположен кинотеатр «Спартак», там показывают старые фильмы, почти всегда хорошие, но идти в кино одному еще хуже, чем бродить по улицам.

На улице можно притвориться, что ты куда-то идешь, у тебя есть цель, а в киношке всякий видит, что ты один и не знаешь, чем заняться.

Домой вообще не вариант – там праздник в самом разгаре, Витин папа нальет ему штрафную, и один бог знает, чем это кончится.

У Яна было несколько знакомых девушек, с которыми он расстался, но телефоны еще помнил, и знал, что они будут рады, если он позвонит, но грусть терзала его не настолько сильно, чтобы реанимировать скучные отношения. На всякий случай он еще раз перебрал их в памяти, вздохнул, докурил и поехал в клинику, зная, что там всегда рады лишней паре рук.

Только если день не задался с утра, то вечер мало что меняет. Открыв дверь в ординаторскую и увидев за столом ответственного дежурного хирурга, Колдунов хотел ретироваться, но не успел.

– А, Ян Александрович, милости просим, – дружелюбно сказал профессор Бахтияров.

Пришлось войти и поздороваться.

– Это очень хорошо, что вы пришли, у меня как раз есть для вас одно важное задание.

– Да? Спасибо, Сергей Васильевич!

– О, не благодарите!

Бахтияров поправил круглые очочки, подчеркивающие аристократическую утонченность его черт, лучезарно улыбнулся и поднялся из-за стола.

Ян приосанился, решив, что сейчас его позовут ассистировать, а это он, слава богу, умеет делать, как никто другой. Наконец Бахтияров убедится, что Колдунова не зря взяли в аспирантуру сверх плана и посреди учебного года.

Сергей Васильевич Бахтияров был первым и единственным снобом, встреченным Яном на жизненном пути. Он действительно происходил из древнего дворянского рода, ненавязчиво кичился этим и в целом вел себя так, будто Октябрьская революция произошла не семьдесят лет назад, а вчера, и удержатся ли эти разнузданные хамы у власти, еще большой вопрос. Естественно, он был членом КПСС, и, наверное, в целом разделял идеи марксизма-ленинизма, но считал, что лучше бы пролетарии всех стран объединялись где-нибудь у себя в подвале, а руководить собой предоставили людям благородного происхождения.

В принципе, Колдунову не было дела до чужих заблуждений, но Бахтияров, не произнеся ни одного худого слова, прекрасно умел показать, кто тут хозяин, а кто жалкий лакей, с поклоном выпрашивающий пятачок на водку, и свои криогенные улыбочки он расточал не только аспирантам, но даже и Князеву, который, несмотря на звучную фамилию, благородством происхождения похвастаться не мог. Возможно, между учеными мужами за годы совместной работы накопились какие-то более серьезные разногласия, чем сословные предрассудки, Ян не вникал, важно другое. Как ученик Князева, он тоже обязан презирать спесивого профессора. Но не успел Ян задуматься о том, не будет ли предательством Князева, если он пойдет оперировать с Бахтияровым, как Сергей Васильевич протянул ему толстую пачку историй болезни.

– Ваши пациенты, если не ошибаюсь?

Ян быстро просмотрел фамилии и кивнул.

– Что ж, Ян Александрович, – подчеркнуто любезно проговорил Бахтияров, – будьте любезны переделать выписные эпикризы. Это прекрасно, что вы зашли сейчас, потому что служебные часы существуют для того, чтобы выполнять свои обязанности, а ошибки следует исправлять в свободное время, не так ли?

– А что не так? – возмутился Ян.

Бахтияров покачал головой и вздохнул, будто увидел перед собой неоперабельную опухоль:

– Ян Александрович, позволю себе напомнить, что вы поступили в аспирантуру, а это значит, что родина сочла вас способным к самостоятельной научной работе, и кто я такой, чтобы спорить с нею, – Бахтияров развел руками, – ну а коли вы достаточно умны, чтобы проводить серьезные исследования, то ошибку в банальном эпикризе уж точно способны заметить и исправить. Я тороплюсь в операционную, а вы, пожалуйста, располагайтесь и работайте. И будьте добры, пишите так, чтобы для прочтения не пришлось вызывать бригаду криптографов.

– У меня просто рука не успевает за мыслью, – буркнул Ян, садясь за письменный стол и открывая первую «историю».

Бахтияров одарил его своей фирменной улыбкой:

– Если не получается писать быстрее, думайте помедленнее. Иногда это бывает полезно.

Дав сей мудрый совет, профессор удалился.

Ян понимал, что все это делается с одной целью – унизить Князева, показав, что он набрал себе в ученики придурков, которые даже «историю» оформить не в состоянии, а лезут со свиным рылом в калашный ряд. Дали быдлу волю, и пожалуйста, наслаждайтесь плодами вседозволенности. Одного пустили из милости, и вот он уже за собой тащит не пойми кого, отпихивая достойных ребят из хороших семей. А где традиции, где преемственность поколений?

Ян еще немножко позлобствовал, но, читая эпикризы, к своей досаде, вынужден был признать, что дело не в одном только снобизме. Он и вправду не слишком любил писанину, старался скорее с ней разделаться и бежать в операционную, поэтому придраться в его эпикризах было к чему. Именно придраться, то есть обратить внимание на недочет, а не заставить переписывать.

Но с профессором спорить бесполезно, и Ян принялся за дело, надеясь только, что исправляет именно те мелкие грешки, которые имел в виду Бахтияров. Работа спорилась, но последняя «история болезни» поставила его в тупик. Колдунов прочитал эпикриз от начала до конца, потом от конца до начала, повернул «историю» на девяносто градусов и, наконец, посмотрел на просвет, как рентгеновский снимок, но не обнаружил ни малейшего изъяна. Флегмонозный аппендицит у солдата-срочника, тут захочешь, а не напутаешь.

Ян энергично тряхнул головой и снова прочитал текст. Нет, все ключевые моменты указаны: когда поступил, через сколько часов от начала заболевания, когда прооперирован, и название операции тоже есть, и что из медикаментов получал, и результаты анализов. Дежурная фраза «послеоперационный период без осложнений, заживление раны первичным натяжением, швы сняты на восьмые сутки» тоже присутствует, она вписывается уже на автомате. Что не так-то, в самом деле?

Тут его размышления были прерваны стуком в полуоткрытую дверь, и на пороге показалась Соня Бахтиярова, дочка Сергея Васильевича.

Ян вскочил. Соня нравилась ему очень сильно.

– А папа где? – не дождавшись ответа, девушка зашла за шкаф, где у них был чайный закуток, и стала деловито расставлять на столе какие-то коробочки. – Я ему ужин принесла.

– В операционной.

– Надолго?

Ян пожал плечами.

– Ладно, придет, сам поест, не маленький, – Соня сложила пустой пакет в аккуратный квадрат и убрала в сумочку, – Ян, покурим?

– Давай.

Соня без спроса открыла форточку и легко вспрыгнула на подоконник. Ян встал рядом и, немного конфузясь, протянул ей свой пролетарский «Ту-134», но Соня без всяких ужимок вытащила сигаретку из мятой пачки.

Она была похожа на отца, с такими же тонкими чертами, высокая, стройная, длинноногая. Мать Яна называла девушек с такими фигурками «прогонистая», Яну не нравился этот эпитет, но Соне он подходил как нельзя лучше.

Соня улыбалась каким-то своим мыслям и качала длинной стройной ногой с узкой щиколоткой. Ян улыбался просто от удовольствия смотреть на нее. Сквозь табачный дымок Соня пахла весенними цветочными духами и булочками.

За окном вдруг пошел снег, крупные тяжелые снежинки медленно падали на деревья, карнизы и чугунную ограду, превращая унылую клинику в сказочный уголок, где может произойти не чудо, конечно, но что-то очень хорошее, а в ординаторской тепло, и, если напрячь воображение, то мигающие лампы дневного света сойдут за мерцание огня в камине, и так, наверное, выглядит мир за секунду до счастья.

Ян потряс головой и быстро протянул Соне спорную «историю»:

– Глянь свежим глазом, что не так? Вроде бы классика советской аппендицитологии.

Поддаваться настроению волшебства он не хотел.

Соня нахмурилась, разбирая его каракули:

– Вроде все верно, но я рентгенолог, а не хирург.

Ян уже открыл рот, чтобы высказаться насчет баранов, которые сами не знают, чего хотят, но вспомнил, что Бахтияров ее отец, и только плечами пожал.

– Это тебе папа сказал переделать?

– Ну да.

– А, тогда все просто. Видишь, помарки у тебя. Тут зачеркнуто, тут исправлено. Просто набело перепиши, и все.

– Я что, первоклассник?

– Ты просто папу не знаешь. Это его любимая тема, – Соня засмеялась и заговорила басовито, как бы от имени отца, – Софья, природа неравномерно распределяет свои дары, и я не могу ругать тебя за то, что тебе не досталось, например, музыкального слуха, но запомни, что способности к трудолюбию, аккуратности и дисциплине есть абсолютно у каждого человеческого существа.

– Кто я такой, чтобы с этим спорить?

– Вот именно. И поверь, проще за пять минут переписать, чем три часа слушать его занудство, что да, суров, но справедлив, и только ради твоей же пользы. Он делает из тебя человека, а ты не ценишь.

– Честно говоря, не ценю, – вздохнул Ян и полез в шкаф за чистым листом бумаги.

– А он только ради тебя старается, – Соня лукаво улыбнулась, – ну еще чуть-чуть ради дяди Вали, но только самую капельку.

– Я думал, он выше этого.

– Ну знаешь, – усмехнулась Соня, – когда тебя по носу щелкает какой-то молодой выскочка, никто не может быть выше этого.

– Это да…

Соня спрыгнула с подоконника:

– Ну все, побегу. Если увидишь папу, передай привет.

Ян еще немного постоял у окна, посмотрел, как Соня выходит из дверей клиники и, оскальзываясь на узкой тропинке, осторожно идет к своей вишневой «восьмерке». Снежинки ложились на ее волнистые каштановые волосы, на плечи серого полушубка, придавая ей немножко сказочный вид. Открыв дверцу машины, она обернулась, посмотрела на окно, где стоял Колдунов, с улицы похожий, наверное, на старинный портрет. Ян помахал, Соня послала ему воздушный поцелуй, села в машину и уехала.

Ян устроился за столом и, тяжело вздыхая, начал делать из себя человека, переписывая неаккуратный эпикриз, но так замечтался о Соне, что забыл внести результаты анализов. Пришлось вытянуть из пачки новый листок.

– А в стране с бумагой напряженка, между прочим, – процитировал Ян любимый народом фильм, но, сообразив, что пачка принадлежит Бахтиярову, злорадно ухмыльнулся. Еще вспомнит старый хрыч о своих бесчинствах, когда пойдет по кафедре бумагу клянчить.

На сей раз Колдунов решил быть внимательнее, но Соня со своими кудрями и стройными ножками в модных коротеньких сапожках никак не шла из головы. Она нравилась ему, и, что важнее, Ян видел, что тоже ей небезразличен. Она красивая и умная девчонка, с ней весело и всегда есть о чем поговорить. Мировоззрение у них сходится, кроме того, Соня выросла в семье какого-никакого, но все же хирурга, с пеленок знает специфику работы и не будет в случае чего закатывать мужу сцены за поздние возвращения, бесконечные дежурства и праздники, проведенные на работе. И отдельное удовольствие думать, как взбесится Сергей Васильевич, когда узнает, что в зятья ему светит наглое и безродное хамло. Да, хочется, очень хочется поухаживать за Соней, но тут надо бить наверняка. Он, как сапер, не имеет права на ошибку. Если они с Соней начнут встречаться, а потом поймут, что не хотят быть вместе всю жизнь, то Бахтияров не станет разбираться, кто прав, кто виноват, а просто-напросто костьми ляжет, но добьется изгнания Колдунова с кафедры на остров Врангеля или еще куда подальше.

А тут еще эта дурацкая история с «дядей Валей», про которую Ян уже почти забыл…

Чем старше и опытнее становится врач, тем сильнее ему нравится спать по ночам в своей кровати, поэтому на молодого доктора Колдунова дежурства сыпались как из рога изобилия. Он не возражал, понимая, что настоящее мастерство приобретается только так.

Однажды ему, как обычно, передали больных под наблюдение и мимоходом попросили «глянуть» мужичка из отдельной палаты. Поклялись, что там точно, железобетонно ничего экстренного нет, госпитализировали накануне с подозрением на острую кишечную непроходимость, но положительная динамика отчетливая, рвоты не было, а стул, наоборот, был, рентгенологически барий прошел, так что показаний к операции абсолютно нет, видно, товарищ просто съел что-нибудь, но, если Колдунов на обходе к нему зайдет, будет хорошо, потому что пациент – большая шишка.

Ян зашел, действительно не обнаружил у большой шишки никаких угрожающих симптомов и, наверное, выкинул бы этого пациента из головы, но дежурство выдалось на редкость спокойное, поэтому он заварил себе чайку из пакетика и стал думать, откуда у здоровенного полковника ВДВ без всякого анамнеза вдруг возникло вздутие живота, имитировавшее кишечную непроходимость, тем более, что пациент категорически отрицал любые алкогольно-питательные излишества. Ян все пил и пил чай, а из приемника его все никто не дергал и не дергал, так что он на всякий случай даже проверил, работает ли местный телефон. В общем, небывалое затишье продолжалось, и Колдунов наконец додумался до того, что причиной вздутия живота среди прочего может явиться и патология забрюшинного пространства. Гематома? Опухоль? Камень застрял в мочеточнике? «Смысл гадать, если можно посмотреть», – рассудил Ян и спустился в рентгеновский кабинет, откуда выскочил если не как Архимед из ванной, но в близком к этому состоянии.

На обзорном снимке брюшной полости полковника на заднем плане виднелся разбитый в хлам первый поясничный позвонок, который никто не заметил, ибо внимание врачей было сосредоточено на кишках.

Стало ясно, что после жесткого приземления крепкие мышцы спины десантника сработали как корсет и сгладили обычную для перелома симптоматику, но обусловленная травмой забрюшинная гематома вызвала парез кишечника.

Ликуя, Ян помчался к дежурному травматологу, который тут же забрал полковника к себе в отделение и назначил лечение. Формально Колдунов ничего не нарушил, поскольку действовал в пределах своих полномочий и в интересах больного, но в смысле цеховой солидарности он оказался не совсем безупречен. Он ведь имел дело не с простым ханыгой, а с высокопоставленным и заслуженным военным, протеже и личным другом Бахтиярова, поэтому должен был сидеть тихо и только утром шепотом доложить о своих открытиях Сергею Васильевичу на ушко. В крайнем случае, если уж совсем ему не терпелось, следовало позвонить профессору домой.

Ян понимал, что в своем рвении оказался не совсем прав, но, с другой стороны, и извиняться перед Бахтияровым представлялось чем-то неловким. Простите, что выставил вас дураком перед вашим другом, от которого, может быть, зависит ваше продвижение по карьерной лестнице, так, что ли?

Глупо, ведь жизнь есть жизнь, никто не застрахован от ошибок, сегодня ты заметил чужую, а завтра кто-то исправит твою. Рабочие моменты, если за каждый извиняться, то на дело времени не хватит.

Колдунов предпочел сделать вид, будто ничего не было, Сергей Васильевич вроде бы тоже, а теперь выясняется, что нет.

…Дописав злополучный эпикриз буковка к буковке, без единой помарки, Ян сложил «истории» аккуратной стопкой и спустился в приемник. Там ничего интересного не наблюдалось, к тому же смотровые буквально кишели курсантами, и Ян понял, что сегодня ему не дадут ни оперировать, ни выспаться, ребята займут все горизонтальные поверхности вплоть до каталок и перевязочных столов.

Он поехал домой, ожидая найти там как минимум филиал Валгаллы, но квартира встретила его уютной темной тишиной, когда не слышно, а скорее угадывается теплое сонное дыхание, тикает будильник, к которому ты так привык, что не замечаешь, просто знаешь, что все в твоем доме спокойно и хорошо.

Ян тихо разделся, прошел в ванную, положил мочалку на дно раковины, слегка открыл кран так, чтобы вода лилась на мочалку и никого не будила, умылся и почистил зубы.

В темноте прокрался в комнату, аккуратно обогнув бесконечные Димкины ноги, свисающие со слишком короткого для него дивана. Ян не любил зря будить людей.

– Я не сплю, – прошептал Вася со своей койки, – включай свет, если хочешь.

В свете бра Ян увидел, что Вася лежит, закинув руки за голову, и смотрит в потолок, как князь Андрей в небо Аустерлица.

– Ну что, предатель, – Ян попытался нахмуриться, но не смог, – променял?

– Променял.

Вася немного полежал, улыбаясь, а потом сказал, что девушку зовут Дина, она учится в Санитарно-гигиеническом институте, и подрабатывает в академии медсестрой, хотя Ян ни о чем его не спрашивал.

– Прикинь, судьба? В одной конторе крутимся, а встретились только сейчас, и то случайно. Такая девчонка…

На всякий случай Ян сказал, да, девчонка что надо, вытянулся на своей узкой койке, подмигнул Брюсу Ли, сурово взирающему на него с плаката над Васиной кроватью, и выключил свет.

– Все-таки странная вещь – судьба, – веско произнес Вася в темноте.

– И не говори, – буркнул Ян и натянул одеяло на голову.

Он в судьбу не верил, хоть побывал на войне, да и в мирной жизни видал всякое, но ему никак не хотелось думать, что бытие его определяется какими-то высшими силами, которые нельзя ни увидеть, ни понять, ни договориться с ними.

Вот Вася лежит с такой одухотворенной физиономией, что чуть не светится во мраке, и думает, что господь бог специально заморочился, чтобы столкнуть их с этой Диной на улице Салтыкова-Щедрина, для чего небесному воинству пришлось выдернуть из дому батю Зейды и девушку тоже каким-то образом загнать на место встречи, в общем, выстроить адски сложную комбинацию, хотя будь Ян на месте бога, то просто вложил бы в голову Васе чуть больше мозгов, тогда он не прогуливал бы занятия и увидел Дину в их же клинике гораздо раньше.

Любовь с первого взгляда, какая глупость, просто Вася так хотел познакомиться с девушкой, что не дотерпел до Дома офицеров.

В этом мире все имеет разумное объяснение, и великая любовь, и так называемая легкая рука и чутье, и чудесные способности, которые у него признают и которым завидуют, а ведь чуда никакого-то и нет. Легкая рука – это всего лишь небольшие секретики мастерства, которыми старшие товарищи не пожалели поделиться с Яном в самом начале его работы. Как чувствовать ткани, не давить, не мять – все это лежит во вполне материальной плоскости и доступно каждому, если не лениться и быть внимательным. Так же и чутье. Очень сомнительно, что какой-то ангел ходит за тобой и дергает за рукав халата: а ну-ка, Ян, приглядись к этому пациенту. Нет, дело обстоит почти наверняка не так, чутье приходит с опытом. Это как вязать узлы. Сначала ты мучительно думаешь, куда провести одну нить, куда другую, а через несколько дней переходишь в автоматический режим, так что, когда младшие товарищи просят показать правильную технику, требуется уже усилие, чтобы извлечь из подсознания правильную последовательность действий. Или как учишься читать – сначала буква за буквой, и кажется, что нет труднее дела, чем складывать из них слова, но проходит год, и вот ты уже выхватываешь глазами целые предложения. Опыт оседает в подсознании, вот тебе и чутье. И никакой божественной благодати… Ровно так и с любовью. Когда у людей общие интересы, схожие ценности, когда оба человека умеют владеть собой и заботиться друг о друге, то и любовь у них с годами растет, а не угасает. Вспышки безумной страсти – это для неуравновешенных людей, которые сами не знают, чего хотят… Ян улыбнулся, вспомнив, как папа, невропатолог, в двух словах объяснил ему всю суть любви. Все строго по академику Павлову, согласно учению которого рефлекторная дуга состоит из трех звеньев: анализаторного, контактного и исполнительного. Так вот любовь – это когда ты в своем контактном, или, иначе говоря, центральном звене умеешь подавить входящий импульс, не ответить ударом на удар, не побежать сломя голову за чужой самкой.

Ян Колдунов считал, что Соня, например, нравится ему не потому, что его сразила стрела Амура или какое там у высших сил табельное оружие. Она просто хорошая девушка и подходит ему по всем статьям, а он, хочется верить, подходит ей, хоть и нет у него родословной от Рюрика. Плохо, конечно, но пользы свежей крови для вырождающихся аристократических семейств никто еще не отменял. Ян засмеялся, представив себя героем сказки «Принцесса и свинопас». Да, пора, пожалуй, переходить в наступление, а то, пока он думает, Соню уведет жених посмелее.

Конечно, немного смущает, что она девчонка, как говорится, упакованная, даже своя машина есть, а он хоть тоже мальчик из состоятельной таллинской семьи, но сам пока не имеет гроша за душой. Когда Ян учился на последнем курсе, считаясь перспективным и «своим», Князев немножко ввел его в курс дела, показал, как за хорошую работу можно получать от пациентов хорошие деньги, научил правильно разговаривать с ними и с их родственниками, объяснил, когда можно брать, когда нет, словом, преподал науку жизни. Яну сначала это претило, но человек ко всему привыкает, а быстрее всего к комфорту, и не бывает так, чтобы он не мог объяснить свои действия с точки зрения высшей справедливости. Он освоился, привык к левым денежкам, но вышло так, что нужный человек не замолвил за Яна нужное словечко, Князев не стал биться насмерть за своего любимца, и курсант Колдунов, предусмотрительно снабженный «тройкой» по предмету «Организация здравоохранения», чтобы не претендовал на золотую медаль, загремел в Афган. И хоть по распоряжению высокопоставленного генерала вернулся на кафедру, но «своим» больше не был. Ян не сразу догадался почему, но в итоге объяснение оказалось очень простым. Генералу этому он был никто, не сын, не брат и не дальний родственник. Человек просто отплатил добром за добро, и все, дальнейшая судьба Яна ему была не интересна. Он свой долг благодарности выполнил с лихвой. Соответственно и реакция кафедры – навязали нам героя войны, ладно, как говорится, требует – примем, а там пусть колотится, как хочет. Завалит научную работу – сам дурак.

В общем, Ян теперь находился не в том статусе, чтобы допускать его к кормушке, и, наверное, стоит поблагодарить несуществующую судьбу именно за это. У него не хватило бы силы воли отказаться от денег, а так не дают, зато совесть чистая. Но и на Князева нельзя обижаться, от неофициальных благ он Яна отлучил, зато официальную часть работы выполняет на сто процентов. Больных дает, в науке помогает, обижаться не на что.

И все-таки как жениться и жить на одну аспирантскую стипендию? У него даже нормальную комнату в коммуналке снять денег не хватит, да и если бы даже и хватило, что с того – ведь Соня не поедет жить с чужими людьми. Так что придется ему заселяться в аристократическое гнездо Бахтияровых и жить там на положении бедного родственника, а за ужином слушать занудные речи Сергея Васильевича, который будет неустанно делать из Яна человека. И слова поперек нельзя будет сказать, потому что чужой хлеб надо есть с закрытым ртом.

А на службе как вести себя, если твой тесть и научный руководитель – заклятые враги? Как лавировать между ними? Черт побери, он окажется в положении Ромео, как если бы тот не погиб, а долго и счастливо жил с Джульеттой, ежесекундно получая люлей и от тестя с тещей, и от собственной родни.

В общем, сложная тема, и, наверное, люди затем и придумали великую любовь, чтобы игнорировать такие трудности, с которыми все равно приходится жить.

Тот же Вася, который сейчас млеет от своей чудесной встречи с Диной, назовет его расчетливым циником, точнее назвал бы, если бы знал такое слово. А Ян просто старается видеть жизнь как она есть, и людей принимать такими, как есть, вот и все.

Ладно бы еще Бахтияров с Князевым просто друг друга бесили, это дело житейское, но суть в том, что сейчас решается, кто займет должность заместителя начальника академии по лечебной работе, и оба они – главные претенденты. По общему мнению, либо один станет, либо другой, шанс, что выскочит темная лошадка, ничтожен.

Оба в принципе достойные кандидаты, но в любом исходе Ян, женившись на Соне, окажется между двух огней.

Поэтому надо или срочно внушить себе, что он так любит дочку Бахтиярова, что на все остальное плевать, или оставить эту затею. И ей-богу, лучше примириться с мыслью, что он холодный и меркантильный гаденыш, чем всю жизнь потом не знать, где сесть и как повернуться.

Сделав этот вывод, Ян погрузился в крепкий сон молодости, когда у человека за душой больше надежд, чем сожалений.

* * *

Всю неделю Вася Лазарев бегал за своей дамой, возвращаясь домой самым последним. Желтая шапка в снегу выглядела как буланый конек после изнурительной скачки, прислоненные к батарее ботинки не успевали просохнуть до утра, но в мир, где сейчас витала Васина душа, не проникала слякоть и непогода.

Наваждение нашло на бедного Василия, которого последнего из знакомых Яна можно было заподозрить в романтических порывах. Никогда раньше он не мечтал о любви, ценя в девушках веселость и доступность, а в перспективе домовитость и борщи, а вот поди ж ты…

Из любопытства Ян заглянул в клинику, где подрабатывала Дина, и только плечами пожал. Угловатая, некрасивая, со злым лицом, от чего там сходить с ума, непонятно. К тому же она в свои двадцать лет успела уже развестись, что не прибавляло ей очарования. Доктора, правда, очень ее хвалили, считали невероятно умной и ответственной, а туповатому Васе, может, как раз необходима мудрая спутница жизни. Ладно, что там стесняться, не туповатому, а просто нереалистичному дураку. Ян с Димой Лившицем до кровавого пота объясняют ему азы медицинской науки, а Васька, что называется, слушает, да ест. Димка так прямо и заявил однажды: «Лазарев, ты такой тупой, что точно станешь начальником академии». И, зная нынешнего начальника, Ян, ей-богу, не стал бы сбрасывать со счетов этот вариант.

Когда все оказывались дома, Николай Иванович, отец Вити Зейды, перекинув через ремень брюк посудное полотенце, обстоятельно накрывал на стол. Тут было и нежнейшее сало с тонкими розовыми прожилками, и рассыпчатая картошечка, от которой пахло домом и детством, и никогда после Ян не едал такой картошки, как варил Николай Иванович. Присутствовала и обязательная тарелочка с солеными огурцами, истекающими золотистой слезой, и крохотные белые грибочки, а к чаю густой тягучий мед. Ян немного стеснялся и переживал за старшего Зейду, что он тут кормит посторонних обормотов, когда родной сын чахнет на чужих черствых хлебах, но Николай Иванович так просто говорил «ешь, шо бачишь», что отказаться было невозможно.

Отец Вити приехал всего на неделю, и Ян с неудовольствием понял, что будет скучать по нему, а точнее по атмосфере семейного уюта и спокойствия, которую Николай Иванович умел создать. Да, материя первична, всякие биополя и ауры – это чушь зеленая, но они с Васей и Димкой и без Зейдиного бати ели огурцы с картошкой, а такого умиротворения Ян не чувствовал с тех пор, как в семнадцать лет уехал из отчего дома поступать учиться.

Николай Иванович и родители Яны целыми днями бегали по городу, трясли старыми связями, чтобы пробить молодой семье кооперативную квартиру, но пока безуспешно, везде им отказывали, тем не менее Ян ни разу не видел отца Зейды в плохом настроении. «Шо поробишь…» – вздыхал он, вернувшись с очередным отказом, надевал фартук с ромашками, неизвестно как затесавшийся в их холостяцкое хозяйство, и, напевая, принимался готовить ужин.

Лишь в последний вечер, когда Витя приехал переночевать, чтобы утром проводить отца на вокзал, Николай Иванович достал бутылочку своего знаменитого самогона. Тут уж было невозможно отказаться, да и не хотелось.

После первой рюмки Николай Иванович вдруг загрустил:

– Смотрю я на вас, хлопцы, и думаю, такие вы молодые, совсем дети, а столько вам испытать пришлось…

– Да какой там, Николай Иванович, – отмахнулся Вася.

– Ты давай не скромничай! Ты вон тонул, Ян воевал, Витька мой с радиацией сражался, даже Яночка, дивчинка, и та в бою побывала. Только в жизнь вошли, а уже как солоно хлебнули.

– Ну теперь-то что говорить, – сказал Вася смущенно, – все позади.

Николай Иванович разлил по новой и покачал головой:

– Оно так, но вот Ян не даст соврать, раны нагнаиваются не сразу.

– Не сразу.

– И заживают не в один день. Только, кажется, все наладилось, живи да радуйся, а прошлое как нахлынет, как придушит… Вы, хлопчики, берегите себя, а главное, держитесь друг друга, потому что самому трудно бывает справляться, а иногда и вовсе никак.

Этим вечером Ян прилично подпил, но продолжал думать над словами Николая Ивановича. В сущности, ничего нового с точки зрения физиологии сказано не было, после мобилизации всех ресурсов организма неизбежно наступает реакция, вплоть до истощения. Сын, кстати, мог бы подтвердить слова отца с научной точки зрения, ведь комбат-стресс, или, как его иногда поэтично называют, «сердце старого сержанта», как раз является предметом интереса военной психиатрии.

Интересно, присутствует ли этот комбат-стресс у него самого, и если да, то как проявляется? Вот Витин папа переживает за них, да и вообще все говорят, что боевой опыт меняет человека, а он ничего подобного не чувствует. Каким помнит себя с детства, такой и есть. Да, не идеал, да, черствый, но что поделать, таким уж уродился. И это не командировка в Афган и не медицинское образование сделали из него циника, нет, он таким уродился, поэтому и поступил в Военно-медицинскую академию, а не в какой-нибудь Литературный институт. Может быть, на какие-то вещи он смотрел в юности иначе, может, трепетало сердце, но скорее всего нет. Так что напрасно Николай Иванович кручинится о нем, все в порядке. За последний год пришлось пережить несколько трудных, даже критических минут, но они именно пережиты, так что прошлое прошло и теперь над ним не властно. Или нет? Или Ян все-таки потерял что-то важное и его душевное спокойствие сродни фантомной боли?

Ясно одно, чем больше об этом размышлять, тем быстрее свихнешься. Так можно додуматься, что Вася не просто так влюбился в девушку страшнее атомной войны, а именно из-за пережитого комбат-стресса. В одном только Николай Иванович прав – вместе легче.

Глава вторая

Забежав в рентгеновский кабинет, чтобы договориться о фистулографии, Ян столкнулся с Соней. В кокетливом белом халатике она сидела перед негатоскопом и описывала снимки.

– Привет! Ты теперь у нас будешь? – выпалил он.

– Временно, пока Михаил Семенович в отпуске.

– Это хорошо, – сказал Ян вежливо, хотя понятия не имел, хорошо ли это.

Михаил Семенович был опытный и ответственный доктор, а Соню Колдунов покамест знал только как красивую девушку и профессорскую дочку.

Она неопределенно пожала плечами и, щурясь, приблизила лицо почти вплотную к матово мерцающему стеклу.

– А можно рентгеноскопию с контрастом сделать? – робко поинтересовался Ян, вышколенный рентгенологами, которые дали понять, что это почти невыполнимая задача. То у врача нет времени, то аппарата, то кабинета, и только из глубокого уважения к Колдунову, так и быть, найдем окошечко в двадцать пять секунд послезавтра, а лучше через неделю.

Соня улыбнулась:

– Конечно, тащи. Контраст у тебя свой?

Ян энергично кивнул, еще не веря своему счастью.

– Ну давай, жду. У тебя один пациент?

– Вроде бы да…

– Смотри, если что, давай сразу всех, а то потом начнется в час по чайной ложке…

– Ты меня так разбалуешь.

Соня пожала плечами:

– При чем тут ты? Просто лучше сразу сделать и забыть.

– И то правда.

Фистулография получилась отлично, Ян составил себе четкое представление о топографии свищевого хода и в качестве приятного дополнения получил неплохие снимки. Обычно на этом аппарате получались абстрактные картинки, смутные тени, а Соня сделала такое качество, что не стыдно и профессору показать.

– Ты нас точно разбалуешь, – сказал Ян, с удовольствием разглядывая снимки на негатоскопе.

Неопределенно улыбнувшись уголком рта, мол, я тебя поняла, а ты понимай, как хочешь, Соня открыла ящик письменного стола и достала начатую шоколадку:

– Будешь? Вам, наверное, благодарные пациенты такое не носят.

– Такое – нет, – гордо приосанившись, Колдунов отломил маленький квадратик.

Соня снова заглянула в ящик:

– Ой, кстати, Ян, ты в филармонию не хочешь?

– Да, честно говоря, особо нет…

– Ладно, а то у меня тут билеты завалялись на органный вечер. Ну раз не хочешь, сплавлю кому-нибудь другому.

Ян помедлил. В низкое, над самой землей окно нехотя заглядывал темный декабрьский денек, теряясь в зарослях кактусов и других тропических растений, которые росли буйно и пышно, как всегда в рентгеновских кабинетах. В этом неверном свете Соня казалась особенно красивой, смотрела ласково, и Ян подумал, как хорошо и слаженно им сейчас работалось вместе. И любви, такой, чтоб сердце раскололось, конечно, не бывает, но, черт подери, нельзя допускать и того, чтобы твои лучшие порывы души вязли во всяких страхах перед папой-профессором и прочих житейских обстоятельствах.

Он заглянул Соне в глаза:

– На органный вечер? Что ж ты сразу не сказала, это моя любимая музыка.

– Так пойдешь?

– Естественно.

– Тогда давай завтра в половину седьмого у памятника Пушкину. Насчет денег не переживай, билеты шли в нагрузку к «Спящей красавице», а на нее я уже сходила.

– А я вот ни разу не был, – вздохнул Ян, некстати вспомнив, как в третьем классе ездил с мамой на зимние каникулы в Ленинград, и мама с невероятным трудом достала билеты на этот балет, и он мечтал о походе в Кировский театр, как о сказочном путешествии, а в день спектакля проснулся с распухшим горлом и температурой сорок и, естественно, никуда не пошел. Очень возможно, что в той лихорадке как раз и сгорела вся его вера в чудеса…

– Еще сходишь, какие твои годы, – улыбнулась Соня.

Ян на всякий случай повторил время и место встречи и побежал показывать снимки Князеву.

Плохо собираться в учреждение культуры, когда ты такой себе красивый и пропорциональный мужчина, вылитый Аполлон, а друзья у тебя гигант, метр с кепкой и глиста в обмороке. Совершенно не у кого попросить приличный для храма искусства наряд. В форме Яну идти очень не хотелось, но другого выхода не было, из гражданской одежды он располагал только джинсами, парочкой лыжных свитеров, джемпером, ковбойками и фрачной рубашкой, которую ему пару лет назад подарила девушка, о которой Ян старался лишний раз не вспоминать, слишком она была хорошая.

Редкий случай, он ушел с работы вовремя и, пользуясь тем, что дома никого, быстро принял душ, разложил в общей комнате гладильную доску и тщательно отпарил парадную форму. Начистил ботинки до зеркального блеска и остался, в общем, собой доволен. Пусть Соня сразу видит, кто он есть.

Денег у Яна оставалось негусто, он и так жил от стипендии до стипендии, а тут еще одолжил пятерку Васе, который ухаживал за своей Диной с поистине гусарским размахом. Пересчитав наличность, Ян решил, что сегодня на цветы и буфет хватит, а там как пойдет. Материя первична, никто не спорит, но по законам диалектики деньги, как самое материальное из материального, обладают одним почти мистическим свойством – появляться, когда их нет совсем и они отчаянно нужны.

Если живешь размеренно, считая каждую копеечку, то денег как не было, так и нет, но когда попадаешь в полный финансовый штопор, то стоит сварить последнюю горсточку макарон, как или благодарный пациент сунет тебе в карман десяточку, или товарищ вернет долг, о котором ты думать забыл, или приглашают на левую подработку, словом, ангел-хранитель, которого, естественно, не существует, все же не дает пропасть с концами.

Решив не мелочиться, Ян заглянул в цветочный магазин и купил три чайные розы довольно бодрого вида. Это должно сразу показать Соне, что он солидный мужчина с серьезными намерениями, а не сельский хлыщ и выскочка, как наверняка охарактеризовал его Бахтияров, узнав, с кем дочка собирается на концерт.

Ночь, темная и блестящая, как слюда, уже спустилась на площадь Искусств. В свете фонарей искрились снежные эполеты на плечах Пушкина, белели, как ребра, колонны Русского музея, а сквер и лавочки терялись в темноте, а вместе с ними и влюбленные пары. Ян перехватил свой букет и приготовился ждать, но Соня пришла без опоздания.

…Она была очень красивая в вишневом струящемся платье, легкая, как тень, загадочная и чужая, Яну даже не хотелось говорить с ней о работе. Он вдруг понял, что совсем отвык от культуры, мир театров и музеев, в который его ввели родители в детстве, сделался ему чужд, не то чтобы неприятен, просто Ян перестал ощущать себя его частью. Все эти люстры, колонны, сводчатые залы, мрамор стали казаться ему осколком прошлого, глупой декорацией и фальшивкой, которой люди в страхе заслоняются от неумолимого хода времени. От этой мысли стало горько, и Соня, наверное, тоже почувствовала что-то в этом роде, потому что молчала до самого начала концерта.

Ян не особенно любил классическую музыку и готовился скучать и думать о своем, благо натренировался в этом деле на дурацких, но обязательных лекциях по философии.

Он сочувственно подмигнул своей соседке, пухлощекой девочке, застывшей под ястребиным взглядом пожилой дамы в броне из самоцветов, очевидно, бабушки. Ребенок хихикнул, а бабка так сурово зыркнула на Яна, что он уставился на сцену, приняв самый одухотворенный вид, на который только был способен.

Концерт начался.

Колдунов прослушал даму-конферансье, и программку тоже почему-то забыл купить, поэтому не понял, какое произведение исполняется. Хотел тихонечко спросить у Сони, склонился к ней, почувствовал щекой легкие завитки ее волос, и раздумал.

Соня положила руку на его запястье. Ладонь была сухая и теплая, и Ян прикрыл глаза.

Он сам не заметил, как строгая и торжественная музыка овладела им. Нравилась она или нет, дело было не в этом. Просто он вдруг понял, что кроме того простого и правильного мира, в котором он живет, есть что-то еще, что-то прекрасное и мучительное, и которое наверняка так и останется ему недоступным. Душа рвалась куда-то, как цепной пес или птица с подрезанными крыльями, и от этого становилось грустно, тоскливо, но и одновременно странным образом хорошо.

Ян почти забыл, где он, не думал, что в его руке лежит Сонина рука, весь отдался своему странному переживанию, и казалось, еще чуть-чуть, и он все поймет, но тут музыка стихла, раздались аплодисменты, и он очнулся.

В антракте он убедил себя, что все это лишь результат воздействия волн определенной частоты на слуховые рецепторы, и нечего тут фантазировать и воодушевляться, угостил Соню пижонским кофейком из крошечной чашки и все второе отделение действительно скучал, прикидывая, как дотянет до стипендии и что делать, если Соня захочет пойти куда-нибудь еще.

На улице потеплело, и снова шел мягкий уютный снег, оставляя белую бахрому на ветках, проводах и карнизах. Ян шагнул к метро, но Соня повернула совсем в другую сторону, к своему автомобилю, стоящему напротив Театра имени Комиссаржевской.

– Вот ты меня и проводил, – улыбнулась она, открывая дверцу.

– А можно я тебя доведу все-таки до дома?

Соня пожала плечами:

– Садись.

Ян устроился на переднем сиденье.

Соня расстегнула шубку, подобрала подол, причем Ян с интересом посмотрел на узкую коленку, внимательно глянула в зеркало заднего вида, оценивая то ли дорожную обстановку, то ли себя, и тронулась с места.

– А тебя это не коробит? – спросила Соня, повернув на Невский.

– Что это?

– Баба за рулем.

Ян засмеялся:

– Какая же ты баба.

– Ну девушка.

– Нет, мне нравится, что ты меня везешь.

– Хорошо.

Розы лежали на заднем сиденье и ничем не пахли, только шуршали целлофановой оберткой, когда Соня резко тормозила.

– Знаешь, Ян, не обращай внимания на то, что говорит папа, – мягко заметила Соня.

– Здрасте! Он вообще-то профессор, и я обязан его слушать.

– Я имею в виду, что он говорит про тебя. Открою секрет, он у меня ругает только тех, кто ему нравится.

– Интересный подход.

Не отводя глаз от дороги, Соня улыбнулась:

– Хвалит он тех, в ком не видит перспективы. Что с них взять, люди конченые, похвалой уже не испортить, а кто может стать великим человеком, тех надо постоянно ругать, чтобы росли над собой.

– Ладно, я понял. Буду воспринимать, как комплимент.

– Вот и правильно.

Ян нахмурился, припоминая студенческие годы. Бахтияров не вел занятий и не принимал экзамены у его группы, но, кажется, был одним из тех преподавателей, которые с пафосом декламируют «бог знает на отлично, я знаю на хорошо, а вы знаете в лучшем случае на удовлетворительно». И плевать, что система разработана именно для оценки курсантских знаний, а не преподавательских и божественных.

– Суровый он у тебя.

– Что есть, то есть, – фыркнула Соня, – папа твердо усвоил основополагающий принцип советской педагогики, воспитание через унижение.

Ян пожал плечами. Он неплохо был знаком с этой методикой, четкой, эффективной и, главное, не требующей особых затрат от учителя. Достаточно сказать, что ученик дурак, и тот из кожи вон вылезет, доказывая обратное. Столкнуть в яму, и пока человек из нее вылезает, как раз и научится. Технология распространенная, но самому Яну, которому теперь доверяли обучать молодых курсантов самым азам хирургического мастерства, больше нравился другой метод. Сразу дать понять ученику, что он молодец и всего добьется, если будет заниматься. Даже Васю Лазарева, природная тупость которого действовала на мозг Яна, как лом, воткнутый в часовой механизм, он ни разу не обозвал придурком, а просто дышал поглубже и подбирал слова попроще.

– Короче, ты его не бойся, – улыбнулась Соня, и Ян наконец сообразил, к чему она ведет.

– Хорошо, не буду, – сказал он, легонько проводя ладонью по ее коленке.

– Вот и приехали, – Соня заглушила мотор и повернулась к нему, – пора выходить, если ты не хочешь, чтобы я подвезла тебя до дома.

– Только если потом ты снова позволишь мне себя проводить, – Ян потянулся к ней и провел рукой чуть выше по бедру.

Они поцеловались. Губы Сони были чуть-чуть обветренные, а щека упругая и холодная, так что хотелось на нее подышать.

– Фи, как пошло, в машине, – сказала Соня, отстраняясь.

– Извини.

– Нет, мне приятно. Просто папа может выглянуть в окно.

– Он не увидит, – Ян снова потянулся к ней.

– Он-то? Увидит! – Соня засмеялась.

Они все-таки поцеловались еще раз. Все мешало – одежда, ремень безопасности, который Ян почему-то не отстегнул, ручка переключения скоростей, и от этого было только лучше.

– Ну все, все, – сказала Соня.

Ян вышел из машины первым, обогнул капот и открыл дверь перед своей дамой. Соня вышла, опираясь на его руку, элегантная, как кинозвезда. Она забыла про розы, а Яну показалось неудобным напомнить, он промолчал и только возле парадной снова попытался обнять ее.

– Ну, Ян, это уже вообще полный колхоз, в парадняке целоваться, – Соня отстранилась и погрозила ему пальцем.

Ян изобразил галантный поклон и побежал к метро.

Пока спускался по эскалатору, был под впечатлением свидания, но стоило сесть в пустой по позднему времени вагон, как в голову полезли противные и пошлые, как поцелуи у парадной, мысли.

Вспомнилось, что Соня первая его пригласила и в максимально деликатной форме дала понять, что папа не против. А с чего бы вдруг он не против? Яну не прислали грамоту из дворянского собрания, подтверждающую его право на титул, начальник академии тоже вроде бы не звонил, не хлопотал за перспективного аспиранта, и великого открытия, достойного Нобелевской премии, молодой ученый Колдунов пока не сделал. Но вот, поди ж ты, вчера Ян был грязь из-под ногтей, а сегодня, пожалуйста, ухаживай за Соней. Странная история…

Ян тряхнул головой, злясь на себя. Так хорошо провел время с девушкой, а лезет в голову всякая пакость!

* * *

Ян скучал по Николаю Ивановичу, а точнее по теплоте и уюту, которые тот умел вокруг себя создать, но, ничего не попишешь, отец Зейды вернулся домой, и в квартире снова воцарился молодецкий дух казармы.

Холодильник встретил освежающей пустотой, зато в ванной Димка Лившиц стирал форму, яростно жамкая в тазике зеленые ситцевые штаны и распространяя острый запах формалина.

«Ну хоть аппетит отобьет, и на том спасибо», – вздохнул Ян и пошел к себе.

Он думал, что Вася еще болтается где-то под окнами своей возлюбленной, но нашел его в кроватке, смирно лежащим под недреманным оком Брюса Ли с затрепанным толстым журналом в руках.

Ян моргнул, но нет, глаза его не обманывали. Вася читал, и читал художественную литературу.

– «Мастер и Маргарита»? – спросил Ян, присмотревшись к журнальной обложке.

Вася гордо кивнул и заметил, что это гениальное произведение, ознакомиться с которым обязан каждый мыслящий человек.

Ян молча лег поверх одеяла. Странная все-таки штука любовь… По собственному признанию Василия, он, прочтя в четвертом классе роман Вальтера Скотта «Айвенго», полностью удовлетворил свои культурные потребности и больше никогда не возвращался к этому вопросу. Димка, страстный книголюб, пытался приохотить его хотя бы к Конан Дойлу, но Вася не поддавался, а теперь пожалуйста…

Перелистнув страницу, Вася тяжело вздохнул.

– Нравится? – спросил Ян.

– Как по мне, так муть голубая.

– Ну так и брось.

– А Динке что скажу?

– Что это гениальное произведение и далее по тексту. Глаза закатишь и порядок.

– Врать нехорошо.

Ян улыбнулся:

– Смотри сам.

Вася приподнялся на локте и хищно посмотрел на Яна:

– А ты помнишь, в чем там суть?

– Помню, но там не в сути дело, главное – трактовка.

– В смысле?

– Скрытый смысл романа, идеи, то-се…

– Засада, – Вася поморщился, – ладно, попробую, как ты советуешь.

– Добавь еще, что «Мастер и Маргарита» – это библия интеллигентного человека, а лучше найди себе нормальную девчонку.

Вася нахмурился, захлопнул журнал и положил на узкий подоконник.

– Серьезно, Вась, а то так всю жизнь и будешь доказывать, что ты не верблюд.

– Значит, буду. Судьба такая.

– Прямо-таки.

Мечтательно глядя в потолок, Вася улыбнулся:

– А вот представь себе, судьба. Ты просто не знаешь…

– Куда мне, – буркнул Ян, поднимаясь.

В ванной все еще плескался Дима, но голод заглушал патолого-анатомическую вонь от его одежд. Пошарив в кухне, Ян нашел засохшую горбушку батона и почти пустую банку с медом от Николая Ивановича, решил, что для ужина сойдет, и поставил чайник. Заодно замочил на утро геркулес, отметив, что в шкафчике почти ничего не осталось – ни макарон, ни гречки, ни даже риса, который обычно расходовался плохо, потому что все трое терпеть его не могли и варить толком не умели. А до стипендии еще десять дней ждать… Нет, конечно, брать деньги с пациентов очень позорно, но Князев мог бы хоть разок поделиться со своим верным ассистентом. Очень бы выручил, но нет.

Ян вылил себе в чашку остатки Васиной заварки, энергично поскреб ложкой по стеклу, выбирая последние молекулы меда, размочил сухарь в кипятке и решил, что ужин царский по нынешним временам.

В кухню вошел Вася, разминая в пальцах сигарету. Ян нахмурился было, вспомнив об этой статье расходов, но тут же просиял, сообразив, что специально заначил целый блок именно для таких серьезных ситуаций.

– Я человек военный, если надо, буду читать, – Вася затянулся сурово и решительно, – а там, может, и до смысла докопаюсь.

– Почитай для начала гистологию.

– Куда я денусь, – вздохнул Вася и открыл форточку. С улицы пахнуло сыростью и бензином.

Ян опустил в чай новый кусок булки и сказал, чтобы Вася готовился к сессии и не поддавался на провокации всяких духовных дур, которые сами ни черта не понимают, просто хотят ослепить нормальных парней своим интеллектуальным богатством.

– Не говори о ней плохо, – сказал Вася, и Ян заткнулся.

– Слушай, Ян, а хочешь, расскажу, как я в академию поступил? – вдруг спросил Вася.

– Давай.

– Короче, прошел я отборочный этап, получил направление. Надо лететь в Ленинград на экзамены, а билетов нет, не достать ни за деньги, ни за как. Сам понимаешь, лето во Владике, все хотят на запад. Мы с еще одним прапором подергались туда-сюда, но, чувствуем, все, не вылетаем в Питер, а пролетаем мимо высшего образования.

– Но вам же должны были командировочные выписать.

– Так выписали, но билетов тупо нет, а в академии никого не волнует, смог ты вылететь, не смог, не прибыл вовремя на экзамены, все, до свидания. Точнее, прощайте.

– Да, несправедливо. Вы же не виноваты…

– Ну а то! Но разбираться никто не будет, и жизнь, кстати, вообще несправедливая штука, если ты не в курсе. Короче, мы уже отчаялись, и вдруг меня как подбросило. Говорю своему товарищу: поехали в аэропорт. Мало ли там, бронь соскочит или что. Уже так, без особой надежды, но, думаю, все равно лучше, чем на койке киснуть. Приезжаем, брони никакой, естественно, не освободилось, мы потыкались в кассу, все глухо. Делать нечего, собираемся домой, и вдруг я встречаю парня, который у меня в части срочную служил. Он куда-то летел отдыхать. Ну слово за слово, оказалось, у него мама старший билетный кассир в «Аэрофлоте». Он ей звонить – трубку не берет, а у него уже посадку объявляют. Тогда он на пачке «Примы» пишет: «Мама, помоги этим ребятам вылететь в Ленинград». Мы с этой пачкой рванули в кассы и тем же вечером были уже в Москве, ну а оттуда уже без проблем добрались.

Ян улыбнулся:

– Хорошая история.

– Видишь? Это судьба. На волоске буквально все висело, а она раз – и в последний момент сказала: нет, Вася, будешь учиться! Зря ты не веришь.

Пожав плечами, Ян сполоснул чашку и смел крошки со стола. Может быть, зря, а может быть, и нет. В жизни действительно бывают счастливые случайности и удивительные совпадения, и он сам несколько раз чудом избежал смерти, так что ж теперь? Считать, что это бог его уберег для каких-то важных дел? Отчего тогда Пушкина не уберег, если такой предусмотрительный?

Нет никакой судьбы и предназначения, просто жизнь многогранна, хаотична и происходит в ней всякое, и иногда обстоятельства оказываются сильнее нас, а иногда мы сильнее обстоятельств, вот и все.

Ян покосился на Васю. Тот, задумавшись, смотрел в окно, позабытая сигарета тлела в пальцах, оставляя за угольком длинный столбик пепла.

Нет судьбы, и любви с первого взгляда не существует, но вот встретил же Вася свою девушку, и влюблен как черт. И можно хоть до посинения талдычить, что в природе не существует божественного провидения и высших сил, он не поверит. Слушать даже не станет.

Тоже в принципе понятное дело, ибо чего в природе точно не существует, так это четких границ. Всегда имеются какие-то промежуточные формы, которые никуда не пристегнешь. Между мужским и женским полом есть гермафродиты, даже между жизнью и смертью не резкая черта, а целое поле, на котором располагаются комы, вегетативные состояния и клиническая смерть. Так же и между материей и всякой фигней существует, верно, какая-то не поддающаяся анализу размытость. Какие-то свидетельства того, чего нет и быть не может, говоря по-простому, чудеса.

Ян вздохнул. Хорошо быть таким волшебным и воодушевленным, как Вася, но как это сделать прожженному цинику, который уже в три года знал, что Дед Мороз – это просто дедушка, переодетый в маскарадный костюм? Который, даже когда был в шестом классе влюблен в Ленку Кирий, первую красавицу школы, прекрасно знал цену этому чувству и даже ответственные за него гормоны мог перечислить.

– Что не дано, то не дано, – вздохнул Ян и отправился в ванную, которую Димка наконец освободил.

* * *

Сегодня дежурил Князев, и Ян по традиции тоже остался, хоть сам стоял в графике через день. Они вместе приняли дежурство, посмотрели больных в приемнике, а потом Князев позвал Яна к себе пить чай – милость, которой он ни разу еще не удостаивался после возвращения в академию.

Как в прежние времена, Князев сам заварил, открыл коробочку конфет и, заговорщицки подмигнув, достал из шкафа темную пузатую бутылку с золотой надписью.

– По пять капель?

Ян кивнул, зная, что Князев человек добросовестный и на работе всегда наливает чисто символически.

– Давно хотел тебе сказать, – Князев поднял свою рюмку и чокнулся с Яном, – что ты теперь аспирант.

– Спасибо, я в курсе, – улыбнулся Колдунов.

Выпили. Коньяк оставил на губах терпкий вкус дыма и тоски.

– Ты аспирант, стало быть, в приоритете у тебя должна быть научная работа. А то знаю я вас, молодежь, занимаетесь тем, что нравится, а не чем положено. Сутками напролет торчите в клинике, когда библиотечный каталог давно плачет по вам горькими слезами.

Ян поскучнел, ибо Князев был прав.

– Вот ты сейчас со мной тут обретаешься и вроде как при деле, верно? – засмеялся Князев. – Вроде как имеешь полное моральное право обзор литературы не писать.

– Я просто…

– Да знаю, знаю, не оправдывайся. Ты молодец, но помни, с каким трудом досталось тебе это место, и я тебе по большому секрету скажу, что начальник кафедры будет только рад, если ты не представишь к сроку готовую работу.

– Почему? – удивился Ян. – Разве ему не все равно, защищусь я или нет?

– Видишь ли, если ты станешь кандидатом наук, то мы должны будем взять тебя на кафедру преподавателем.

– А если нет?

– То и суда нет. Поедешь, куда родина прикажет.

– Ясно.

– А, между нами говоря, у начальника на эту ставку свои планы, поэтому он тебя сразу и не взял в аспирантуру, хоть я просил как за родного сына. Не веришь?

– Ну что вы, Игорь Михайлович.

– Тут бы, конечно, не грех нам с тобой еще по одной за взаимопонимание, но долг есть долг, – Князев погладил выпуклый стеклянный бок и убрал бутылку, – как-нибудь в другой раз, в свободное время, верно, Янчик?

– Как вам будет удобно.

Князев хлопнул Колдунова по плечу:

– Что ты как не родной, ей-богу! Все сделаем в лучшем виде, ты только сам работу не запускай. Хоть говорят, что кандидатская всегда лучше докторской, потому что написана доктором наук, но аспиранту тоже надо мыслить, – улыбнулся Князев неожиданно ласково, – что не просто, когда голова у тебя забита текучкой, нервы истощены многочасовыми операциями, а кроме того, ты банально не высыпаешься, дежуря через день. В таком режиме не до научных прорывов, верно?

Колдунов пожал плечами.

– Ян, – продолжил Князев, – никто не спорит, ты титан, Наполеон и Юлий Цезарь хирургического мира, можешь спать четыре часа в сутки и делать три дела одновременно, но вспомни, как закончили эти уважаемые люди. Не надо, Ян, без конца себя превозмогать. Родина подарила тебе три года для научной работы, так пользуйся. Может, еще порадуешь нас великим открытием, я в тебя верю.

– Так мне домой идти?

– Ну нет уж, – улыбнулся Князев, – на меня это правило не распространяется. Слыхал про двойные стандарты? То-то же… И вообще первая задача соискателя – это ублажить своего научного руководителя, а уж потом далеко позади остальное все.

Ян понимал, что Князев прав, и клиническую работу нужно свернуть в пользу научной, а в перспективе – преподавательской. На первом году аспирантам не дают вести занятий, но помогать на лекциях – их святая обязанность, которой Колдунов до сего дня пренебрегал. Князев его не просил, обходился своей любимой лаборанткой, а Ян не напрашивался, и зря. В обзоре литературы у него конь не валялся, он даже еще не удосужился записаться в Публичную библиотеку, да и в родную академическую почти не заглядывал. Фундаментальные знания по теме холедохолитиаза у него присутствуют, почерпнуты из лекций, классических монографий и проверены на практике, но в хорошую диссертацию надо включить последние разработки, показать, какое видение проблемы существует в мире на данный момент.

Что ж, пожалуй, стоит послушать научного руководителя и слегка придушить свой хирургический энтузиазм. Это правда – когда в клинике намахаешься, то голова потом на самом деле не варит. Вроде бы ты бодр и весел, а ничего сложнее, чем «два плюс два», на ум не идет.

Ян спустился в приемник, убедился, что все спокойно и по его душу никого нет, и вернулся в ординаторскую. Там было пусто, и Ян решил позвонить Соне. Не то чтобы он помнил ее телефон наизусть, как полагается влюбленному, просто домашний номер Бахтиярова красовался на плане оповещения сотрудников при ЧС одним из первых.

Он уже протянул руку к трубке старенького телефона с отбитым уголком, но тут же отдернул, сообразив, что подойти может сам Сергей Васильевич, который неминуемо опознает голос разгильдяя-аспиранта.

И что тогда ему сказать? Я вашу дочь того… люблю? Ян вздохнул, понимая, что покончить с этой двусмысленной ситуацией можно только с помощью официального предложения руки и сердца.

И, черт возьми, идея богатая…

Закрыв глаза, Ян откинулся на стуле и представил себе будущую семейную идиллию. Картинки рисовались упоительные, и даже мрачная фигура Бахтиярова на заднем плане не пугала.

Только Ян вообразил Соню с кружевным свертком на крыльце роддома, как затрезвонил телефон и вырвал его из приятных грез. Вызывали на консультацию в терапию. По правилам должен был идти Князев, но отделение располагалось в другом корпусе, а терапевты вообще славятся умением наводить панику и дергать по всякой ерунде, поэтому отправили Яна.

Он отправился без особой охоты, и действительно, вызов обернулся банальнейшим тромбофлебитом у древней старушки. Начался процесс явно не полчаса назад, и по-хорошему, следовало написать замечание лечащему врачу за невнимательность, но Ян не стал раздувать ситуацию, а просто назначил лечение.

По традиции сестры пригласили его на чай, и Ян по традиции же не отказался. Сегодня дежурили Маринка, хорошо знакомая ему развязная, но расторопная сестра, и возлюбленная Васи Дина.

Маринка, как всегда, смеялась, а Дина смотрела на него остро и мрачно.

– Передам от тебя привет Васе, – сказал Колдунов.

Дина дернула плечиком, а Ян в очередной раз удивился, насколько зла бывает любовь. Вот ничего же нет в девушке, буквально ничегошеньки! Маринка тоже некрасивая, но она хотя бы веселая и радостная и смотрит на тебя как на царя, а тут…

– Между прочим, Вася читает «Мастера», – заметил Ян, – плачет, но читает.

– О, поверь, я не стою таких ужасных жертв, – губы Дины искривились в саркастической усмешке, и Ян не нашелся, что ответить. Он молча взял из ее рук чашку кофе, сделал глоток и удивился, как такая противная девушка сумела приготовить настолько восхитительный кофеек. Ян не пил такой, пожалуй, с тех пор, когда в десятом классе шатался в своем родном Таллине по кафешкам, рассуждая о смысле жизни и устройстве бытия.

Бывает иногда, что под влиянием знакомого вкуса или запаха ты словно проваливаешься во времени на несколько секунд и будто заново переживаешь безмятежное счастье юности. И в этот краткий миг, наверное, чувствуешь себя счастливее, чем в самом деле был тогда.

Колдунов закрыл глаза и сделал еще глоток. Перед глазами мелькали узкие улицы, каменные стены, кованые вывески и флаги-флюгера, серая гладь моря… Ленка Кирий, которая так и не дала ему себя поцеловать…

Ян не сразу понял, что улыбается.

– Спасибо, девчонки, – тут же заторопился он. – Кофе просто восторг.

Дина хмыкнула, мол, обращайтесь.

– Слушай, Ян – вдруг воскликнула Маринка, – а ты знаешь, что у нас тут лежит настоящая цыганка?

– Нет, откуда?

– Ну вот представь! И она как раз жаловалась, что ее не хотят хирургу показать, типа не по профилю.

– А что там?

– Да банальная липома. Давай ты посмотришь, а она нам за это погадает.

Ян засмеялся:

– Марин, ну что за мракобесие?

– Ну пожалуйста, Янчичек! Я ее сейчас позову, ты глянешь, а мы сами попросим.

– Это неэтично.

– А мы так деликатно подъедем, типа спросим, а кто вы по национальности?

– Да уж, деликатность так и прет, – буркнул Ян, – меня вообще в последнее время не покидает ощущение, будто я живу в шестнадцатом веке. Сегодня гадаем, а завтра что? За врачебную ошибку меня не на ЛКК потащат, а сожгут на костре?

Дина вдруг засмеялась:

– Да, в скверике вместо клумбы сложат дрова и будут нас гонять на плановые аутодафе по вторникам.

– К тому все идет, – хмыкнул Ян.

От смеха Дина преобразилась, будто потрескалась скорлупа и за злой маской показалось что-то настоящее, теплое, живое, и Ян улыбнулся Дине в ответ:

– Ладно, ведите свою предсказательницу.

Цыганка оказалась красивой смуглой дамой слегка за сорок. Одета она была в простой ситцевый халат в ромашку и малиновые тапочки с золотой каймой и вела себя как обычная женщина, без всяких «эй, дорогой, позолоти ручку» и прочего. «Шишка» на спине действительно оказалась самой обыденной липомой, Ян предложил ей прийти к нему месяца через три-четыре, когда организм полностью восстановится после пневмонии, и тогда он уберет липому амбулаторно.

На этом Колдунов собрался распрощаться, но Маринка преградила ему путь и прямо попросила цыганку погадать.

Та усмехнулась:

– Погадать? А не боитесь, девочки?

– Мне уже бояться нечего, – процедила Дина, – самое страшное в моей жизни уже случилось.

«Да и в моей, наверное, тоже», – подумал Ян и тут же устыдился своего мрачного кокетства.

Цыганка улыбнулась, блеснув рядом золотых зубов, которые очень не шли ее породистому лицу:

– Ах, девочки, как вы любите страдать.

– Да не то чтобы любим, – пояснила Дина. – Жизнь заставляет.

– В вашем возрасте горе еще не горе. – Цыганка бесцеремонно взяла Яна за руку и поднесла к глазам его раскрытую ладонь. – Кости души еще гибкие, крепкие, трудно ломаются, но быстро срастаются.

– Разные случаи бывают, – зачем-то сказал Ян, досадуя, что не сумел сразу убрать руку, а теперь глупо сопротивляться.

Цыганка вдруг нахмурилась:

– А ты, доктор, хочешь, чтобы я тебе гадала?

– Нет, спасибо, я в это не верю.

– Хорошо.

Она выпустила руку Колдунова и заглянула ему в лицо, и Яну, хоть он не верил во всю эту чушь и гипнозу не поддавался, на секунду сделалось не по себе от ее темного взгляда.

Он быстро взглянул на часы:

– О, пора бежать! В общем, дама, приходите на операцию, как соберетесь, и на этом разрешите откланяться и покинуть ваш конгресс оккультистов.

Ян взялся за ручку двери, но цыганка вдруг окликнула его:

– Ты будешь счастлив после сорока.

– Что?

– После сорока будешь счастлив.

– Это вы к чему?

– Много бед тебя ждет, родной, но ты не отчаивайся, потому что после сорока лет жизнь твоя наладится и счастье придет.

* * *

Встреча с цыганкой оставила тягостное впечатление, и Ян злился на себя за то, что поддался влиянию нелепых суеверий, как старая бабка. Что значит он будет счастлив после сорока, когда он очень доволен жизнью прямо сейчас? У него любимое дело в руках, любимая девушка, без пяти минут невеста… Что еще надо человеку? Богатство? Ну так оно в молодости мало у кого есть, да и вообще хирургия такой труд, что награду несет в себе самом.

Не собирается он отчаиваться, а если уж на то пошло, то мысль о счастье после сорока лет вряд ли способна утешить. Это ему ждать целых пятнадцать лет, больше половины того, что он прожил, целую бесконечность… Тоже нашла аргумент! Естественно, после сорока он будет счастлив, потому что много ли надо для счастья старику?

И не нужно тут видеть никаких предзнаменований, прозрений и чудес, просто цыгане – неплохие психологи, иначе им не удавалось бы столько лет обманывать людей. Женщина захотела отблагодарить Яна за консультацию и, справедливо рассудив, что нет для советского человека лучшей награды, чем вера в светлое будущее, пообещала ему блаженство в отдаленной перспективе. Очень разумно. И совершенно нечего ходить с чувством, будто случилось что-то плохое.

Ян не дотерпел до стипендии, занял у Зейды трешку и сводил Соню в кафе при гостинице «Ленинград», называемое в народе «Канатником». В этот раз она была без машины, и получилось настоящее свидание, с красным вином и пошлыми поцелуями в парадной. Ян говорил всякие глупости, вроде того, что, когда они вместе, всегда идет снег, Соня смеялась, отвечала такими же ложно многозначительными фразами, и, возвращаясь домой, Ян с удивлением понял, что им каким-то чудом удалось ни разу не заговорить на профессиональные темы.

Теперь, придя на службу, он сразу после планерки и обхода спускался в рентгеновский кабинет, подходил к Соне, сидящей перед негатоскопом, и склонялся, будто бы разглядеть детали снимка, а сам быстро целовал ее и тихонько спрашивал: «Куда пойдем сегодня?»

Он был счастлив прямо сейчас и собирался оставаться таковым, что бы там ни увидела цыганка на его ладони.

Глава третья

Незаметно подкрался Новый год, а вместе с ним и дежурство, но Ян не расстроился. Он и раньше любил встречать этот праздник на работе, среди коллег, несмотря на то, что в двадцать три пятьдесят девять обязательно доставляли сложного и нестабильного пациента, так что дежурной смене приходилось отставлять уже поднятые бокалы и бежать работать.

Дежурство – отличное средство от новогодней хандры, а кроме всего прочего, автоматически решалась проблема с Соней. Они влюблены, значит, должны встречать вместе, но на практике осуществить это было бы непросто. Соня могла пригласить Яна встречать Новый год со своей семьей только в качестве официального жениха, иначе папа Бахтияров на волне царизма вышвырнет безродного холопа из своих апартаментов. Встречать на Звездной тоже не вариант. Вася уходит в отделение терапии, к дежурящей Дине, но это не значит, что хата свободна. Наверняка там окопается пьяный Лившиц в компании лаборанток с кафедры патологической физиологии, а дальше подумать страшно, кто еще забредет на огонек. Ясно одно – Соне среди этих мутных личностей не место, да и вообще Ян стеснялся приводить ее в свое убогое обиталище.

Тридцать первого декабря хорошо работается. После быстрых и коротких застолий люди спешат к семьям, палаты стоят полупустые, потому что всех, кого можно, выписали по домам, а оставшиеся пациенты грустят, но все равно бодрятся и создают праздничную обстановку как могут.

В углу возле сестринского поста подмигивает разноцветными огоньками маленькая елочка, блестит серебристая гирлянда, и невольно охватывает радость и надежда, что все будет хорошо…

Пройдясь по отделению и убедившись, что все тихо, Ян вернулся к себе и обнаружил за столом Князева. Научный руководитель был слегка навеселе и приветствовал Яна крепким объятием.

Пришлось ответить, хотя Ян не очень любил такие физические проявления дружелюбия.

– С наступающим тебя, сынок! – сказал Князев с большим чувством и сел на место дежурного врача.

– А вы что домой не идете, Игорь Михайлович?

– Сейчас пойду. Хотя, с другой стороны, куда торопиться? Пусть жена спокойно салатики нарежет.

Ян нахмурился. Князев не был алкоголиком, но иногда не мог вовремя остановиться, буянил, и тогда единственным способом было как можно скорее напоить его до бесчувствия и уложить на диванчик в кабинете. Дай бог, чтобы сейчас оказался не такой случай.

Не спрашивая, Ян сделал Князеву кофе покрепче и послаще.

– Слышал, у тебя с дочкой Бахтиярова любовь? – вдруг спросил Игорь Михайлович.

Колдунов смутился, проклял проницательность трудового коллектива и ничего не ответил.

– А что? Хорошая девушка, и я заметил, что ты давно к ней неровно дышишь. Ну и закрепиться на кафедре не помешает, потому что начальник тебе не слишком рад, но выдавить профессорского зятя кишка у него все-таки тонка.

– Да я не из-за этого…

– Знаю, знаю, но ведь это тоже хорошо. Так что ты давай, действуй.

– Хорошо, Игорь Михайлович, – кивнул Ян.

– И не благоговей там особо, себе цену тоже знай.

Ян снова кивнул, прикидывая с тоской, что до стадии отключки еще очень далеко, а до этого Князев ему весь мозг проест своими пьяными откровениями.

– Соне-то уже двадцать пять, – вдруг сказал Князев совершенно нормальным голосом, – а принцев крови на горизонте что-то не видно.

– Думаю, мы сами разберемся, – Ян приоткрыл форточку и подал Князеву сигареты.

Тот взял и с удовольствием затянулся.

– Чудак человек, я же ради тебя стараюсь. Бахтияров пыжится, изображает из себя небожителя, ну а ты в самом деле парень незаурядный и далеко пойдешь, если только тебе немножечко помогут.

– Спасибо, Игорь Михайлович.

Князев вдруг пригорюнился, опустил голову на грудь и тихо сказал:

– Я ведь, Ян, не знаю, что такое поддержка. Просто не знаю, и все. Я сейчас не про блат говорю, а про обычную человеческую помощь, ибо мне, дорогой мой Ян, это явление известно чисто теоретически. В школе я учился сам, в академию поступал тоже сам, а знаешь, когда я первый раз услышал «не бойся, будешь стараться и все у тебя получится?» – Князев выдержал театральную паузу и грустно усмехнулся, – только когда сам сказал это тебе. До этого я был твердо убежден, что дурак, ничего не понимаю, данных нет, руки дырявые, ничего из меня не выйдет. Я много лет работал, зная, что хуже меня никого нет и держат меня на кафедре только из великой милости. Я оперировал очень хорошо в полной уверенности, что работаю хуже всех. Я никуда не лез, не стремился, считая, что кандидатская моя ничего не стоит и дали мне защититься только из уважения к моему руководителю, а садиться за докторскую с моими мозгами бессмысленно и оскорбительно для медицинской науки. Прозрел я только в тридцать пять, когда одна наша операционная сестра попросила, чтобы именно я сделал ее отцу холецистэктомию. Прекрасно помню, как я тогда опешил, даже решил, что она меня с кем-то путает, а она говорит, нет, все верно, хочу, чтобы вы, Игорь Михайлович, у вас такая легкая рука. Я думаю, ничего себе! Это у меня-то? Испугался страшно, но сделал.

– И как? – спросил Ян.

Князев рассмеялся:

– Все прошло отлично, против моих ожиданий. Зажило как на собаке, хотя там риски были серьезные. И тут меня как озарило! Думаю, а вдруг не такой уж я и пропащий? В конце концов, никто лучше опытной операционной сестры не умеет определить мастерство хирурга, и, раз они говорят, что у меня легкая рука, значит, так оно и есть. Ну а потом присмотрелся к себе, вроде и клиницист я хоть куда, и в науке парень не последний. Пошел вперед, но все равно каждую новую ступеньку выгрызал себе зубами. Это я к чему все тебе рассказываю, Янчик, как ты думаешь?

Колдунов пожал плечами:

– Хотите еще кофе?

– Давай. Сахарку только побольше кинь. Я тут исповедуюсь перед тобой с одной только целью: чтобы ты знал, что человек не должен быть один. Как бы он ни был талантлив, а рядом должен найтись кто-то, кто подставит плечо, поможет в трудную минуту, подбодрит, когда ничего не получается, да просто скажет, что ты вовсе не так плох, как о себе думаешь.

– Спасибо, Игорь Михайлович, я всегда чувствовал вашу поддержку, – неловко сказал Ян.

– А я сейчас не про себя говорю, – Князев снова засмеялся, – в этом плане я как раз человек конченый, помогаю людям, только когда это мне ничего не стоит. Я Бахтиярова имею в виду. За родного зятя горячо любимой дочки он впряжется без вопросов, потому что моральная поддержка это очень хорошо, но и кумовства в медицине пока никто не отменял.

Ян бросил в чашку четыре кусочка рафинада, размешал, пока они не растворились полностью, и подал Игорю Михайловичу со словами, что он все понимает.

– Ну и молодец.

В три глотка выпив кофе, Князев собрался домой, оставив Яна в приятном недоумении от своей исповеди. В сущности, ничего нового он не сообщил, кроме того, что сам пробивал себе дорогу и в молодости страдал комплексом неполноценности. Колдунов-то всегда считал самоуверенность врожденным его качеством, хотя какая разница, он не психоаналитик своему научному руководителю. Главное, Игорь Михайлович говорил с ним искренне и честно обозначил расклад: за наукой и моральной поддержкой к нему, а за протекцией пожалуйте к Бахтиярову.

Очень хорошо поговорили, и обижаться нечего. Яну приходилось замечать и раньше, что самые ревностные поборники кумовства и блата – это как раз те, кто начинал с нуля и всего добился сам. Казалось бы, такие люди должны ненавидеть блат и всячески его искоренять, поскольку сами изрядно натерпелись от этого явления в начале своей карьеры, но вот поди ж ты… Именно в вотчине таких self-made men не встретишь ни одного человека с улицы, потому что бедняга слишком с большим трудом добивался высокого положения, чтобы теперь просто так разбазаривать свою благосклонность.

На всякий случай Ян выглянул в коридор и проследил за тем, что Князев, одетый подобающим образом, проследовал на выход ровной и твердой походкой.

Немножко грустно, что Игорь Михайлович считает, что он выбрал Соню из соображений карьеры, а не по любви, но переубеждать старого циника бесполезно, да и не нужно.

Ян сходил в приемник, убедился, что пока Дед Мороз не везет дежурной смене подарочков в виде запущенной кишечной непроходимости или чего покруче, накинул ватник и побежал в терапию, проверить, как там Вася.

Дина ставила вечерние капельницы, а Лазарев тем временем хлопотал в сестринской, сервируя новогодний стол: салат оливье, жареная курица и обязательная вазочка с мандаринами.

На подоконнике стояла ваза с еловыми ветками, украшенными серебристым «дождиком» и одиноким синим шаром, аромат мандаринов смешивался с запахом хвои, с выпуклого экрана старого телевизора беззвучно грозила кулаком Баба-яга, и Яну вдруг сделалось хорошо, спокойно и чуть-чуть грустно.

Захотелось остаться с ребятами до полуночи, но долг звал в бой. Ян быстро сожрал тощую куриную ножку, которую ему контрабандой выдал Вася, и побежал в хирургический корпус, с удовольствием чувствуя в кармане халата круглый холодный мандарин, тоже Васин подарок.

Новогоднее дежурство себя оправдало: спокойный вечер потихоньку раскочегарился, и, встав к операционному столу в одиннадцать вечера, Ян отошел от него только в половину десятого утра. И только размылся, только присел на скамеечку покурить, только сделал первую затяжку, как двери оперблока распахнулись и с грохотом въехала каталка, на которой лежал уже практически мертвый человек.

Пришлось мчаться обратно в операционную, прыгать в уже протянутый сестрой стерильный халат, наскоро ополоснув руки в первомуре, натягивать перчатки и делать торакотомию. Кровь из разреза хлынула на штаны и новые тапочки, но Ян тут же об этом позабыл, когда, наскоро осушив плевральную полость, увидел линейную рану на стенке левого желудочка.

Сердце уже еле трепетало, и дела пациента представлялись, в общем, безнадежными, но анестезиолог сказал «Давай!», и Ян дал.

Ассистировал ему молодой курсант, с которым Ян еще не успел познакомиться. Помогал толково, но советом, естественно, помочь не мог. В этой операционной Ян оказался самым опытным специалистом, и именно от его решений сейчас зависело, жить человеку или умереть. Поймает он крохотный шанс или упустит. В Афгане такое с ним тоже бывало, но там военное время, военная обстановка, другие принципы.

У него даже коленки подогнулись от растерянности. Только у пациента не было времени ждать, пока хирург возьмет себя в руки. Пока сестра заряжала иглодержатель, Ян взял сердце в руку и немножко покачал, не понимая, стало оно биться чуть-чуть сильнее, или просто он принял желаемое за действительное.

Наложил швы, покачал еще. Анестезиолог лил растворы в три вены и хмурился – давление оставалось низким. Ян снова приступил к прямому массажу. Шло время, которое никто не считал, и в тот самый момент, когда они с анестезиологом переглянулись, готовые оба сказать, что все, конец, сердце вдруг стукнуло и забилось слабо, но ровно.

– О, пошло, пошло! – крикнул анестезиолог. – Давайте, расправляйте легкое и уходите.

Ян просушился, прижег коагулятором мелкие сосуды грудной стенки, которые с появлением у больного давления начали кровоточить, в последний момент вспомнил, что в перикарде надо оставлять окно, чтобы экссудат мог вытекать в плевральную полость, поставил дренажи, уложил легкое на место и ушил рану.

– Слушай, я думал, все, а он вдруг взял и воскрес, – засмеялся анестезиолог, – прямо чудо рождественское!

– Воскрес это на Пасху, – буркнул Ян, швыряя перчатки в таз и с отвращением глядя на свои окровавленные ноги, оставляющие жуткие следы на светлом мраморном полу.

– Ну все равно чудо, не суть.

Ян пожал плечами. И подумал, что надо быть скромным человеком, никто не спорит, но почему-то в нашей атеистической стране, населенной людьми, воспитанными на принципах материалистической философии, принято считать, что если больной поправился, то это его бог спас, а если нет – то доктор виноват.

Настроение испортилось, а может быть, он просто адски устал, и Ян, подрожав под еле теплым душем из ржавой водички, ибо только такая текла у них из крана в оперблоке, отправился домой, где упал на свою кроватку и провалился в глухой сон.

Только второго утром он вспомнил, что так и не позвонил Соне и не поздравил с Новым годом.

Следовало срочно это исправить, но мозги после напряженного дежурства поворачивались плохо, и он не мог сообразить, как лучше повести разговор.

Ян выпил кофе с сигареткой, посидел немного, да и прилег, как полагал, на полчасика, но когда проснулся, за окном было уже темно.

В большой комнате Вася с упоением наглаживал белый халат, напевая «you my heart, you my soul».

– Зачем? – удивился Ян. – Тебе же в клинику вроде не надо.

– Это Диночке. У нее завтра дежурство.

– А ты при чем? У нее что, своего халата нет?

– Ну вот не успела, – Вася невозмутимо набрал в рот воды из рядом стоящей кружки и прыснул на плохо поддающееся место.

– Повторяю вопрос – при чем тут ты?

– При том.

– Это добром не кончится, – сказал Ян голосом штурмана Зеленого из «Тайны третьей планеты».

– Не каркай.

– Совсем она тебя поработила. Читаешь, гладишь, дальше что?

– Дальше видно будет.

Ян не стал спорить. Быстро умылся холодной водой, оделся и вышел, надеясь на улице согнать с себя сонную одурь. Он и раньше замечал, что если дежурство просто насыщенное, то, пусть ты за сутки ни разу не присел, бегал от пациента к пациенту, порхал как бабочка и жалил как пчела, перелетая с одного аппендицита на другой, то в принципе, хватает пары часов сна, чтобы восстановиться. Иногда даже и сна не надо, просто попьешь кофейку, выкуришь сигаретку, порубаешь больничной кашки и нормально втягиваешься в работу, так что забываешь про бессонную ночь. Но вот если ты кого-то реально вытащил с того света, то потом пару дней болтаешься словно под водой, будто из тебя всю кровь высосали. Странное явление, загадочное, антинаучное, но тем не менее существующее, несмотря на свою необъяснимость с точки зрения материализма.

Когда Ян дошел до метро, в голове прояснилось. Он зашел в наименее загаженную телефонную будку и позвонил Соне. Она была приветлива, но холодна, и встретиться отказалась, чему Ян нельзя сказать чтобы огорчился. Понимал, что приличная девушка просто не имеет права прощать кавалеру, что она из-за него все праздники просидела дома, а с другой стороны, он сам чувствовал, что не в состоянии изображать радость и ожидание чуда.

Ян купил с лотка жареный пирожок с мясом, называемый «выстрел в желудок», быстро съел и поехал в клинику, проведать своего пациента с ранением сердца.

На удивление, парень не помер, а совсем наоборот, уже пришел в сознание и разговаривал вполне адекватно. Ян обрадовался, но вспомнил свое железное правило – до снятия швов никогда не поздравлять себя с хорошо сделанной работой. По этой же причине Ян тихонько постучал по столу, когда его похвалил начальник клиники. Сверхъестественного он не признавал, но в приметы – верил.

* * *

В четверг Вася попросил Колдунова свалить из дому часов до одиннадцати.

– Димку я выгнал в общагу, остаешься ты, – деловито сказал Лазарев.

– Не мог, что ли, дождаться, когда я дежурить пойду?

– Значит, не мог. Пожалуйста, Яныч, погуляй! – Вася молитвенно сложил ладони, – а я потом тоже уйду, когда тебе надо будет.

– Мне не будет, – буркнул Ян, понимая, что ни при каких обстоятельствах не пригласит Соню к себе.

– Ой, не зарекайся, – засмеялся Вася и поправил идеальный треугольник подушки на своей койке, куда застелил свежее белье.

В январе Яну поставили мало смен, потому что месяц дорогой, и все хотят набрать себе часов побольше, все, кроме Князева, который решил раз в жизни отдохнуть на даче с детьми и лыжами, как белый человек, поэтому аспиранту Колдунову нечего было делать в клинике.

Он с удовольствием сходил бы в киношку, но Соня считала этот вид искусства низкопробным развлечением, и вообще Ян боялся ей звонить, потому что накануне она сказала, что пора бы ему прийти к ней в гости. Слов нет, действительно пора, чем дольше Ян Колдунов встречается с ней втайне от ее отца, тем больше ставит себя в неудобное положение, а Соню – просто в дурацкое. Сергей Васильевич тоже, наверное, не понимает, как себя с ним вести. То ли привечать, как дочкиного жениха, то ли отхлестать по щекам, как подлого соблазнителя, ведь в чудесном мире русской аристократии, где обитает Бахтияров, девушка не может просто так встречаться с молодым человеком. Обязательно или брак, или позор, третьего не дано.

Надо идти, представляться в новом качестве, получить благословение старика-отца и жить спокойно, и, черт возьми, почему бы не сделать это прямо сегодня? Как раз до одиннадцати проведет время в приятной компании, попьет чаю с вареньем, а может, и с чем покрепче, поговорит о науке, расскажет о своем жизненном пути, который Бахтияров и так знает вдоль и поперек.

За время учебы он, конечно, слегка одичал, но без усилий вспомнит хорошие манеры, которые в детстве привила ему мама, и какой вилкой что брать, тоже сообразит, Соне не придется краснеть за потенциального жениха.

Вывалив на кровать весь свой гардероб, Ян задумался. В дом попроще он надел бы джинсы со свитером и выглядел бы шикарным парнем, потому что джинсы – настоящая «монтана» и свитерок тоже не с фабрики «Ивановский трикотаж». Такой модный прикид сразу изобличит в нем завидного жениха везде, кроме бахтияровского семейства. Там люди знают, что джинсы – это рабочие штаны американских фермеров и носить их можно только на природе. В минуту откровенности Соня рассказала Яну, сколько слез было пролито по этому поводу, когда все подружки щеголяли в джинсах, а ее заставляли носить юбочки и платьица, потому что «в нашей семье, Софья, так принято».

Отправляться в гости в форме, как будто война началась? А что не в белом халате тогда, он же не только военный, но еще и врач. Нет, увы, если в театре парадный мундир выглядит еще прилично, то в благородном семействе он сразу выкажет своего обладателя полным идиотом.

Все-таки принцип «по одежке встречают, по уму провожают» важен не только во второй своей части. Обычно его трактуют в том плане, что неважно, как ты выглядишь, главное, что ты собой представляешь, но ведь если отпугиваешь людей своей внешностью, то до ума твоего дело может и не дойти.

Когда ты грязный, нечесаный и в лохмотьях, то кому какое дело, что там у тебя в черепной коробке, какие светлые мысли и великие открытия.

– Так уйдешь? – прервал Вася раздумья Яна.

– Куда я денусь… До одиннадцати, говоришь?

– Слушай, давай я поставлю на окно цветок, когда можно будет возвращаться.

– У нас нет цветов, Вася.

– А, да? Тогда в большой комнате будет гореть верхний свет.

– Тогда можно или нельзя?

– Тогда можно.

– Ладно. Мою кровать только не трогать.

– Больно надо.

Ян все-таки попросил у Васи черные брюки, но они оказались неприлично коротки.

Рискнуть и пойти все-таки в джинсах? Он ведь не предложение пока делает, а просто зашел с неофициальным, так сказать, рабочим визитом.

Ян задумался, но тут Вася так яростно закрутил перед его носом рукой, показывая, что пора сматываться, что он быстро влез в джинсы, натянул свитер, обулся, схватил куртку с шапкой и выбежал на улицу, решив положиться на судьбу, которой не существует.

Дойдя до метро, он набрал номер Сони, но телефон не отвечал. Ян послушал длинные тоскливые гудки и вышел на улицу. Вечерело. Праздничную иллюминацию уже убрали, к тому же снег, выпавший перед Новым годом, почернел и подтаял, и округа вновь приняла тоскливый темный вид.

Ян пошел куда глаза глядят, неприкаянный и одинокий. За углом, в длинном, вытянувшемся на весь квартал доме, на первом этаже располагался магазин одежды, и Ян, которому деньги за декабрьские дежурства жгли карман, решил зайти туда, посмотреть, вдруг свершилось чудо, и в торговый зал выбросили приличный костюм или хотя бы пиджак.

На стеклянной двери висела табличка «переучет», и Ян, шагая дальше вдоль этого бесконечного дома, вдруг обнаружил, что в следующей секции располагается библиотека.

Он зашел. Из маленького холла с гардеробом, который не работал, открывались две двери – одна направо, в читальный зал, другая налево, в абонемент. Пахло старыми книгами и клеем. Ян заглянул в абонемент: длинные ряды стеллажей терялись где-то в глубине бесконечного зала, в котором царило безмолвие.

Ян сунулся в читальный зал. Там показалось живее, во всяком случае возле окна сидела девочка в школьной форме и пионерском галстуке, а в самом углу, чтобы не дуло, устроилась бодрая востроносая старушка с гребенкой в волосах и листала подшивку «Работницы».

Держа куртку в руках, Ян подошел к столику библиотекаря, за которым сидела невзрачная девушка, кутаясь в серый пуховый платок.

– Записаться хотите? – спросила она.

Ян пожал плечами:

– Даже не знаю…

Девушка встала, потянула к себе высокую стопку книг с угла стола, и понесла их куда-то вглубь зала, придерживая подбородком. Она была худенькая, с тонкими ногами, в белых шерстяных носочках, надетых с босоножками. Ян улыбнулся, вспомнив, как Соня высмеивала эту моду, утверждая, что такое безобразие могут позволить себе только конченые старые девы, которым нечего терять.

– Вам помочь? – спохватился Ян.

– Нет, спасибо, – ответила девушка из-за шкафа и через секунду вышла, ладошкой смахивая пыль с простой черной юбки, – так вы надумали записаться?

– А у вас есть научная литература?

– В основном научно-популярная.

– Тогда можно я просто посижу?

Девушка строго взглянула на него:

– Вообще-то нельзя. Давайте я запишу вас в читальный зал, это ни к чему вас не обяжет.

Ян думал сказать, что забрел сюда случайно и больше никогда не придет, но зачем-то достал из внутреннего кармана военный билет и подал девушке.

Пока она заполняла формуляр четким округлым почерком, Ян огляделся в поисках подходящего чтения. Ясно, что в районной библиотеке не разжиться шедевром или просто популярной книжечкой, но с чем-то надо скоротать вечерок. Вдруг внимание привлекла яркая обложка, на которой мальчик бежал по лесу, а название было выписано разноцветными прыгающими буквами, из чего Ян заключил, что книга детская. Он зачем-то взял ее в руки и открыл. Страницы были потрепаны, с закруглившимися уголками, на картинках Ян заметил кое-какие лишние детали, пририсованные карандашиком, значит, книжка прошла через много детских рук и пользовалась успехом.

Ян улыбнулся. Он научился читать в шесть лет, довольно поздно по сравнению с другими детьми, но очень быстро перескочил с серии «читаем сами» на серьезную литературу. Весной еще с тоской складывал букву за буквой в книжечке Эдуарда Шима «Жук на ниточке», а летом на даче взял в руки «Собаку Баскервилей» и одолел за два дня. С тех пор он пристрастился к «взрослым» книгам, читал Диккенса, Дюма, Стивенсона, а с «Открытой книгой» Каверина просто не расставался и именно благодаря ей уже в четвертом классе твердо знал, что будет врачом. Школьная программа казалась Яну скучной, благо достаточно было знать общую канву сюжета и что богатые плохие, а бедные хорошие, чтобы получить пятерку, а в старшей школе он плотно засел за книги по специальности и с тех пор художественной литературой не интересовался. Жизнь у него была достаточно интересная и без вымышленных историй.

Вдруг стало любопытно, что же такое пишут для советских детей, и Ян, открыв книгу на середине, пробежал глазами почти целую главу, благо шрифт был крупный, четкий и легко читался.

Речь в книге шла о мальчике, который взял паспорт старшего брата, чтобы попасть на фильм, куда дети до шестнадцати не допускались. Ян заинтересовался, что у него получится, поэтому, когда девушка закончила оформлять его читательский билет, сказал, что посмотрит эту книгу. По крайней мере, она написана легким языком, веселая, и ее как раз хватит до закрытия библиотеки.

Девочка в галстуке сдала свою книгу и ушла, а старушка попросила новую подшивку «Работницы».

Досадуя, что черт его занес в такое место, где даже не покуришь, Ян продолжил читать. После злостной покупки билета в кино мальчик отправился в библиотеку, взял на имя брата книгу «12 стульев», и так она ему понравилась, что он решил тайно вынести ее в штанах, чтобы почитать своему другу, дожидавшемуся его на улице. «Какой ушлый ребенок!» – восхитился Ян, невольно вспоминая, как они с приятелями на первом курсе таскали костные препараты из анатомички. Тоже прятали в штанах, но это была скорее увлекательная игра, чем реально опасное предприятие. Начальство смотрело сквозь пальцы, мол, ладно, поиграют и вернут, но хоть что-то выучат. Один раз только были неприятности, когда ребята с летного факультета сперли скелет руки, и тяга к знаниям у них оказалась настолько мощной, что, не дотерпев до дома, они достали кости прямо в трамвае, разложили атлас и принялись зубрить. К несчастью, в этом же трамвае ехал доцент кафедры нормальной анатомии, который пресек стихийный учебный процесс, и то до серьезного наказания не дошло, так – поорали, дали пару нарядов на нос и успокоились.

В книжке же библиотекарша оказалась суровой и бдительной тетей, поймала нарушителя и хотела занести его в черный список врагов книги.

Ян засмеялся. Девушка строго взглянула на него, он сказал «извините» и потупился.

Это была типичная районная библиотека с длинным кишкообразным залом и огромными, во всю стену, окнами, так что с улицы он, наверное, был виден полностью, как на витрине. Самые простые стеллажи, столы, больше похожие на школьные парты, – покрытая лаком доска и две стальные журавлиные ноги, – плакаты с гербом и гимном, лозунг «миру – мир!», выставка детских рисунков, – все это было казенно, безлико и одновременно трогательно.

В академической библиотеке царила совсем другая атмосфера, там сразу охватывало чувство благоговения перед наукой, сознание преемственности поколений, желание внести свой вклад… Словом, самые возвышенные порывы души возникают, когда входишь в зал со старинными шкафами, заполненными фолиантами, которые, возможно, листал сам Пирогов.

А тут просто сидишь как дурак, пережидаешь, пока твой друг удовлетворит свою страсть, и смеешься над детской повестью.

Библиотекарь встала, посмотрела в окно. Фигурка у нее была, пожалуй что, красивая, только слишком щуплая, на взгляд Яна.

Тем временем персонаж книги после разных злоключений раскаялся и понял, что жить по чужим документам нехорошо. Следующая глава оказалась уже не такой интересной, там описывались отношения ребят в пионерском отряде, показавшиеся Яну слегка фальшивыми. Все-таки не бывают дети таким умильно-дружным коллективом, и головы у них болят не только о показателях пионерской работы.

Он заскучал и подошел к девушке с просьбой поменять книгу:

– Не понравилось? – спросила она серьезно.

– Почему? Хорошая книга, но все-таки детская.

– Подождите-ка, у этого автора есть повести и для взрослых. Правда, они больше женщинам нравятся, но я поищу.

– Нет-нет, не трудитесь. Раз женщинам, то не надо. Дайте мне что-нибудь… – Ян замялся, – что-нибудь такое, что, на ваш взгляд, должно понравиться мужчине.

Девушка подняла на него серьезные серые глаза, и вдруг мир дрогнул. Ян не мог объяснить, что произошло, просто внезапно все стало чуть теплее и мягче, как на картинах импрессионистов. Унылая слякоть за окном превратилась в таинственную темноту, а скучный зал – в самое лучшее место на земле. Ян вздохнул и отвернулся, отгоняя наваждение.

– Я не знаю, – тихо сказала девушка, – хотите журнал «За рулем»?

– Я не за рулем.

– Тогда правда не знаю. Всем нравится разное.

Ян был как будто после боя, когда мир еще кружится перед глазами и ты не понимаешь, мертвый ты или живой.

Он посмотрел вниз, увидел руку с тонкими пальцами и узким запястьем и понял, что надо срочно бежать.

Поблагодарив девушку, он схватил куртку и быстро вышел из библиотеки. Пробежал почти до угла дома, прежде чем сообразил, что его окликают, и обернулся.

– Ян Александрович! – девушка бежала за ним, кутаясь в свой платок. – Вы забыли ваши документы.

– Ой, правда! Но зачем же вы… – Ян быстро снял куртку, накинул ей на плечи и повел обратно.

– Я просто думала, что вы сразу отзоветесь.

– Извините.

– Ничего, я тоже, как замечтаюсь, ничего вокруг не слышу, – улыбнулась она, открывая дверь библиотеки, – ну все, забирайте вашу куртку.

– Спасибо.

– Не за что. До свидания.

Девушка ушла внутрь библиотеки, а Ян какое-то время стоял на тротуаре, соображая, кто он такой. На автопилоте дошел до дома, но сообразил, что туда пока нельзя, ибо свет в большой комнате не горит. Неприкаянный, он спустился в метро и прокатился до Озерков и обратно, думая о девушке из библиотеки и о том, что только безумные люди принимают такие наваждения всерьез. Сейчас сердце рвется из груди и до боли хочется снова эту девушку видеть, взять в руку ее тонкую хрупкую ладонь… Но это пройдет. Как грипп, когда знобит и выкручивает так, что готовишься к смерти, но через два дня бежишь на работу здоровее прежнего, а через неделю не помнишь, что вообще болел.

Просто морок нашел, бывает иногда такое. Сахар крови упал, Колдунов ведь из-за Васькиной страсти пообедать не успел, так голодным и вылетел из дома, вот голова и закружилась.

Что бы это ни было, но точно не знамение, не вмешательство небесных сил и не великая любовь… А за стеклом с надписью «Не прислоняться» непроглядная чернота тоннеля сменялась сияющим великолепием станций, входили и выходили люди, поезд вздыхал, трогаясь, мерно покачивался, стучали колеса, и мысли отступали под натиском то ли радости, то ли боли, и, только взглянув в свое отражение в окне вагона, Ян заметил, что улыбается.

Ни на что особо не рассчитывая, он вернулся к дому, но о чудо, свет в большой комнате горел. Вне себя от радости Ян взлетел по ступенькам. Дома оказалось пусто, а на безупречной Васиной койке не прибавилось ни одной складочки, из чего Ян заключил, что гулял напрасно.

Он пошел в душ и долго стоял под горячей водой, растворяя в ней воспоминания об этом длинном и странном дне.

Кутаясь в махровый халат (у них был один на всех махровый халат, в точности как показывают в фильмах о миллионерах, только не белый, а розовый), Ян вышел и увидел, что Вася уже дома, заваривает чай с таким суровым выражением лица, что нечего спрашивать, как прошел его вечер.

Ян хотел сказать, что, если ты гладишь девушке халаты, а она тебе все равно не дает, есть прямой смысл поискать другую девушку, но вспомнил, как папа учил его, что в чужие проблемы можно влезать, только если это проблемы со здоровьем, и промолчал.

Накрыв чайник полотенчиком, Вася подумал немного и достал с нижней полки бутылку «Пшеничной». Ян покачал головой и убрал водку назад.

– Чего это? – возмутился Вася.

– Того. У тебя сессия. Вам, Василий, заниматься надо, а не пьянствовать.

– Вот Дина тоже говорит, учись.

– Благотворно на тебя влияет, как я погляжу. Учение и воздержание, именно то, что требуется юноше в расцвете лет.

– А нечего издеваться. Просто она еще после замужества не отошла.

С самым серьезным видом Ян кивнул, хотя ему все было уже ясно. Каждая уважающая себя девушка должна иметь несуразного поклонника, бессловесного и преданного пажа, с одной стороны, это запасной аэродром, а с другой – живое доказательство ее привлекательности. Смотри, парень, раз этот дурачок от меня голову потерял, ты тоже можешь. Похоже, Дина как раз держит Васю за такого дурачка, вешает ему лапшу про трагическое прошлое, а он, бедняга, и рад уши развесить.

– Ну ничего, я подожду, – вздохнул Вася, разливая чай по кружкам, – куда торопиться.

– Вот именно, тем более сессию ты пройдешь только на спермотоксикозе. У тебя сейчас каждый гормон должен быть на счету.

– Ладно, ладно, не такой уж я идиот.

– Конечно, нет…

– И заслуженному прапорщику трояк всегда поставят.

* * *

Ян проснулся за несколько секунд до будильника с ощущением, что произошло что-то очень хорошее. Не открывая глаз, он полежал, наслаждаясь безмятежным детским счастьем, которое считал уже забытым и утраченным, но Вася вырвал его из грез, по-армейски доходчиво саданув ногой по спинке кровати. Ян вскочил и побежал бриться.

Все сегодня казалось ему другим, даже собственная физиономия в зеркале.

Ночью прошел буран, замело дома и тротуары, и, даже, кажется, само небо превратилось в сугроб. Сейчас ветер стих, но снегопад не прекратился, белые хлопья медленно опускались на головы и спины прохожих. По дороге к метро Ян внимательно всматривался в людей, надеясь и одновременно страшась встретить вчерашнюю девушку.

Ей еще рано идти на работу, но вдруг судьба, столкнувшая их вчера, сработает снова?

Судьба молчала. Или он просто не помнит лица девушки…

Да, пожалуй, он не знает, как она выглядит. Серьезные серые глаза, тонкие руки, брови, кажется, темные… Длинный нос он помнит точно… Или нет? Лицо мерцало, как смутный образ, привидевшийся в пламени костра.

Глупости все это. У Яна Колдунова в жизни одна любовь, одна страсть, и зовут ее хирургия. Бездельники пусть взвинчивают себя высокими чувствами, устраивают трагедии на пустом месте, чтобы скрасить свое скучное существование, а у него эмоций и так хватает. Серьезному человеку нужна хорошая жена, крепкий тыл (ужасно банальное выражение, зато правда), друг и товарищ.

Ян прошел через приемник, чтобы посмотреть график дежурств, и первый, кого он там встретил, был профессор Бахтияров, отчитывающий кого-то из своей талантливой молодежи:

– Если вы не умеете склонять глагол «класть» в соответствии с правилами русского языка, – вещал Сергей Васильевич, – то будьте добры, используйте слово «госпитализировать»! Делайте это хотя бы в моем присутствии, я вас умоляю!

Ян заглянул в смотровую и увидел, что культурной обработке подвергался клинический ординатор Калинович, один из лучших, на взгляд Яна, молодых врачей клиники, но память свою знанием всех тех богатств, которые выработало человечество, он, вопреки завету Ленина, действительно не обогатил.

Колдунов перемигнулся с беднягой, который стоял, краснея и потупив взор, как бы от смущения, но всем, кроме Бахтиярова, было понятно, что он еле сдерживается, чтобы не заржать.

– О, Ян Александрович, доброе утро, – обернулся к нему Сергей Васильевич, – вот уж не думал я, что на старости лет придется работать в медицинском учреждении, куда больных ложат! Ложат, вы можете себе представить!

Ян покачал головой сочувственно и неопределенно, чтобы и с Бахтияровым согласиться, и товарища не обидеть.

– Народ еще не достиг вопиющего уровня безграмотности, хотя, надо признать, все к тому идет, – продолжал Бахтияров, – но на сегодняшний день, слава богу, глагол «ложить» в той же степени, что и меня, ужасает как минимум треть населения. Представьте, молодой человек, что подумает пациент, услышав от вас, что его следует «ложить» в больницу! Доверится он безграмотному врачу, как вы считаете?

Калинович еще сильнее потупился, а Ян, пробормотав, что ему пора на планерку, ретировался подальше от лингвистического спора.

Уровень общей культуры был пунктиком Бахтиярова и верным способом унижения коллег.

Дня не проходило, чтобы он не разражался речью в том духе, что настоящий профессионал обязан быть всесторонне развитой личностью, высшее образование пробуждает в человеке духовные запросы, и если врач не образован, не развит, не воспитан, то в профессии он никогда не прыгнет выше уровня фельдшера. Озвучив эти теоретические выкладки, Бахтияров шел в операционную, где, если обстановка позволяла, устраивал «Что? Где? Когда?» своим молодым помощникам. Например, если по радиоточке передавали музыку, он спрашивал, как называется сие произведение и кто автор. Когда шли новости или современные песенки, про которые Сергей Васильевич, как истинный аристократ, ничего не хотел знать, то он декламировал стихи и цитировал прозу, предлагая ассистентам сообщить ему, откуда это. Как правило, молчание было ему ответом, и Бахтияров тяжело вздыхал, как человек, убедившийся, что мир катится в пропасть, а он не в силах этому помешать.

Яну не приходилось с ним оперировать, но он тоже получил свою дозу унижения, когда сказал «бордовый цвет», а Сергей Васильевич с самым любезным выражением сообщил, что слово «бордовый» вульгарное и простонародное, в правильной русской речи уместно только словосочетание «цвет бордо».

Надо сказать, что Сергей Васильевич имел право выпендриваться, он действительно был образован блестяще и всесторонне, и Ян понимал, что если женится на Соне, то в плане культурного багажа войдет в дом Бахтияровых очень сильно налегке.

Придется сидеть молча и поддакивать иеремиадам Бахтиярова на тему того, что даже такое сонмище талантов и блестяще образованных людей, как Военно-медицинская академия, превращается в колхозный клуб.

А с другой стороны, все же лучше, чем тесть-алкаш, например, который будет учить жизни с еще большим напором, чем интеллигентный Бахтияров. «Хоть я и не сноб, и не считаю, что достоинства человека определяются его умением видеть разницу между командировочным и командированным, но в профессорской семье все же будет поуютнее», – решил Ян и спустился к Соне.

Она сидела за негатоскопом, как всегда красивая, нарядная, с ярким маникюром. Почему-то Ян раньше не замечал, а сегодня первыми бросились в глаза бордовые, да простит его Бахтияров, ногти.

Соня улыбнулась, Ян взял стул со слегка погнувшейся ножкой, подсел рядом и тоже уставился на снимок. Он умел и любил читать рентгенограммы, в отличие от ЭКГ, в которой плавал, как третьекурсник. Иногда брал в руки себя и руководство Мурашко, добросовестно штудировал, понимал, начинал разбираться, но проходила пара недель, и кардиографическая премудрость вновь вылетала из головы.

– Тут переломчик, – сказал Ян, показывая колпачком ручки.

– Да, без смещеньица, – улыбнулась Соня.

– И остеопорозик.

– Ну так… С натяжечкой. Не увлекайся, Ян, ибо, как говорил Ницше, если долго смотришь снимки, снимки смотрят на тебя.

Он кивнул, огляделся, убеждаясь, что в кабинете никого нет, и тихонько пожал Соне коленку:

– Соскучился.

Соня позволила ему немножко дерзости, прежде чем мягким жестом убрала его руку.

– Ты в гости когда придешь?

Ян выпрямился:

– Слушай, Сонь, надо подготовиться. Штаны приличные хотя бы купить.

– Ах, к чему эти условности…

Ян пожал плечами:

– Как говорила Коко Шанель, у вас не будет второго шанса произвести первое впечатление.

– Ты всего лишь идешь ко мне в гости, – сказала Соня, и в словах ее Яну послышалось эхо отцовского высокомерия.

Он встал:

– Давай сегодня просто погуляем? В кафе или в кино?

– Хорошо, но позволь напомнить тебе, что, к моему большому сожалению, я уже вышла из того возраста, когда прилично обжиматься в подворотнях, – процедила Соня.

Ян ушел раздраженный и злой. Интересно, Соня правда не понимает, что в их ситуации «просто гости» невозможны, или расчетливо отрезает ему пути к отступлению? Бахтияров не простит дочкиной обиды, если Ян вдруг передумает жениться, и, честно говоря, трудно будет его за это винить.

Сейчас он может смело смотреть в глаза Сергею Васильевичу, ибо намерения самые серьезные, но не хочется входить в дом нищебродом, которого пригрели из милости. Пусть у Бахтиярова за плечами двадцать восемь поколений врачей, дворянские гербы, рыцарские звания и царские милости, но Ян тоже себя не на помойке нашел. Родители у него оба получили высшее образование, причем сами, а не на золотом блюдечке, как Сергей Васильевич, которого наверняка пасла целая бригада аристократических бабушек и дедушек. Родители Яна многого достигли, они такие же культурные и воспитанные, даже больше, потому что не тычут всем в глаза своим образованием, поэтому женитьба Яна на Соне не будет никаким мезальянсом, и прибедняться нечего. Надо прийти в дом с гордо поднятой головой, а для этого нужны хотя бы приличные брюки.

Колдунов задумался, где бы их взять. Когда часть денег за командировку в Афган ему выплатили чеками, Ян купил в «Березке» джинсы, кроссовки и джемпер, немного постоял, пуская слюни, возле японского кассетного магнитофона, но в итоге разум возобладал, и он отдал чеки отцу на постройку дачи, потому что земля – это единственное, что не пропадет и не обесценится.

В простом магазине приличной одежды днем с огнем не найти, надо или иметь нужные знакомства в торговой среде, чего у Яна нет, или целыми днями рыскать по универмагам в надежде, что выбросят что-то стоящее, тратить кучу времени, которого у него тоже нет.

Самое реальное – выцыганить у Витьки Зейды остатки форменного сукна и пошить брюки в ателье или у частника. Это тоже не быстро, неделя как минимум, и то с доплатой, что возьмут без очереди.

В принципе, нормально, он как раз соберется с духом и войдет в семью Бахтияровых приличным модным парнем для того, чтобы в ней остаться.

Когда день начинается с профессорской нотации, ничего хорошего не жди. У Яна не было плановых операций, и только он собрался почитать ксерокопии иностранных статей, которые с барского плеча принес ему Князев, как его в рамках товарищеской помощи отправили ассистировать травматологам, якобы люди заболели. Оперировал новоиспеченный профессор Тарасюк, и Ян довольно быстро понял, что никто не болен, а коллеги устроили Тарасюку очередной саботаж.

Ян бы с удовольствием примкнул к восставшим, ибо оперировал Тарасюк чудовищно плохо, причем в самом худшем варианте. Бывают хирурги, отличающиеся кропотливой манерой, другие мельтешат, суетятся, по сто раз проверяют каждое движение, с такими стоять очень долго и скучно, но спокойно. Держишь себе крючки, или промокаешь рану, срезаешь нитки и никаких подвохов не ждешь. Бывают грубые, резкие, у которых не вдруг отличишь блестящую технику от рисковой манеры, с такими сердце екает каждую секунду, но зато они работают быстро, укладываются в минимальное время, если, конечно, из-за своей небрежности не устраивают жуткое осложнение, для ликвидации которого требуется несколько часов. Все по законам механики, выигрыш в силе, проигрыш в расстоянии. Так вот Тарасюк удивительным образом ухитрялся работать и опасно и медленно. Как он добился такого совершенства, неизвестно, но любая операция у него продолжалась в среднем в два с половиной раза дольше, чем у других травматологов, и всегда бригада стояла с мокрыми спинами и круглыми от ужаса глазами.

Как у большинства глупых людей, некомпетентность удачно сочеталась у Тарасюка с манией величия. В его частых ошибках всегда оказывался виноват кто-то другой, ассистент, анестезиолог, иногда пациент, но только не непогрешимый Тарасюк. Однажды он, не умея собрать кость при остеосинтезе, так наорал на своих клинических ординаторов, что те залезли к нему в учебную комнату и поменяли стоящему возле доски человеческому скелету череп с тазом и мелом написали на доске «homo tarasikus». Так у профессора не хватило ума даже на то, чтобы по-тихому поставить все на место. Он помчался жаловаться начальнику, по дороге рассказывая всем встречным-поперечным, что эти гады учинили у него в кабинете, заинтригованные коллеги приходили посмотреть и уползали, титаническим усилием воли сохраняя перед Тарасюком серьезное лицо.

Только в операционной рядом с Тарасюком было не до смеха. Как Ян ни старался показать ему операционное поле, как ни оберегал сосудистый пучок, профессор все-таки пропорол вену, и сразу стал бестолково суетиться, пихать зажимы вслепую, на авось, что могло бы привести только к еще большим повреждениям. Ян придавил тампоном, попросил у сестры сосудистые инструменты и шовный материал.

Пришлось накладывать сосудистый шов практически без ассистента, да еще и сохраняя почтительность, чтобы ненароком не задеть хрупкое эго Тарасюка.

Благо повреждение вены оказалось точечным, хватило нескольких стежков, чтобы остановить кровотечение.

Дальше дело пошло спокойнее, профессор стал действовать в ране осмотрительнее, под контролем глаза, зато Ян узнал про себя, что и пинцет-то он держать не умеет, и тупфером только поле закрывает, и вообще руки у него дырявые. Ян не вслушивался, просто делал свое дело и с тоской поглядывал на часы, стрелки на которых двигались слишком уж медленно.

Закончили только в пять, значит, Соня давно ушла домой, ибо рабочий день у рентгенологов короткий.

Ян позвонил, позвал на свидание, но Соня сказала, что очень уютно сидит с книжкой под пледиком и не собирается вылезать из своего гнездышка. Пожелав хорошего вечера, Ян положил трубку с облегчением – после нудной многочасовой операции он сам не хотел никуда идти.

Дома никого не было. Дима Лившиц обретался в анатомичке или у очередной страшной женщины, к которым питал необъяснимую слабость, а Вася утром предупредил, что останется дежурить с Диной. У них в отделении запила последняя санитарка, и мыть вечером полы обязали медсестер, вот Вася и полетел трудовым десантом, чтобы Диночка не пачкала ручки.

Ян сказал, что Дина обнаглела, а Вася решает не тот половой вопрос, который надо, но Лазарев молча и решительно засунул в сумку старую хирургическую робу.

…Колдунов давно отвык быть один в квартире. Прошелся по большой комнате, покурил в кухне, наслаждаясь одиночеством, только вместо удовольствия вдруг сделалось не по себе.

Ян включил телевизор, чтобы хоть немного разбавить тишину, но от казенного жестяного голоса диктора стало только хуже. Речь шла о великой силе перестройки, Ян поморщился и выключил. От политики у него ум за разум заходил, порой, слушая речи партийных руководителей, он не мог понять, дурак он есть или дурака из него делают. На всякий случай Колдунов убрал звук.

Пора садиться за ксерокопии журнальных статей, которые он принес с работы, ведь дома так редко выпадает возможность спокойно поработать! Так редко, так редко, но все же чаще, чем он этой возможностью пользуется.

Устроившись за круглым столом, стоящим в большой комнате возле окна, Ян включил свет и вооружился лупой. Ксерокопии были не очень отчетливые, и приходилось буквально расшифровывать английский текст. За разбором каждого слова терялся общий смысл, и через час работы Ян почувствовал, что мозг вскипает и надо срочно выйти покурить.

В кухне взгляд его упал на пузатую эмалированную кастрюлю, после отъезда Николая Ивановича сосланную за ненадобностью на верхний шкафчик. Встав на табуретку, Ян снял ее, сдул с крышки пыль и решил сварить суп, благо в морозилке давно лежала доисторическая кость, а в ящике для овощей было полно морковки и капусты.

Кость с грохотом упала на дно кастрюли, и работа закипела. Ян шинковал овощи, снимал накипь, солил, а заодно вспоминал биохимию, коагуляцию белка, онкотическое и осмотическое давление и прочие интересные штучки и удивлялся, как легко они всплывают в голове.

Приятно было думать, как завтра Вася придет домой после дежурства и целого дня учебы, а дома ждут наваристые щи. И Димка тоже с удовольствием похлебает.

Обычно они питались по принципу «подешевле и побыстрее». Венцом кулинарной деятельности были макароны с сыром, и то творческая натура Димки так и норовила не тереть сыр, а просто порезать ножом, чтобы не мыть терку. Иногда сосиски, иногда пельмени, а чаще всего чай с пряниками. В суровые дни перед стипендией переходили на картошку с селедкой, а в тучное время Вася порой вставал к плите и начинал, по его собственным словам, «создавать» разные изысканные блюда. Выходило у него не лучше, чем в больничной столовке, но Ян с Димкой восхищенно закатывали глаза, лишь бы только Вася не обиделся и не пришлось самим готовить.

Уменьшив огонь до минимума, Ян вернулся в комнату, с тоской взглянув на разбросанные по столу ксерокопии. Работать хотелось еще меньше, чем раньше, и Ян уговорил себя, что просто не имеет права заниматься, пока у него варится еда.

На экране телевизора беззвучно моргал огромными наивными глазами какой-то мультяшный персонаж, и Ян обратил свой взор на одинокую книжную полку над диваном. Там стояла вся хозяйская библиотека: нетронутый том Ивана Ефремова, «макулатурный» Дюма в сером холщовом переплете, справочник по грибам Ленинградской области, солидный пухлый том Ванды Василевской, почему-то второй без первого, книжка с оторванным корешком, оказавшаяся «Всадником без головы», и несколько старых номеров «Юности».

Ян полистал, и в одном нашел повесть того самого писателя, которого читал в библиотеке. Он улыбнулся, это был как привет от девушки.

Короткая повесть рассказывала о мальчике, на хрупкие детские плечи которого без зазрения совести валят свои проблемы не только родители, но и жених сестры, а ребенок только рад и просит подбавить еще. Одолев текст за час, Ян отложил журнал в некотором недоумении. Ладно мальчик, с него какой спрос, но автор, кажется, разделял мировоззрение главного героя в том, что быть для семьи гибридом помойной ямы, палочки-выручалочки и козла отпущения – это благородное дело.

Ну да, благородное, никто не спорит, людям надо помогать, но в данной ситуации что-то не то, сразу и не поймешь, что именно. Ян так задумался, что чуть не проморгал закипание бульона. Трудно сформулировать, но если давешняя книга была веселая и бодрая, то в этой чувствовался тонкий душок психического нездоровья.

Впрочем, по-настоящему Яна зацепило другое – история жениха, который любил-любил сестру мальчика, собрался жениться, но поехал в командировку, встретил там девушку и пропал, хотя его первая невеста была очень даже положительным персонажем.

Выходит, так бывает? Положив журнал на место, Ян улыбнулся. Жених ведь тоже был положительный герой и наверняка не хотел ничего плохого, а вот поди ж ты… Нашлась сила помощнее симпатии и чувства долга.

Нещадно злясь на себя за то, что принимает книги для детей и юношества в качестве руководства к действию, Ян быстро оделся и выбежал из квартиры. Правда, пришлось тут же вернуться, проверить, выключил ли он газ под кастрюлей.

Время подходило к восьми, вечер сгущался. По тротуару матери везли на саночках детей в цигейковых шубках с генеральскими резиновыми поясами. Дети смотрели на Яна важно и строго. Один мальчик шел сам, решительно ступая по слякоти черными валенками с красными галошками. Из-под ног разлеталась ледяная каша, и ребенку это, очевидно, очень нравилось, потому что он с каждым шагом топал ножкой все сильнее и бил по лужам разноцветной пластмассовой лопаткой.

Яну стало весело и хорошо. Он знал, что не успеет до закрытия библиотеки, но это неважно, когда человек идет туда, куда ему надо.

Однако он успел. Двери были открыты, свет горел, а девушка сидела за своим столом и вязала крючком что-то сложное и ажурное.

– Мы закрываемся через десять минут, – сказала она с улыбкой.

– А, жаль. Я думал, до девяти.

Она отрицательно покачала головой.

Ян продолжал стоять.

– Приходите завтра, – девушка убрала вязанье в сумочку и встала.

В читальном зале никого не было, и вдруг Яну показалось, что они с этой девушкой остались на земле одни. Она деловито прошла по залу, проверила, все ли в порядке, и, обернувшись, сказала:

– Извините, но мне пора закрывать.

– Да, да, конечно, – закивал Колдунов. И спросил: – А можно я вас провожу?

Девушка улыбнулась:

– Даже не знаю… Я живу довольно далеко, на Измайловском.

– Хорошо, – снова кивнул Колдунов.

Он вышел на крыльцо и стал ждать. Девушка появилась быстро, одетая в детское клетчатое пальто с меховым воротником. Ян представлял ее именно в чем-то подобном, и ему стало приятно, что он угадал.

Ян был будто пьяный, до конца не веря, что с ним такое может происходить. Что вот он идет рядом с девушкой, и мир кажется ему то прекрасным местом, то таинственным космосом, где они идут только вдвоем в неизвестности и пустоте. Проскрипевший мимо старый «Икарус» вдруг представился древним чудовищем, динозавром, вразвалочку ползущим на водопой, и, открывая двери на остановке, «Икарус» даже вздохнул так, как мог бы вздохнуть старый динозавр.

Все было ново, чудно, только девушка, имени которой он так и не спросил, казалась такой близкой, будто Ян Колдунов знал ее с рождения или жил, зная, что когда-нибудь встретит именно ее.

Дойдя до метро, Ян притормозил возле цветочного ларька, но вдруг показалось, что жест выйдет грубым и пошлым, и он побежал вслед за девушкой к турникетам. Сумка с ремнем, перекинутым через плечо, делала ее немного похожей на почтальона, и вообще она казалась немного не от мира сего в своем детском пальтишке и вязаной шапочке с косами. «Такая, значит, она у меня несуразная», – подумал Ян весело.

Вагон пришел полупустой. Они встали в закуточке возле двери, но с приближением к «Техноложке» народ стал подпирать, и Яна прижало к девушке почти вплотную. Он старался держать свободное пространство, но все равно чувствовал ее сквозь пальто, и от этого делалось немного неловко. Девушка тоже, кажется, смущалась, опускала голову, а потом улыбалась, и Яну сразу становилось спокойно и хорошо.

Пока они ехали под землей, наверху внезапно и сильно похолодало, и встретил их сияющий серебристый мир. Дома искрились инеем в свете фонарей, звенели и сверкали троллейбусные провода, а кусты в скверике были белые, как полоска накрахмаленных кружев.

Ноги скользили на заледеневшей слякоти. Ян взял девушку под руку, и они двинулись в путь медленно и сосредоточенно, готовые подстраховать друг друга, если начнут падать.

Между ними было сказано мало слов. На всякий случай Ян представился заново, она сказала, что помнит его имя, и назвалась Наташей, а дальше оба не знали, что спросить и что рассказать о себе, не потому, что это было неинтересно и неважно, а просто ничего не меняло.

– Вот и пришли, – сказала Наташа возле мрачного старого дома с темными узкими окнами.

Ян посмотрел на расшатанные двери парадной, покрашенные в казенный бурый цвет. Внутри было грязно и пахло грязью, серые ступеньки давно истерлись и выщербились, деревянные поручни истончились от прикосновений множества рук… Обычный питерский парадняк, ничего особенного.

Они поднялись на один пролет. Стена возле окна была вся в следах от тушения окурков, как в оспинах.

Наташа улыбнулась и достала ключи:

– До свидания. Спасибо, что проводили.

– Вам спасибо, Наташа.

Колдунов взял ее за руку. Ладонь была теплая, несмотря на мороз.

На секунду Яну показалось, что она боится открывать дверь, когда он стоит рядом, поэтому попрощался и спустился на один пролет.

Дверь хлопнула, и на лестнице снова стало пусто.

Многие приятели Яна встречались с двумя девушками одновременно, но сам он оказался в такой ситуации впервые и не очень хорошо понимал, что теперь делать. Послушаться голоса разума и выполнить свои обязательства, которые у него уже появились перед Соней, или поддаться… Даже сразу и не скажешь чему. Наваждению? Высшим силам? Божественному провидению? Но как ни называй, а это лишь бред, сродни шизофреническому. Нормальный человек никогда не станет принимать всю эту метафизическую лабуду всерьез и тем более планировать в соответствии с ней жизнь.

Ян очень усердно уговаривал себя, что жалеет о своем вчерашнем порыве, но вспоминал, как ехал с Наташей в метро, как вел ее по скользкой улице, и будто проваливался в радостный сон.

Он снова чувствовал в своей ладони ее узкие тонкие пальцы, и сердце екало, как в тот раз, когда он на спор прыгал в речку с высокого моста.

Естественно, это было глупо, но, спустившись в кабинет рентгенологов и увидев Соню, Ян вдруг очень отчетливо понял, что она – чужая женщина. Хорошая, умная, образованная, подходящая ему по всем статьям женщина, но – чужая.

Он заставил себя улыбнуться, сделал дежурный комплимент и убежал, не дожидаясь, когда она заговорит о планах на вечер.

Ян был симпатичный парень и не какой-нибудь монах, поэтому в жизни случались такие ситуации, когда он терял интерес к девушке раньше, чем она к нему, но тогда он просто переставал ей звонить, и на этом все благополучно заканчивалось. Слава богу, ни разу ему не попалась приставучая баба, чтобы караулила возле общаги, устраивала сцены и оставляла на вахте длинные слезливые письма. Бог миловал, возможно, потому, что Ян сразу старался выбирать адекватных девочек.

С Соней так не получится. Придется расставаться по полной программе, с объяснениями, и, хоть она наверняка не опустится до истерик и проклятий, все равно будет очень муторно. И это надо еще бога благодарить, которого нет, что они не переспали, хотя все к тому шло. В выходные Соня звала его на дачу, типа покататься на лыжах, и только дежурство уберегло его от этого опрометчивого шага.

Ян не хотел, но вдруг увидел в Соне то, на что намекал Князев. Он гнал от себя эти мысли, понимая, что они недостойны порядочного человека, но как если ты вдруг в хаотичном сплетении линий разглядишь изображение, то оно больше уже никогда не покажется тебе абстрактной картинкой, так и Ян не мог не думать, что Соня тоже встречалась с ним не от большой любви. Он видел теперь амбициозную, избалованную девушку, которой папа выстелил мягкую дорожку в профессии, но блестящая партия, на которую она рассчитывала, почему-то не удалась, молодые люди из бахтияровского окружения женились на ком-то другом, а Соня в двадцать шесть лет осталась одна.

Вот и решила женить на себе папиного ученика, пусть нищего, но с мозгами.

Ян понимал, что думает о девушке гораздо хуже, чем есть на самом деле, чтобы не чувствовать себя виноватым, но все же постоянно крутилось в голове, что она первая позвала его на свидание.

Нет, она хорошая девушка, но остаться с ней – это вечно носить на лице фальшивую улыбку, вечно изображать почтительного и преданного мужа и, что гораздо страшнее, самому видеть такую же любезную маску, а не настоящее лицо.

…Ян покурил, прикидывая, насколько велики шансы, что Соня все поймет, если он просто перестанет заходить к ней в рентген, и отправился в операционную. Сегодня у него был простой план: две грыжи и вены, классическая рутина, на которой можно впороться во что угодно, особенно если воспринимать именно как рутину. Первое правило хирургии – простых операций не существует, поэтому Ян волновался перед каждым вмешательством, прокручивая в уме самые невероятные и фатальные варианты.

Он старался быть готовым к любым сюрпризам, но сегодня поджидала неожиданность несколько иного плана: Бахтияров притащил в операционную группу курсантов, чтобы они посмотрели на флебэктомию, и, объясняя ход, между делом сказал, что Ян Александрович – молодой, но уже опытный специалист, обладающий твердой рукой и филигранной техникой. А все потому, что не ленился в студенческие годы.

Улыбнувшись под маской (Ян про себя и не знал, что так падок на лесть), он вдруг вспомнил, что в первую очередь – хирург, а любовник уже далеко потом. Если судьба и существует, то она прислала его в этот мир для того, чтоб лечить людей, в этом его предназначение, а не в романтических переживаниях.

Короче, решил он, надо выкинуть всю эту сопливую чушь из головы и идти по избранному пути, никуда не сворачивая. Он в студенческие годы действительно не ленился, работал, как черт, и будет очень обидно, если весь этот гигантский без преувеличения труд пойдет прахом из-за мимолетного… мимолетного не пойми чего к библиотекарше, о которой он ничего не знает. Возможно, она глупа, возможно, просто плохой человек, а вчерашнее чувство единения – не более чем шизофренический всплеск в его усталой голове.

Или все объясняется еще проще. Законов психологии никто еще не отменял, и работают они на всех людях, даже на тех, кто считает себя уникальными, тонкими и возвышенными натурами. Соня надавила с этим знакомством, сознательно ли загоняя его в капкан или по наивности, сейчас это не важно. Она заставляла его принять решение, к которому Ян был еще не готов, вот подсознание и заслонилось, как щитом, внезапным интересом к другой девушке.

Все просто. Соня поняла, что перегнула, а он – что наступает момент, когда надо прекратить раздумывать и просто прыгнуть. Да – да, нет – нет, и никаких но.

Жизнь Яна складывалась так, что всегда его подталкивали в нужный момент. Пока он колебался, идти в мединститут или в ВМА, папа уже договорился, взял сына под мышку и отвез на экзамены. Сам выбрал хирургию? Да, но он никогда не думал, что можно заниматься чем-то другим.

После окончания академии тоже его никто не спрашивал, хочет он в Афган или нет, посадили в самолет, да и все.

Получается, он только и делал, что покорялся обстоятельствам, поэтому, когда пришла пора первого действительно свободного выбора, он спасовал, и ум зашел за разум. Хорошо еще он заглянул в библиотеку, а не в винный магазин, а то влюбился бы в сто кэгэ живого веса тамошней продавщицы.

Глава четвертая

Вася мечтательно курил в кухне. Перед ним лежал раскрытый учебник, но сразу становилось ясно, что Васины мысли блуждают где-то очень далеко от гистологии. Да что там, Ян впервые в жизни видел абсолютно, на сто процентов, без всяких примесей счастливого человека.

– Чайку? – Васина физиономия расплылась в блаженной улыбке.

– Давай.

Бросив сумку в угол, Ян переоделся в шерстяной спортивный костюм, который не любил носить, считая, что похож в нем на пенсионера с гитарно-туристическими наклонностями, но в квартире было холодно, даже по нижнему краю окна образовался нарядный морозный узор.

Вася, как всегда серьезно и ответственно, приступил к завариванию чая, насыпал заварки, но на полпути задумался. Чайник, побрякивая крышкой, пускал из носика тугую струю пара, а Лазарев глядел куда-то вдаль и спохватился, только когда Ян его окликнул.

– Ну что?

– Что?

– Как прошло? Намыл полы?

Вася поджал губы:

– Одно скажу, если будешь в терапии в учебной комнате, не прислоняйся там к подоконнику слишком сильно.

– Ладно, не буду. И что теперь думаешь?

– Так а что? Распишемся. Надо только у Витьки узнать, где они в итоге собираются жить, тут или у родителей. Если тут, придется срочно искать комнату.

– А если там?

– Тогда ты у Витьки в комнате, я тут, а Димка, как всегда, везде. Или хочешь, ты тут, а мы у Витьки, – деловито распределил жилплощадь Лазарев.

– Вы, Василий, в первую очередь сессию сдайте.

– Диночка то же самое говорит.

– Серьезно, Вась, до каникул никаких баб.

– А то что?

– Вылетишь из академии, что!

– Не каркай.

Вася поставил кружки с чаем в опасной близости от библиотечного учебника. Ян со вздохом убрал книгу. Скоро эта жизнь закончится, их маленькая компания разлетится, узы, казавшиеся крепкими, почти братскими, ослабнут, а может быть, исчезнут совсем. Пройдет год или два, максимум пять, и каждый из них при случае расскажет забавную историю, начинающуюся со слов «а был у меня в академии друг», взгрустнет, но не попытается возобновить общение.

Зейды с женой давно не видно, похоже, они ужились с Яниными родителями, там и останутся. Значит, Вася приведет молодую жену сюда, а Ян не был уверен, что язвительная и злая Дина окажется приятной компаньонкой. Начнет всех строить и воспитывать, так что ни покурить нельзя будет, ни носки раскидать. Правда, Ян и так их не разбрасывал, но все же приятнее, когда ты соблюдаешь аккуратность по велению сердца, чем когда у тебя над душой стоит суровая домомучительница. А Дина, между прочим, даже внешне похожа на фрекен Бок, только молодую и стройную.

Хотя, с другой стороны, что ему переживать, он сам скоро женится и уедет.

– Ты точно решил? – спросил он, ставя на стол вазочку с пряниками.

– Что? – не понял Вася.

– Жениться.

– Ну да.

– А вдруг она тебе не подходит? Вы же знакомы всего ничего.

Лицо Васи разъехалось в улыбке:

– Все, что надо, я знаю.

– Ты уверен? Все-таки она в разводе.

Лазарев засмеялся:

– Учись, не женись… Ян, да что с тобой? Тебя укусили строгие родители?

– Почему, просто здравый смысл. Мне кажется, в загс должны вести не только гормональные бури.

– Согласен, – Вася опустил каменный пряник в чай и пристально наблюдал, как тот размокает, – жениться надо по любви.

– Слушай, а как ты понял, что Дина – это твоя любовь? Ну, не считая сломанного подоконника, конечно.

Вася пожал плечами:

– Как тут объяснить? Понял – и все. Как – я не знаю, клещ, наверное.

– В смысле?

– Жизненный цикл клеща изучал?

– А то! – Ян содрогнулся, вспомнив жуткие схемы, которыми их терзали на биологии.

– Помнишь, он там сто раз превращается из одного в другое? Из яйца в личинку, из личинки в нимфу? Думаешь, он может это как-то объяснить? Почему он вчера был такой, а сегодня другой?

– У него мозгов нет.

– А у нас, думаешь, есть?

Ян пожал плечами.

– Ну и все, – подытожил Вася.

Допив чай, Ян поднялся и с грохотом поставил кружку в раковину.

– И все-таки надо соображать, что делаешь, а не поддаваться мимолетным чувствам, списывая это на какую-то судьбу и неземную страсть, которых вообще не существует даже, – сказал он с раздражением, от которого самому сделалось неловко.

Но Вася не обиделся, а взял новый пряник и задумчиво постучал по столу, прикидывая, удастся ли его разгрызть.

– Наверное, нет, – улыбнулся он, – и любви нет, и бога уже научно доказано, что не существует. Но душа-то просит…

* * *

Соня достала билеты на открытие какой-то модной выставки в Русском музее, и Ян пошел с ней, надеясь приятно провести время, но весь вечер чувствовал себя так, будто брел по пояс в зыбучих песках.

Начать с того, что он не любил и не понимал изобразительное искусство. Походы по музеям всегда были для него каторгой, он искренне изумлялся, зачем люди стоят по три часа возле какой-нибудь картины, смотрят с разных ракурсов и расстояний, а отдельные эстеты через кулачок для большей контрастности, когда можно за десять минут обежать всю экспозицию, притормозив у наиболее впечатляющих полотен, и со спокойной душой отправляться по своим делам.

Родители Яна огорчались, потому что у ребенка был явный художественный дар, он отлично рисовал, чувствовал перспективу, мог уловить портретное сходство, но при этом не испытывал ни малейшей тяги к творчеству. Зато твердая рука и верный глаз помогли ему овладеть хирургической техникой.

С той поры у него сохранились кое-какие знания, необходимые для поддержания культурной беседы, но дело было не в этом.

Просто Соня, будущая жена, становилась все более и более чужой. Красивая, в обманчиво простой блузке и черных брючках, она выглядела почти как иностранка. Оказалось, что она знакома почти со всеми гостями выставки, люди здоровались с ней, улыбались, Соня отвечала и, наскоро представив Яна, заводила светскую беседу, в которой он чувствовал себя лишним.

В конце концов Ян оставил ее болтать с представительным дядечкой, партийным функционером, судя по откормленному и самоуверенному виду, а сам пошел смотреть картины и еще больше заскучал. На его взгляд, это была мазня, которую свежим ветром Перестройки случайно выдуло из запасников. «Или я просто не эстет», – загрустил Ян и вернулся к своей даме, которая тоже безо всякого интереса смотрела на скопления квадратиков и треугольничков.

Он так и не понял, зачем Соня пошла с ним на эту выставку – покрасоваться среди бомонда, иметь повод хвастаться коллегам, что была там, куда не всех пускают, или, самое страшное, хотела показать ему, в какие высокие круги вхожа, среди каких людей своя и где он тоже будет свой, когда женится.

Наверное, у нее не было столь коварных планов, но Ян теперь видел ее словно в кривом зеркале, и ничего с этим поделать не мог. Раскованность казалась теперь капризностью, легкость в общении – равнодушием, и даже то, что она выбрала специальность рентгенолога, представлялось Яну проявлением холодной и эгоистичной натуры. Понятно, что он преувеличивал, но теперь почему-то даже противная Дина была ему милее Сони. Она злая, резкая, колючая, вертит Васькой, как хочет, но зато какая есть, такая и есть. Ничего из себя не строит.

Проводив Соню и притворившись, что не понимает ее намеков насчет зайти, Ян побрел домой, уговаривая себя, что все наладится, что все его страхи и внезапные всплески чувств к незнакомым девушкам – это всего лишь естественные реакции свободного самца, загоняемого в брачную клетку. Если бы мужчины позволяли бы этим недостойным чувствам овладеть собой, то институт брака давно бы исчез, а точнее, даже и не появился бы, между тем семья – наиболее полноценная форма человеческого существования. Он никогда не слышал от своих родителей, что они поженились по безумной любви и страсти, однако же были счастливы, и он рядом с ними сам чувствовал себя тепло и уютно и в то же время понимал, что есть особая связь только между ними двумя, какая-то зона, где ему места нет, и это казалось хорошо и правильно. Они не были идеальной семьей, бывало, и ссорились, и ругались, и деньги иногда не умели рассчитать, и мама не всегда готовила обед, и папа не умел ничего делать по дому, и Ян приносил из школы двойки, фингалы и оторванные от формы карманы, но это ничего не меняло. Они все равно любили друг друга такими, как есть, хулиганами и растяпами. Потерянный кошелек был потерянным кошельком, немножко обидно и жаль денег, но сердце Яна в таких случаях не сжималось от предчувствия сурового нагоняя.

Когда Ян поступал, то знал, что, если провалится, это отдалит его от мечты стать врачом, и только. Понимал, что родители огорчатся, но ни секунды не боялся, что они станут его за это меньше любить.

Родители были очень дружны, и Ян подозревал, что эта близость не упала им с неба в виде божьего благословения, а далась работой души, когда ты умеешь сдержать обиду, не показать разочарования и заставить себя сказать погрязшему в двойках ребенку, что все равно он твой любимый сын.

Короче говоря, все хорошее в жизни дается трудом и не сразу.

Они с Князевым пошли на сложную опухоль и потеряли больного на столе. Это не было неожиданностью, и хирурги, и пациент знали, что такой исход вероятен, рискнули, но проиграли.

Князев сказал, что без операции этого человека ждало два-три месяца относительно сносной жизни, а потом долгое и мучительное умирание, так что они, по сути, избавили его от страданий, но Яну все равно было тяжело. Можно было остановиться на этапе мобилизации, когда стало ясно, что от крупных сосудов просто так отскочить не получится, но Князев попер, как бык на ворота, а Ян постеснялся его остановить.

Ценой робости и чинопочитания стала человеческая жизнь, и неважно, сколько там ее оставалось.

За время работы Колдунов привык к смертям, но его все еще коробило, когда не успевали еще труп снять со стола, как врачи уже начинали прикидывать, как оформить историю, чтобы было поменьше вопросов, и напишут ли родственники жалобу.

Вот и сегодня Князев сразу, как усадил Яна писать протокол, стал вслух раздумывать, ждут его неприятности или ничего. Между строк Ян понял, что Князев возлагал на этого пациента определенные надежды в плане своего назначения на должность заместителя по лечебной работе и очень расстроился, что собственными руками лишил себя протекции. От мысли, что руку Князева сегодня вели больше карьерные устремления, чем медицинские соображения, Яну сделалось совсем тошно, и он отпросился в библиотеку, а сам поехал домой.

Идеализм идеализмом, служение служением, но если объектом твоей трудовой деятельности является человек, то он и превращается в объект. Рано или поздно ты перестаешь видеть в пациенте личность, и это нормально, недаром многие доктора отказываются лечить своих близких, потому что чувства искажают объективную картину болезни, ты видишь или то, что хочешь видеть, или, наоборот, то, чего боишься.

Все так, и, несмотря на всякие слюнявые рассуждения, что хороший врач – это тот, рядом с которым больному становится легче, полезнее попасть к холодному и умному доктору, чем к доброму и тупому. Но когда человек умирает, он перестает быть твоим пациентом, и тут самое время вспомнить, что жизнь, которой ты его своей рукой лишил, состояла у него не только из болезни, он любил, мечтал, строил планы и мог бы делать это еще целых два месяца, если бы не ты.

Сегодня Ян чувствовал свою вину особенно остро. Еще во время ревизии он понял, что ситуация безнадежная, сказал об этом Князеву, но тот сначала отшутился, а потом цыкнул, как на третьекурсника, и Ян заткнулся. Не то чтобы он испугался гнева научного руководителя, просто стало неловко, да и военная привычка выполнять приказы старших по званию сработала. Он не знал, что Князев ослеплен честолюбивыми амбициями и уже видит, как бедный пациент прямо из послеоперационной палаты звонит куда надо с настоятельной рекомендацией назначить на должность именно Князева, а не какого-то там Бахтиярова.

«Нет, если я сам заболею, то, пожалуй, буду лечиться у тех, кому не смогу ничего дать, кроме денег, – вздохнул Ян, – а лучше так помру, ибо лечись не лечись, а к этому вопросу все равно вернешься».

По крайней мере, стало ясно, почему многие хирурги пьют.

Хотелось побыть одному, но дома Вася с Диной готовились к сессии. Отличница Дина у себя в институте сдала все досрочно и теперь пыталась наставить на путь истинный Василия.

Бедняга сидел в большой комнате за разложенными на столе конспектами, а Дина вышагивала по периметру, время от времени грозно покрикивая на своего ученика.

Увидев Яна, Вася встрепенулся, но Дина хлопнула ладонью по столу, цыкнула «учи давай!» – и он послушно втянул голову в плечи. Яну ничего не сказали, но бросили такой взгляд, что он быстро ретировался в кухню.

Минут через пять к нему вышла Дина и без спросу вытянула сигаретку из его пачки.

– Фу-у-у, устала, – прошептала она, откидываясь на спинку стула и закрывая глаза, – хуже, чем бетонную стену долбить, ей-богу.

В проеме показалась Васина голова, Дина выпрямилась и закричала:

– Нечего-нечего! Пока не выучишь, никакого курева!

Голова молча исчезла.

Сочувственно вздохнув, Ян включил газ под чайником.

– Жрете небось всякую сухомятку, – сказала Дина сурово, – картошка-то хоть есть?

Ян заглянул в ящик для овощей. Там лежало десятка два клубней с белыми проростками.

– Ну вот и хорошо, – отпихнув его бедром, Дина бросила картошку в раковину и стала чистить с нечеловеческой скоростью.

– Жалко, ты не служишь, через пяток лет была бы уже полковником, а то и генералом.

– Нет, не хочу. Мне вообще ваша система не нравится.

– Чего это?

– Знаешь, меня пугает, что у военных самый идиотский путь решения проблемы, самый долгий, запутанный и энергозатратный воспринимается не только как наилучший, но и как единственно возможный.

– Да, что есть, то есть, – с гордостью согласился Ян, – это сбивает с толку наших врагов.

– Из прямого у вас только извилины в голове, – Дина уже начистила картошки, помыла найденную в ящике буфета старинную мясорубку с деревянной рукояткой, отшлифованной руками многих поколений хозяек, собрала и прикрутила к столу.

– Не только.

Пожав плечами, Дина опустила картофелину в раструб и быстро завертела ручкой. Легкий столик подпрыгивал от ее резких движений, и Ян облокотился на него, нажал, но все равно чувствовал, с какой силой Дина дергает ручку.

– Ты Геракл вообще, – восхитился он.

– Ты драники хочешь или нет?

– Хочу.

– Тогда заткнись. И отвернись, я лук кидаю.

Но луковица оказалась такой ядреной, что оба все равно заплакали.

– Васька сказал, вы женитесь? – спросил Ян, смахивая слезы.

– Да я, если честно, не знаю… – всхлипнув, Дина вдруг отвернулась и зажгла новую сигарету.

Опустившись на корточки, Ян открыл духовку. Дверца подалась с трудом и противно взвизгнула.

– Давненько сюда не заглядывал глаз человека, – сказал Ян и достал большую чугунную сковороду.

Проведя по ней пальцем, Дина поморщилась и взялась за железную мочалку. Раздался противный звук скрежета железа по железу.

Яну вдруг захотелось, чтобы у них с Лазаревым все сложилось счастливо, ведь это так просто и так правильно, когда женишься на том, кого любишь.

Отмыв сковороду, Дина начала жарить драники. Картофельное тесто шипело и пузырилось, масло скворчало, по кухне поплыл аромат жареного лука, и Яну вдруг сделалось спокойно и хорошо, как будто дома.

– Так чего ты не знаешь? – переспросил он.

– Ничего. Я же только развелась.

– А цыганка что тебе сказала?

– Что ждет меня суженый.

– Ну так что ты сомневаешься? Такой компетентный и уважаемый эксперт дал тебе категорическое заключение, чего еще?

Дина фыркнула и перевернула оладьи.

– А сметана-то у вас хоть есть?

Ян заглянул в холодильник, хотя точно знал, что сметаны там нет и быть не может.

– Ладно, сейчас сгоняю, – сказал он.

В шкафчике каким-то чудом нашлась пустая пол-литровая банка, в ящике – полиэтиленовая крышка, и Ян отправился в молочный, быстро переодевшись в гражданскую одежду, чтобы не осквернять авоськой со сметаной величие военной формы советского офицера. Конечно, риск встретить какого-нибудь придирчивого старшего по званию или патруль на Звездной был минимальный, но все же сидеть на губе из-за такой мелочи не хотелось.

Стоя в очереди, он задумался о Дине. Похоже, она вовсе не такая злая, как ему казалось, просто ожесточилась из-за неудачного брака. Ян не вникал, но Вася говорил, что муж там был совсем конченый психопат, унижал ее, врал, даже чуть ли не бил. Наверное, после такого опыта нелегко рассекать с блаженной улыбкой на лице и дарить людям радость, и ответить любовью на любовь тоже бывает не просто. Это Васе легко, ведь тупость рождает оптимизм и верные решения. Люблю – пойдем жениться. Все! Дважды два – четыре, и не волнует, а вашу тонкую душевную организацию и связанные с ней метания засуньте себе куда хотите.

Как говорил батя Зейды? Рана нагнаивается не сразу? Так и есть. Пока ты в бою, ты собран и сосредоточен, но в безопасности начинается отходняк. Человек возвращается с войны, где проявил себя героем, живет-живет и вдруг спивается. Или потеря близкого… У его мамы была подруга тетя Оля, оставшаяся после смерти мужа с двумя маленькими детьми. Все восхищались, как стойко она переносит горе, как усердно работает, как внимательно относится к детям. А когда те закончили школу и поступили в институты, из тети Оли будто батарейку вынули. Началась настоящая депрессия, хотя после смерти мужа прошло уже несколько лет.

Или взять его самого. Тоже, наверное, после Афгана с ним не все в порядке, просто он об этом не знает, потому что психи всегда убеждены, что они здоровые, но есть и другой пример – весной он чуть было не погиб в авиакатастрофе, это был серьезный шок, и только поддержка друзей помогла ему пережить это без вреда для психики.

А для девушки предательство любимого мужчины, когда он из прекрасного принца превращается в, по сути, насильника, наверное, не меньший шок, чем падение самолета. Хорошо, если она не одна, если есть, кому защитить, но порой человек остается один со своим горем, а самое плохое, когда ты одинок среди близких людей.

Ян так задумался, что чуть не забыл, зачем он здесь, и очнулся, только когда продавщица громко его окрикнула.

Когда вернулся, Дина еще дожаривала последние драники, а Вася, остервенело вцепившись в собственную голову, читал конспект.

– Давай, давай! – сказал Ян, проходя мимо него. – Орешек знания тверд, но все же мы не привыкли отступать.

– Иди к черту!

Вернувшись в кухню, он закрыл за собой дверь, подошел к Дине и от смущения прокашлялся, все еще не уверенный, что стоит влезать в это дело.

– Слушай, – сказал он, – а тебе есть с кем поговорить?

– В смысле?

– Ну по душам.

Дина отрицательно покачала головой.

– Это плохо.

– Что поделаешь.

– Ничего, Дина, – он нахмурился, подбирая слова и жалея, что все-таки затеял этот разговор, – просто иногда человек не может один выстоять под ударом. Иногда упадет, иногда сломается.

– А иногда приходится держаться самому.

– Я к чему говорю… Короче, Дин, может, ты устоишь, а может, и нет, я не знаю, но, когда стоишь на краю, не всегда бывает просто понять, какая из протянутых к тебе рук столкнет, а какая – поддержит. Так вот я тебе точно говорю, Васькина – поддержит.

Дина внимательно посмотрела ему в глаза:

– Спасибо, Ян. Ты, конечно, не подружка, но мне реально полегчало.

– Да не за что, обращайся. Я, кстати, взял бутылочку красного.

– Ого!

– Когда в кармане лежат деньги, а в винный отдел нет очереди, грех не воспользоваться моментом.

Дина улыбнулась, и Ян снова подумал, что раньше она, наверное, была веселой и обаятельной девчонкой, но, как Маргарита в том романе, стала ведьмой от горя и бедствий, поразивших ее.

…Поев нечеловечески вкусных драников, Ян понял, что неплохо было бы освободить квартиру, и вышел в промозглый вечер, оставив Дину с Васей наедине. Думал поехать в центр и оттуда позвонить Соне, но вместо этого ноги понесли его к библиотеке. Ян не стал заходить, остановился напротив окон, через которые читальный зал был виден, как аквариум. Сегодня он почему-то оказался почти полон, Ян мог разглядеть каждого читателя от макушки до сапог, а Наташу почти полностью скрывала перегородка на ее рабочем столе. Отчетливо Ян видел только босоножки и белые шерстяные носочки, да иногда выглядывала макушка. Прохожие толкали его, но Ян не уходил. Наконец к Наташе подошел пожилой человек в костюме, протянул заявку, Наташа встала, на секунду показалась вся и скрылась за шкафами.

Ян дождался, когда она вернется, еле удерживая в руках подшивку старых газет, посмотрел, как она улыбается посетителю. На секунду ему показалось, что девушка заметила, как он стоит на тротуаре, поэтому он поскорее развернулся и зашагал к метро.

* * *

Князев ходил мрачный, потому что после смерти пациента весы резко качнулись в сторону Бахтиярова. Должность, которой он давно добивался и которой безусловно был достоин, как никто другой, уплывала, оставляя его навеки доцентом кафедры. Игорь Михайлович понимал, что больше никогда он этот потолок не пробьет, максимум получит звание профессора, с ним и уйдет на пенсию. Начальником кафедры ему точно не бывать, потому что он хоть и защитил неплохую докторскую, но занимался больше лечебной работой и не приобрел в научной среде должного веса.

Ян понимал его состояние, поэтому старался лишний раз не попадаться на глаза научному руководителю и даже доделал статью о перфоративках, которую давно пора было сдать, но все руки не доходили.

С Соней он чувствовал себя как на дежурстве, когда ты ответственный хирург и никак не можешь принять решение по сложному больному, у которого девяносто девять процентов шансов умереть и только один – выжить. То ли подвергнуть его чудовищно рискованному вмешательству, то ли назначить капельницы и ждать, что природа все сделает сама. Притом что время не ждет.

Он буквально за шиворот притащил себя в рентгеновский кабинет. Не замечая его кислого вида, Соня радостно улыбнулась и сказала, что у нее есть хорошие новости.

Колдунов промолчал.

– Я еду учиться на УЗИ! – сообщила Соня.

– Здорово! Неужели нам поставят аппарат?

– Ох, не о том вы думаете, дорогой Ян Александрович! – Соня покачала головой. – Учеба в Москве, меня целый месяц не будет.

– Ааа… – Ян почти услышал грохот, с которым гора свалилась с его плеч, – но время быстро летит.

– Быстро летит, – передразнила Соня, – какие холодные речи для влюбленного!

«А я тебе хоть раз говорил, что влюблен?» – мысленно огрызнулся Ян, а вслух сказал, что просто слишком рад за Соню и готов потерпеть ради ее профессионального роста.

– Я и не думала, что ты такой сознательный.

– А я такой.

– Ну вот и славненько. Если честно, я очень рада, что поеду, ведь на одном рентгене много не заработаешь, а тут перспективное направление…

– Конечно.

– Понимаю, что надо ехать, но я буду скучать, – Соня улыбнулась просто и ласково, и тут сердце Яна дрогнуло.

Он прикрыл дверь и обернулся к девушке:

– Соня, извини, но я не думаю, что у нас что-то получится.

– В смысле?

– Прости, но… – он развел руками, – ты слишком крутая для меня.

– Ян, что ты несешь?

Он вздохнул:

– Где ты и где я…

Соня поджала губы:

– Боже, какой идиотизм! Я тебя правильно поняла, ты предлагаешь расстаться?

Колдунов кивнул.

– И причина в том, что я стою выше тебя на социальной лестнице?

– Так получается.

– Что ж, это даже лестно – в конце двадцатого века быть брошенной из-за сословных предрассудков, – процедила Соня.

– Я просто боюсь всю жизнь быть зятем Бахтиярова, – нашелся Ян, хотя эта разумная мысль могла бы прийти ему в голову и пораньше, – понимаешь, я много работал, достиг кое-чего сам, без всякой протекции, а если мы поженимся, то, чего бы я ни добился, люди всегда будут говорить «это потому, что у него такой тесть»!

– Да? – Соня усмехнулась. – А я думала, мы просто нравимся друг другу.

– Так да! Ты мне очень нравишься, правда, – Ян говорил искренне, – только я не готов… Черт, даже не знаю, как сказать…

– Да что тут, собственно, говорить, – Соня отвернулась и подровняла снимок на негатоскопе, – кто хочет, всегда найдет способ, а кто не хочет – повод, прости уж меня за банальность.

– Это ты меня прости.

Соня встала и вдруг погладила его по плечу:

– Не за что прощать, Ян. Если это все, то я тебя больше не задерживаю.

Ян ушел с тяжелым сердцем. Он обидел хорошую девушку, которая не сделала ему ничего плохого и уж точно не виновата в том, что родилась во влиятельной семье. Все-таки заводить романы на службе – это полный идиотизм и злостное нарушение техники безопасности. Одна надежда, что Соня выйдет в Москве замуж, не вернется на работу и он не должен будет каждый день смотреть ей в глаза, чувствуя себя последней сволочью.

А все потому, что не слушал папу, который постоянно повторял, что работа и любовь – две вещи несовместные, надо их разделять самым строгим образом. Для мужчины работа, если только он занимается настоящим делом, это все равно что охота для первобытного человека, занятие жизненно необходимое и в то же время полное опасностей. Не поймает зверя – умрет с голоду, а зазевается – зверь поймает его. В таких жестких условиях отвлекаться на женские прелести равносильно самоубийству. Только уединишься под кустом с красавицей, тут же тебе тигр откусит голову.

Ян чувствовал, что с ним сейчас произошло что-то подобное. Грустно, муторно было на душе, и особенно противно, что он беспокоился не о Соне, а о себе, как будет с ней работать, когда она вернется с курсов, ведь ультразвуковое исследование показало себя весьма эффективным методом в диагностике желчнокаменной болезни, значит, ему придется очень часто обращаться к Софье Сергеевне в лечебных и научных целях.

Недовольный и злой, он поехал после работы бесцельно шататься по городу. Дома наверняка Дина, в одной руке ремень, в другой поварешка, обучает Васю и одновременно варит обед. Идиллия, но Яну не хотелось ни созерцать чужое счастье, ни портить людям настроение собственной надутой физиономией.

Он погулял по Невскому, зашел зачем-то в Гостиный двор, хотя никогда его не любил за какую-то купеческую напыщенность и тесноту и солидные одежды для представления благородному семейству, слава богу, стали не нужны.

Убожество скучной советской продукции чередовалось с аляповатыми матрешками, расписными шалями и холодным блеском фарфоровых сервизов. Яну быстро это надоело, и он двинулся к каналу Грибоедова, к дому с башенкой, увенчанной глобусом, похожему на таинственный замок. Там располагался книжный магазин.

Быстро просмотрев стеллажи с медицинской литературой и не найдя ничего нового, Ян поднялся на второй этаж, в художественный отдел. Там стояли какие-то тяжелые коленкоровые тома, от которых за версту несло соцреализмом, отдельная секция была отведена под аскетичные сборники ленинградских писателей, а больше ничего интересного не наблюдалось.

В детской литературе обнаружился маленький зеленый томик под названием «Поющий трилистник», сборник ирландского фольклора. Ян купил его, сам удивляясь своему порыву. Наверное, потому, что раньше читал в романах, с каким удовольствием герои пили ирландский виски, вот и захотелось приобщиться, хотя бы таким косвенным образом.

Ян медленно ходил по залу, глазел на стеллажи, и потихоньку чувство собственного паскудства отступало. Он вспоминал, что почти во всех прочитанных им книгах героем двигала любовь, не просто симпатия, а именно божественное и неподвластное логике чувство. Расчетливый же и разумный выбор жены прямо осуждался, так поступали только отрицательные персонажи и несли за это наказание. Не могла же вся литература быть построена на том, чего нет? Если бы люди не любили, они бы про это и не читали, точно так же среди докторов не могла бы долго пользоваться популярностью монография про несуществующую болезнь.

Наверное, художественная литература все же важна, она не просто развлечение, не способ скоротать время, а что-то действительно необходимое человечеству. Возможно книги – как клинические случаи в монографиях, примеры, без которых невозможно усвоить материал. На них одних, конечно, трудно составить верное впечатление о предмете, но порой в трудную минуту, когда не знаешь, что делать, может помочь именно клинический пример, о котором ты когда-то где-то читал.

Держа «Поющий трилистник» под мышкой, Ян вышел на Невский. Бронзовый Кутузов стоял весь в инее, и заиндевевшая колоннада Казанского собора казалась серебряной.

Проехал троллейбус, рассыпая от усов голубые искры, его окна были сплошь разукрашены морозными узорами, лишь на одном темнел отпечаток детской ладони. Мимо Колдунова, ежась и втягивая головы в плечи, спешили замерзшие люди, и потому, что сам он не чувствовал холода, Ян вообразил, что давно умер и попал непонятно куда, то ли в ад, то ли в рай. Вдруг он все-таки был убит в Афгане, а то, что сейчас с ним происходит, это всего лишь предсмертный сон, который кончится, как только мозг окончательно погибнет.

– Да нет, чушь собачья, – пробормотал он, – я живой…

Но, только придя домой и почувствовав невыносимую ломоту в замерзших пальцах ног, он осознал, что в самом деле жив.

До отъезда Соня общалась с ним как прежде, ровно и дружелюбно, отчего Яну делалось тошно, что он обидел такую хорошую девушку, и он хотел с ней поговорить, попросить прощения, но понимал, что в любом случае сделает только хуже, и просто старался реже попадаться ей на глаза.

Другое дело папа-Бахтияров. Он стал демонстративно игнорировать Яна, не отвечал на его приветствия, а если оказывался в одном с ним помещении и обстановка позволяла, то, как бы в пространство и не называя имен, заводил речь о посредственностях, у которых потолок – медицинский пункт полка, а они лезут в большую хирургию. Да еще как настырно!

«Буквально, как в песне у Высоцкого, мы их в дверь, они в окно!» – произносил Бахтияров с холодным смешком, бросая на Яна красноречивый взгляд.

В другое время Ян, может быть, и нахамил бы, но сейчас чувствовал свою вину и молчал.

Князев наблюдал за происходящим не без интереса и тоже не вступался, потому что в принципе не разговаривал с Сергеем Васильевичем.

Лишь оставшись наедине с Яном во время дежурства, он дал своему подопечному подзатыльник и в сердцах сказал:

– Если ты хотел загубить свою карьеру, то выбрал самый эффективный способ! Молодец, хвалю!

Ян снова промолчал. Возразить было нечего.

Через неделю вывесили график дежурств на февраль, и Ян в нем ни разу не стоял ответственным. Он удивился, пошел к начмеду, но тот принял его холодно и сказал, что Ян слишком молод и неопытен для такой работы. Раньше его ставили главным по просьбе Князева, известного авантюриста и безалаберного человека, но теперь, слава богу, опомнились. Ведь случись что, отвечать придется руководству, которое наделило полномочиями человека, явно не способного с ними справляться. Короче говоря, если Ян хочет дежурить, пусть берет, что дают, а нет – так и не надо. Капризы юного дарования тут никто терпеть не собирается.

Формально он был прав, для должности ответственного хирурга необходимо пять лет стажа, для Колдунова действительно делали исключение и всегда для подстраховки ставили с ним в бригаду опытного доктора, который предпочитал мирно лежать на диванчике в ожидании, когда потребуется его мастерство, а не гонять по клинике, высунув язык.

В принципе, не так это и унизительно, перейти из ответственных в простые члены бригады, но, с другой стороны, Ян работал хорошо, не допускал ошибок и оплошностей, так за что же…

«Вот жук, – злился Ян на Бахтиярова, – мстит за дочку, что я не захотел жениться, а интересно, что было бы, если бы захотел? Тогда бы он Соне весь мозг выел, что выбрала неподходящего мужика? Короче, если человек хочет изводить ближнего своего, то всегда найдет для этого повод».

Не успел он смириться с понижением, как последовал новый удар – ему вернули тезисы, написанные для ежегодного кафедрального сборника. Ян только плечами пожал. Конечно, тезисы эти были не прорыв в науке, но вполне на уровне, добросовестная работа. Однако вернули без объяснений, зато Бахтияров при всяком удобном случае заводил речь о том, что их академия – флагман медицинской науки, ведущее учреждение с многовековой историей и традицией, в стенах которого трудились корифеи, и что, хоть сейчас и наблюдается повсеместное оскудение умов, есть уровень, ниже которого ни в коем случае нельзя опускаться и выдавать беспомощные студенческие работы за полноценные научные статьи. «Необходимо помнить, – вещал Сергей Васильевич, – что мы находимся на переднем крае науки, все советские ученые равняются на нас!»

В принципе Колдунов был с этим согласен. Глупая статья или пустая монография сами по себе не несут большого урона, кроме зря потраченного на них времени, но показывают коллегам, что так можно, что это стандарт. Пожалуйста, скомпилируй предыдущие публикации, добавь свою толком не проанализированную статистику, сделай туманный вывод, который можно трактовать как угодно, и готово, ты молодец, не просто докторишка, а ученый.

Так что Бахтияров провозглашал правильные принципы, только, претворяя их в жизнь, мог бы найти тезисы и потупее колдуновских, ибо в чем в чем, а в этом в сборнике недостатка не наблюдалось.

Конкретно этой работы было не жаль, но если так пойдет и дальше, то Яна могут просто не допустить к защите.

Чтобы выйти на ученый совет, необходимы публикации по теме диссертационной работы, которых у Яна пока нет, а если стараниями Бахтиярова и не появится, то все. Он даже кафедру не пройдет. Теоретически это не ставит крест на научной карьере, пожалуйста, публикуйся, набирай библиографию и приходи, когда будешь готов, но на практике кафедра не обязана брать на постоянную работу человека, не сумевшего за три года сделать работу и должным образом ее оформить.

Князев сказал, что очень сочувствует Яну, но сделать тут мало что возможно. Только строчить статьи и рассылать их методом коврового бомбометания, в конце концов, Бахтияров всемогущ, но не вездесущ. Тяжело вздохнув, он добавил, что Сергей Васильевич со своими царскими замашками всегда был склонен к фаворитизму, вечно выбирал среди аспирантов любимчика и козла отпущения, и, честно говоря, у Яна были все шансы попасть в последнюю категорию и без подкатов к бахтияровской дочке.

Глава пятая

После сильных серебряных морозов потеплело, снег почти сошел, и наступило тягучее темное безвременье. Вроде бы солнце с каждым днем садилось все позже и позже, день удлинялся, но Ян этого не ощущал. Вязкие непроглядные вечера были как кофейная гуща, по которой надо гадать на будущее, но ведь ничего не разглядишь в этой тусклой тьме…

Ян подолгу засиживался в клинике, а по дороге от метро домой делал крюк, чтобы пройти мимо библиотеки. Теперь он не останавливался, просто проходил мимо, всматриваясь в окно читального зала. Иногда видел знакомую макушку и носочки, иногда нет, но не так уж это было и важно.

Он не заходил, сам не понимая почему. Боялся, что наваждение исчезнет, или просто ему нравилась пустота, в которой он завис.

Вокруг кипела жизнь, Вася сдал сессию, они с Диной подали заявление в ЗАГС, Соня уехала на курсы, пациенты заболевали, поправлялись и умирали, а Ян будто застрял в одном нескончаемом дне, повторявшемся снова и снова.

В клинике он чувствовал себя настоящим, живым, но, выходя на улицу, будто становился призраком, будто смотрел в жизнь, как в окно библиотеки, не имея мужества войти внутрь.

Многие говорили, что хирургия – это его призвание, да Ян и сам чувствовал это, так, может быть, стоит посвятить себя только работе, как делали раньше врачи? Что ни говори, а медицина в том виде, как есть, пришла из монастырей, где монахи целиком посвящали себя служению богу и людям, не отвлекаясь на разные житейские мелочи. В теории, по крайней мере, так.

Интересно, насколько возрастет продуктивность кафедры, если их всех постригут в монахи?

Ян засмеялся, представив себе эту перспективу. Живут они такие себе в кельях, оперируют да молятся, молятся да пишут научные статьи… Головы свободны от стяжательства, от очереди на машину и квартиру и прочей лабуды, весь тестостерон уходит на мозговую активность, сплошная чистота помыслов и дел. Постоянно на связи друг с другом, в любую секунду к тебе могут постучаться: «брат Ян, подержи крючки на грыже», или «любезный брат, как думаешь, какая методика дренирования желчных путей оптимальна при раке поджелудочной железы?». И он тоже, пожалуйста, в любую секунду имеет право схватить научного руководителя за рясу, «отец Князев, дозволь показать тебе массив данных». Благодать, короче говоря. Только вот Бахтияров даже посреди райского блаженства найдет повод поинтриговать, такая уж натура.

Смех смехом, а вдруг природа реально предназначила Яна Александровича Колдунова для служения людям и запрограммировала так, что счастлив он будет только от этого. Вдруг ему просто не нужна семья? Ведь хотел бы, так давно женился, еще на третьем курсе. В своем выпуске Ян остался чуть ли не последний холостяк, наверное, неспроста.

Он нравился девушкам, и девушки нравились ему, и то, ради чего все это затевается, Ян тоже очень уважал. Только если бы спросили, как он хочет провести ночь: в постели с самой красивой и искусной женщиной или на напряженном дежурстве, Ян без особых колебаний выбрал бы второй вариант.

Так, может, оно и не надо? Пусть лучше девушка из библиотеки так и останется морозной сказкой, растаявшей вместе со снегом?

* * *

Ян всю ночь оперировал спаечную непроходимость, по миллиметру разъединял кишки, и только закончил, как из приемника подали перитонит недельной давности. Молодой парень добросовестно лечился от ОРЗ под наблюдением участкового терапевта, пока его не скрутило окончательно. Теперь большая полостная операция, реанимация, долгое выздоровление и вся жизнь под дамокловым мечом спаечной болезни, такой же, как только что сняли со стола. И это в лучшем случае, о худшем даже думать не хочется. Из жизни человека выкинуто минимум три месяца, но, если бы участковый потратил пять минут своего драгоценного времени и внимательно посмотрел живот, парень сегодня уже готовился бы к выписке.

Ошибка, безусловная ошибка врача, но вина ли? Много слышно вокруг панегириков и истерических вскриков о том, что врач – особая профессия, он не имеет права на ошибку, светя другим, сгорает сам, и так далее. Все верно, но государство не останавливается на особенности и святости профессии, а делает все, чтобы придать ей компонент героизма. Тот же участковый врач если будет добросовестно смотреть каждого больного, последний вызов закончит в шесть утра, когда пора уже снова собираться на работу. У них-то клиника совмещена с учебным заведением и научным центром, дефицита врачей нет, но отъехать на тридцать километров от городской черты, и вот пожалуйста – один врач на пятьдесят коек, совмещающий в себе две-три специализации. Нагрузка почти непосильная, но ладно бы он еще занимался чисто лечением, то есть смотрел больных, думал, как им помочь наилучшим образом, и спокойно претворял эти планы в жизнь. Но нет, половину рабочего времени съедает оформление никому не нужных бумажек. В общем, то, что участковый врач проморгал аппендицит, плохо, но неудивительно. Изумление вызывает скорее то, что такие ошибки до сих пор являются ЧП, а не происходят сплошь и рядом.

Ян удалил отросток, от которого остались уже только черные ошметки, тщательно эвакуировал гной и промыл брюшную полость, осушил влажной салфеткой как можно деликатнее, чтобы лишний раз не травмировать серозу кишки, наставил дренажей и ушел из брюшной полости с тяжелым чувством опоздавшего человека.

После бессонной ночи он планировал сделать обход, записать самые горящие истории, а потом с остекленевшим взглядом сидеть за столом, изображая упорный труд, но судьба распорядилась иначе. В связи с тем, что народ массово полег с гриппом, людей не хватало, и Яна бросили в приемник оформлять план – самое тоскливое занятие, какое только можно себе представить.

Ян терпеть эту рутину не мог, к тому же чувствовал себя так, будто добрые люди просверлили ему в голове дырку и залили туда чугуна, такой она казалась тяжелой. Иногда приходилось щипать себя за ляжку, чтобы не уснуть, а в конце концов он плюнул на приличия, взял в холодильнике приемника пузырь со льдом и периодически прикладывал к своей шее, когда реальность норовила рассеяться, словно дым.

Естественно, он пропустил одного пациента без времени свертывания крови. Как так вышло, черт его знает, за этим должны были проследить хирурги в поликлинике и выписать направление на операцию с полным комплектом анализов, но вот не заметили, и из Яна на вторые сутки без сна тоже получился плохой фильтр.

Не прошло и часа, как в приемник прискакал Бахтияров и начал отчитывать Яна прямо в смотровой.

– А что такого, – вяло защищался Ян, – ведь, с другой стороны, не гнать же его домой из-за одного анализа.

– Вы должны были заметить!

– Ну вот не заметил! Сергей Васильевич, проблема-то решается за… – Ян улыбнулся, – в буквальном смысле за время свертывания крови у больного. Вызвать лаборантку – да и все.

Бахтияров приосанился:

– Молодой человек! Вы собираетесь учить меня, как мне исправлять ваши ошибки?

Ян потупился, сообразив, что действительно перегнул:

– Извините, Сергей Васильевич, я после суток и не совсем четко соображаю.

– Это вы меня извините, но у меня, увы, сложилось впечатление, что вы не совсем четко соображаете не только после суток.

– Я сам сейчас попрошу лаборантку, она придет и возьмет анализ.

– Не трудитесь, я исправлю вашу ошибку, а вам настоятельно советую взяться за ум. Интеллект – врожденное свойство человека, тут вы не властны, соответственно и претензий к вам быть не может. Но если хотите работать врачом, то аккуратность, внимание и вежливость вы просто обязаны в себе развить. Это под силу каждому.

На сем Бахтияров удалился, а Ян прижал к своему загривку уже порядком подтаявший пузырь со льдом, проморгался и позвал следующего больного.

Он так устал и так хотел спать, что всерьез подумывал пойти в общагу и завалиться к кому-нибудь на коечку, но все же заставил себя спуститься в метро, где теплый солоноватый воздух и мерное покачивание вагона совсем его убаюкали.

Ян провалился в черный и короткий, как перегон между станциями, сон, очнулся как раз на «Московской» и понял, что попал в мутную одурь, когда ты от усталости и уснуть не можешь, и в то же время воспринимаешь реальность не слишком адекватно.

Он хотел домой, но ноги сами повернули к библиотеке. Быстро пройдя мимо читального зала, заметил, что рабочий стол библиотекаря пуст, вздохнул и всерьез не собирался останавливаться, но вдруг заметил неподалеку от крыльца бабку с двумя огромными связками книг.

Сухощавая старушка в черном пальто, меховой шапке и повязанном поверх нее ажурном оренбургском платке еле-еле плелась, беспомощно озираясь вокруг. Ян понял, что она страшно устала, но держится из последних сил, чтобы не ставить книги в слякоть. Ничего не поделаешь, он подхватил стопки книг, аккуратно перевязанные бумажной веревкой и оказавшиеся гораздо тяжелее, чем он думал.

– Давайте помогу.

– Благодарю вас, молодой человек! – старушка выпрямилась, поправила свою шапочно-платочную конструкцию, бодро взлетела по ступенькам и открыла дверь. Ничего не оставалось, кроме как последовать за нею.

– Это вы все за две недели прочитали? – спросил Ян.

Бабка хихикнула:

– Что вы! Просто решила немножко проредить свою домашнюю библиотеку.

– Ясно.

Он поставил книги на широкие перила неработающего гардероба и хотел уходить, но не успел. В холле появилась Наташа. Мимолетно улыбнувшись ему, она сразу захлопотала вокруг книг и старушки, попеняла ей, что сама носит такие тяжести, но Ян видел, что Наташе страшно хочется посмотреть, что за книги притащила бабка, и внезапно ему тоже стало интересно.

Подхватив связки, он дотащил их до Наташиного стола.

– Я завтра передам в фонд, – улыбнувшись, сказала Наташа старушке, – а вы садитесь. Как раз вернули «Новый мир».

– Это хорошо, – обрадовалась бабка.

– И мне тоже можно что-нибудь? – попросил Ян. – Все равно что, хотя я, кажется, забыл читательский билет.

– Ничего страшного, – Наташа улыбнулась ему одними глазами, – я найду ваш формуляр. Что бы вы хотели, хоть приблизительно?

– Понятия не имею. Если честно, я бы сейчас даже лучше картинки посмотрел.

– Не проблема, – Наташа засмеялась, – дам вам «Юный натуралист», хотите?

Ян пожал плечами.

– «Вокруг света» еще есть.

– А можно я подумаю?

Улыбнувшись, она стала развязывать узел на одной из бабкиных связок.

– Давайте я помогу, – подхватился Ян.

Наташа отрицательно покачала головой:

– Тут делать нечего, просто поставить вот на эту полочку.

Ян не отступал, и в итоге Наташа разрешила ему разбирать стопки вместе с ней.

Книги оказались все как на подбор интересные, и страшно подумать, какими сокровищами еще обладает бабка, если сдает в районную библиотеку «Наполеона» Тарле!

Наташа любовно провела пальцами по пухлому переплету:

– Вы бы хотели что-то взять себе? – спросила она у Колдунова.

Ян энергично закрутил головой из стороны в сторону:

– Нет, бабуля же это для всех принесла.

– Да, она у нас такая, – улыбнулась Наташа, – настоящая коммунистка в полном смысле слова.

– Я лучше буду знать, что тут есть такие книги, – улыбнулся Колдунов. – Приду и почитаю, если что.

– Пока они до зала еще дойдут… – вздохнула Наташа. – Надо зарегистрировать, на баланс поставить, а у нас с этим не торопятся. Через полгода только появятся на абонементе.

– Через полгода, значит, и приду, – развел руками Колдунов.

– А сейчас? – Наташа лукаво улыбнулась ему. – Возьмете что-нибудь посмотреть?

– Давайте что с картинками и поближе лежит, – ответил Ян.

Получив «Юный натуралист», он устроился за столом возле окна, рассеянно принялся листать страницы, но мысли были далеко от симпатичных зверушек, изображенных на фотографиях.

Он всматривался в окно, пытаясь понять, был ли он отсюда так же похож на призрака, как эти тени, на миг появляющиеся в круге фонаря и исчезающие в темноте.

Потом оглядывался на Наташу. Она за своим столом заполняла какие-то бумаги, но сразу чувствовала, что он на нее смотрит, и поднимала глаза. Ян хмурился и деловито начинал перелистывать «Юный натуралист», но успевал заметить, как Наташа тихонько улыбается ему.

Старушке тоже не читалось. Поерзав немного на стуле, она подошла к Яну и прямо заявила, что если ему нечего делать, то не хочет ли он дойти до нее и принести следующую партию книг.

Ян не хотел, но согласился.

К счастью, бабушка жила в этом же доме.

Ян оглянуться не успел, как его взнуздали и нагрузили по полной программе. На спину надели рюкзак, в руки сунули по стопке, разве что в зубы не дали связочку, и на том спасибо.

Сходство с ломовой лошадью усиливалось тем, что бабка, заговорщицки подмигнув, сунула ему в карман шинели пару шоколадных батончиков.

– Библиотека захлебнется, – буркнул Ян, протискиваясь в узкий лифт со своей ношей.

– Ничего, лучше туда, чем на помойку, – хмыкнула старушка, и Ян промолчал, потому что это было и в самом деле лучше.

Он понимал, что старушка принадлежит к тому поколению, для которого книги – немножко больше, чем просто вещи, и ей очень тяжело думать, что после ее смерти они окажутся выброшенными и станут валяться возле мусорного бака – раскрытые, с вырванными страницами, как растерзанные трупы.

Подпрыгнув, чтобы тяжеленный рюкзак удобнее сел по спине, и получив тычок от уголка мощного переплета, Ян улыбнулся бабке как сообщнице, с которой они обманывали смерть.

Встретив их, Наташа с нетерпением нырнула в рюкзак, и Яну вдруг сделалось очень хорошо, будто всплыло детское ожидание чуда, когда ты еще веришь в Деда Мороза и твердо знаешь, что не умрешь никогда.

Теперь ему стало неважно, какие книги приехали в библиотеку на его горбу, он просто сидел и смотрел, как Наташа разбирает их со старушкой, некоторые просто гладит, а некоторые прижимает к груди, как родных.

…Кажется, он все-таки заснул, потому что вдруг оказалось, что старушка ушла, свет в читальном зале потускнел, а Наташа стоит перед ним с ключами в руках.

– Закрываемся, – сказала она строго.

– Да-да, извините! – Ян вскочил.

– Все в порядке.

Они вышли на улицу.

– До свидания, – сказала Наташа.

– Я провожу.

Девушка покачала головой:

– Мне кажется, вы сильно устали сегодня.

Ян молча взял ее под руку и повел к метро.

Они снова молчали, как в прошлый раз, отчасти потому, что и так все ясно, а отчасти из-за того, что у него действительно не осталось сил на разговоры.

В Наташином дворе росли высокие старые деревья, и небо было заткано их голыми ветвями, будто решеткой. Со скрипом раскачивался фонарь, дававший тусклый и неровный свет, у пробежавшей мимо кошки блеснули глаза. Все было таинственно и страшновато.

Наташа взялась за тяжелую ручку двери. Ян жестом остановил ее.

Она улыбнулась. Ян притянул ее к себе и поцеловал в губы. Наташа ответила неумело и доверчиво, и Ян опомнился.

– Извини, – сказал он, удивившись, как хрипло звучит голос.

– Ничего, – Наташа взяла его за руку.

Трудно подбирать слова, когда влюблен, поэтому Ян просто сказал:

– Наташа, будь моей девушкой.

Это было, наверное, смешно и по-сельски, но Наташа серьезно посмотрела ему в глаза и ответила:

– Хорошо.

Они снова поцеловались. Сквозь пальто Ян чувствовал, какая она худенькая и легкая, и от этого почему-то делалось немного не по себе.

Наконец Наташа отстранилась:

– Пора.

– Увидимся завтра?

Она кивнула. Ян довел Наташу до квартиры, удивляясь, как она одна ходит тут по вечерам, но девушка сказала, что привыкла, и вообще внешность обманчива. Здесь живут хорошие люди и ничего страшного никогда не происходило. Наоборот, злодей сюда не полезет, понимая, что в столь жуткой обстановке потенциальная жертва будет предельно настороже.

Ян еще раз быстро поцеловал ее и побежал к метро. Только подъезжая к «Парку Победы», он сообразил, что не взял у Наташи телефон.

* * *

С этого дня разные затрепанные метафоры, пошлые фразочки вроде «ты моя половинка» приобрели для Яна совершенно ясный и конкретный смысл. Так, наверное, чувствует себя слепой, когда прозревает. Много лет он считал слово «зеленый» пустым эпитетом, а вдруг оказалось, что нет, это обозначение определенного и вполне материального цвета.

Ян теперь понимал, например, такое выражение, как «любовь окрыляет». Нет, летать он, конечно, не научился, но сил прибавилось раза в два.

После службы он ехал сразу в библиотеку, быстро целовался с Наташей, бежал домой, обедал (теперь благодаря Дине у них почти всегда дома был суп), переодевался, брал работу и мчался обратно. Устраивался за самым дальним столом и занимался, и, несмотря на близость Наташи, получалось весьма продуктивно. Гораздо лучше, чем дома. По крайней мере, много реже он бегал курить.

Наташа ничем не показывала, что они вместе. Даже когда, кроме Яна, в зале не бывало посетителей, она вела себя строго, как настоящая библиотекарша.

Яну пришлось сделать еще пару рейсов к старушке за книгами. Она попросила его посмотреть розетку в коридоре, но Ян не разбирался в электричестве и высвистал Васю, который в этом деле был ас.

Когда Наташа заканчивала работу, они шли куда глаза глядят. Иногда в кино, все равно на какой фильм, иногда просто гуляли, если погода позволяла.

Началась удивительно ясная и спокойная жизнь без сомнений и вечных их спутников – пустых тревог.

То, что раньше представлялось Яну решительным и трудным шагом, внезапно сделалось радостью, тем, что делать хочется, и делается легко.

Теперь ему представлялось совершенно естественным, что, если он хочет быть с Наташей всю жизнь, надо жениться на ней, и как можно скорее, а для этого следует познакомиться с ее родителями, а ее познакомить со своими – не потому, что так требует этикет, а чтобы все они стали близкими людьми.

Он с удовольствием включился в подготовку Васиной свадьбы, от чего раньше увиливал, как только мог. Торжество планировалось сдержанное, только для близких, но таковых набиралось все равно много, и понятно было, что выльется оно в обычную пьянку, но хотя бы часик следовало удержать романтику. Ян удивился, почему не участвуют родители, но Васины жили в Казахстане и приехать не могли, поэтому они заочно благословили сына и его невесту и ждали их у себя на каникулах, чтобы там устроить настоящую деревенскую свадьбу.

Динины предки прокляли дочь и самоустранились, что, как понял Ян между строк, было их излюбленной стратегией. Ян решил в эту больную тему не вникать, он, назначенный свидетелем, ездил с Васей отоваривать выданные в загсе талоны на водку, коньяк, колбасу и еще какие-то консервы и стоял с ним в длинных очередях, потому что водки оказалось катастрофически мало на двадцать луженых курсантских глоток.

Наташа мало говорила о себе, и Ян почему-то решил, что она из неблагополучной семьи, но был готов мириться с этим обстоятельством. Обстоятельств теперь вообще не существовало, он знал, что будет с Наташей, несмотря ни на что.

Когда она пригласила его к себе, Ян согласился с волнением. Он боялся, что не сумеет найти общий язык с алкоголиками и произвести на них хорошее впечатление, потому что по работе в приемнике знал, как эти люди тонко чувствуют презрение в свой адрес, даже если оно не высказано вслух и тщательно замаскировано.

Но увиливать не стал.

Поднявшись по темной лестнице, он вслед за Наташей попал в огромную кухню, казавшуюся тесной из-за развешанного по веревкам постельного белья и цинковых тазов на стенах. Мелькнула какая-то женщина в цветастом халатике, Наташа поздоровалась и повела Колдунова мрачным извилистым коридором, выкрашенным в хмурый болотный цвет до половины (а выше была побелка вся в трещинах и припудренная черной пылью времени).

Ян содрогнулся, но тут Наташа открыла дверь, и они оказались в небольшой светлой комнате, такой уютной, что он на всякий случай зажмурился и тряхнул головой, вдруг галлюцинация.

Но нет, все было наяву, и обои в цветочек, и белоснежная тюлевая занавеска, и две узкие кроватки, почти как у них с Васей. У окна стоял письменный стол в стиле шестидесятых, на легких ножках и с одной коротенькой тумбочкой, узкий книжный шкаф и такой же платяной, а больше в комнате ни для чего не оставалось места.

Колдунов хотел поцеловать Наташу, но не успел даже ее обнять, как вошла маленькая худощавая женщина, и Ян сразу понял, что это Наташина мама, так они были похожи.

Маму звали Полиной Георгиевной, и работала она участковой медсестрой в детской поликлинике.

– Чай? – спросила она, и тут же сама себе ответила. – Чай!

И убежала.

Ян огляделся. Как-то сразу чувствовалось, что в этой комнате живут дружно, хорошо и интересно. На стенах были булавками приколоты рисунки, Ян сначала подумал, что Наташины детские, но оказалось, что это маленькие пациенты так благодарили свою любимую медсестру. На одной картинке художник по малолетству работал в стиле «ручки-ножки-огуречик», но при этом так точно уловил сходство, что Ян рассмеялся.

Вернулась Полина Георгиевна и, постелив на письменный стол скатерть, стала быстро расставлять вазочки с вареньем и конфетами, блюдце с нарезанным лимоном и чашки в белый горошек.

– Значит, вы доктор, – сказала она, когда Наташа вышла за хлебом.

Ян кивнул, а Полина Георгиевна ничего не ответила, только уважительно поцокала языком. Колдунов не верил во всякую чушь типа ауры и энергетических полей, но объективная реальность состояла в том, что у людей, особенно у женщин, долго и честно работающих в медицине, действительно образуется особый ореол. Рядом с таким человеком чувствуешь себя спокойно и надежно, даже если знаешь его всего несколько минут. Ян улыбнулся, а Полина Георгиевна приказала ему принести из кухни табуретки.

Мало-помалу они разговорились, и беседа, как это почти всегда бывает, когда медиков в компании больше одного, съехала на профессиональные темы. Полина Георгиевна интересовалась у Колдунова новыми методиками заживления пупка, о которых он мало что знал, да и вообще в детских болезнях плавал. Еще мама Наташи спросила у него совета по нескольким сложным случаям на участке, Ян, к стыду своему, не знал, что делать, но обещал поспрашивать на кафедре детских болезней, не согласятся ли они помочь.

– Я напомню, – сказала Наташа, о которой в пылу беседы почти забыли.

Чувствовалось, что Полина Георгиевна любит свою работу, живет ею и счастлива, несмотря на бедность и не сложившуюся личную жизнь (Ян не расспрашивал, но понял, что отец Наташи ушел из семьи вскоре после ее рождения).

Наташа тоже хотела пойти в медицинское училище, но у нее оказалась слишком робкая натура, и мысль о том, что придется протыкать живого человека иглой, вызывала у нее настоящий ужас.

Подумала-подумала да и отнесла документы в библиотечный техникум.

Ян сидел, пил слабенький чаек и чувствовал, что дома. Он с удивлением вспоминал свой былой снобизм, когда считал девушек без высшего образования тупыми и ограниченными и был уверен, что с ними ему будет скучно. Боже, он достигал таких вершин высокомерия, что презирал участковых врачей, а медсестер из поликлиники вообще не держал за медицинских работников. Подумаешь, бумажки перекладывают, талончики выписывают, да журнальчики заполняют. Клерки, а не медики!

Оказалось, что он ошибался. Любая работа важна и интересна, если выполнять ее добросовестно, с интересом и с любовью. Полина Георгиевна, например, читала по специальности не меньше, чем он, а то и больше, потому что не отвлекалась на пьянки и девушек.

Это был очень хороший вечер, светлый и какой-то детский. Ян почти физически чувствовал теплоту доверия между Наташей и ее мамой и понимал, что Полина Георгиевна приняла его так ласково не потому, что он поразил ее в самое сердце своим великолепием, – нет, просто она знала, что дочка не наделает глупостей и не погубит себя, связавшись с неподходящим человеком, а Наташа, в свою очередь, не боялась, что мама разрушит ее любовь, лишь бы только удержать дочь подле себя или просто из вредности. Ян сам по себе тут был пока ни при чем.

Глава шестая

Любовь вдохновила Яна или ежедневное сидение в библиотеке дало свои плоды, неизвестно, но так или иначе он раньше срока сдал Князеву обзор литературы и написал программную статью, в которой обобщил опыт реконструктивных операций на желчных путях за последние десять лет. Обзор получился стандартным, обычное изложение вчерашнего курсанта, а статья понравилась ему самому. Поскольку Князев вписал в соавторы себя и еще несколько уважаемых людей, то публикация была обеспечена, и Ян, довольный миром и собой, настроился покорять новые вершины.

Увидев его сияющую физиономию, Князев посоветовал сидеть тише воды ниже травы, а то могут отправить в какую-нибудь не существующую ни на карте, ни в природе точку подменить заболевшего доктора – и забыть там лет на десять. Случаи такие в практике бывали.

Ян последовал этому совету не без удовольствия. Он вообще не любил выхваляться и выпячивать себя, чем грешили некоторые его товарищи. Были такие ребята, которые несли себя по жизни гордо и уверенно, с профессорским апломбом высказывали самые общеизвестные истины и действительно добивались успеха, оставаясь в тепличной атмосфере академии. Но если не везло и судьба выбрасывала их в самую гущу жизни, то там такое раннее светило или перестраивалось на обычные рельсы, или ломалось. Раньше, когда Ян был еще курсантом, Князев, наоборот, советовал ему быть активнее, ведь скромность украшает только девушку, и Ян искренне хотел заявить о себе, но слишком боялся быть смешным в своих попытках. «Пусть обо мне судят по делам», – решил он и в конце концов не ошибся.

* * *

В среду Наташа работала до трех, и Ян, соврав на кафедре, что идет в библиотеку (а формально и не соврав), ушел со службы раньше, чтобы успеть подхватить ее.

С утра мороз сковал льдом слякоть на тротуарах, по темной замерзшей воде мела злая сухая поземка, и продувало так, что гулять не было никакой возможности. Ян повел Наташу к себе, немного стесняясь своего казарменного быта, но показать, где он живет, было давно пора.

Вася с Диной были уже дома, жарили картошку с сосисками. Хмуро поздоровавшись, будто знала Наташу уже сто лет, Дина достала из ящика еще четыре картошины.

Ян начал в том смысле, что не беспокойтесь, но Дина цыкнула: «Мойте руки и через пятнадцать минут будем обедать».

Наташа улыбнулась, попросилась помочь, и не успел никто глазом моргнуть, как Вася с Яном оказались курящими на лестнице, а девушки принялись колдовать на кухне.

Ян был уверен, что им предстоит уютный вечер кухонных посиделок с разговорами о том о сем, но Дина вдруг поднялась, не допив чаю, и сказала:

– Василий, нам пора!

– Да куда…

– Василий! Мы уже опаздываем! – повторила Дина грозно.

– Да вроде… – растерялся было Вася, но тут же собрался. – Ах да, да! Мы очень торопимся.

– Просим нас извинить, но надо идти, – отчеканила Дина.

Ян взглянул в окно, куда как раз ветер ударил снежным зарядом:

– Да куда вы пойдете! На улице черт знает что творится.

– А мы не на улицу, – Дина решительно застегивала кофту.

– Нам действительно очень надо, – Вася с явным сожалением встал и пошел в прихожую обуваться и натягивать свою желтую шапку.

– Ладно, – вздохнул Ян, – жаль, конечно, я думал, посидим, вина выпьем.

– А есть? – рука Васи замерла на полпути к Дининому пальто.

– Василий!

– Все, все, идем.

– Очень жаль, что вы уходите, – сказала Наташа и стала убирать со стола.

Закрывая за друзьями дверь, Ян успел еще услышать «поедем в общагу, перехватим этого придурка Лившица, а то припрется в самый неподходящий момент».

Они остались одни. Ян растерялся.

Наташа вымыла посуду, он протер тарелки полотенцем и поставил в шкаф. Они были как давно женатые люди, у которых много всего за плечами – и хорошего, и плохого.

– Слушай, Наташ, а мы ведь с тобой ни разу еще не ссорились, – вдруг выпалил он.

Она посмотрела с удивлением:

– Ты хочешь поругаться?

– Нет, но все говорят, что без этого не бывает.

– Да, есть еще такая народная мудрость, что для того, чтобы узнать человека, необходимо с ним как следует поссориться.

Ян посадил ее к себе на коленки:

– Наташа, может, это глупо, но мне кажется, что я и так знаю тебя. Без ссор.

– И мне так кажется.

– Что я знаю тебя или ты знаешь меня?

– Какая разница?

– И то правда.

Они поцеловались. Ян прижал Наташу к себе сильнее, и она не отстранилась от него. Рука его вдруг как-то сама собой оказалась под ее тонким свитером, прочувствовала тонкую спину и легла на грудь. Тут Ян опомнился и отдернул руку.

– Что? – спросила Наташа.

– Я могу потерпеть.

– Я знаю.

– Мы можем подождать, сколько надо.

– Хорошо. Как скажешь.

– Не это главное.

– Нет, не это.

Они снова поцеловались, Ян обнял Наташу крепче.

– Я люблю тебя, – сказал Ян.

Наташа кивнула.

Чувствуя, как голова кружится от любви и от какой-то непонятной досады, что они могут соединиться с Наташей только так и не существует способа стать еще ближе, Ян встал с табуретки и закурил.

Друзья ушли в метель и непогоду, оставили их наедине, искушают, но он все сделает правильно.

– А я думаю, что если судьба предназначила нам быть вместе, то надо быть вместе, вот и все, – сказала Наташа за его спиной.

* * *

Ян приподнялся на локте:

– Принести тебе водички?

Наташа покачала головой:

– Не надо. Пора вставать, а то люди придут, а мы лежим.

– Ну и пусть приходят.

– Нет, надо вставать, – проговорила Наташа. – Отвернись.

Ян послушно повернулся к стенке.

– Везде пишут, что девушка после этого должна плакать, а я не хочу, – сказала Наташа. И ушла в ванную.

А Ян лежал, злясь на себя, что не сдержался. Когда обнимал Наташу, это казалось ему хорошо и правильно, но черт возьми, он должен был подумать не только о любви, а, например, о Полине Георгиевне, которая надеялась, что он не обидит ее дочь.

Ян вскочил, натянул брюки и посмотрел на часы. Надо же, всего половина пятого, а ему казалось, что прошла целая вечность. Ладно, это не важно, главное, они должны успеть.

Он постучался в дверь ванной:

– Наташ, у тебя паспорт с собой?

– Дома.

– Черт!

Она вышла, одетая и причесанная, со спокойным лицом, как будто ничего не изменилось.

– Хотя нет, погоди, – она открыла сумочку, – вот он. Я как раз ходила выписку из БТИ получать и забыла вынуть.

– Поехали тогда быстренько подадим заявление.

– В смысле?

– Поженимся.

Наташа растерянно улыбнулась:

– Ты переживаешь – я боюсь, что ты меня соблазнил и бросил? Не волнуйся, не боюсь.

– При чем тут это? Просто я хочу, чтобы мы с тобой поженились как можно скорее.

Она засмеялась:

– Я тоже этого хочу, но к чему такая спешка? Я и так тебе верю.

– Скажи еще, что штамп в паспорте не главное.

– И правда не главное. Хотя знаешь что? Поехали! – она решительным жестом поправила прическу. – Не зря же у меня паспорт в сумке оказался, в конце-то концов.

– Сейчас, я только форму надену для солидности.

– А я маме позвоню.

Полина Георгиевна дала свое благословение по телефону. Сегодня у нее было много вызовов и патронаж, поэтому она никак не успевала на дочкино обручение, но обещала по дороге домой купить тортик, а если повезет, то и шампанского.

– Неужели я так ей понравился? – озадаченно спросил Ян, но раздумывать и выяснять было некогда.

Они помчались в загс, не обращая внимания на пронизывающий ветер с сухим и колючим, как иголки, снегом.

Успели буквально в последнюю секунду. Сотрудницы загса посмотрели на них сурово, как на надоедливых детей, но все-таки выдали анкеты, которые Ян и Наташа принялись заполнять ручками, тонкими бечевками привязанными к столам.

– Так неужели я настолько понравился твоей маме, – снова спросил Ян у Наташи, – что она даже не сказала, что сначала надо все обдумать?

– Ты врач, и этим все сказано. Она у меня медсестра старой закалки, благоговеет перед докторами, – серьезно ответила Наташа, – ну и сам ты произвел на нее очень хорошее впечатление.

– Рад это слышать.

– А твои папа с мамой как отнесутся?

Ян на секунду задумался. Он так давно привык жить один, что забыл о том, что почтительный сын должен испросить благословения у родителей. Но они всегда уважали его выбор, а главное, Наташа – такая девушка, которая просто создана для того, чтобы нравиться родителям.

– Не беспокойся, Наташа, они тебя примут как родную.

– Я имею в виду, что ты женишься таким блицкригом. Не обидятся, что не познакомил нас заранее?

– Нет. Это точно нет. Они сами так женились. Папа встретил маму за неделю до отбытия к месту службы, сама понимаешь, пришлось поспешать, – объяснил Ян.

Наташа погладила его по руке и улыбнулась:

– Какой странный день…

Внезапно Ян всем нутром, до дрожи прочувствовал, что это не просто формальность, а действительно перемена участи. Он становится мужем и отцом семейства, и с Наташей они по-настоящему сделались одно целое.

– Хороший день, – сказал он, тихонько пожимая под столом ее узкую коленку.

– Больше все-таки странный. Мы были вместе, теперь вот женимся… А я, честно говоря, не думала, что это может с нами произойти.

– Почему?

– Когда я увидела тебя первый раз, то решила, что это будет любовь грустная, трагическая и одинокая, – вздохнула Наташа.

– Почему? – повторил он.

– Сердце подсказало.

Ян хотел сказать, что сердце ее ошиблось, но вспомнил, что действительно едва не отказался от своей любви ради выгодного брака, и молча понес заполненные бумаги сотруднице загса.

Та с суровым видом просмотрела их документы, а потом улыбнулась неожиданно тепло, поздравила с важным решением, выдала приглашение на регистрацию брака и талончики в салон для новобрачных.

Оставался месяц холостой жизни, и Ян прикидывал, как он пройдет – потянется бесконечно долго или промелькнет в вихре приятных хлопот.

Из загса поехали к Наташиной маме.

В вагоне метро оказалось сравнительно немного народу, давки не было, и Ян стоял, крепко обнимая свою теперь уже официальную невесту, и не верил, что в земной жизни можно быть таким счастливым человеком.

Ему очень хотелось достать лежащее в кармане приглашение на регистрацию и проверить, что оно настоящее и заполнено правильно, без ошибок, и дата там стоит именно та, которую назвала сотрудница, но Ян боялся показаться Наташе слишком суетливым.

Оглядев вагон, он заметил сгорбленную старуху в черном пальто и с тележкой, в которых дачники возят рассаду и прочее барахло. Собираясь выходить, она двигалась в их сторону, так что Яну с Наташей пришлось расступиться, чтобы бабка прошла между ними.

– Ну вот я вас и разлучила, ребятки, – засмеялась старуха, а Яну вдруг сделалось не по себе от этой в общем безобидной шуточки.

– Не обращай внимания, – сказала Наташа, когда бабка вышла из вагона.

– И не думал.

– Нет, правда, не обращай. Мама говорит, такие штуки работают, только если ты сам с ними соглашаешься. А мы не согласимся.

– Конечно, нет. Мы с тобой считай, что уже женаты, и ничто нас не разлучит.

– Вот именно. Только смерть.

– Какая смерть, Наташа, – Ян обнял ее, – мы будем жить долго и счастливо.

…Они очень хорошо посидели с Полиной Георгиевной и Леной, единственной подругой Наташи, мощной белобрысой девицей, учившейся в институте Лесгафта[1].

Полина Георгиевна рассказала, что сразу поняла, как дочка стала упоминать про странного военного, который ходит к ним в читалку, куда обычно только школьники и пенсионеры заглядывают, что все это неспроста и должно вылиться во что-то интересное. И вылилось-таки! И какие ребята молодцы, что подали заявление, жаль только, что не сделали фотографий этого ответственного и счастливого момента.

Тут Лена встрепенулась, сказала «секундочку» и убежала, чтобы вернуться через полчаса с отцовским фотоаппаратом «Зенит».

Полина Георгиевна тоже вскочила, заявила, что невеста должна быть красавицей, и все три женщины вдруг ополчились на Яна и выгнали его из комнаты. Он сидел один в гигантской кухне, с полом, похожим на шахматную доску, потерянный среди леса чужих простыней, и успел выкурить полпачки сигарет – сначала сам, а потом в компании симпатичного лохматого деда в тельняшке, сообщившего ему, что Наташа – девка что надо.

Наконец его позвали в комнату, и Наташа встретила Яна красивая и чужая в высокой прическе и клетчатом платье, которого Ян на ней никогда раньше не видел. Вероятно, оно приберегалось для самых торжественных случаев.

Они сфотографировались, и Полина Георгиевна ловко перевела разговор в практическое русло. Сейчас, сказала она, перед ними стоят три стратегические задачи: познакомиться с родителями Яна, организовать свадьбу и определить, где молодые будут жить.

Ян заверил будущую тещу, что первая задача это никакой не вопрос, завтра же он позвонит родителям, признается, что женится, а дальше – дело техники. Или мама с папой приедут на выходные в Ленинград, или Ян отвезет Наташу с Полиной Георгиевной в Таллин.

– А в том, что вы понравитесь друг другу, я ни секунды даже не сомневаюсь, – легкомысленно заключил Ян.

– Ты за других не решай, – одернула Полина Георгиевна, – люди все разные и относятся друг к другу по-разному. Но чтобы снизить риски, я тебе настоятельно советую не по телефону родителей огорошивать новостями, а съездить к ним и лично сообщить.

– Да они у меня понятливые.

Полина Георгиевна скупо улыбнулась:

– Не сомневаюсь, но видишь ли, друг мой, если хочешь, чтобы у тебя с людьми были хорошие отношения, лучше поступать так, чтобы понимать им оставалось как можно меньше. Мне почему-то кажется, что ты не развалишься, если съездишь к ним.

Ян признал справедливость ее доводов и обещал сгонять к родителям в ближайший день, на который будут билеты.

– Вот и хорошо. Заодно сразу выясни, как они хотят провести свадьбу.

Ян это и так знал. Папа с мамой терпеть не могли мещанскую показуху. Если по улице мимо них проезжала «Волга» с кольцами на крыше, убранная лентами и цветами, они презрительно морщились, а мысль напоить до полусмерти малознакомых людей только из-за того, что сын создает семью, показалась бы им безумной.

Наташа с мамой тоже хотели скромную церемонию, а Яну было все равно. Лишь бы пожениться и зажить своей семьей. А вот это была уже серьезная проблема.

Самое простое – привести молодую жену на Звездную. Вася с Диной, как собирались, переезжают в бывшие апартаменты Зейды, и Ян становится полновластным хозяином комнаты, если согласится платить хозяину чуть больше. Это не проблема, и заживут они прекрасно, почти как раньше, но все же по-семейному.

Видно, что Наташе не хочется разлучаться с матерью, и Полине Георгиевне, хоть она молчит, грустно оставаться одной, но жить здесь втроем просто-напросто нереально. Комнатка такая маленькая, что ее даже шкафом не перегородить.

Ну да ничего, это все временно, пока он учится, а дальше неизвестно, как пойдет. Его спокойно могут вышибить из аспирантуры и отправить служить куда Макар телят не гонял, а там с жильем посвободнее, и Полина Георгиевна приедет к ним, если захочет.

Или наоборот, он сделается модным врачом, люди сами будут носить ему конвертики, без всякого вымогательства с его стороны, и он тогда вступит в кооператив.

Как говорила бабушка Яна, никогда не было, чтобы никак не было, а всегда было, чтобы как-нибудь да было.

Мечтая и строя планы на будущее, Ян засиделся допоздна, пока Наташа не спохватилась, что метро закрывается, и он еле успел на последний поезд.

Ехал в пустом вагоне и удивлялся, неужели продолжается еще тот самый день, от которого он утром не ждал ничего особенного?

Ян знал, что многие парни не любят предсвадебных хлопот, а ему нравилось это странное состояние подготовки к переменам. Он обсудил с Диной будущую жизнь, совместно с ней решил участь Димы Лившица, который в результате получил право на диван в общей комнате, с условием никого не водить и не напиваться.

Сдвинув их с Васей бывшие койки, Ян получил вполне приличное супружеское ложе. В пятницу сделал генеральную уборку, вымыл даже окно и постирал занавеску, а в цветочном магазине купил горшок с цикламеном для придания уюта.

Вася забрал свой плакат с Брюсом Ли, оставив скучное пустое пространство, которое Ян поспешил заполнить календарем с портретом Льва Толстого.

Получилась бедненькая, даже немного убогая, но в целом миленькая комнатка, вполне себе прибежище для молодой четы.

Полина Георгиевна сказала, что даст новобрачным постельное белье и хорошее одеяло, об этом пусть не волнуются, а Ян мозговал, где бы ему взять денег на кольца. У него было припрятано пятьдесят рублей на черный день, но для хороших колец требовалось в три раза больше. Просить у Васи – бессовестно, он и так выложился на подготовке к собственной свадьбе, у Димки – бессмысленно, а больше у него и друзей-то нет.

Князев мог бы одолжить, но с некоторых пор Ян избегал с ним любых денежных расчетов.

Оставалось только клянчить у родителей.

Билетов на выходные, как всегда, не было, пришлось на кафедре выпрашивать себе свободный понедельник. Князев разрешил, но скорчил недовольную физиономию и сказал, что слишком уж рано Колдунов расслабился. Сначала надо стать незаменимым специалистом, добиться всеобщего признания, а потом уж нарушать трудовую дисциплину в свое удовольствие.

Ян был с этим в принципе согласен, но что поделать, если билетов на субботу и воскресенье днем с огнем не найдешь?

Только приехав к родителям и признавшись в своем намерении жениться, он понял, насколько права была Полина Георгиевна, отговорив его делать это по телефону.

Папа с мамой обрадовались, что сын наконец решил остепениться и выбрал хорошую девушку с хорошей мамой, которая умеет вправить будущему зятю мозги не хуже них самих.

Мама приготовила его любимые котлеты, папа заметил, что на ногах у него довольно старые форменные ботинки, и повел в универмаг за обувью, где азартно помогал мерить и смотрел, чтобы носок не упирался, а за пятку обязательно пролезал палец.

Ян на миг почувствовал себя ребенком и от этого вдруг понял, что действительно вырос, стал взрослым человеком. Кончилось не только детство, но и юность с ее несбыточными надеждами, да и молодость уже на излете. И это было хорошо.

Он встал с табуреточки, потопал. Ботинки сели идеально.

Договорились, что знакомство состоится по телефону, ибо «если они нам понравятся, то и так понравятся, а если нет, то мы все равно не сможем тебя отговорить, так зачем туда-сюда гонять? Дистанционно все обсудим, а на свадьбе сразу и познакомимся и породнимся».

Он возвращался в Ленинград совершенно счастливым человеком, как бывает, когда исполнишь все обязательства.

Подаренные отцом новые ботинки нигде не жали, в кошельке лежали двести рублей, выданные родителями на кольца, поезд приходил так, что Ян успевал на службу без опоздания, а вечером его ждала Наташа, которой он должен сообщить самые хорошие новости.

* * *

На душе было так светло, что Ян, здороваясь с Бахтияровым, улыбнулся, но тот отвел взгляд и быстро прошел мимо.

Колдунов пожал плечами, все-таки не настолько у них были плохие отношения, чтобы не здороваться, но решил не вникать в психопатический ход мысли профессора. Вина перед Соней иногда еще покусывала Яна, но тут ничего уж не поделать, да и вообще, наверное, не бывает такого, чтобы совесть твоя была полностью чиста и спокойна.

До начала работы оставалось еще пятнадцать минут, но в ординаторской толпился народ, обсуждая непонятную смерть пациентки на смене.

Ян решил не вмешиваться в дискуссию, но, когда достали снимок грудной клетки и прислонили к оконному стеклу, присмотрелся.

– Да что тут думать? – фыркнул он. – Вон, шестое ребро слева сломано, значит, разрыв селезенки.

– Высоковато для селезенки, – возразил Калинович.

– Давай не забывать, что быстрее всего можно умереть от кровотечения, а кровотечение это у нас в первую очередь что? Гинекология или селезенка, – Яну стало неприятно от собственного менторского тона, и он заткнулся.

– Соображаете, Ян Александрович, – ухмыльнулся Князев, входя в ординаторскую, – очень жаль, что вас вчера не было на работе, тогда, возможно, трагедии удалось бы избежать.

– Задним умом мы все крепки, – вздохнул Ян и пошел покурить, досадуя на свою несдержанность. Ведь мало что в жизни есть бесполезнее непрошеного совета, разве что совет, данный постфактум, когда изменить ничего уже нельзя.

В течение рабочего дня до него доходили какие-то обрывочные сведения, что дежурили опять без рентгенолога, а травматолог не разглядел на снимке перелом, который действительно был представлен тоненькой линией и вполне мог быть принят за тень легкого. Вроде бы сначала решили, что имеют дело с обычной подзаборной пьянью, поэтому отнеслись невнимательно, а когда она умерла, вроде бы оказалось, что нет, приличная женщина.

Князев сходил на вскрытие и вернулся довольный как черт. Честно говоря, Ян редко видел у него на лице столь счастливую улыбку.

– Поздравляю, Ян Александрович! Ваш диагноз с блеском подтвердился! – от избытка чувств он потрепал Яна по плечу. – Селезеночка, она, родимая.

Ян даже не стал спрашивать, почему он радуется. Хотя… По клинике тогда дежурил Бахтияров, и такая грубейшая ошибка серьезно снижает его шансы занять должность заместителя по лечебной работе. Можно сказать, сводит к нулю, если, конечно, грамотно раздуть скандал, а не замять, что при связях Сергея Васильевича вполне возможно.

Сделалось противно, что человеческая смерть становится разменной монетой в торге за место под солнцем, но Ян промолчал, понимая, что его замечания будут просто-напросто высмеяны. Князев был чужд морали, а морализаторство Ян вообще на дух не принимал.

Научный руководитель пришел в такое благостное расположение духа, что отпустил Колдунова домой сразу после официального окончания рабочего дня, и он поехал к Наташе в библиотеку, поскорее отчитаться о поездке.

В радостном нетерпении Ян вошел в читальный зал, но вместо невесты увидел за столом заведующую библиотекой Зою Иосифовну. Она строго следила, чтобы Ян с Наташей не позволяли себе никаких глупостей во вверенном ей учреждении, но иногда позволяла молодой сотруднице уйти пораньше, за что Ян ее очень уважал.

Увидев Яна, она вышла ему навстречу и взяла за локоть. Сердце екнуло.

– Наташеньки сегодня не будет, – мягко сказала Зоя Иосифовна, – у нее мама заболела.

– А что случилось?

– Не знаю. Она позвонила мне ночью вся в слезах, я так толком ничего и не поняла.

Ян сглотнул:

– А где она?

– Понятия не имею. А разве она не связывалась с вами?

– Я был в дороге. Извините.

Он поскорее побежал домой. Там никого не было. Ян проверил везде – никакой записки.

Закурил. После нескольких глубоких затяжек в голове прояснилось, и он сообразил, что, если бы Наташа позвонила Васе, тот бы давно нашел способ с ним связаться.

Беда почти всегда приходит без предупреждения и бьет наотмашь, и даже когда ее ждешь, она подкрадывается с другой стороны. Не всегда можно устоять на ногах и сразу понять, что нужно делать, как спасти человека и спастись самому.

До боли стиснув кулаками виски, Ян слегка пришел в себя. Что делать? Сидеть и ждать звонка от Наташи? Или ехать искать ее… где? Куда госпитализировали Полину Георгиевну?

Выкурив еще одну сигарету, он оставил Васе записку, чтобы тот, как придет, сидел дома и принимал все звонки, и поехал к Наташе домой. Он не рассчитывал застать ее, но надеялся, что соседи могут что-то знать.

Открыл ему дед в тельняшке, скорбно покачал головой и сказал «дома» так мягко, что Ян все понял.

Постучавшись и не дождавшись ответа, Ян толкнул дверь и в темноте не сразу разглядел Наташу, свернувшуюся клубочком поверх одеяла. Осторожно он подсел на край кровати и погладил ее по плечу. Она не ответила, но взяла его руку и пожала.

– Наташа, что нужно делать? – спросил Ян.

– Уже ничего, – сказала она хрипло, – все завтра. Только я не знаю что…

– Я знаю. В какой больнице?

– У вас.

Сердце тоскливо сжалось. Неужели он сегодня смотрел снимок и спорил о причине смерти не абстрактного человека, а Полины Георгиевны, женщины, которая еще два дня назад поила его чаем и выспрашивала о новых методиках лечения детских грыж?

Ян вышел в кухню, с помощью деда заварил чаю, насыпал побольше сахару и принес Наташе. Она не стала пить, но Ян сказал, что надо, это как лекарство, потому что силы им еще понадобятся.

Потом раздел Наташу и уложил в постель. Наверное, полагалось что-то говорить, но Ян не мог придумать ни одного слова, от которого ей стало бы хоть чуть-чуть легче.

Он просто сел рядом на полу. Чуть позже в дверь поскребся дед, предложил бутылочку валокордина, которую Ян взял с благодарностью, и тут же накапал Наташе двадцать капель.

Вскоре она уснула, а он сидел на полу и ждал, чтобы она не была одна, когда проснется.

Наташа очнулась около трех ночи, в самое темное и тревожное время. Вскрикнула, увидев его, но заплакать не смогла. Ян обнял ее, и так они молча лежали, пока к утру не забылись оба мутным тяжелым сном.

Ян думал, что им с Наташей придется делать все вдвоем, но утром приехала педиатр, с которой работала Полина Георгиевна, неожиданно появилась Дина со свежим городским батоном в руках и заставила всех съесть по куску, и от этого сделалось немного легче.

Все-таки женщины лучшие помощницы в горе…

Он бы оставил Наташу дома на попечении женщин, а сам поехал оформлять документы, но официально Ян пока был Полине Георгиевне никто, поэтому пришлось отправляться всем вместе.

Когда врачи чувствуют, что виноваты в смерти больного, то стараются лишний раз не злить родственников. Ян не успел зайти в патанатомию, как справка о смерти была уже у него в руках, а судмедэксперт сам принес Наташе журнал и показал, где расписаться.

Выйдя из морга, Ян попросил женщин подождать его во дворике, а сам поднялся в ординаторскую – надо было объяснить Князеву, почему он второй день прогуливает работу.

Настроился на страшный разнос, но Игорь Михайлович вдруг обнял его, сказал, что слышал о страшной утрате, и пусть Ян остается со своей девушкой столько, сколько нужно. Перед начальством его прикроют, если что, спишут на библиотечные дни, которых у него с начала года накопилось на целый отпуск.

Ян слегка удивился, с какой скоростью распространилась информация в их мужском коллективе, и доброта Князева тоже показалась странной, но выяснять времени не было.

Девушки сидели на скамеечке возле морга. Наташа неумело курила, глотая дым и кашляя, а Дина, прикрыв глаза, затягивалась глубоко и выдыхала по-мужски протяжно. Увидев Яна, педиатр встала, сунула ему конверт с деньгами и сказала, что ей надо идти, потому что работать реально некому. С приема ее отпустили, но по вызовам надо бежать.

– Я чувствую себя виноватой, – всхлипнула она, когда Ян провожал ее до ворот. Он пробормотал какие-то дежурные слова утешения. Так сложилось, каждый внес свою лепту, точнее говоря, никто не порвал свое звено в трагической цепи событий. Виноваты были все и никто.

* * *

К сожалению, Ян не ошибся, Полина Георгиевна оказалась именно той женщиной, чьи снимки он смотрел накануне. Утром по дороге на работу она поскользнулась и упала, но решила, что сильный ушиб о поребрик и боль в боку – недостаточная причина уходить на больничный. Время самое горячее, половина детей на участке переносит ОРЗ, половина сотрудников поликлиники – тоже. Работать некому, больные малыши ждут помощи, и патронаж тоже никто не отменял. Молодые неопытные мамочки растеряны, не знают, что делать с новорожденным, как перепеленать, как накормить, не понимают, почему он плачет, волнуются, хорошо ли зарастает пупок. Особенно переживают мамаши-медработники, которым от избытка знаний мерещатся всякие ужасы, они ждут Полину Георгиевну как манну небесную. В таких условиях не выйти на работу из-за небольшой боли в боку при вдохе – малодушие и даже дезертирство.

Полина Георгиевна, как опытная медсестра, подозревала, что у нее сломано ребро, но знала и то, что специального лечения от этого не существует, только покой, обезболивание и отхаркивающее. Какой смысл брать больничный, три таблетки в день можно принять и без отрыва от производства. Наоборот, решила Полина Георгиевна, активный образ жизни послужит отличной профилактикой пневмонии, выпила таблетку анальгина, мензурку микстуры от кашля и отправилась по вызовам.

Работа, Ян знал это на собственном опыте, хорошо отвлекает от недомогания, а тут еще анальгин подействовал, и Полина Георгиевна почти забыла об утреннем падении.

Она обошла вызовы и вернулась в поликлинику готовиться к вечернему приему, но тут ей стало по-настоящему нехорошо. У нее закружилась голова, затошнило, мушки стали мелькать перед глазами. Но ничего, посидела, отдышалась и решила, что это давление подскочило или климакс начинается (последнее ей подсказала авторитетная санитарка).

Полина Георгиевна все-таки высидела прием, но впервые в жизни не осталась оформлять документы. Сказав коллегам, что чувствует себя неважно, но надеется отлежаться и завтра быть огурцом, медсестра поехала домой и упала в обморок, не дойдя пары кварталов до своего дома.

К сожалению, сам момент падения то ли никто не видел, то ли прохожие не захотели связываться, но вызов в скорую поступил не с формулировкой «женщина упала на улице без сознания», а «женщина лежит на улице без сознания».

Поскольку Полина Георгиевна была недоступна контакту, анамнез у нее собрать не удалось, соответственно, про утреннее падение медики не узнали. Документов при себе Наташина мама тоже не носила, и врачи скорой решили, что найденная на улице бедно одетая женщина – очередная алкашка с переохлаждением. Наставили вопросов в сопроводительном листе, чтобы в случае чего к ним нельзя было придраться, завезли каталку в смотровую и уехали с чувством выполненного долга.

Формально Сергей Васильевич обязан был смотреть каждого поступившего больного, но в этот раз он решил не пачкать ручки, а отправил молодого доктора, который в свою очередь перепоручил это курсанту.

Курсант был неглупый парень, но оказался в плену авторитетного мнения. Когда профессор приказывает «глянуть там очередную пьянь подзаборную», молодой специалист идет смотреть подзаборную пьянь, и никого другого. И идет не слишком торопясь.

Парень нога за ногу спустился в приемник уже с некоторым предубеждением, поглядел, не увидел ничего настораживающего, потому что бледность, низкое давление и тахикардия с натяжкой вписывались в симптоматику переохлаждения, а оценить живот, когда пациент в бессознательном состоянии, он еще не умел и вызвал терапевта.

Тем временем Полина Георгиевна пришла в себя, успела сказать, что работает медсестрой, и назвала телефон дочери. Сообщить об утренней травме времени уже не хватило, она снова отключилась и умерла, не доехав до реанимации.

Во всей этой карусели наплевательства нашелся один человек, добросовестно отнесшийся к своим обязанностям: медсестра приемного покоя позвонила-таки по указанному Полиной Георгиевной телефону и вызвала дочь, но Наташа уже не успела к живой матери.

Тяжело, когда близкий человек умирает после долгой болезни. Это трудное горе, но оно приходит постепенно, пополам с надеждой, и ты успеваешь приноровиться к его тяжести. Совсем другое, когда человек уходит утром живой и здоровый, а домой уже не возвращается. Это невозможно сразу осмыслить и понять. Первые дни находишься в состоянии какого-то горестного сна, все тебе кажется, что это не по-настоящему, галлюцинация или что-то еще, все что угодно, только не понимание, что ты больше никогда не увидишь любимого человека.

Когда в автокатастрофе погиб двоюродный брат, Ян, тогда пятнадцатилетний, долго был будто под наркозом, а родители потом даже не могли вспомнить, что делали эти несколько дней между смертью и похоронами, как оформляли документы и готовились к погребению. Ян помнил, что ездил с ними, но тоже все слилось в какой-то пестрый сон без начала и конца.

А после похорон он стал жить как жил, занимался своими делами, даже радовался. Корил себя, понимая, что не имеет права веселиться, когда брат умер, но все равно суета брала свое, и вскоре он почти забыл о потере. Прошел год, и, приехав на дачу, он полез на чердак за ракетками, вспомнил, как они играли с братом, и горе наконец догнало его.

Увы, прав батя Зейды, рана нагнаивается не сразу. Первые дни горькие, страшные, но не самые тяжелые. Будет еще хуже.

…Наташа встала:

– У нас есть место на кладбище, – растерянно сказала она, – там бабушка лежит…

Дина откуда-то знала, что сначала надо ехать на кладбище, брать разрешение на захоронение, а потом уже в загс и ритуальные услуги.

Ян взглянул на часы – время до полудня, они все должны успеть, и поежился от этой суетной мысли. Куда теперь торопиться, что бы они ни сделали, а Полину Георгиевну не вернешь.

В метро Ян поддерживал Наташу, опасаясь, что она упадет в обморок, а Дина, хмуро сдвинув брови, смотрела на схему метрополитена. Может быть, она тоже, глядя на прозрачные кружочки строящихся станций, думала, что Полина Георгиевна уже никогда не увидит их готовыми, не прокатится по новой ветке… А потом что-то будет строиться и меняться на земле, когда не станет их самих.

Оттого, что они были только втроем и молодые, у Яна появилось ощущение несерьезности происходящего. Ведь похоронами на его памяти всегда занимались взрослые, это была их прерогатива, а теперь что ж, получается, взрослый – это он? Наступила его очередь занять передовую линию между жизнью и смертью?

Кладбище старое, но малоизвестное, было обнесено высокой каменной стеной, словно крепость. Сходство усиливалось протекающей тут же узкой быстрой речкой с нависшими над водой кустами. Лед и снег теснились у берегов, а посередине быстро бежала, журча, черная густая вода, от которой поднимался легкий парок. Ян заглянул в приземистое здание кладбищенской конторы, где его встретил мужичок в ватнике, растоптанных кирзовых сапогах в рыжей земле и с совершенно бурым лицом. Он сказал, что сделать можно все, но нужны подтверждающие документы на участок.

Пришлось ехать домой к Наташе, искать там бумаги о захоронении. Дина сказала, что на всякий случай надо взять всю папку с документами, потому что мало ли что этим бюрократам еще в голову взбредет. Логикой они в своей работе не руководствуются, поэтому не угадаешь.

Вообще было в этой бюрократической круговерти какое-то милосердие, ведь за хлопотами и страхами, что из-за одной недостающей бумажки все сорвется, забывается, смещается из центра внимания сам предмет этих забот. Создается иллюзия, что ты все еще делаешь что-то важное и необходимое для родного человека.

Наташа еле держится на ногах, но все равно ей так легче, чем сидеть одной и понимать, что все кончилось.

Документы у Полины Георгиевны содержались в образцовом порядке, и разрешение на кладбище удалось получить без особых трудностей. Сообразительная Дина сказала Колдунову ждать на улице и правильно сделала. Как она потом рассказала, работник кладбища посмотрел на них очень внимательно, покашлял, но, видимо, сердце дрогнуло, и вымогать взятку у двух девчонок он не решился. Зато могильщик заломил совершенно несусветную цену, услышав которую, Ян крякнул и получил философский ответ «зима, земля замерзла. Хотите дешевле – идите в крематорий».

Наташа сказала, что мама была крещеная, и надо отпеть, пришлось ехать в Никольский собор, договариваться и там. Ян вдруг панически стал бояться, что они не сумеют все согласовать, что на время, свободное для отпевания, нельзя будет заказать автобус, а если они все-таки состыкуются, то на кладбище не окажется могильщиков. Он растерялся, но Дина взяла все в свои руки и решила быстро и ловко. Все деньги, которые у них были, в том числе от родителей Яна на кольца, перекочевали похоронным работникам и в церковь, и еще нужно было к пятнице собрать сто пятьдесят рублей могильщикам и накрыть на что-то столы.

Они вернулись домой. Наташа совсем не держалась на ногах от горя. Дина наскоро сварила суп, но Наташа не могла глотать. Ян знал, что такое случается от сильных переживаний, и не настаивал. Еле-еле ей удалось выпить две ложки сладкого чаю, потом Ян накапал ей дедовского валокордина и уложил в кровать, накрыв поверх одеяла еще своей шинелью, потому что Наташу начал бить озноб.

Вечером к ним постучались соседи и сказали, что поминки берут на себя. Столы накроют в кухне, благо ее размеры позволяют вместить хоть сто человек, надо только найти ребят, чтобы переставили мебель. Ян обещал это обеспечить, тогда полная седая женщина завела речь про кутью и блины, а он слушал так, будто это важно.

Совсем на ночь глядя приехал Вася, привез недостающие сто пятьдесят рублей. Ян с изумлением посмотрел на деньги, точно зная, что товарищу негде взять такую сумму.

– Бери-бери, – Вася засунул купюры ему в карман, – это за кабак.

– В смысле?

– За наш с Динкой кабак.

– А вы как же?

– Да нормально. Распишемся – и все.

– Вась, но вы не должны…

– Слушай, ну как я буду радоваться, когда у брата горе?

– Так а что поделаешь, если жизнь так устроена? – вздохнул Ян, задавая этот вопрос больше себе самому, чем Васе. – Все в ней переплетено, горе и радость, рождение и смерть. Вы ведь с Диной Полину Георгиевну даже не знали.

– Слушай, философия философией, но совесть тоже надо иметь! Бери, короче, деньги, а за нас с Диночкой не волнуйся. Летом у родителей так напразднуемся, что еще надоест.

– Я верну.

– Нет, не вернешь. Считай, что мы их пропили.

Глава седьмая

Два дня до похорон тянулись серым сном, будто Ян и Наташа оказались под водой или вне времени. Они почти не выходили из комнаты, которая еще ждала свою хозяйку, не зная, что она больше никогда сюда не вернется. Висели на стенах детские рисунки, из-под подушки, если присмотреться, выглядывал уголочек книги, которую Полина Георгиевна читала накануне вечером, на спинке стула висела ее большая цветастая шаль. Дина сказала, что надо занавесить зеркала, но в комнате было только одно маленькое, на внутренней дверце шкафа, и решили, что оно не считается.

Наташа бодрилась, вставала, готовила чай, прибиралась, звонила по всем номерам маминой телефонной книжки, сообщая о ее смерти, потом они с Яном ходили в магазин за продуктами для поминок.

Ян бы все отдал, чтобы помочь Наташе, хоть как-то облегчить горе, но любовь бессильна перед смертью.

Накануне похорон он поехал в морг с вещами Полины Георгиевны. Отдав санитарам пакет с одеждой и деньги, чтобы сделали все, как надо, он поднялся на кафедру, готовый получить нагоняй за прогулы. Но встретили его на удивление тепло. Присутствовавший в ординаторской начальник кафедры протянул ладонь для рукопожатия и сказал, что весьма доволен работой.

– Иногда, Ян Александрович, – улыбнулся он, – стоит блеснуть своим отсутствием для того, чтобы вас оценили по достоинству. Все шпыняли вас, Колдунов то, Колдунов се, а нет Колдунова – и вуаля! Работа встала.

– Прямо уж.

– А не надо со мной спорить! В общем, дорогой мой, решайте ваши семейные дела – и в строй! Труба зовет!

Ян успокоился, что его не накажут за, по сути, прогулы, но, с другой стороны, возникло странное чувство, что ему отведена не совсем чистая роль утешителя. Его отпустили, чтобы он не только поддерживал свою невесту в горе, но и держал под контролем, и сделал все, лишь бы она не подала жалобу на академию.

Утром Наташа спохватилась, что у нее нет ничего черного, из зимней одежды только яркое клетчатое пальто, которое на похоронах будет смотреться неуместно. Ян вздохнул. Конечно, это было не важно, и Наташа знала, что это неважно, но в горе часто начинают иметь значение такие несуразные вещи. Он сбегал к соседке и одолжил черную шаль, чтобы Наташа накинула ее поверх пальто, когда пойдет за гробом.

Народу пришло неожиданно много, но все с работы. Пришли даже матери с участка Полины Георгиевны, некоторые с маленькими детьми, которые, гордо восседая на ручках, смотрели вокруг с веселым любопытством.

Ян удивился, что никого нет из родни. Знал, что в Ленинграде у Наташи нет близких родственников, но обычно на похоронах всегда появляются забытые и потерянные троюродные тети и прочая публика, а тут никого.

Наташа сказала, что из семьи никого не осталось, и теперь она одна.

– Не одна, – сказал Ян.

* * *

Войдя в полутемный собор, он растерялся. Мерцали огоньки свечей, пахло ладаном и воском, а Николай Угодник строго смотрел с иконы, предостерегающе подняв ладонь.

Ян послушно перекрестился вместе со всеми. Он слушал размеренный речитатив священника, грустное и светлое пение хора, смотрел в неживое лицо Полины Георгиевны и чувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.

О чем он плакал, Ян и сам не знал. Горевал о безвременной смерти хорошей женщины или о том, что утешения, которое обещает священник, не существует, или у него просто не хватает сил поверить. Душа его, как собака на цепи, не видит того, что за забором, а может быть, все-таки существует это нечто, к чему так тянется человек…

Вдруг там не только пустота и ничто? Ян этого не знал, а пока плакал оттого, что человек бессилен перед смертью и перед горем и что он никак не может снять эту тяжесть с Наташиных плеч.

Он украдкой вытер глаза, чтобы никто не заметил его слабости.

У Наташи по щекам тоже текли слезы, и Ян порадовался, что она наконец заплакала, вышла из тисков ледяного горя, но тут же понял, что слезы не меняют абсолютно ничего. Легче становится не от них.

Потом мысли его приняли практическое направление. Полина Георгиевна ушла из жизни в сорок два года, и Ян впервые подумал о том, что она была не просто Наташина мама, а совсем еще молодая женщина, судьба которой могла бы еще сто раз измениться, если бы не тот роковой день.

И в течение всего этого дня на каждом ее шагу можно было схватить смерть за руку, отвести угрозу. Полина Георгиевна могла не поскользнуться и не упасть. Могла ответственнее отнестись к своему здоровью и обратиться за помощью (каковой сознательности от медиков обычно не дождешься, тут ладно, пропустим). Коллеги могли заметить, что ей по-настоящему нехорошо, и показать хирургу, ведущему в поликлинике прием. Он хоть и детский, но должен соображать в таких вещах. Если бы скорую вызвали прохожие, на глазах которых Полина Георгиевна упала, ее и привезли бы в стационар быстрее, и отношение к ней было бы другое. Но то ли улица оказалась пуста в тот момент, то ли граждане решили не связываться, неизвестно, но Полина Георгиевна пролежала на снегу какое-то время, прежде чем нашелся неравнодушный человек и сообщил о лежащей без сознания женщине.

Время было упущено, так называемый «золотой час» прошел, но все равно, если бы в приемнике отреагировали сразу, Полина Георгиевна осталась бы жива. Неизвестно, сколько пришлось бы ей восстанавливаться после кровопотери, развилась бы у нее пневмония или нет, но даже с учетом всех возможных осложнений она бы выжила. Не хватило каких-то пятнадцати минут для постановки диагноза. Пятнадцати минут, которые стоили человеку жизни.

Ян снова и снова прокручивал это в голове, будто можно было вернуться в тот день и исправить хоть одну ошибку, пока гроб не забросали землей и над местом упокоения Полины Георгиевны не вырос безымянный холмик, убранный еловым лапником и цветами.

На следующий день Наташа вышла на работу, а Ян отправился в клинику. Он хотел забрать невесту на Звездную, но Наташа сказала, что дома чувствует, будто мама еще здесь, и ей легче оставаться в родной обстановке. Забыться она не хочет.

Было также что-то неловкое и неправильное, если бы они сразу после похорон матери зажили вместе как любовники, поэтому Ян вернулся к себе. Формально он ночевал дома, но проводил с Наташей все свободное время. Как раньше, ехал к ней в читальный зал, занимался, потом провожал ее домой, иногда заходил, пил чай, иногда нет.

Наташа не говорила, но он знал каким-то несуществующим шестым чувством, что она видит связь между тем, что они согрешили, и смертью матери. В глубине души Ян и сам чувствовал себя виноватым и порой даже думал, что, сдержись он, Полина Георгиевна не умерла бы, хотя логической связи между этими событиями никакой не было и быть не могло.

На службе между тем у него все складывалось отлично. Даже Соня, вернувшаяся со своих курсов, встретила его приветливо и тепло и так просто сказала, что сочувствует его утрате, что Ян не стал подозревать ее в лицемерии.

Очень может быть, она и не знала о роли своего отца в смерти Полины Георгиевны. Все-таки Сергей Васильевич был в клинике не последний человек, и ситуацию быстро затерли. Списали смерть на позднее обращение, кроме того, сразу выяснилось, что хоть в момент поступления медсестры Бахтияров не оперировал лично, но общая ситуация в операционной требовала его присутствия. Врачи отчаянно нуждались в его мудром наставлении.

Так что Сергей Васильевич продолжал ходить по клинике с гордо поднятой головой, но к Яну больше не цеплялся.

Вася с Диной поженились, как и сказали, без шума, праздника и даже без свидетелей. Теперь они жили в комнате Зейды, которую тот наконец освободил после рождения дочери. Теперь они плотно осели у Яниных родителей, которые так обожали новорожденную внучку, что временно зарыли топор войны и согласились унижать зятя не постоянно, а хотя бы через день.

Ян начал платить полностью за комнату, но пустил пожить вместе с собой Лившица, с условием, что тот исчезнет по первому свистку. Дима согласился, тем более что исчезать было недалеко – на диван в общую комнату, или, как называл ее Вася, залу.

Жизнь текла грустная, но будущие перемены озаряли ее мягким теплым светом. Ян видел себя мужем, а в скором времени и отцом, и мечты его были не пустыми грезами, а носили совершенно утилитарный характер. Если Наташа согласится переехать на Звездную, то можно зажить одним котлом. Это проще и выгоднее, а когда обязанности четко распределены, то и две хозяйки на одной кухне могут договориться.

Не исключено, что у них дети появятся почти одновременно, тогда Димку придется из квартиры гнать, но он парень понимающий и обиды не затаит.

Ложась спать, Ян как наяву видел картины будущей жизни и улыбался, уверенный в том, что скоро они станут реальностью. Вот Наташа на кухне, жарит картошку в их переходящем фартуке, вот Ян везет ее в роддом, вот вносит в дом сверток в кружевах и перевязанный голубой или розовой ленточкой… Вот они гуляют, толкая перед собой колясочку…

Ян почему-то был уверен, что в назначенный день они с Наташей пойдут и распишутся, естественно, без всяких торжеств, но она сказала, что выходить замуж меньше чем через месяц после смерти матери – это кощунство.

Наверное, она была права, хотя Ян не видел в этом ничего особенно плохого. Они же не веселиться собираются, а просто выполнить формальность, тем более что Полине Георгиевне он вроде бы нравился и она благословила их союз.

Он заикнулся об этом, но Наташа мягко сказала: «Извини, Ян, я не хочу делать ничего такого, что показалось бы маме неправильным».

После таких слов оставалось только согласиться. В жизни все перемешано, рождение и смерть, горе и радость, но человек должен по мере сил разграничивать это, в горе – горевать, а в радости – радоваться.

Прежде чем пускаться в путь, надо, чтобы рана если не зажила, то хоть немного затянулась.

Ян видел, что если бы он нажал, то Наташа уступила бы ему и пошла с ним в загс в назначенный день, но он не хотел так начинать семейную жизнь.

Поженятся не в феврале, так в апреле, какая разница, если впереди столько счастливых лет.

* * *

Однажды, когда Ян Колдунов собрался уходить с работы, Князев вдруг предложил подвезти.

– Покатаю тебя на машинке, – улыбнулся он, выходя из-за стола и по-кошачьи потягиваясь.

– Спасибо, – удивился Ян, – Игорь Михайлович, но это неудобно.

– Неудобно на потолке спать, а мне аккумулятор заряжать надо. Поехали, скучно одному.

Немного конфузясь, Ян сел в новые «жигули» Князева, почти такие же, как у Сони Бахтияровой, и невольно усмехнулся, прикинув, что это обстоятельство явно не прибавляло Игорю Михайловичу теплых чувств к своему вечному конкуренту, ее отцу.

Взмахом руки прервав бормотания Яна, что ему «только до метро», Князев заявил, что с ветерком доставит любимого аспиранта к месту назначения и отказа не примет.

Пришлось назвать адрес библиотеки.

По дороге Князев расхваливал преимущества личного автомобиля и агитировал Яна срочно записаться на курсы вождения.

– Машина – это если не свобода, то ее очень реалистичная иллюзия, – вещал Игорь Михайлович, – в любой момент сел и поехал, куда тебе надо, а под настроение и товарища подвез. Ну красота же!

Ян согласился, что да, красота.

– Давай, дорогой, в этом году права получишь, а в следующем, даст бог, возьмешь себе какое-нибудь корытце – «копейку» или даже «пятерочку». Главное, бери, во-первых, старенькую, чтобы не сильно жалеть, потому что как аккуратно ни води, а первая машинка всегда битая, а во-вторых, классику, ибо, как и в нашей работе, в автовождении мастерству научит только классика.

– Спасибо за совет, Игорь Михайлович.

– Не за что, обращайся. Насчет денег не переживай, если дело пойдет как я думаю, то к следующей весне заработаешь. Ну или на первый взнос на кооператив, если вам жить негде. Разберемся, короче говоря.

Когда доехали до библиотеки, Ян, поблагодарив, хотел выходить, но Князев удержал его:

– Стой, стой! А ты не хочешь меня познакомить со своей невестой?

Просьба показалась Яну странной, и он молча смотрел на Игоря Михайловича, ожидая дальнейших разъяснений.

– Видишь ли, за неимением совести у аспиранта его лучшим контролером является жена, – засмеялся Князев, – поэтому она обязательно должна находиться на связи с научным руководителем. Иначе как вас, разгильдяев, заставишь работать? Вот именно, что и никак.

– Но сейчас у нас трудное время, Наташе не до моей диссертации и не до знакомств, – произнес Колдунов.

– Я знаю, дорогой, и хочу вам помочь, как старший товарищ. Вы же здесь, насколько мне известно, совсем одни? Твои в Таллине, а у девочки вообще никого нет?

Ян кивнул.

– Вот видишь, а сейчас вам очень нужна помощь. Ты поверь мне, Ян, как отцу, что, когда самые лучшие дети предоставлены сами себе, ничем хорошим это не кончается.

– Так вроде мы взрослые.

Князев покачал головой:

– Взрослые вы для нормальной жизни, Ян, а перед горем – дети.

Они вместе вошли в зал, Ян хотел представить Князева, но тот подошел к Наташе сам. Все-таки профессия накладывает отпечаток на человека, и у любого врача, какой бы он ни был холодный и циничный, вырабатывается навык утешения. Игорь Михайлович поговорил с Наташей очень просто и хорошо, она даже улыбнулась, когда он стал расписывать ей блестящее будущее, ожидающее Яна. Сказав в своем стиле цветистую двусмысленность, что сам бы приударил за такой очаровательной девушкой, но слишком стар, поэтому привез ей красавца-жениха, Князев простился и уехал.

Ян был уверен, что на том его любезность и кончится, но через несколько дней Князев вдруг пригласил их с Наташей в гости, хотя такое панибратство вообще было не в стиле Игоря Михайловича. Некоторые профессора действительно делают из своих учеников нечто среднее между прислугой и членом семьи, приближают, вводят в дом, но и нагружают всяческими поручениями, но Князев барскими замашками не страдал и умел провести границу именно там, где надо.

Кажется, Ян был первым его учеником, удостоившимся приглашения домой, и не мог сообразить, это больше странно или больше лестно.

Игорь Михайлович жил на Московском проспекте, в таком исполинском доме, что Яну каждый раз становилось тревожно, когда он проезжал мимо. Казалось, того и гляди зыбкая ленинградская земля устанет держать эту тяжесть на поверхности, и дом уйдет в болото вместе со всеми своими величественными колоннами и прочими украшениями, и, может быть, утянет за собой весь город…

Окна квартиры Князева выходили прямо на памятник Ленину. Владимир Ильич стоял с кепкой в руке и, вероятно, по замыслу скульптора звал в светлое будущее, но из князевской кухни вид у него был такой, будто он, как Иван Васильевич в фильме, говорил «на колени, смерд!».

Некстати вспомнилась история, может быть, фантазия, а может, и правда, как в одном городе случайно сделали Ленина с двумя кепками, одна на голове, другая в руке, и оплошность заметили только после открытия монумента. Скорее всего, выдумка, но подобная история вполне могла произойти, ибо человек есть человек и порой ошибается в самых очевидных вещах.

Князев встретил их один, точнее говоря, вдвоем с упитанным черным котом.

Кот презрительно взглянул на Яна с Наташей и, задрав хвост трубой, величественно потерся о ноги хозяина, после чего немедленно был почесан за ушком и взят на руки, откуда взирал на гостей презрительно и важно. «Просто Бахтияров какой-то среди котов», – подумал Ян.

– Мой Васенька, – сказал Князев любовно, – а вы, Наташенька, не держите? Зря, зря… Мой вам совет, обязательно заведите. Конечно, шерсть, лоточек, все такое, но это такие ничтожные проблемы по сравнению с радостью, которую вы получаете от общения с этими священными животными. Без преувеличения врачуют душу, да, Васенька? Да, мой хороший?

Продолжая сюсюкать, Князев провел их в кухню, большую и будто перекочевавшую из фильмов про западную жизнь, такое тут все было дорогое, добротное и со вкусом подобранное.

– Предлагаю посидеть запросто, по-дружески, – улыбнулся Князев, – как в песне «Аквариума», что мы несем свою вахту в прокуренной кухне… Договорились?

– Да, конечно, – кивнула Наташа.

– Впрочем, в крайности впадать не будем, – тут же добавил Князев, – курить лучше все-таки на лестнице.

Включив газ под упоительно красным чайником со свистком, Князев достал вазочку конфет, нарезал колбасы и сыра. Еда тоже была высшего качества. Ян спохватился, сбегал в прихожую и достал из куртки бутылку коньяка.

– О, приятная неожиданность! – Князев тут же скрутил крышку и достал три тяжелые пузатые рюмки. – Не совсем та посуда, что полагается по правилам хорошего тона для употребления сей благородной жидкости, ну да ладно. Надеюсь, вы простите мне эту вольность.

Ян улыбнулся. У них на Звездной было два вида посуды для приема алкоголя – стаканы и аптечные мензурки, прихваченные хозяйственным Васей с предыдущего места службы.

Князев налил по чуть-чуть и поднял свою рюмку:

– Ну давайте, Наташенька, за знакомство! Я очень рад, что мой любимый ученик решил наконец остепениться, и вдвойне счастлив, что его выбор пал на такую серьезную девушку, как вы!

– Ну что вы…

– А вы не смущайтесь, дорогая! Ваш жених – великолепный специалист, просто второй Пирогов, и я с нетерпением жду момента, когда ученик превзойдет учителя и станет мне товарищем. Нам предстоит дружить семьями, Наташа.

Кот, до этого сидевший у Князева на коленях, спрыгнул тяжело и мягко, вызвав в кухне небольшое землетрясение, потерся о Наташины ноги и проследовал на подоконник, где стал с достоинством жевать неизвестное Яну комнатное растение.

– Вот видите, вы и Васеньке сразу приглянулись, – возликовал Князев и освежил рюмки.

Ян прикинул, что делать, если старик накидается. Наташа только делает вид, что пьет, значит, по полбутылки на брата. Доза небольшая, но в принципе достаточная, чтобы Игорю Михайловичу снесло крышу. Остается только надеяться, что жена Князева вернется раньше, чем он начнет сходить с ума или помчится за добавкой. Эх, надо было конфеты нести…

Однако в рюмке Князева убывало так же медленно, как и в Наташиной. Ян удивился, но на всякий случай тоже сбавил темп.

– Я знаю, Наташа, вы недавно потеряли мать, – мягко заметил Игорь Михайлович, погладив ее по плечу, – вы извините меня за прямоту, что я касаюсь такой трудной и болезненной темы, но, увы, ни одна проблема в мире еще не решалась оттого, что ее замалчивали.

Наташа опустила глаза и взялась за краешек скатерти:

– Мамы больше нет, что тут решать, – тихо сказала она.

– Наташа, вы переносите горе, наверное, самое сильное горе, какое только дано испытать человеку, и нельзя делать вид, что с вами ничего не происходит. Знаете, все эти правила хорошего тона, что не нужно человеку лишний раз напоминать, что надо с ним общаться точно так же, как и с другими людьми, все это такая глупость и подлость! Можно подумать, он хоть на миг забывает… Нет, это придумано равнодушными людьми, которым лень искать правильные слова и вникать в чужие переживания.

– Спасибо, но я правда не хочу говорить об этом. Разговорами ничего не вернешь…

– Но они помогут смириться с потерей.

Наташа молча осушила свою рюмку.

Ян из-за ее спины сделал Князеву большие глаза и покачал головой, мол, куда ты лезешь, остановись, психоаналитик доморощенный.

– А вы не думали, Наташа, что вам бы стало чуть легче, если бы врачи, виновные в смерти вашей мамы, понесли заслуженное наказание? – вдруг спросил Князев.

Ян чуть с табуретки не упал от такого неожиданного удара:

– Мне кажется, Наташа еще не готова…

– А мне кажется, – резко перебил Князев, – она должна сама решать.

– Но мама же умерла от травмы, – сказала Наташа тихо, – при чем тут врачи?

– Дорогая моя девочка, я, наверное, сделаю вам сейчас больно, но иногда без этого не обойтись. Вы должны знать, что у вашей мамы был шанс, да что там шанс… Полина Георгиевна почти наверняка осталась бы в живых, если бы ее вовремя посмотрел дежурный хирург.

Ян поднялся:

– Игорь Михайлович, нам, наверное, лучше уйти. Ведь Полины Георгиевны больше нет, и то, что вы говорите, не имеет значения.

– Наташа? – Князев заглянул ей в лицо со своим фирменным участливым выражением, с каким обычно сообщал родственникам о смерти пациента.

Она нахмурилась:

– Я не знаю…

– Ну вы хотя бы верите, что я вам не враг? – Князев мягко взял ее за руку. – Верите?

– Конечно.

– Я прекрасно понимаю, что вам тяжело слышать это. Тяжело знать, что близкий человек погиб от фатальной травмы или от неизлечимой болезни, но вдвойне, втройне тяжелее, когда понимаешь, что человек был в шаге от спасения, и шаг этот был не сделан со стороны врача. Я понимаю, что наношу вам новый удар, но делаю это только для вашей пользы.

– Зачем? – спросил Ян.

– Потому что правда всегда на пользу, а ложь – во вред. Ты подумал, каково будет твоей жене, если она узнает правду позже?

«Интересно, как она узнает, – подумал Ян, – кроме как от тебя-то и никак».

Он уже догадался, в чем интерес Князева, и хотел только одного – избавить Наташу от этих разговоров, пусть даже ценой аспирантуры.

Ян встал:

– Не нужно было этого делать, Игорь Михайлович.

– Ян, я взрослый, уже давно немолодой человек и, поверь, немножко лучше тебя знаю, что нужно, а что не нужно. Если Наташа не хочет меня слушать, это ее право, но ты, мой дорогой, не можешь указывать ни мне, ни ей.

– Наташа? – обернулся к девушке Ян.

– Раз уж начали, надо закончить разговор, – проговорила она.

– Вот это умница, – оживился Князев, – вот это правильный подход. И ты, Ян, садись на место. Любой человек имеет право на справедливое возмездие, это касается и живых, и мертвых. Вы, Наташа, я надеюсь, согласны с тем, что убийц надо изобличать и наказывать, а профессор Бахтияров, простите, вашу маму все равно что убил. Я бы не начал с вами этого разговора, если бы речь шла о банальной врачебной ошибке. Все мы люди, все мы человеки, и врач не сапер, ошибается не один раз в жизни. Такова, к сожалению, реальность. И я в своей практике ошибался, и Ян Александрович, и любой, кто принимает самостоятельные решения. Но профессор Бахтияров совершил ошибку другого рода – он к вашей маме даже не подошел. Полину Георгиевну доставили с улицы, и он решил, что она, простите, алкоголичка, недостойная его драгоценного внимания. Он отправил курсанта, то есть человека, не имеющего не только нужных знаний и опыта, но и врачебного диплома! – Князев махнул рукой и, противореча своему недавнему заявлению о курении на лестнице, закурил, как бы волнуясь. – Естественно, парень не сориентировался в обстановке, потому что когда человек без сознания, то поставить правильный диагноз непросто даже опытному доктору, что уж говорить о зеленом юнце, который кроме страниц учебников ничего в глаза не видел!

Наташа оттянула ворот свитера и сглотнула. Князев тут же бросил сигарету, вскочил и подал ей стакан воды.

– Ничего, ничего. Вот, попейте.

Сделав несколько маленьких глотков, Наташа со стуком поставила стакан на стол:

– Но, может быть, он просто не успел…

– Обязан был успеть согласно своим должностным инструкциям! – отрезал Князев. – Я понимаю, как вам горько сознавать, что ваша мама погибла только потому, что дежурный хирург возомнил себя богом, имеющим право решать, кому жить, а кому умереть, но таковы факты.

– Факты… И все же они ничего не меняют.

– Для вас, может быть, и нет. Но для памяти Полины Георгиевны, которой, заслуженной медсестре, не оказали помощь, потому что посчитали уличной пьянью, это кое-что меняет. Для других пациентов это тоже может что-то изменить, если из экстренной службы уберут врача, который смотрит только тех из обратившихся за помощью, кого он считает достойными людьми. Справедливость, она, знаете ли, всегда чуточку меняет мир к лучшему.

– Наверное, – Наташа пожала плечами, – но я слышала, что милосердие больше меняет.

Князев улыбнулся:

– А милосердия, Наташенька, без справедливости просто не бывает. Невозможно проявить милосердие, пока не понял, что справедливо, а что нет.

– Спасибо, Игорь Михайлович, наверное, мы действительно пойдем, – Наташа встала, поднялся и Ян.

– Конечно, ребята, идите. Я бы очень хотел проявить гостеприимство, но понимаю, что после такого вам не до угощений и светских бесед. В общем, Наташа, вот вам моя визитка, тут все номера, и рабочий, и домашний. Звоните, если понадобится помощь по любому поводу, и насчет жалобы тоже обращайтесь. Я знаю, что и куда надо написать.

Ян вышел от Князева с чувством, что на него вылили ведро помоев. Разве можно было так?

Он обнял Наташу за плечи, но она стряхнула его руку:

– Почему ты мне сразу не сказал?

– Что?

– Вот это.

Ян вздохнул:

– Потому и не сказал. Подумал, что для меня узнать такое, наверное, было бы просто непереносимо.

– Но это правда? В приемном покое мне сказали, что травма была слишком тяжелая, чудо, что вообще довезли. А теперь получается…

– Наташ, я не знаю, – перебил Ян, – меня ведь там не было. На следующий день действительно ходили разговоры, но я решил не передавать их тебе, не бередить душу.

Наташа прижалась к нему:

– Прости. Тяжело тебе со мной?

– Ну что ты…

– Знаю, что тяжело.

Они шли к метро по длинному подземному переходу. Под ногами хлюпала снежная каша цвета кофе с молоком, возле киоска «Союзпечати» стояла небольшая очередь и сладковато пахло свежими газетами.

Ян остановился, притянул Наташу к себе и поцеловал.

– Ничего не тяжело. Это я боюсь, что со мной тебе не легче, чем без меня.

– Ну что ты… Легче, намного легче. Зря мы, наверное, пошли в гости…

«Еще как зря, – мрачно подумал Ян, – главное я, дурак, знал ведь, что такое Князев, что это жук первостатейный, не вздохнет лишний раз ради другого человека! Знал, и все равно поперся, как олень в капкан. Ладно сам, так я еще и Наташу за собой потащил. Идиот! Мог бы сразу догадаться, еще когда он меня подвозил, откуда это внезапное участие к моей невесте. Если дочь погибшей по вине врачей женщины начинает строчить жалобы во все инстанции, то случай невозможно замести под коврик, как пытается сделать сейчас руководство со смертью Полины Георгиевны. Наташа может написать начальнику академии, в прокуратуру, в газету, даже в райком партии, и в последнем письме удачно ввернуть Князевский намек, что Бахтияров не считает всех пациентов равными и отдает приоритет не тяжести заболевания, а социальному положению. С такой массированной атакой у бедного Сергея Васильевича не останется шансов занять вожделенную должность. Спасибо скажет, если на нары не загремит!»

Сегодня Наташа позвала его к себе. В комнате было чисто прибрано, но шаль так и висела на стуле, а из-под подушки Полины Георгиевны выглядывал уголочек книги. На столе лежали стопки бумаг и документов, Наташа собрала их в аккуратную стопочку, передвинула на подоконник и накрыла чай. Ян не хотел, но знал, что она ничего не ест, а так хоть что-нибудь проглотит с ним за компанию.

Он бы, наверное, не смог оставаться наедине с ушедшим человеком, но понимал, что Наташе нужно проститься с матерью, встретив горе лицом к лицу, не убегая и не забываясь.

Юбка, та самая, в которой он первый раз увидел ее в библиотеке, висела теперь мешком, а под свитером, казалось, совсем нет тела. Узкие пальцы так исхудали, что казались слишком слабыми, чтобы держать чашку.

– Надо есть, Наташа, – сказал он.

Она пожала плечами.

– Надо, – повторил Ян.

Выйдя на кухню, он открыл Наташин холодильник. Несколько дней назад они с Диной привезли продукты, но все лежало нетронутым. Оторвав от стенки морозилки половинку курицы, Ян, не размораживая, бросил ее в кастрюлю и стал варить суп, ибо куриный бульон буквально панацея от всех напастей. Так считают все бабушки, и у него пока нет оснований с ними спорить.

Почистил морковку и луковицу и стал ждать, пока вода в кастрюле закипит, чтобы снять пенку.

Вышла Наташа, прижалась к нему. В кухне никого не было, и Ян поцеловал ее в губы. Наташа вдруг ответила, нежно и доверчиво.

Ян убавил газ до минимума и повел ее в комнату.

– Как странно… – сказала Наташа, – этого, наверное, нельзя было делать.

Ян перехватил ее поудобнее. Наташина кровать была такая узкая, что нельзя было на ней лежать вдвоем, не держась друг за друга.

– Наверное, нельзя.

– А это очень плохо, что я сейчас была счастлива?

– Не знаю… Наверное, не очень. Мы ведь тоже когда-нибудь с тобой умрем, и наши дети тоже будут стесняться быть счастливыми.

– Но ничего не смогут с собой поделать.

Ян улыбнулся:

– Надо будет в завещании отразить этот момент, написать, дети, не горюйте. Ой, прости…

– Ничего, – Наташа поцеловала его, – в одном твой Князев прав. Не надо бояться говорить об этом, и совсем не страшно, если ты что-то скажешь невпопад.

– Правда?

– Ну конечно. Слова разве что-то изменят… А ты думаешь, у нас с тобой будут дети?

– Думаю, да, – Ян снова улыбнулся, – двое или трое, а может, даже и больше.

– Надеюсь, что так.

– Ой, суп! – спохватился Ян.

– Да лежи уж, – Наташа встала и быстро накинула халатик, – сама доварю, а ты спи. Спи-спи!

* * *

Князев встретил Колдунова благодушно, будто не было вчерашнего тяжелого разговора. Пожурил за небрежно оформленные «истории», одобрил исправления в статье, а в операционной доверил самому сделать резекцию печени на пережатой связке. Операция не особо филигранная, но требующая быстрой реакции и аккуратности, в общем, высокого профессионализма, потому что времени на ошибочные действия просто не дано.

Ян вспотел, но справился неплохо даже на строгий взгляд анестезиолога Михаила Борисовича, которому было глубоко отвратительно все, что делают хирурги в ране.

Князев во всеуслышание заявил, что ученик его орел, взлетит высоко и далеко, а после того, как записали протокол, позвал Яна к себе в кабинет.

Войдя, он тщательно закрыл дверь, взял Яна под локоток и подвел к самому окну. Из щелей в старинной раме довольно ощутимо поддувало, поэтому оба закурили, чтобы согреться.

– Ну что? – спросил Князев почти шепотом. – Что решила твоя девушка?

Ян пожал плечами.

– Да мы, если честно, почти не обсуждали эту тему.

– Понимаю, понимаю, шок. Правильно, что не давил, но вы все-таки обсудите, как только она придет в себя. Не тяните с этим.

Ян поморщился:

– Игорь Михайлович, мне бы не хотелось, чтобы горе моей невесты становилось разменной монетой…

– Какая монета, о чем ты, дорогой! Человек совершил преступление, человека надо наказать! Все! Сколько можно выезжать на своих связях, в конце-то концов? Пора нашему светлейшему Сергею Васильевичу понять, что тут ему не дворец, и он в нем не король.

– Пора-то пора…

– Но? – Князев резко затянулся и строго посмотрел на Яна. – Но что? Объясни своему научному руководителю, что тебя смущает? Или, может, ты согласен с Бахтияровым, что люди делятся на белую кость и быдло и белая кость должна получать все, а быдло пусть живет с тремя классами образования, вкалывает, пьет или молится богу и подыхает себе тихонечко в канаве, не беспокоя порядочных людей? А? Ты тоже думаешь, что мир должен быть устроен именно так?

– Господи, нет, конечно.

– А что тогда? Бахтияров вот каждый день вопит, что хочет работать с культурными людьми, а не с отбросами типа нас, ну а я хочу быть уверенным, что в нашей академии каждому советскому гражданину гарантирована качественная и своевременная медицинская помощь вне зависимости от его положения в обществе.

Последнюю фразу Князев явно готовил для пламенной гневной речи, а на Яне прикинул, как она будет смотреться. Кажется понял, что не очень.

«Да, да, вне зависимости, – ухмыльнулся про себя Ян, – ты у нас прямо ратуешь за этот принцип. Предложи тебе на выбор бомжа и профессора, ты, конечно, выберешь бомжа, даже нечего и думать. Сразу помчишься к нему, только пятки засверкают, и как начнешь осмотр, даже санобработку ждать не будешь. Прямо тысячу раз видали мы твое такое поведение. Никогда ты не давал мне на алкашах тренироваться, не отправлял одного на спленэктомию или что похуже, а сам не шел в это время на банальнейший аппендицит у директора магазина. Вот сколько живу, прямо ни разу такого не припомню».

– Короче, Ян, что я тебя, как девку, соблазняю, – Князев хлопнул его по плечу и продолжал, еще больше понизив голос, хотя и так говорил почти шепотом: – Ты парень умный и здравомыслящий, чтобы я тебе тут еще туману напускал. Ты понимаешь, что это наш единственный шанс обойти Бахтиярова?

Ян кивнул.

– Да, у него волосатая рука практически везде, но если грамотно зайти, то мы его расшатаем. Не в райкоме, так в газете, не в газете, так в Минздраве. Эти мохнатые ручонки, дорогой Ян Александрович, на первый взгляд всесильны, но есть у них одно любопытное свойство – они спасают, только когда нет ни малейшего риска самим утонуть, а тут такого расклада не будет. Есть у меня для начала один журналист, сам по себе демагог великий, плюс я еще ему когда-то ногу спас. Он с радостью вцепится в этот материал и такую статью напишет, что после нее от нашего дорогого профессора все будут шарахаться, как от прокаженного.

Не зная, что ответить, Ян пожал плечами.

– Ты, дорогой, наверное, сейчас смотришь на меня и думаешь, ах, господи, какой циник и подлец, – засмеялся Князев, – и ты прав, Янчик, ибо что-что, а диагност ты отличный. Что делать, неласковая судьба закалила меня и сделала таким, но неблагодарность не входит в число моих грехов и пороков. Да, черт возьми, ты мне как сын, и я тебя не забуду. Займу должность – ты получишь отделение, потом посмотрим. На мой взгляд, ты больше клиницист, чем ученый, тебе надо двигаться по лечебной работе, но если вдруг почувствуешь вкус к науке, то в профессора тебя протащим, не волнуйся. Обещаю, что со мной ты не пропадешь, а теперь прикинь свои шансы с Бахтияровым, учитывая, что ты обманул его дочку.

– Да мы только пару раз на свидание сходили, – вскинулся Ян.

– Вот будет у тебя взрослая дочь, поймешь, насколько не волнуют отца эти нюансы, – хмыкнул Князев, – честно говоря, на месте Сергея Васильевича я бы тебя просто в асфальт закатал. Обидел девочку? Обидел! Ну и все, к чему подробности.

Ян потупился.

– Ладно, прочь намеки! Ты у нас человек военный, хорошо понимаешь только язык приказов и инструкций. Короче, слушай. Ты уговариваешь свою невесту подписать письмо с требованием наказать нерадивого врача. Приезжаете ко мне, мы составляем документ, хотите на машинке, хотите от руки, и посылаем куда надо. В принципе, если она захочет, могу устроить ей интервью со своим знакомым журналистом, не исключено, что даже в телевизор протащим.

– Но это получается очень некрасиво, – заметил Ян, – будто я спекулирую на смерти Полины Георгиевны, будто хочу извлечь выгоду из чужого горя.

– Ну давай теперь наследство не получать тогда, – фыркнул Князев. – Ян, жизнь так устроена, что во всем есть польза и во всем есть вред. Смерть матери – страшная трагедия для Наташи, но, если обстоятельства сложились так, что это поможет тебе продвинуться по карьерной лестнице, почему не воспользоваться? Не забывай, что мы достигнем, очевидно, благой цели справедливого возмездия. Как думаешь, вдруг твоей невесте полегчает, когда она увидит, что виновник понес наказание?

– Не думаю, что ей от этого станет легче.

– А ты за нее не решай. Люди разные, и далеко не все – толстовцы. Или кто там проповедовал непротивление злу насилием, не знаю, я ведь не такой образованный, как Бахтияров. Пробивался, знаешь ли, сам, с низов, пока он там в своем дворце беллетристику почитывал.

– Хорошо, я поговорю с ней.

– И убеди, мой дорогой, что так, как советую я, будет лучше для всех.

Пробормотав, что постарается, Ян направился к выходу, но Игорь Михайлович остановил его:

– Ты парень способный, – сказал он просто. – Возможно, пробьешься исключительно благодаря своему таланту, поэтому не буду утверждать, что это твой единственный шанс. Не единственный, Ян, но реальный. И на всякий случай помни, что ты не Бахтияров, сорвешься – подсаживать тебя никто не будет.

После этого разговора Ян ехал на Звездную с тяжелым сердцем, понимая, что загнал себя в этический капкан. Надо было твердо отказаться знакомить Князева с Наташей, а теперь поздно, все, что он ни сделает, будет плохо.

Князев – его учитель и наставник. Как ни нахваливают природный ум и талант аспиранта Колдунова, надо твердо понимать – без Игоря Михайловича он был бы никто. Хирургия такая специальность, в которой самоучек не бывает, мастерство передается из рук в руки, и любая мелочь в нем важна. Например, ни в одном учебнике не напишут, как надо подойти к операционному столу, как встать, как держать спину, чтобы рука не зажималась, как взять иглодержатель, чтобы надежно и не повреждая ткани положить шов в глубине раны. Казалось бы, ерунда, какая разница, как стоит оператор, в конце концов хирургия – не балет, а не научили человека держать спину прямо, плечевой пояс остается в напряжении, и из всей руки полноценно работает только кисть. Да и то не так точно, как могла бы. Сложные элементы так не выполнишь, вот и получается, что человек мог бы стать вторым Юдиным[2], а пробавляется дежурствами или вообще уходит из хирургии. А всего-то надо было ему раза два врезать по спине.

Князев щедро делился с Яном подобными мелочами, терпеливо ставил ему руку, подбадривал и доверял. Вот еще одно качество, за которое Ян по гроб жизни будет благодарен Игорю Михайловичу – он никогда не унижал своего ученика, несмотря на то, что это считается наилучшим педагогическим приемом.

Недавно, сидя у Наташи в читальном зале, Ян так обалдел от своей науки, что взял полистать яркую книжечку из очередной порции, которую принес от щедрой старушки. Это оказалась подростковая повесть про мальчика, заброшенного на необитаемый остров и выживавшего там почти два месяца. Ян посмотрел пару страниц и так зачитался, что напрочь забыл о недописанной статье.

Парень выжил один на маленьком островке в Тихом океане, проявив чудеса смекалки и стойкости духа. К сожалению, повесть заканчивалась на том, как мальчишку подобрали моряки. Вероятно, писатель решил, что изображать встречу сына с родителями, которые два месяца считали своего ребенка мертвым, невозможно и даже кощунственно. Яну интересно было узнать, как сложилась дальнейшая судьба парня, но, поразмыслив, он понял, что повесть закончена именно там, где надо.

Приключения невольного робинзона чередовались с его воспоминаниями. Парнишка говорил об отце с любовью, отношения у них были вроде как хорошие, но Яна зацепил один момент. Мальчик вспоминал, как впервые в жизни плотничал. Взял молоток, стал забивать гвозди. Отец какое-то время наблюдал за его неумелыми попытками, потом высказался, что у сына руки-крюки, ничего он не умеет и вообще дурачок, и только после этого показал, как правильно заколачивать гвозди.

На взгляд Яна, в этом маленьком эпизоде отразилось все советское воспитание. Отец парня не был каким-то конченым психопатом, нет, автор изобразил его хорошим мужиком, но этот увлеченный своим делом специалист, любящий муж и прекрасный отец считал совершенно нормальным сначала унизить сына, подломить ему личность, внушить, что он дурак и неумеха, и только потом научить его делать так, как надо.

Дома у Яна такое принято не было, но во время учебы девяносто девять из ста учителей в школе и преподавателей в академии придерживались именно этой тактики. Ян до сих пор помнил, как на первом курсе в новенькой отглаженной форме, впервые выбрившись и вообще будучи в восторге от своего нового статуса, явился на лекцию по физике и вдруг препод с места в карьер завел: «Я должен обратиться к вам с нелицеприятной беседой». Дальше Ян наизусть не помнил, но суть сводилась к тому, что вы все идиоты, физику не знаете и никогда не поймете, а лезть в человеческий организм, не зная фундаментальных законов этой науки, безответственно и преступно.

Ян до сих пор не понял, к чему была та пламенная иеремиада. Ладно бы перед преподом сидели двоечники, пришедшие на пересдачу, но нет, аудиторию заполняли первокурсники, которые только что сдали вступительный экзамен по физике на четыре и пять (с тройкой хоть по одному предмету поступить шансов не было). Обвинять их в тупости и незнании материала было по меньшей мере голословно, однако преподаватель распинался на эту тему практически до перерыва.

В итоге Ян действительно мало что прибавил к своим знаниям по физике, почерпнутым из школьной программы. Ведь зачем вникать, если ты все равно дурак? Ах, на первом курсе он еще был молод и внушаем…

Так вот Князев никогда не внушал своим ученикам, что они полные идиоты. Первым делом он объяснял, потом показывал, потом заставлял повторить самому, смотрел, почему не получается, поправлял, показывал, где ошибка, а если ученик путался, то не орал на него, а говорил «будешь стараться, и все у тебя получится». Возможно, Игорь Михайлович просто подсчитал, что подбадривать ученика энергетически выгоднее, чем орать и беситься, но факт есть факт, знания он умел передать, как никто другой. Конечно, за это ученик должен был оформлять истории и обсчитывать статистику для статей Игоря Михайловича, но, в конце концов, умение работать с бумажками такой же необходимый навык для хирурга, как умение наложить кишечный шов. Да, Князев не боролся за своих учеников и не двигал их по карьерной лестнице, если это не сулило лично ему никаких выгод, но если брался учить, то воспитывал на совесть.

Итак, без Князева он как специалист был бы полный ноль. И как же он отблагодарит своего учителя за то, что тот столько лет возился с ним? Да очень просто, когда в его руках случайно оказалась карьера этого самого учителя, он беспечно спустит ее в унитаз, потому что это, видите ли, неэтично. Нехорошо пользоваться ситуацией. А шесть лет хвостом бегать за Князевым было хорошо? Он ведь за обучение Яна денег не получал, но тем не менее сделал из него хирурга. Он серьезно рисковал своей карьерой, когда позволял Яну оперировать самому, потому что без этого не рождается специалист. Случись что, все шишки посыпались бы на Игоря Михайловича, тот же Бахтияров первый такой бы стратостат раздул, что не дай бог.

Хорошо, допустим, он решит выполнить свой долг перед учителем и попросит Наташу написать жалобу. «Если есть лучший способ выставить себя перед женщиной конченым подонком, то я его не знаю», – вздохнул Ян. С другой стороны, Князев прав, человек имеет право на возмездие.

Вчера Наташа будто на секунду вынырнула из скорби, вдохнула немножко радости, но что будет дальше? Наверное, после такого горя возвращаешься к жизни, как после отморожения, через боль, и не знаешь, что отойдет первым. Вдруг у Наташи первой вернется жажда справедливости и она поверит Князеву, что станет легче, если накажут виноватого, он ведь только самую малость сгустил краски. Если невеста захочет возмездия, то его долг этого возмездия добиться.

Но будет ли это правильно? Заслуживает ли Сергей Васильевич того наказания, которое готовит ему Игорь Михайлович? А Князев будет действовать без всякой жалости и на полную катушку, и вовсе не потому, что мстителен и жесток. Напротив, он человек весьма добродушный, и, если бы был способ обойти Бахтиярова в гонке за место, не доставляя ему других неприятностей, он воспользовался бы им. Но тут надо бить наверняка, со стопроцентной гарантией, потому что если атака захлебнется, то Игорю Михайловичу несдобровать. Бахтияров не дурак, быстро сложит два и два и поймет, откуда ветер дует и подключит все свои связи, чтобы нейтрализовать коллегу, например, отправив в длительное путешествие под девизом «Широка страна моя родная», и вместо руководства лечебным процессом клиник академии бедняга Князев будет до пенсии солдатикам фурункулы вскрывать где-нибудь в диких степях.

Понимая это, Игорь Михайлович поведет наступление по всем фронтам. К руководству, пожалуй, не сунется, потому что они очень заинтересованы, чтобы правда о смерти Полины Георгиевны не вышла наружу, ибо она бросает тень на репутацию академии.

Нет, хитренький Князев сначала накрутит прессу через своего знакомого журналиста, тем более что работников пера хлебом не корми, дай только написать про врачей-убийц. Выходит статья, а тут вам, извольте, жалоба в райком КПСС от дочери пострадавшей. Мы все понимаем, перестройка, новое мышление, то-се, но на такие сигналы родная партия реагировать обязана! Тем более что дочь написала еще в Минздрав и Министерство обороны. А вот еще прокуратура подключилась по ее жалобе, у них как раз подходящая статья в Уголовном кодексе есть на этот случай. На такой шквал кляуз академическое начальство просто не может не отреагировать, а Яну с Князевым останется только глазами хлопать, ах, мы так старались, так отговаривали Наташеньку жалобу писать, в ногах валялись, но поделать ничего не сумели. Человек в своем праве.

Эти тяжелые мысли будто придавили его к земле, Ян заметил, что еле шевелит ногами, и на полпути к библиотеке остановился покурить.

Князевская интрига ясна, теперь осталось понять, что он сам думает по существу дела.

Виноват ли Бахтияров? Безусловно. Если ты такой чистоплюй, не бери дежурств, слава богу, положение тебе это позволяет. Сиди в своем кабинетике, пописывай статейки и консультируй только за денежку и только тех, кто тебе нравится. Ну ладно, раз в год сходи на сложный случай, выскажи свое авторитетное мнение и в течение следующих двенадцати месяцев чувствуй себя великим подвижником.

С другой стороны, Сергей Васильевич дело знает туго, он отличный клиницист и не гениальный, но аккуратный и знающий оператор. Руки, может, и не золотые, но прикреплены к умной голове.

А главное, Бахтияров умеет оценить обстановку, сориентироваться и принять решение в условиях цейтнота, что, пожалуй, является главным качеством для хирурга экстренной помощи. Ян помнил, как однажды после автомобильной аварии к ним одновременно доставили двенадцать человек, пятеро из них в тяжелом состоянии. Ответственный дежурный, молодой майор, растерялся, занервничал, но тут в приемник спустился Сергей Васильевич и спокойно, без криков и паники, как-то очень буднично разрешил ситуацию. Вызвал подмогу с отделений, кого надо отправил в реанимацию, кого надо – в операционную, а остальным дежурный травматолог помог в штатном режиме. Ян до сих пор был убежден, что, если бы не Бахтияров, они бы в суете потеряли как минимум одного человека, а то и больше.

Его высокомерие давно всем известно и воспринимается как данность. Действительно, он строг и недружелюбен с теми, кого называет быдлом, и, осматривая алкоголика, не дает себе труда скрыть отвращения, которое вызывает в нем запах перегара и общий немытый вид пациента, но добросовестно оказывает ту медицинскую помощь, в которой тот нуждается.

Да, по отношению к Наташиной матери он поступил ужасно, но, к большому сожалению, реальность такова, что Полина Георгиевна в практике Бахтиярова была не первой, и не сто первой, и даже не тысячной женщиной, доставленной с улицы. Он был почти уверен, что там будет хроническая алкогольная интоксикация и переохлаждение, вот и поручил курсанту.

Может быть, он устал или плохо себя чувствовал, или узнал грустную новость, или ситуация в операционной действительно требовала его присутствия.

Почему добросовестность и дисциплина Сергея Васильевича, осмотревшего тысячи алкашек своевременно и согласно своим должностным обязанностям, дали сбой именно на Полине Георгиевне?

Потому что это такой закон в медицине – миллион раз честно выполнив глупое правило, ты нарушаешь его именно тогда, когда делать этого было ни в коем случае нельзя. Например, у каждого пациента должна быть флюорография не старше одного года. С плановыми ясно, без флюшки им просто направление не дадут, а экстренных надо опрашивать, и если человек в течение года не делал рентген легких, то назначать, независимо от диагноза. Обычно это просто формальность, но если ты вдруг забудешь ее выполнить, то будь уверен – открытая форма туберкулеза с БК плюс окажется именно у этого больного.

Или попробуй не посчитай тампоны и инструменты в конце операции. Казалось бы, аппендэктомия без особенностей, отросток сам выпрыгнул тебе в руки, операционное поле все на виду, и что ты там у сестры брал? Два тупфера да влажную салфетку на купол, которую ты точно помнишь, что вернул. А не спроси, верен ли счет инородных тел, и пожалуйста – у больного полный живот салфеток и зажимов, и твои оправдания, что «раньше я всегда считал», будут никому не интересны.

Если вспомнить о справедливости, за которую так радеет Князев, то тогда нужно вместе с Бахтияровым наказывать и работников ЖЭКа – за то, что не убирали снег и не посыпали тротуары песком. Найти прохожих, которые не вызвали «скорую» сразу, когда Полина Георгиевна упала на улице… Тут можно возразить, что прохожие, в отличие от Бахтиярова, не находились при исполнении служебных обязанностей, но человеческого участия и взаимопомощи пока никто еще не отменял.

Можно обвинить и саму Полину Георгиевну, зачем так наплевательски отнеслась к своему здоровью, только, увы, любой медработник на ее месте поступил бы так же.

В общем, к смерти Наташиной мамы привела трагическая цепь действий и бездействий разных людей, а отвечать будет один Бахтияров.

Правильно это? Трудно сказать. Положа руку на сердце, разве сам Ян подорвался бы на такой вызов из приемника? Сейчас – да, а через тридцать лет работы? Ответа нет…

Со временем приходит не только опыт, но и усталость металла, в горниле экстренной службы душа закаляется, конечно, но что-то в ней и сгорает без остатка.

Последний раз затянувшись, Ян выбросил окурок в урну. Надо быть честным хотя бы с самим собой и признать: есть вероятность, что через тридцать лет он поступит как Бахтияров, если, конечно, доживет.

…Улыбнувшись Наташе, Ян сел за свой любимый стол возле окна, достал из портфеля монографию киевских коллег и погрузился в чтение, но тут подошла заведующая, как всегда кутаясь в шерстяной платок.

– Добрый день, Ян Александрович! Занимаетесь?

– Да, Зоя Иосифовна. Или у вас как в ресторане, со своим нельзя?

– Можно, можно. Только идите-ка лучше с Наташей чайку попейте, а я пока в зале посижу.

Ян обрадованно вскочил, и Наташа узким темным коридорчиком повела его в комнату отдыха. Там стоял старый холодильник с черными проплешинами на круглых боках, шкаф с покосившейся дверцей и стол, покрытый неожиданно яркой и красивой клеенкой с очень натуралистично изображенными фруктами. От вида синих с дымкой гроздьев винограда Яну страшно захотелось есть.

Он взял из вазочки сухарь с изюмом.

– Соскучилась, – тихо сказала Наташа.

– И я.

– Я все утро думала о вчерашнем, – поставив перед Яном чашку, она села напротив и ласково посмотрела на него.

– О вчерашнем чем?

– О том, что сказал твой Князев. Если это правда, то я хочу, чтобы врача наказали.

– Да?

Наташа кивнула.

– Очень хочу, Ян. Ты думаешь, что я неправа?

– Тут только тебе решать.

– Но ты бы как поступил?

Ян до последнего надеялся, что Наташа не задаст ему этого вопроса.

– Я не имею права судить, потому что сам могу оказаться на его месте, – неохотно ответил он, – медицина – это такое ремесло, в котором гарантий не существует ни для врачей, ни для больных.

Выглянув в коридор, Наташа плотно прикрыла дверь, распахнула форточку и попросила у него сигаретку. Ян дал, но напомнил, что курение – очень вредная привычка, и лучше бы Наташе не привыкать.

– Я потому и курю, что вредно, – усмехнулась она, – как и все люди. Если бы говорили, что полезно, никто в мире даже не притронулся бы к сигаретам. Просто иногда приятно думать, что умрешь немножко быстрее.

– Не надо, Наташа.

– Да знаю, знаю. Я только так, в особых случаях.

Она неумело вдохнула дым и закашлялась.

– Не твое это, – Ян похлопал ее по спине, – вот не твое, и все, смирись. Лучше давай пойдем напьемся.

Наташа снова затянулась, в этот раз получилось лучше.

– Короче, Ян, – сказала она резко, – я очень хочу, чтобы эту сволочь наказали как можно сильнее, пусть бы посадили даже. Очень хочу. Но доносчицей я никогда не буду.

– Это не донос.

– А что тогда? Кляуза? Так немногим лучше. Понимаешь, Ян, если бы справедливость, о которой так разглагольствовал твой начальник, восторжествовала потому, что все вы честно делаете свою работу, я была бы… – она на секунду замялась, – не рада, конечно, это слово тут не подходит, но что-то наподобие этого. Удовлетворена, вот. И если бы этого подонка судили честным судом, и на суде меня спросили, прощаю ли я его, то я бы так же честно ответила, что нет, и прошу для него самого сурового наказания. Но, Ян, если справедливость торжествует только благодаря интригам и подмётным письмам, то это в сто раз хуже любой несправедливости, и в этом я участвовать ни за что не стану.

– Хорошо, – Ян попытался обнять Наташу, – я рад, что ты так думаешь.

Она отступила:

– Если честно, Ян, то мне кажется, что твой Игорь Михайлович только прикидывается добреньким, а сам что-то мутит у тебя за спиной.

«Какая ты умная, Наташа, – подумал Ян, крепко прижимая ее к себе, – проницательная и наивная одновременно».

– Но это не важно, – сказала она, когда Колдунов наконец выпустил ее из объятий, – как бы там ни было, но я не опущусь до доноса.

В глубине души Ян был рад, что она приняла именно такое решение. Все-таки да, писать жалобы как бы не стыдно, но подловато, и хорошо, что в Наташе этого нет.

Князев, конечно, взбесится и возненавидит ученика за то, что проворонил единственный шанс, но мстить не будет, потому что месть требует усилий, которые Игорь Михайлович прикладывает только к тому, что идет ему на пользу и в удовольствие. Кроме того, науськать своего журналиста он может и без участия Наташи.

Ян хотел снова остаться у нее, но Наташа попросила его ехать домой. Она сказала, что должна быть одна хотя бы сорок дней, когда душа мамы еще здесь, на земле.

– Ты в это веришь? – удивился Ян.

– Нет, но очень хотела бы поверить, – вздохнула Наташа, – знаешь, я испугалась, что вчера забыла обо всем с тобой.

– Что ж тут страшного, Наташ?

– То, что, если мы сейчас начнем жить вместе и поженимся, получится, будто я начала новую жизнь, а маму бросила. Будто ушла и забыла.

– Но это ведь не так.

– Вчера мне казалось, что так. Ян, мне надо с ней проститься по-настоящему, понимаешь?

Он покачал головой:

– Но это не получится. Она всегда будет с тобой, всю жизнь.

– И для этого мне надо проводить ее, чтобы потом не стыдно было.

Интуитивно Ян понимал, что она права, и готов был ждать столько, сколько надо. Невольно улыбнулся, вспомнив одну тетеньку, которая слезно умоляла, чтобы он постарался и не зарезал ее во время операции. Просьбу свою она мотивировала тем, что дочь через неделю выходит замуж, а если она помрет, то свадьбу отменят, чему жених, которого еле затянули в загс, будет несказанно рад, и вообще не женится. «Кто ж не женится на девушке без тещи», – меланхолически заметил анестезиолог, дама сказала «и то правда», и совершенно успокоилась. Все прошло благополучно, женщина поправилась, и свадьба состоялась. Но Ян был не из таких женихов, которых надо вести, как крупную рыбу, ежеминутно опасаясь, что та сорвется.

Никуда он не денется, подождет.

Сейчас их любовь будто прикрыта горем. Это похоже на то, как мама набрасывала платок на абажур настольной лампы, чтобы не разбудить Яна, когда он был маленький. Но Ян все равно просыпался и смотрел, как мягкий свет пробивается из-под платка и причудливыми тенями ложится на мамино лицо. Она замечала, что он не спит, улыбалась и прикладывала палец к губам. Ян немного смотрел, как она тихонько переворачивает страницы, как, хмурясь, пишет что-то в тетрадке или на крошечной бумажке. Первый навык по составлению «шпор» Ян получил у мамы, она тогда училась в педагогическом на заочном отделении.

Погрузившись в это детское воспоминание, он вдруг понял, что не знает, что сейчас переживает Наташа. Он давно живет самостоятельно, но в любую минуту может вернуться домой или позвонить, хотя бы поговорить с мамой, если сильно соскучится. С семнадцати лет он сам по себе, но ему есть куда вернуться. Наташа теперь осталась по-настоящему одна. Он сейчас не в счет, как ни старайся, а он не сможет ей дать родительской защиты.

Наверное, осознать это она должна в одиночестве…

Глава восьмая

Узнав, что Наташа отказывается писать жалобу, Князев сильно огорчился. Несколько дней ходил хмурый, подзуживал Яна еще раз с ней поговорить, объяснить девушке, что она находится не в оккупационной зоне, а в своей родной стране, где заявить о недобросовестной работе сотрудника государственной организации, получающего зарплату в том числе из ее налогов, является не доносом, а святым правом гражданина. И даже его, без преувеличения, гражданским долгом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Национальный государственный университет физической культуры, спорта и здоровья имени П. Ф. Ле́сгафта (в описываемое в романе время ГДОИФК им. П. Ф. Лесгафта – Государственный ордена Ленина и ордена Красного Знамени институт физической культуры имени П. Ф. Лесгафта), основан в 1896 году в Петербурге как Временные курсы для подготовки руководительниц физического воспитания и игр, организованные Петром Францевичем Лесгафтом.

Вернуться

2

Юдин Сергей Сергеевич (1891–1954) – советский хирург и ученый, заслуженный деятель науки РСФСР, главный хирург НИИ СП имени Н. В. Склифосовского, директор НИИ хирургии имени А. В. Вишневского. Лауреат Ленинской и Сталинской премий. Действительный член Академии медицинских наук СССР. Почетный член Английского королевского Колледжа хирургов, Американской ассоциации хирургов, хирургического общества Парижского университета, Пражского, Каталонского обществ хирургов. Почетный доктор Сорбонны.

Вернуться