Александр Хлопков
Новый папа

Благодарю Зою Шаго за подготовку обложки,

Наталью Бакалову – за корректуру и ценные замечания,

а также благодарю моего отца и моего сына за то, что они есть.

Нежеланным детям от нелюбимых родителей

Глава 1, в которой не чувствуют смерть

В начале одиннадцатого на тумбочке у кровати громко запищал телефон.

Открыв глаза, Ян несколько секунд смотрел на белый с лепниной потолок и искусственно состаренную бронзу массивной лампы, затем с усилием повернулся на левый бок и взял трубку.

– Алло.

Голос спросонья звучал плоско и глухо.

– Доброе утро, Ян Иннокентиевич, – ласковой скороговоркой запела трубка. – Беспокоит дежурный администратор отеля «Гранд Ривьера» Елена. Подскажите, пожалуйста, когда вы планируете выезжать?

Мужчина тряхнул головой, пытаясь привести в порядок мысли и понять, откуда взялся отель и что отвечать ласковому администратору.

Сквозь похмельный туман проступили события вчерашнего вечера и части ночи. Первым вспомнился чёрный смартфон, гортанно кричащий какую-то чушь. Следом возникло бледное, с поджатыми губами и убегающими глазами лицо жены, и чушь разъяснилась. Потом – коридор, входная дверь, отстранённый взгляд сына. Наконец, затмевая родню, на стоянке перед гостиницей сверкнула золотом ухмылка таксиста, и из прокуренного салона надвинулась прямоугольная тяжёлая бутылка.

В общих чертах причина пробуждения в гостиничном номере и природа головной боли выяснились.

Кашлянув, чтобы прочистить горло, Ян заговорил уже своим, привычным, начальственным тоном:

– Во сколько у вас расчётный час?

– Расчётный час в двенадцать. Я позвонила заранее, потому что к нам группа заезжает. Возникла накладка по числу комнат, а единственный номер, который освобождается до обеда, – ваш. Если уже собрались, могу отправить носильщика, чтобы помог с багажом.

Отвыкший от ненавязчивого отечественного сервиса, Ян поморщился. Предложение скорее выметаться из гостиницы провоцировало на ответную любезность.

– У меня нет багажа. Зато жена гуляет и сын наркоман. Как думаете, поможет мне чем-то ваш носильщик?

Трубка затихла. Очевидно, признание гостя выходило за рамки обычной программы разговора. Быстрого ответа на такой сложный случай в голове у администратора не имелось. Впрочем, постоялец ответа и не ждал.

«Не сидеть же здесь из принципа до двенадцати ноль-ноль. Да и про сына я зря сказал. Может, Рома и не наркоман, это всё – не точно, – размышлял Ян, поднимаясь с подушки. – Надо полагать, доставленная весёлым таксистом выпивка всё ещё действует. Чёрт знает что это за амброзия, но от виски там только этикетка».

Мужчина прервал затянувшееся молчание:

– Не буду обременять вас и всю прибывшую группу. Через десять минут спущусь.

Пропустив мимо ушей радостное щебетание Елены, он положил трубку, прошёл в ванную и остановился перед зеркалом.

Вид протокольный. Светло-серые шерстяные брюки и тонкую голубую рубашку, в которых он упал ночью на кровать, будто кто-то изжевал. Волосы свалялись, липли на лоб, а на затылке торчали кустом. Щёки и подбородок ощетинились тёмной порослью. В серо-голубых глазах – ни фирменного металлического блеска, ни прямоты, ни решительности. Смотреть неприятно. Казалось, стоит уделить человеку в зеркале ещё немного внимания, и он попросит денег на пиво.

Только Ян Иннокентиевич Савенков давно уже ни у кого и ничего не просил.

Отвернувшись от помятого выпивохи, он включил душ, обмотал шею толстым полотенцем и сунул голову под струю ледяной воды. Через минуту мыслительные способности большей частью восстановились, тошнота и головокружение отступили.

Посвежевший гость вытерся и причесался плоской пластиковой расчёской. Побриться не получилось – бритвенных приборов отель не предлагал. Взглянув на своё отражение ещё раз, Ян отметил, что с мокрыми зализанными волосами и щетиной он стал похож на итальянского мафиози.

Задумался и, опустив глаза на исчезающую в раковине воду, безразлично спросил:

– Как, интересно знать, настоящие боссы мафии поступают с неверными жёнами?

Сливное отверстие втянуло мыльную жидкость, заурчало и икнуло, будто осовевший собутыльник.

Не дождавшись ответа, Ян вернулся в комнату, выкинул бутылку с остатками фальшивого виски в мусорное ведро, затем подошёл к кровати, поправил подушки и застелил одеяло.

Делать это не было никакого смысла, потому что через пять минут придёт горничная, стащит бельё и перезаправит всё по-своему. Но Ян считал порядок основой жизненного благополучия. В правильности такого подхода он убеждался много раз. Стоило закрыть глаза на любую безделицу: взять на работу человека без проверки, подписать договор, не вычитанный до последней запятой, насыпать собаке новый, дорогой, но не одобренный ветеринаром корм, как, словно поганые грибы, начинали разрастаться всевозможные напасти. Нанятый работник, с прекрасным резюме и честными глазами, принимался пить или воровать, псевдопартнёры бежали в суд, размахивая договором, как знаменем, а собака, склонная к аллергии, начинала чесаться и проситься в клинику под капельницу.

Жаль только, что ни чтение договоров, ни налаженная кадровая работа, ни правильный рацион пса, одним словом, ничто из огромного множества дел, в которых у Яна был совершенный порядок, не помогло ему избежать катастрофы на семейном фронте.

Воспоминание о семье вызвало на лице злую гримасу. Чтобы отвлечься, мужчина поскорее покинул номер и направился в холл.

Пока шагал по застеленной бежевым ковром лестнице на первый этаж, мозг осаждала нехарактерная чепуха. Обычно организованные и стройные, как солдаты гвардейского полка, мысли в это утро превратились в дембелей-стройбатовцев после самоволки. Внятный план действий никак не желал складываться.

«Наверное, нужно поехать домой и продолжить прерванный вчера разговор, – решил Ян и тут же раздражённо стукнул кулаком по перилам. – Хотя о чём с ней говорить? Ясно же: предстоит развод. Предательство прощать нельзя».

На широкой, вытянутой вдоль фасада парковке блестели хромом премиальные автомобили. Доминировали «немцы», но присутствовали и две «японки» – красавицы «Инфинити», и один «англичанин» – задира «Ягуар». С самого края высилась машина Яна – гороподобный «Кадиллак Эскалейд».

Утро выдалось пасмурным, но тихим. Людей на стоянке не было. Хотелось остановиться и побыть немного в этом покое. Но если уж начинается чёрная полоса, то выбраться из неё не так-то просто. Неизвестно откуда взявшийся порыв ветра поднял с асфальта столб пыли и направил его прямо к Яну. Тот успел лишь прикрыть глаза. Пылевой столб подлетел, прошуршал крупинками по коже и одежде, а затем унёсся и исчез так же внезапно, как и появился. Сердце на секунду сжалось, а затем вновь заработало ритмично и упруго.

Отряхиваясь, Ян открыл автомобиль, сел за руль и поскорее захлопнул дверь. Ветер он не любил. С ветром, особенно с порывистым и холодным, были связаны неприятные воспоминания. Сильный ветер дул в день, когда убили Рената. Те события зафиксировались в памяти очень чётко. Ян помнил безразличное лицо следователя, тревожный шелест плаща, молоток в прозрачном пакете и брезент носилок, прогнувшийся под мёртвым телом. Но сильнее всего запомнился именно резкий ветер, словно гнавший его от дома погибшего друга.

Давняя трагедия, неизвестно зачем всплывшая перед глазами, всё ещё причиняла тупую боль. Впрочем, показывать её Ян не хотел, да уже и разучился. В его понимании, умение спокойно принимать любые превратности судьбы было обязательным навыком мужчины. Так и Ренат учил: быть смелым и не унывать. И, кажется, у Яна это получалось. Только с годами организм сам стал реагировать на ветреную погоду. Будто от ветра страдала сердечная мышца.

«Хотя сегодня, надо полагать, и без ветра будет достаточно поводов взбодрить миокард, – подумал Ян, запуская двигатель. – На чём, интересно, передвигается этот разрушитель семейной идиллии? Судя по голосу, он человек южный».

Образ Марины на переднем сиденье тонированной «Приоры» рядом с бородатым крепышом в бейсболке FBI вызвал кривую усмешку.

Правду говорят: «Обманутый супруг узнаёт обо всём последним».

Теперь, когда тайны открылись, замечательная память Яна услужливо подкидывала ему одну картинку за другой. И любой из них хватило бы для известных подозрений. Вот яркий румянец на обычно молочно-белых щеках жены, когда она на ходу придумывает, почему не успела заехать в ателье и получить его пальто, вот она долго не берёт трубку, а ответив, говорит тихо, отрывисто, задыхаясь, будто спешит выйти для разговора в другое помещение, вот по вечерам уходит с телефоном во двор и пропадает там по сорок минут. Наконец, в течение последнего месяца у жены наблюдались совершенно необычные перепады настроения. То сидела и смотрела в одну точку, то, наоборот, радостно хохотала без повода. Ян, давно утвердившийся во мнении о невысоких умственных способностях жены, скептически думал: «Смех без причины…». Однако, причина, оказывается, была, а в дураках остался он сам. И ещё вопрос: у кого тут слабые способности?

Быстро проскочив центр, водитель пересёк мост и повернул направо – в проулок. Дорога вилась вдоль ряда частных особняков. Разные по размеру и цвету, все они имели общее свойство – были дорогими и подчёркивали статус владельцев.

Свернув к своему двухэтажному кирпичному дому, Ян нажал кнопку на брелоке, дождался, когда тяжёлые автоматические ворота откатятся в сторону, и въехал на парковку. Жемчужный Range Rover Марины стоял на обычном месте.

Выйдя из автомобиля, мужчина на секунду остановился и потёр ладонью затылок. Ночной недосып в союзе с похмельем возвращали отнятую было ледяной водой территорию. Подкатывала тошнота, любое движение отдавало болью в висках. Но сильнее всего тяготил предстоящий разговор. Решительный, прямолинейный, сильный человек, он привык командовать, а не выяснять отношения. Слушать глупые объяснения жены, перестирывать грязное бельё, доказывать, кто и в чём виноват, заранее представлялось пошлым и нелепым. Пусть Марина живёт с кем хочет и как хочет. Проскочила даже мыслишка: плюнуть и просто уехать. Только следовать таким рекомендациям Ян Иннокентиевич себе не позволял. Во всём нужно разобраться, понять причины, исключить ошибки в будущем.

Кроме того, ведь не жена его беспокоила. Нашла мужика – и скатертью дорога. Но с ней оставался сын – Рома. И вчера, когда после разговора с супругой Ян направился к выходу, он видел, как мальчик смотрел на него. Глаза не выражали ни сочувствия, ни теплоты. Холодный, пустой взгляд, а на лице полное равнодушие.

«Что же, ему совсем всё равно: есть я или нет? – думал Ян, шагая к крыльцу и вынимая ключ. – Столько сил вложено, столько внимания и за это никакой благодарности? Может быть, Марина права и он уже подсел на наркотики? Да нет… На наркомана Рома не похож. И та таблетка, которую нашла жена, значит не много. Вполне мог таскать в кармане, чтобы от друзей не отставать. Что я, наркоманов не видел?».

Видел и видел достаточно. В молодости Ян Иннокентиевич не был избалован проживанием в элитных особняках. В панельном гетто в начале девяностых психотропное образование начиналось с пятого класса, а у особенно одаренных и раньше. Выдавив в целлофановый пакет, нюхали клей «Момент», дышали парами бензина, пили всякую дрянь. Самые активные пользователи постепенно дорастали до героина. Ян сомневался, чтобы кто-то из них был ещё жив. Беспокойные лица, заискивающие глаза, худоба, вздувшиеся вены.

«Нет, сын не наркоман, – решил Ян, поворачивая ключ, – но почему ему так всё равно?».

Дверь оказалась закрытой изнутри. Пришлось звонить. С минуту из дома не было слышно ни звука. Затем в панорамном окне, напротив лестницы, мелькнула фигура. Щёлкнул замок. Рома, в серой майке с кровавым принтом и дырявых тёмно-синих джинсах, приоткрыл дверь. На лице – то же безразличное выражение, что и накануне. Кажется, за ночь на щеках добавилось прыщей. Короткие тёмные волосы торчат, будто иглы у ежа.

Придав лицу грустное, но доброжелательное выражение, Ян спросил:

– Привет, Ром, мать дома?

Сын посторонился, пропуская его в прихожую.

– Мама наверху, вещи собирает.

– Ты сам-то как?

– Нормально, уже всё собрал.

Отец поднял брови:

– Хочешь с ней уйти?

Парень, не мигая, смотрел своими тёмными, унаследованными от матери, глазами.

– Чего молчишь?

– А что я должен сказать? Поеду с мамой. Не сидеть же здесь с тобой.

Ян дёрнулся, словно от пощёчины. Любое проявление неуважения действовало на него, как красная тряпка на быка. Марина уже не раз жаловалась на грубость сына. Тот и в его присутствии хлопал дверью или спорил, но хамить в лицо прежде не решался.

На высоких, красиво очерченных скулах Яна заиграли желваки, он придвинулся и тихо, холодно спросил:

– А что здесь со мной не так?

Рома замер. В его глазах, то ли от неожиданности, то ли от испуга, мелькнуло искреннее, детское выражение растерянности. Казалось, ещё немного и он заплачет. Однако вместо этого, мальчик поджал губы и, набычившись, стал смотреть на отца.

Затем, не выдержав, как горохом, сыпанул высоким, срывающимся голосом:

– Что не так? Всё! Нет тут никакого «с тобой». Ты сам с собой. Мама хотя бы разговаривает, а ты только команды даёшь. Я кто тебе, слуга или раб?

Напор сына несколько остудил Яна. Он выдохнул и заговорил спокойнее:

– Что за команды? Учиться, на тренировки ходить, мыться чаще, трусы менять?

– Я не о трусах говорю. Ты целый день на работе, потом в спортзале, вечером у тебя важные разговоры или бокс смотришь. А если минута образовалась, кинешь приказ и дальше – своими делами заниматься.

Упрёки выглядели нелепыми и легко опровержимыми. Наверное, переходный возраст мальчика вновь даёт о себе знать.

– На работе я деньги зарабатываю. В том числе те, которые ты весело тратишь с друзьями. По этому поводу ты что-то претензий не высказываешь. Организация у меня большая, дел много. Иногда приходится и вечером вопросы решать. А тренировки, бокс… Тут, знаешь, как говорят: «В здоровом теле – здоровый дух».

Он дружелюбно потрепал сына по животу. Но тот отступил в сторону. Глаза его блестели, рот кривился. Видно было, что он с трудом сдерживается.

– Ты только смеёшься надо мной. Вон, Лёва с отцом на охоту ездит, у Егора хоть и отчим, а всё равно, два раза в год берёт его на море – плавать с аквалангом. А ты со мной хоть что-нибудь вместе делаешь? Нет! Да мне сейчас и не надо уже.

Ян отшагнул назад, будто эти упрёки его толкнули.

– Да я с детства только с тобой и занимаюсь. В теннис раньше вместе играли. Репетиторов твоих всех я подбирал. В прошлом году чуть ли не силой тебя к себе в клуб таскал. Ты же сам упрямиться начал, заявил, что тебе не интересно.

Рома вздохнул. Лицо у него стало каким-то потерянным.

– Да не в том дело. Просто… Вот мама раньше каждый день ко мне в комнату приходила. Я ей всё рассказывал. Сейчас, ладно, тоже уже не надо. Но она это искренне делала. А для тебя все эти занятия были или соревнованием, или обузой. Ты всё время доказывал, что ты лучше: быстрее, выше, сильнее. Ну и отлично. Доказал…

Наклонив голову, Рома побежал вверх по лестнице. Повинуясь внезапному порыву и не совсем понимая зачем, отец схватил мальчика за предплечье, но тот неожиданно сильно рванулся, освободил руку и, громко протопав по широким дубовым ступеням, ушёл в свою комнату и захлопнул дверь.

Ян сделал ещё шаг и замер. На площадке второго этажа, у входа в ванную, положив ладони на перила ограждения, стояла Марина.

На лице жены он увидел непривычное выражение решимости и ещё совершенно неуместное, учитывая ситуацию, подобие улыбки.

– Оставь его в покое, – проговорила она тихо. – Раньше надо было…

От сегодняшней встречи Ян ожидал чего угодно, только не обсуждения отцовских обязанностей и педагогических просчётов. Плохим отцом он себя не считал. Семья обеспечена всем, что можно пожелать: люксовые машины, прекрасный дом в центре города и ещё один за городом, в сосновом лесу. Сын с женой три-четыре раза в год катаются в Европу и на курорты, одеваются в миланских бутиках. Что ещё нужно? Последнее время Ян чувствовал, что Рома отдалился, но списывал это на возраст.

С женой – всё иначе. С ней давно уже установились партнёрские отношения. Элегантная молодая женщина, умеющая держать себя в обществе, была подходящим дополнением к состоявшемуся предпринимателю и гармонично смотрелась в городском доме, в загородном доме и за рулём премиального автомобиля.

После знакомства и в первые месяцы брака Ян думал, что Марина может быть и чем-то большим, нежели элементом интерьера. Она так внимательно слушала его, будто действительно волновалась из-за проблем, о которых он рассказывал, и радовалась его успехам. Тогда, двадцатичетырёхлетним, но уже вполне самостоятельным человеком, он чувствовал, что может говорить с ней совершенно откровенно. Это было особое удовольствие, которого Ян не испытывал очень давно, наверное, с тех пор, как убили его единственного настоящего друга. И вот, в течение их недолгого гостевого романа и в начале семейной жизни Ян заливался, как соловей, рассказывал и про хорошее, и про плохое, про каверзы конкурентов, сложности в коллективе. И, рассказывая, он сам воспринимал все эти события по-другому. Они переставали быть плоскими декорациями, а будто бы приобретали объём, собственную энергию. Удивительное ощущение. К сожалению, довольно скоро Ян заметил, что внимание жены, пробуждающее в нём такой эмоциональный подъем, является скорее приобретённым навыком, а не частью личности. Как техническое уменье играть на гитаре, например, вовсе не означает наличие у человека музыкальных способностей. Марина слушала, как в последний раз. Но стоило через неделю заговорить с ней о той же проблеме, как выяснялось, что она ничего не помнит. Она продолжала столь же внимательно слушать, вот только рассказывать всё по второму кругу не очень хотелось. Постепенно Ян убедился, что Марине на самом деле совершенно не важно то, что волнует его. Жить с человеком, который интересуется тобой только формально, так сказать, по долгу службы, казалось не правильным, и он серьёзно обдумывал развод. Но жена как-то оперативно забеременела, бросить супругу в положении Ян не смог, а после рождения Ромы у них появилось настоящее общее дело. Только теперь выходит, что и это дело сделано не очень, и никакое оно на поверку не общее.

Поморщившись, Ян направился вверх по лестнице и с нажимом произнёс:

– Знаешь, а ты права. Действительно, нужно было думать раньше.

Он подошёл к двери в спальню и кивком головы предложил жене продолжить разговор в комнате. Но Марина возразила:

– Давай лучше здесь. Скрывать уже нечего, Рома всё знает и, кажется, понимает меня лучше, чем ты.

Если бы ещё неделю назад Яна спросили, как он отреагирует на измену жены, то он бы очень удивился. Ни волнения, ни ревности у него такой вопрос совершенно точно не вызвал бы. Во-первых, он был уверен, что супруга никогда ему не изменит. Во-вторых, если это произойдёт, никаких отношений с ней быть уже не может. Предательства Ян не прощает. А значит, и говорить не о чем.

Хотя вряд ли кто-то стал бы задавать Яну Иннокентиевичу подобные вопросы. Он умел держать с людьми дистанцию. Не настолько большую, чтобы выглядеть грубым, но и не настолько близкую, чтобы позволить лезть в свою личную жизнь.

И вот теперь, когда невозможное стало возможным, оказалось, что говорить есть о чём. Не понятно только как.

Марина его предала. Однако злости к ней он сегодня уже не испытывал. Накануне, после прослушивания телефонных откровений её любовника, Ян вспылил. Он кричал и ругался, чего не позволял себе очень давно. Потом, выпив в номере гостиницы бутылку дрянного виски и вспоминая пережитые вместе с Мариной счастливые моменты, по большей части связанные с сыном, он ощущал утрату. Спьяну даже едва не заплакал.

Но сейчас, глядя на жену, Ян осознал, что чувство потери прошло. Осталось лишь лёгкое недоумение. Как если бы проверенный поставщик вдруг не полностью укомплектовал товар, ошибся по количеству запчастей или подсунул дешёвую подделку.

Поняв, что эмоции под контролем, мужчина решил, что для обсуждения личных проблем, как и для любых других, вполне подойдёт деловой стиль. Говорить начал ровно и спокойно:

– Давно он у тебя?

Марина спрятала кисти рук в широкие рукава модной бирюзовой кофты. Обычно вежливо-заинтересованное лицо стало грустным и отстранённым.

– Какая разница? Тебе же безразлично, даже если и давно. Посмотри в зеркало. Можно подумать, ты в магазине спрашиваешь: «От какого числа кефир?».

Ян насмешливо приподнял брови.

– А ты чего ждёшь? Что я начну посуду бить или рогами потолок царапать? Не дождёшься. Это когда ты своему новому мачо изменишь, он тебе мексиканские страсти устроит. Судя по говору, парень он горячий.

Жена опустила глаза:

– Горячий, но дело не в этом.

– А в чём?

Она на секунду задумалась, глядя в пол, на щеках выступил румянец.

– Не знаю, поймёшь ли ты меня. Точнее, уверена, что не поймёшь. Я и сама только начала понимать… Для тебя я кукла, часть организованного быта. А он меня любит. Любит по-настоящему. Арман ни обдумывает, ни оценивает, ни сравнивает, а просто любит и всё.

Марина решительно вздёрнула голову.

– Давно ли мы с ним вместе? Три месяца. И это лучшее время в моей жизни. Даже не так. Только в эти три месяца у меня и была настоящая жизнь. Ты представить себе не можешь, какое это чувство, когда мужчина готов для тебя на всё.

Слушая излияния супруги, Ян ощутил раздражение: «О чём, чёрт возьми, она говорит?».

– Со мной-то тебе чего не хватало?

Ожившее при воспоминании о любимом мужчине лицо Марины вновь потускнело. Она невесело усмехнулась:

– Я же говорила, что не поймёшь. Ты думаешь: дал мне золотую карточку, купил машину и всё прекрасно, долгов нет. Но я же не банк, чтобы гасить кредит, я никакой не поставщик, чтобы платить мне за твои дурацкие запчасти. Да, я привыкла к удобным вещам, привыкла путешествовать, передвигаться на хорошем автомобиле. Но ведь не для того же я живу, чтобы только ездить туда-сюда в люксовых шмотках? Пойми, я от тебя ничего не чувствую. Здесь, дома, ты давно открыл ещё один филиал своей конторы. Какой он у тебя: сотый, двухсотый? Не могу запомнить. Ты всё учёл и всё предусмотрел. В этом плане никаких претензий к тебе нет. Даришь цветы, когда положено, подарки покупаешь. Но это всё у тебя не от сердца идёт. Мне даже казалось, что ты вообще утратил способность чувствовать. Но вчера ты так остро отреагировал, что я засомневалась. Оказывается – зря. Суток не прошло, и я вижу вновь привычного Яна. У тебя уже на лице написано: «Этот проект провалился, нужно зафиксировать убыток и начинать другой». Может, такой подход годится для каких-нибудь одноразовых отношений. Я не знаю. Но как можно построить семью вообще без чувств?

Ян не спорил. Глядя на Марину, он отстранённо думал о том, что, в сущности, она права и что он действительно к ней ничего не испытывает. Их отношения давно уже можно было охарактеризовать, он поморщился, вспоминая юридическую формулу, «совместным ведением хозяйства и участием в воспитании ребёнка». Но такое положение дел стало для него привычным, а вот Марину, похоже, оно не совсем устраивало.

– Хочешь сказать, тебе страсти не хватало, а грузин твой в этом специалист?

Тут Марина искренне улыбнулась:

– Это точно. Только он не грузин. Не знаю, что он там дословно вчера говорил. Но, в общем, представляю… Когда я рядом, для него ничего не существует: возьмёт меня за руки и смотрит, будто насмотреться не может.

Жена запнулась, помолчала и продолжила задумчиво, уже без улыбки:

– Знаешь, я такая дура. Ведь уже через час после встречи с ним я поняла, что влюбилась, что никто мне другой не нужен. И целых три месяца я не могла сказать тебе того, что так легко говорю сейчас. Я просто боялась. Понять бы только чего? Может быть, я сама за эти пятнадцать лет, что прожила с тобой, потеряла очень важную часть себя или так далеко её спрятала, что и забыла о ней. Как вообще можно забыть о самом главном? Ведь я же его измучила. Лишь теперь, во время этого, не интересного тебе разговора, я поняла, как я его мучила. Он не такой, как ты, и не такой, как я. Он – взрослый мужик – искренне страдал и каждую нашу встречу просил уйти к нему. Как он всё выдержал? Ты вот – умный, эффективный менеджер, скажи мне: может, бесчувственность – заразна?

Ян ощутил, что Марина его задела. Не каждому понравится, если жена называет тебя бревном, душевным инвалидом и одновременно восхищается своим новым чувствительным любовником.

Он опустил голову и, уперев взгляд в лицо Марины, шагнул к ней. Супруга вжалась спиной в дверь ванной. Было видно, что она испугалась. Высокий, широкоплечий, решительный, он умел в нужный момент смотреть холодными и стальными глазами, придавливая оппонента. Так много лет назад, ещё не став уважаемым предпринимателем, он, по примеру Рената, решал вопросы с перекупщиками, торговался с серыми, а порой и совсем тёмными личностями за контрабандные запчасти, доказывал конкурентам право на место на авторынке.

Заговорил он медленно, словно нанизывая бусины на нитку:

– Не бойся, я женщин не бью. Но хочу, чтобы напоследок и ты меня поняла. Если сможешь, конечно. Я не извергаю эмоции, как исландский вулкан, не верещу в трубку, забыв поинтересоваться, с кем разговариваю, не умоляю и не прошу ни о чем. Однако, на мой взгляд, как муж и отец, я делал и делаю всё, что должен.

При слове «должен» Марина, смотревшая ему в глаза, как заяц на волка, моргнула, потом, словно сама себе, грустно и понимающе улыбнулась, шагнула в сторону, обошла нависавшего над ней мужа, повернула к лестнице и, медленно спускаясь, будто пересчитывая ступеньки, проговорила:

– Должен, должен, должен… Ты себя послушай… Можешь считать, что мне ты больше ничего не должен. Насчёт Ромы – спроси у него сам. А если я что-то задолжала, то только скажи, сделаю, что смогу. Но, как говорится: интим не предлагать.

Совсем оправившись от испуга, она звонко рассмеялась. Потом, не глядя на Яна, громко позвала:

– Рома, ты готов?

Дверь сразу же открылась, и показался сын, кативший за собой большой коричневый чемодан на колёсиках.

Ян недовольно подумал, что отпрыск стоял за дверью и подслушивал. Хотя, учитывая ситуацию, его любопытство можно понять. Кроме того, это значит, что ему не совсем всё равно.

Сын подвёз чемодан к лестнице, положил на бок, взялся за ручку и, немного выгнувшись для равновесия, стал спускаться вниз.

Мысленно прикинув вес чемодана, мужчина шагнул вперёд, чтобы предложить помощь, но сам себя удержал. Рома даже не посмотрел в его сторону. Он ясно дал понять, что отец его не устраивает. В такой ситуации прыгать вокруг и подносить сумку даже как-то комично. Хочет самостоятельности? Что же, никаких проблем.

Действующие лица поменялись местами. Теперь Ян стоял, опершись на лестничное ограждение, а Марина с сыном переговаривались в холле.

Буркнув что-то, мальчик обул ботинки и отнёс чемодан на улицу. Затем он вернулся, прошёл в гостевую комнату, вывел оттуда на поводке зевающего спросонья шарпея, и, не сказав Яну ни слова, вместе с собакой вышел из дома. Мелькнул, подпрыгнув на ступенях, пёсий зад, захлопнулась входная дверь.

Марина подняла глаза на мужа. На её лице вновь произошла перемена. Ни решительности, ни насмешки не было. Она смотрела на Яна, как смотрят на альбом старых фотографий – задумчиво и немного грустно.

– Я всё уложила. Но вещи сейчас выносить не хочу. Позже заеду или попрошу кого-нибудь.

Муж молчал.

– Знаешь, – продолжила Марина, – я много раз представляла этот разговор. Но никогда в моём воображении он не был таким убогим, каким получился в жизни. Скажу честно, после вчерашнего я думала, что ты попытаешься меня удержать. Ну, или… Не знаю… Совершишь какой-то поступок. Ты же сильный, смелый. Вечером, когда ты ушёл, я по-настоящему испугалась. Напридумывала всякого. Боялась, что ты узнаешь адрес Армана и поедешь к нему или с собой что-нибудь сделаешь. А тебя, вернее, твоих чувств к нам, хватило лишь на то, чтобы напиться.

При слове «нам» Ян подался вперёд, набрал воздуха, словно собираясь возразить, но, ничего не сказав, выдохнул и сжал губы.

Марина помолчала, ожидая ответа. Не дождавшись, опустила голову и заговорила тихо, задумчиво, уже не глядя на покидаемого супруга:

– Думаю, ты просто не знаешь, что сказать. При том что привык всё знать и всё контролировать. В душе ты, может быть, тоже боишься – сказать или сделать что-то неправильно. Хотя, конечно, никогда в этом не признаешься, ни мне, ни самому себе. А я вот, похоже, могу признаться, что всю жизнь боялась: разочаровать мать, слушать свои желания, да просто – быть счастливой. И знаешь, как только я рассказала об этом, то окончательно поняла, что всё сейчас делаю правильно. Нельзя идти на поводу у страха. Нужно сердце слушать и быть счастливой. Это самое главное.

Марина повернулась, вышла и закрыла за собой дверь. Ян видел, как она промелькнула мимо окна. В наступившей тишине стал отчётливо слышен механический ход старинных часов в его кабинете. Затем с улицы донёсся гул отъезжающих в сторону въездных ворот. Через несколько секунд гул повторился – ворота закрылись.

Ян спустился на первый этаж и прошёл в кухню. Через панорамные стёкла был виден серый кусок асфальта там, где ещё недавно стояла машина жены.

«Вот и всё, – подумал Ян, – поговорили. Но расставание действительно получилось довольно нелепым. Выяснить ничего толком не удалось. Страхи у неё какие-то…».

До вчерашнего дня Ян считал, что в его жизни всё складывается отлично. Мелкие проблемы на работе с учётом размера организации иногда возникали, но серьёзных неприятностей он, как матёрый волк оптовой торговли, успешно избегал. Ему было чем гордиться. Начав двадцать лет назад с перегонки машин, близко познакомившись с околокриминальным, а зачастую и самым что ни на есть криминальным миром, он сумел успешно выплыть и построить образцовый бизнес. Полторы сотни филиалов по всей стране, прямые контракты с крупнейшими производителями запчастей, практически при каждом филиале автомастерская и шиномонтаж, и большинство – в собственных помещениях. Доходы позволяли не только удовлетворять все желания, но и заниматься благотворительностью. Ян финансировал ремонт в принадлежащем муниципалитету здании, где молодые ребята занимались единоборствами. В прошлом году построил спортивную площадку в школе сына. За три летних месяца вытоптанный грунтовый пятачок нанятая им бригада строителей превратила в образцовый стадион с беговыми дорожками, отличным освещением и трибуной на двести пятьдесят мест. Без ложной скромности – успехи впечатляющие.

Дома тоже всё как будто гладко. Сын учится. Хуже, чем год или два назад, но, что называется, родителей к директору не вызывают. Жена занята хозяйством. То есть, дав задание приходящей помощнице, посещает спа-процедуры, спортивный клуб, солярий и косметолога.

Ян включил автоматическую кофемашину, выбрал эспрессо и, глядя как две вспененные шоколадные нити побежали в чашку, мысленно продолжил разговор с уехавшей супругой:

«Какие страхи? Чего бояться? Зачем бежать к какому-то непонятному Арману? Счастья искать? Почему не быть счастливой здесь? Я же вот всем доволен. Может быть, не хлопаю в ладоши, как полоумный, и не пою в ванной по утрам, но поводов для жалоб нет. Все свои обязанности выполняю».

Тут в памяти всплыли слова Марины про долги и обязанности. Ян поморщился: «Что же? Я мужчина. У меня есть обязанности. Я должен их выполнять. Счастлив ли я? Странный вопрос… Как это оценить? Ведь никакой счастливологии же нет. Счастье для каждого своё. Только сам можешь решить… Или не можешь? Смешно сказать. Мне каждую неделю звонят в офис разные прохвосты и предлагают семинары для сотрудников. Клянутся обучить и продажников, и закупщиков, и рекламщиков. Но ни раньше, ни сейчас никто не предлагает научить, как быть счастливым, как выбрать женщину, как сына правильно воспитать. И в школе этому не учили, и в институте…».

Мужчина ещё раз глянул в окно. Вдоль стоянки зеленели туи – высокие и толстые, как бояре в шубах. Ветер на улице усилился. Верхушки четырёхметровых деревьев качало. Над ними по небу тянуло облака – сероватые, длинные и узкие, как стальные лезвия. Соседский клён, трепеща, тянул через забор свои листья-ладони. Пятипалые лапки истерично метались из стороны в сторону: нет – нет – нет – нет. Сердце снова прихватило.

Но если уж Ян что и не любил больше, чем ветер, так это истеричность. Кроме того, ведь для решения любой жизненной проблемы давно придумано отличное средство – работа. Хмуро посмотрев на дрожащее дерево, он решил: «Поеду в офис, поговорю с Семёном».

Семён Петрович Колядин – первый заместитель генерального директора закрытого акционерного общества «Главный ресурс», то есть первый заместитель самого Яна, был его наиболее доверенным лицом в деловых вопросах. Прекрасный организатор, он принял на себя заботу о тысяче мелких и не очень мелких дел. Ян не мог нарадоваться своей кадровой удаче. И эту радость легко понять, если вспомнить, как в первые годы директор в одиночку работал почти круглосуточно. Телефон вообще не замолкал. Яну хотелось быстрого развития, но двигаться вперед удавалось, лишь вытягивая ноги из болотной жижи бюрократических проблем: налоговых, бухгалтерских, трудовых и административных. Это ужасно раздражало. Он, как поджарый охотничий пёс, готов броситься и поймать жирную добычу, а его хватают то за ухо, то за холку, то за хвост и не дают бежать.

Наконец случайно, в книжном магазине, он познакомился с Семёном. Яну понравилось название одной книги, отражавшее его понимание системного характера проблем в бизнесе. Но единственный имевшийся в продаже экземпляр был уже отложен для другого покупателя. Спустя минуту этот покупатель подошёл. Ян разговорился с ним, и через две недели Семён, уволившись из логистической фирмы, перешёл на работу к Яну.

Краснодипломник, кандидат технических наук, он обладал даром наводить порядок. В его руках, словно от взмаха палочки феи-крёстной, любая корпоративная тыква с мышами превращалась в сверкающую карету и грациозных, послушных, быстрых коней. Первые годы совместной работы Ян плодил десятки тыкв, а Семён лепил из них филиалы. Постепенно его дотошность, стремление всё упорядочить, осметить и запроцедурить передались и Яну. Семён же, в свою очередь, воспринял от начальника уверенность, напористость, готовность к риску. Выравнявшись таким образом, они недолгое время работали в паре. Однако двухголовая структура на пользу бизнесу не шла, и Ян вернул первоначальное положение: оставил за собой вопросы стратегического развития, а текущие хлопоты закрепил за Семёном, что того и устраивало как нельзя лучше. В результате этих манёвров у директора освободилось огромное количество времени. Звонки по работе поступали редко – только если заместитель хотел посоветоваться по наиболее важным вопросам.

Вот и этим утром Яна, владевшего сотнями магазинов и автомастерских, собственника тысяч квадратных метров прекрасной недвижимости, человека, подписывающего контракты на миллионы долларов, не беспокоил никто.

Забыв про остывший кофе, он поднялся на второй этаж, прошёл в ванную, ещё раз умылся и сбрил колючую щетину. Потом надел свежую белую рубашку и тёмно-синий костюм, вышел из дома, сел в автомобиль и отправился в офис.

Поездка заняла всего десять минут. Во-первых, дорога была свободной: утренние пробки уже закончились, во-вторых, ехать совсем не далеко. Два года назад Ян выкупил для офиса здание в центре города. В старинном особняке располагалось пятнадцать кабинетов и четыре офиса открытого типа.

Заехав во внутренний двор, Ян поздоровался с охранником, прошёл через фойе и поднялся в свой кабинет на втором этаже. До покупки здания он относился к рабочему месту без претензий. Бизнес быстро рос, часто приходилось переезжать из одного арендованного помещения в другое, поэтому наладить быт по-настоящему не получалось. Но в этом особняке Ян решил остановиться надолго. Для зонирования пространства и подготовки дизайн-проекта проводили конкурс. Выиграло его московское архитектурное бюро, которое в конечном итоге сделало весь офис под ключ. Кабинет генерального директора, занимающий треть этажа, был выполнен в классическом стиле: стены обшиты деревом, изготовлена на заказ дубовая мебель, на высоких окнах – тёмно-зелёные тяжёлые портьеры.

В приёмной, за широким письменным столом, сидит милая девушка Мила и гипнотизирует дисплей. Лица секретарши не видно. Из-за белого корпуса монитора выглядывают лишь убранные в хвост, блестящие волосы. При появлении начальника служебно-озабоченные глаза Людмилы вынырнули из-за экрана, словно из окопа:

– Доброе утро, Ян Иннокентиевич. Нужно что-нибудь?

Ян вспомнил про оставшийся дома кофе:

– Двойной эспрессо и пригласи Семёна Петровича.

Кофе и заместитель прибыли одновременно. Ян уселся в кожаное кресло в углу и поставил чашку на маленький стеклянный столик с изящными гнутыми ножками. Семён расположился в соседнем кресле. Обычно Ян принимал посетителей за письменным столом, сидя на своём тёмно-коричневом массивном троне, а пришедшие рассаживались за длинным приставным столиком – боком к хозяину кабинета. Чтобы видеть собеседника, они поворачивали голову, потом сгибали шею, а устав, облокачивались на стол, словно в поклоне. Рассадка давала им почувствовать, что они отнимают время у чрезвычайно серьёзного и влиятельного лица. В общении с крупными поставщиками и ключевыми сотрудниками этот психологический трюк очень помогал. Требовать денег у большого человека как-то неудобно. Многие подчинённые, приходившие рассказать о своих карьерных амбициях и поставить вопрос ребром, благоговейно выслушивали монолог шефа о проблемах и перманентном финансовом кризисе, ощущали причастность к чему-то очень важному и уходили вполне удовлетворёнными.

Однако с Семёном, своей правой рукой, демонстрировать значительность Яну смысла не было.

Заместитель – упитанный мужчина тридцати семи лет с маленькими умными глазами за прозрачными овалами очков – спокойно и выжидающе смотрел, как Ян отпил полпорции кофе, покрутил чашку в руках, вернул её на стол, потёр ладонями лицо.

Чёткость мыслительного процесса не возвращалась. Наоборот, мозг словно превращался в вату и захватывал мохнатыми лапками любую свежую мысль. Поэтому первая реплика получилась не очень свежей, а банальной и даже жалкой.

– От меня жена ушла.

Семён некоторое время обдумывал полученную информацию, затем поднял брови в вежливом удивлении.

Ян подождал немного. Он не распространялся о своих семейных делах на работе, поэтому природа удивления собеседника была не вполне понятна: то ли он удивился откровенности шефа, то ли факту ухода его жены.

– Вчера вечером я телефон перепутал. Вообще, у неё белый чехол, так что перепутать невозможно. Но тут она чехол сняла – может, поменять хотела или порвала. Не знаю. Звонок у нас одинаковый. Одним словом, взял трубку и даже не посмотрел, кто звонит. Только к уху приложил – завыл какой-то грузин. Рта мне открыть не дал. Рассказывал, как он меня любит, требовал прекратить двойную жизнь и уйти к нему.

Ян невесело усмехнулся:

– Теперь вот думаю: уходить к нему или нет? Ты как считаешь?

Лицо Семёна приняло сочувственное выражение. Он посопел носом, а затем протянул:

– Да-а-а… Вот так вот, пожалуйста… И почему? Не понятно.

Директор скривился, вспомнив о дурацкой особенности заместителя. Любые эмоциональные паузы в беседе тот наполнял довольно бессмысленным набором слов. Причём ясно было, что этот набор возникает и воспроизводится как бы сам собой, без усилий и осмысления. Работе это совершенно не мешало. Свои обязанности Семён знал и исполнял на отлично: деловито, собранно и без лишней болтовни. Вообще, в коллективе пустой трёп не поощрялся. Но иногда, на корпоративах, разговоры выходили за рамки качества продукции и объёма продаж. Выпив, кто-то рассказывал об успехах, а кто-то, чаще всего сотрудницы бухгалтерии, делился проблемами и переживаниями. В прошлом году, после трёх порций виски по случаю Дня защитника Отечества, главный бухгалтер Галина Сергеевна даже разрыдалась. Как выяснилось, накануне у неё умер кот. Она всем совала в нос свой телефон с фотографиями покойного питомца. Раскормлен он был до невероятных размеров и напоминал рыжую волосатую сардельку. Галина Сергеевна, тяжело вздыхая, рассказала о долгой и безрезультатной борьбе с многочисленными заболеваниями кота и о его тихой кончине. Высказать разумное замечание: «жрать надо меньше» никто из присутствующих не решился. Зато все защитники Отечества, испытывавшие к главному бухгалтеру характерно-смешанные чувства лёгкого подобострастия и глубинной неприязни, начали давить из себя слова поддержки. Когда очередь посочувствовать дошла до Семёна, он выразился примерно так же, как и сегодня: «Да-а… Ну что же… Почему же так произошло? Не понимаю».

Мысль о том, что семейные проблемы начальника стоят для Семёна в одном ряду с дохлым, ожиревшим котом-инвалидом, вызвала раздражение. Ян отвернулся от заместителя, облокотился на колени, опустил лицо. Нижняя челюсть непроизвольно выдвинулась вперёд и заходила из стороны в сторону, будто перепиливая палку. Вежливо-участливое лицо Семёна стало смущённым. Он откашлялся, прочищая горло, и неуверенно заговорил:

– Ян Иннокентиевич, даже не знаю, что и сказать. На кого угодно, а на Марину Сергеевну никогда бы не подумал…

Но начальник его уже не слушал. Продолжать беседу он не хотел и чувствовал себя ослом: «С чего нужно было откровенничать? Да ещё с этим Семёном? Работает он хорошо, ну и пусть работает. И Марина ещё зачислила меня в эмоциональные тупицы. Ей бы надо с Сёмой пообщаться. Тогда бы поняла, насколько я душевный человек. Хотя нет, лучше не надо. Она и сейчас считает своего грузина, или кто он там, королём чувствительности, а после беседы с Семёном вообще определит его в святые».

Заместитель в это время окончил короткую речь в поддержку шефа очередной пустопорожней фразой: «Почему же она так с вами? Не знаю, не понимаю».

Такие шаблонные заготовки Семёна раньше забавляли Яна, и некоторые из них он в шутку даже использовал в разговорах с сыном. Рома после этого всегда немного замыкался, с вопросами подходил реже, а в конечном итоге и вовсе перестал. Теперь ясно, почему.

Захотелось срочно поменять тему, свернуть этот нелепый разговор, а ещё лучше – стереть его из памяти Семёна:

– Ты сам-то чем занимаешься? Явился ко мне очень шустро. Дел никаких нет?

Не привыкший к выволочкам заместитель растерянно моргнул:

– Ян Иннокентиевич, я отчёты менеджеров филиалов заслушивал. Как Мила позвонила – прервался и к вам.

Начальник деланно нахмурился:

– Ну, филиалы забрасывать не надо. Если сел заслушивать, так уж и заслушал бы до конца. Как у нас ситуация? Новую партию по магазинам всю распределили? Есть уже данные по спросу?

Смущение исчезло с лица Семёна. Умно поблёскивая стёклами очков, он раскрыл свой кожаный ежедневник и начал сыпать цифрами. Чётко доложил об объёмах товара, поставленного в каждый из округов, о четырёх филиалах, куда новую продукцию ещё не привезли, о мерах, принятых для решения проблем, об уровне спроса в магазинах и предложениях по активизации продаж. Ещё вчера такой развёрнутый и дельный доклад, явно свидетельствующий о полной вовлечённости заместителя во все бизнес-процессы, вызвал бы искреннюю улыбку. Ян любил хорошо сделанную работу. Но сегодня он лишь задумчиво покивал:

– Ладно, Семён Петрович, всё понятно. Давай, продолжай совещание с филиалами. Не нужно их расхолаживать.

Довольный окончанием странной беседы, Семён быстро поднялся, постоял, раздумывая, не сказать ли ещё несколько слов поддержки, но, не отыскав таких слов, только вздохнул и вышел из кабинета.

Ян допил кофе. Бодрости не прибавилось. Наоборот, ватность мозга уверенно прогрессировала. Хотелось встряхнуться, потрясти головой, прийти в себя. Он подумал, не позвонить ли тренеру по боксу. «Попробую договориться на внеплановое занятие. Пропущу в лоб пару прямых, может быть, и мозги на место встанут», – решил он и достал мобильный телефон. Но от нажатия на кнопку аппарат не включился. На экране слабо моргнул красноватый значок батарейки, перерезанный тонкой линией.

«Чёрт, забыл вчера зарядить. Хотя чем в гостинице я должен был его заряжать, – выругался про себя Ян и в очередной раз решил при покупке телефона руководствоваться не имиджем, а ёмкостью аккумулятора. – Интересно, сколько я уже без связи? Может, звонил кто-то?».

Впрочем, внутренний голос без всяких сомнений утверждал, что никаких важных звонков он не пропустил. Жена с сыном съехали из дома, и обрывать ему телефон у них причин нет. Тесть, даже если и в курсе произошедшего, вмешиваться не будет. Тёща… Да, она будет вмешиваться точно. Но с ней Ян и сам разговаривать не хотел.

Он подошёл к своему рабочему столу и снял трубку стационарного городского телефона. Прищурился, вспоминая цифры. Замечательная память хранила все нужные ему номера лучше, чем любая записная книжка. Представив изображение дисплея своего мобильника с контактом тренера, Ян начал крутить диск ретроаппарата. Несколько секунд трубка удивлённо шуршала, словно проверяя, правильно ли Ян набрал номер, затем щёлкнула и заговорила задумчивым электронным голосом: «Абонент временно недоступен, попробуйте позвонить позже». Видимо, тренер занимается. Когда он работает с особенно важными клиентами, вроде Яна, то телефон отключает.

Идею лечебного спарринга пришлось оставить.

Директор вышел в приёмную и отдал мобильник секретарше – зарядить.

– Люда, минут через пять, как только он отомрёт, включи и смотри: кто звонит. Если кто-нибудь важный, найди меня на территории. Я сейчас в организационный отдел, а потом на автобазу. Набери городской или отправь за мной кого-то из охраны.

Девушка открыла ящик стола и принялась распутывать зарядный провод, который, как тонкий белый червяк, петлями обмотался вокруг дырокола.

Не дожидаясь окончания этой борьбы, Ян по коридору направился к офису организационного отдела, привольно раскинувшемуся в центре этажа.

За стеклянной дверью хорошо просматривалось большое помещение, оформленное и зонированное в современном технологичном стиле. Вдоль стен – справа от входа и напротив него – смонтированы перегородки миниофисов. По центру – длинный овальный стол с эргономичными стульями. На стене – огромная магнитно-маркерная доска, исчерченная диаграммами и записями всех цветов радуги. У дальней стены, за импровизированной зелёной перегородкой из высаженных в кадки растений, расположился символ заботы о сотрудниках отдела – уютный уголок отдыха и релаксации. Вокруг небольшого фонтанчика расставлены четыре массажных кресла, на их подлокотниках – беспроводные мониторные наушники: можно слушать звуки природы или медитативные практики, либо вовсе белый шум. На полу – два мягких кресла-мешка, а перед ними – широкоформатный экран и новейшая Play Station. Плитка идеально имитирует дерево. Ян хотел постелить настоящий массив и добавить системы увлажнения, очистки и ароматизации воздуха, но начальник отдела убедил, что это лишние траты. Как выяснилось, он был совершенно прав. Массажные кресла с момента установки стояли не подключенными. Специально вмонтированные в пол розетки сиротливо взирали на скрученные в ковбойские лассо провода со штекерами. Соединять их никто не желал. Ни монитор, ни тем более игровую приставку ни разу не включали. Уголок релаксации получился очень дорогой, но необитаемой территорией.

Организационный отдел был у Яна самым любимым. Сотрудников для него он согласовывал лично после тщательной проверки и длительной стажировки у Семёна. Трудно представить, как он более десяти лет обходился без этой структуры. Отборные, высоколобые труженики выполняли в фирме ту же функцию, что и антивирусная программа на компьютере. Они анализировали входящую и исходящую информацию, постоянно сканировали состояние бизнес-процессов, выявляли узкие места, описывали новые процедуры, корректировали старые, готовили регламенты, вносили в них изменения, постоянно дорабатывали и совершенствовали систему электронного взаимодействия.

Каждый член этой команды был на вес золота. Казалось, у них вообще нет недостатков. Под пристальным взглядом начальника – Петра Антоновича Курченко – они работали с утра до вечера – деловито, без суеты, но и без перекуров.

Осматривая офис отдела, Ян обычно испытывал двойственные чувства: с одной стороны, обидно – сделал для своих протеже комнату отдыха, а они не пользуются, с другой – гордость – как это ему удалось набрать таких бойцов-киборгов: серьёзные, собранные, профессиональные, бесстрастные, интеллигентные лица. И отдых им не нужен, и релаксировать они не хотят.

Но сегодня, наблюдая привычную картину, Ян никакой гордости не ощущал. Очкастые, лишённые эмоций физиономии, скупые движения и полученная долгой селекцией роботизированность почему-то вызвали раздражение.

«Этих парней тоже не мешало бы моей блудной жене показать. На их фоне даже Семён выглядит пылким юношей», – подумал Ян.

Получалось, что директор едва ли не самый человечный обитатель конторы. Тут бы радоваться надо. Однако большой радости не случилось. Ведь если ты такой чувствительный душка, то почему вокруг тебя одни истуканы?

Постояв немного у двери, Ян, вопреки обыкновению, не зашёл в отдел, а спустился по лестнице и покинул здание.

Небольшой внутренний дворик упирался в глухой трёхметровый бетонный забор с выкрашенной в серый цвет дверью. Когда директор приблизился к ней, магнитный замок зажужжал и оттолкнул металлическое полотно – это охранник, просматривающий камеры наблюдения, увидел начальство и не стал дожидаться звонка.

В прошлом за дверью была промзона, но Ян выкупил её вместе с офисом и переоборудовал под складские нужды. Сейчас на асфальтированной площадке справа стояли шесть фур, ожидавших выгрузки и погрузки, а слева толстыми длинными серыми гусеницами растянулись крытые металлом ангары.

Погода на улице всё ухудшалась. Холодные порывы ветра толкали то в лицо, то в бок, словно дующий не мог определиться, в какую сторону направить путника.

Придерживая руками борта пиджака и ощущая в груди знакомое напряжение, Ян упрямо двинулся к зажатому между ангарами приземистому зданию транспортного отдела. В ватной голове появлялись и исчезали мысли: «Зачем я туда иду? Знаю же, что у Кузьмича всё в порядке. Да и Семён наверняка с утра уже здесь был».

Следом возник образ Марины. Словно пузыри газировки начали всплывать её слова. Словно их короткий утренний разговор не закончился, а как электрический насос выкачивал силы и энергию. Привычное стало чужим. Приятное и ещё недавно желанное – пресным. Голова гудела, будто колокол.

В этот момент генерального директора так сильно толкнули, что он отлетел на метр влево и лишь чудом не упал. В полном недоумении Ян обернулся и увидел перед собой кабину грузовика. Машина с шипением замерла на месте. Водительская дверь приоткрылась и из салона выглянула круглая, короткостриженая голова с красным, в оспинах, лицом, поросячьими глазками и маленьким безгубым ртом.

Рот этот гнусаво процедил:

– Откуда ты, на хер, здесь взялся? Не видишь, машины на загрузку идут? Чуть не придавил тебя, планктон ты офисный.

Речь шофёра произвела на Яна магическое воздействие. Удивление и боль от внезапного толчка исчезли, а бродившее внутри, словно брага, раздражение вспенилось и заполнило всё тело. Вату из головы сдуло. Мозг заработал как у терминатора, фиксируя малейшее движение стриженого нахала. Плечи и шея одеревенели. Ближайшей мишенью оказалась по-хозяйски выдвинутая из кабины левая нога. Ян вцепился в неё около щиколотки и резко дёрнул. Водитель тряпичной куклой вывалился на асфальт.

Впечатывая кулак в хамское, глумливое лицо с мелкими, будто стёртыми чертами, Ян видел, как выражение злого недовольства сменяется на нём гримасой страха. Лёжа на спине, грубиян пытался обороняться, махал запачканными маслянистой грязью ладонями, но попасть в противника не мог. К тому же прибыло подкрепление. Со стороны складов, тяжело дыша, подбежал Иван Кузьмич Ломов – грузный, всегда сердитый начальник транспортного отдела. Без лишних разговоров он всадил нос своего правого ботинка под рёбра водителю. Тот взвизгнул и сжался. Из приоткрытого рта вместе с тягучей розовой ниткой слюны вывалилась стальная коронка.

Вид скорчившегося на земле человека сразу остудил Яна. Было понятно, что он перестарался. Поучить хама, конечно, следовало, но зубы выбивать – уже перебор. Он быстро поднялся и оттеснил своего помощника, который примеривался для второго пинка.

– Всё, Кузьмич, всё. Брейк. Хватит с него.

Здоровяк оскалился на лежавшего:

– Ты! Чёрт ты, безмозглый! Как там тебя? Степан? Степан – болван! Какого лешего Васильев тебя притащил? Ты мне здесь директора давить будешь? Азарта в жизни тебе, гад, мало?

Водитель, кряхтя, сел на корточки. Кузьмич распалился и сделал попытку дотянуться до него левой ногой, но Ян тряхнул непрошеного защитника за плечи, тот потерял равновесие и сам чуть не упал. Впрочем, ответственность за это происшествие он также возложил на Степана:

– Пошёл вон отсюда. Машину загоняй в ангар и рысью в кадры, забирать свои вонючие документы. Вернусь, чтобы духу твоего не было. А то по-настоящему получишь.

Степан тыльной стороной ладони размазал кровь по разбитому рту. Его глаза лихорадочно бегали из стороны в сторону, будто высматривая камень или палку. Не увидев ничего подходящего, он что-то зло прошипел и, держась за бок, полез обратно в кабину.

Странно, что Ян, наблюдавший эту картину, не почувствовал опасности. Начальник же цеха на водителя вовсе не смотрел. Он думал, как объяснить директору всё произошедшее.

Заревел мотор, и грузовик, резко рванув с места, потащил длинный тёмно-серый тентованный прицеп к ангару.

Кузьмич, отдуваясь, забурчал:

– Ян Иннокентиевич, этого болвана только сегодня мне привели. Карагозин на даче крышу перекрывал, свалился и сломал бедро. Говорят, со смещением. Я попросил ребят подыскать кого-то временно на его место. Вот Васильев и удружил – привёл этого дурака. Брат его жены. Тёща попросила пристроить хоть бы куда. Мне-то он сразу не понравился: молчит всё и зыркает зло. Но люди разные. Я подумал: посмотрю сегодня-завтра и решу. Сейчас-то понятно: гнать его в шею и без всяких разговоров.

Ян видел, что у Кузьмича в такт речи шевелятся чёрные с сединой усы, но смысл слов почему-то ускользал. Приступ бешенства словно выжег в нём последние эмоции. Внутри была пустота: ни утренней апатии, ни раздражения от беседы с женой, с сыном и с Семёном, ни злости на этого горе-шофёра, вообще ничего. Он ощутил себя пустой оболочкой, набором принадлежностей: кожи, мышц, связок, костей, хрящей и желёз, лишённой чувств и желаний.

В этот момент Кузьмич замолчал и удивлённо перевёл взгляд за плечо Яна. Отёчное, щекастое лицо мужика в одно мгновение посерело. Шумно втянув воздух, он перекошенным ртом глухо и страшно заорал:

– Куда?!

Вопль вывел Яна из оцепенения. Повернув голову, он краем глаза увидел, что на них с Кузьмичом, разгоняясь, надвигается фура. За ветровым стеклом, над дугой руля видно было застывшее маской злое, красное лицо водителя. Под кожей тощей шеи отчётливо проступили жилы. Машина ревела. Хромированная решётка радиатора растягивалась, заполняя весь горизонт.

Первой в голову Яна пришла мысль, что тяжёлый, запыхавшийся Кузьмич увернуться от удара не сможет. Эта мысль породила действие. Быстрым, наработанным в зале движением Ян сильно толкнул усача в грудь, отбросив из опасной зоны. Фиксируя взглядом падающее на спину тело в спецовке, он вспомнил, как неделю назад Кузьмич хвастался рождением внуков-двойняшек, и Ян даже начал формулировать вторую мысль о том, что старый ворчун по-своему счастлив, он умеет радоваться и ему есть для чего жить, а сам он…

Но тут фура подлетела и, шумно выдохнув, боднула Яна горячим стальным носом. Додумать он не успел. Сорвался и полетел, будто в пропасть.

Глава 2, с которой всё началось

В детстве Ян много читал. Ему нравились и приключенческие книги, и фантастика, и детективы, и рассказы о животных. Но особой страстью были книги о путешествиях. Их Ян перечитывал по несколько раз. Среди букашек чёрных букв на пахучих, чуть шершавых страницах он видел причудливый мир амазонского леса, бескрайний простор африканской саванны и зеркальную гладь великого океана.

Лежа ночью в своей кровати, когда сон не шёл, Ян воскрешал в памяти полюбившиеся фрагменты текста, а потом будто сам погружался в сюжет. Сжав винтовку, брёл по пояс в высокой траве или беседовал у костра с туземными проводниками под жутковатый шум ночных джунглей. Белёный потолок с разводами – следами потопа, случившегося у соседей-алкоголиков, заменял полотно киноэкрана. Перед глазами Яна округлые серые линии превращались в русла рек, а потрескавшаяся и отслоившаяся побелка – в горные хребты и отвесные прибрежные скалы.

Он столько сотен часов смотрел воображаемые фильмы на этом воображаемом экране, что, увидев перед собой знакомые контуры, не удивился. Ян знал, что перед смертью человек мысленным взором охватывает все прожитые годы. Многотонный грузовик с прицепом, разумеется, раздавил его, как комара. Но голова, видимо, под колёса не попала, и мозг, искря последними импульсами, даёт ему возможность ещё раз вернуться в самые счастливые минуты.

От воспоминаний о том, как здорово было представлять себя отважным исследователем, охотником, морским волком, чувствовать, что прекрасная, интересная жизнь ждёт впереди, сделалось паршиво. Ян отстранённо, будто оценивая работу старательного, но невезучего сотрудника, размышлял: «Как в детстве много всего было в душе и как мало осталось там теперь. Внешне сплошной успешный успех, а чуть копни – и пустота. И ожидает теперь только могила. И на похоронах никто особенно горевать не станет. Партнёры озаботятся поиском новых поставщиков, родственники – дележом наследства, жена уже ушла, сын отвернулся. Какое уж тут счастье…».

Непрошеная, одинокая капля сползла из уголка правого глаза, прочертила ломаную линию через висок и упала в ушную раковину. Ухо нестерпимо зачесалось. Вынырнув из потока воспоминаний и грустных мыслей, Ян потёр его, потом приложил ладонь и резко отдёрнул, стараясь вычистить слуховой канал. Зуд прекратился, но сами манипуляции показались неуместными и странными. Перед уходом в небытие лучше бы вспомнить первые весёлые бизнес-авантюры с Ренатом, совместные их похождения по женской половине университетского общежития, пару-тройку выигранных у серьёзных противников спаррингов, а он вынужден вантузом работать, слёзы из ушей откачивать.

Умирающий недовольно нахмурился, улёгся ровно и приготовился досмотреть положенные ему по статусу видения. Однако разводы на потолке в свете уличных фонарей серели неподвижно и сменяться новыми картинками не желали. Мысли опять вернулись к правому уху. Ян отчётливо ощущал, что одна ушная раковина увлажнена, а вторая – совершенно сухая. Это наблюдение повлекло странный эффект – защекотало в переносице, сильнее, сильнее, сильнее… Ян сел, громко чихнул, после чего, как всякий воспитанный человек, пожелал себе: «Будь здоров».

Но внезапный чих не только одолел щекотку в носу, но и стряхнул весь философский настрой, направив мысли в практическое русло.

«Стоп, стоп, стоп, – вскинулся Ян, – какое, к чёрту, «будь здоров»? Меня же психованный Степан на «Фредлайнере» в асфальт укатал. Здоров я быть никак не могу. И что я делаю в квартире родителей? Впал в кому, а они забрали к себе, чтобы ухаживать? Понятно, что Марина с чувствительным Арманом со мной возиться не стали. Им не до меня. Но есть же специальные заведения: в Германии, в Швейцарии… На мои деньги можно не только пожизненно там содержать в идеальных условиях с сиделкой топ-моделью, но и весь санаторий выкупить. Кто позволил притащить бесчувственного, искалеченного миллионера в эту комнатёнку? Что с фирмой произошло? Рейдеры захватили? Родителей не допустили к управлению, обанкротили, вывели активы? Семён бы не позволил. Он не мог! Или… мог?».

Тут вспомнился последний разговор с заместителем, его ужасная толстокожесть и равнодушие к личным проблемам директора. Ян скрипнул зубами: «Неужели кинул?! Ну, Сёма, держись. Я тебя, толстун неблагодарный, достану. Ты, наверное, уже в мой кабинет перебрался. Ну что же, там я с тобой и разделаюсь!».

Ян заклокотал горлом, но получилось не грозно, а несколько визгливо, будто из полена выдернули тонкое полотно застрявшей пилки. Он поморщился: «Наверное, пока я в коме лежал, связки ослабли. Теперь придётся заново учиться говорить, а может быть, и ходить». И тут же, словно обухом по голове, ударил страшный вопрос: «А ноги-то у меня есть? Я вообще ходить смогу?». Похолодев и внутренне сжавшись от мрачного предчувствия, Ян резко откинул одеяло. С облегчением улыбнулся. Ноги были на месте. Исхудали, конечно, палки какие-то синюшные, а не ноги. Ни наработанных годами тренировок мускулов, ни загорелой кожи. Да что там, даже волос почти нет. Радость обретения ног поугасла от их заморённого вида. Дальнейший беглый осмотр тела утешения тоже не добавил: руки тонкие, а живот и бока выпирают подкожным жиром. Ян едва сдержал ругательства: «Столько лет каждый день по полтора часа потеть в спортзале, вылепить из себя атлета и в один миг всё потерять». В детстве он был полноват, и об этом периоде остались самые неприятные воспоминания. Только сейчас было не до них. Требовалось срочно разобраться, что произошло. Да и потом, сидя на пятой точке, мышцы не накачаешь.

Свесив ноги с кровати, Ян поставил стопы на потёртый шерстяной ковёр. Ворсинки приятно покалывали кожу.

«Что ж, чувствительность сохранена, значит – ничего страшного. Попробую встать», – решил он, оттолкнулся от матраса и осторожно выпрямился. Ноги держали. Покрутил головой, туловищем, плечами. Все суставы двигались без напряжения, ничего не кололо, не ныло, не тянуло. Более того, в теле ощущалась странная лёгкость. Обычно с утра после ночного сна у него затекала шея, случалось, беспокоила повреждённая на тренировке стопа, да и вообще, тело просыпалось скованным. Для нормального самочувствия всегда нужно было расходиться, разогреться. А тут неизвестно сколько недель, месяцев или, может быть, лет провел на лежанке, а очнувшись – словно заново родился. Будто каждую мышцу, каждую связку размяли, смазали, настроили самым лучшим образом.

«Видимо, массаж делали, – решил про себя Ян. – Слава Богу, на это денег хватило. Массаж и покой творят чудеса». Удивляясь и радуясь своей подвижности, он повернулся, шагнул, уперся в высокий лакированный платяной шкаф, повернул обратно, сделал ещё четыре шага и вплотную приблизился к стоящему у окна письменному столу со сложенными стопкой книгами и тетрадями. Здесь, благодаря свету уличных фонарей, Ян рассмотрел единственный предмет одежды, имевшийся на его замечательно подвижном теле – серые семейные трусы противоестественно большого размера. Ткань хлипкая, не эластичная. Впечатление такое, что сшили их из старой, застиранной простыни и вставили самую дешёвую бельевую резинку. Может, для лежачих больных так и нужно, Ян точно не знал. Но человеку, уже много лет подбирающему гардероб, в том числе нижнее бельё, в Италии, осведомлённому, сколько хлопка, эластана и модала должно быть в правильном изделии, фланировать в такой рогожке не очень приятно.

Он осмотрелся в поисках другой одежды. Трусы-парашюты хотелось сменить на привычные боксеры. Да и свежо было в комнате. От щелястой деревянной оконной рамы тянуло холодом. Не мешало накинуть что-то более существенное: домашний костюм или хотя бы штаны и свитер.

К сожалению, ни костюма, ни штанов нигде вокруг не отыскалось. Зато нашлось нечто другое: совершенно неожиданное и пугающее, заставившее Яна забыть и о качестве нижнего белья, и о пользе массажа, и о подвижности суставов.

На стене висел плакат. Вырванный из журнала, тонкий, с полосой по месту сгиба лист глянцевой бумаги, а на нём – улыбающийся супер-герой – весёлая рептилия, пучащая большие круглые глаза сквозь прорези в сиреневой повязке. На жёлтом животе – кубики пресса, в правой лапе с неестественно толстыми морщинистыми зелёными пальцами – длинная деревянная палка.

– Донателло, – выдохнул Ян. В голове закружился калейдоскоп канувших в далёкое прошлое событий. Тут был и дед – директор химического комбината Вячеслав Иванович Савенков, вернувшийся из своей последней командировки и вручивший Яну большой красочный комикс про черепашек-ниндзя. Вскоре после этого дед заболел пневмонией и умер – похороны – и дальше – одна беда за другой. В тот период Ян часто оставался один и по много раз перелистывал журнал, который казался единственным ярким пятном на блекнущей картине еще недавно вполне сносной жизни. Он наизусть запомнил весь сюжет: и козни злодея, и смелые подвиги черепах. Пёстрые страницы постепенно растрепались. Тогда Ян аккуратно разогнул металлические скобы, вытащил из середины журнала лист-плакат и наклеил его на стену.

Все тогда что-то наклеивали, в зависимости от возраста и вкуса: музыкальных исполнителей, культуристов, каратистов, Никиту Михалкова в белой шляпе. Ян вот налепил черепаху. Не то чтобы он сильно увлекался комиксами, да и фанатом квартета рептилий не был, просто с тех пор у него началась другая жизнь. Будто детство, спокойное, радостное, беззаботное, закончилось, а на память о нём остался только этот потрёпанный листок.

Впрочем, мистический ужас вызвала не весёлая черепашка и не качество плаката. Вся штука в том, что повесил его Ян почти тридцать лет назад. Плакат благополучно выцветал от солнечных лучей, пока его владелец не съехал от родителей. Дальнейшая судьба бумажной черепахи была не известна. Но в комнате с тех пор уже дважды делали ремонт, а затем мать с отцом и вовсе переехали в другой район – в центр города. По просьбе матери он сам купил для них отличную квартиру в новом клубном доме.

«Значит, мой первый вопрос не совсем верен, – ошарашенно глядя на плакат, понял Ян, – правильнее поинтересоваться: что я делаю в бывшей квартире моих родителей, которую уже десять лет как продали неизвестно кому? Откуда в этой проданной неизвестно кому квартире мой старый плакат? Как появились на стенах древние бумажные обои, налепленные, вероятно, ещё при постройке дома? И в итоге нужно обязательно спросить: что за чертовщина здесь происходит? Это ад, что ли, такой? Я навечно стану толстым подростком, буду украдкой, чтобы не попадаться на глаза местной шпане, пробираться в школу, а после уроков до ночи сидеть над учебниками?». Следует признать, что, несмотря на шоковое состояние, вопросы он формулировал верно. Только задать их было пока некому.

Ян автоматически повернулся и посмотрел в дальний левый угол комнаты, где между стеной и шкафом белела деревянная дверь. Очевидно, ответы следовало искать именно за ней.

Ощущая холодок вдоль позвоночника, он направился к выходу, но в этот момент за дверью раздался шум. Ян остановился и весь обратился в слух. Он различил шуршание, словно по ворсистой поверхности провели палкой. Затем отчётливо донеслись звуки шагов. Кто-то шлёпал босыми ступнями по линолеуму. Человек, если шагающее существо было человеком, прошёл мимо двери и дальше – вдоль стены комнаты. Донёсся характерный пластиковый щелчок. «Свет включили», – догадался Ян. Затем – ещё один щелчок, на этот раз металлический. Похоже, кто-то прошёл в ванную или туалет и запер дверь. Это предположение быстро подтвердилось рокочущим урчанием смыва унитаза. Щелчки – металлический и пластиковый – повторились, но уже в обратном порядке. Посетитель туалета зашлёпал назад. По пути он тихо и грустно вздохнул, словно недолгий поход причинил ему глубокие душевные страдания.

Услышав этот очень знакомый вздох, Ян ошеломлённо сел на край кровати, от чего ложе издало противный скрип.

Шлепки снаружи смолкли. Несколько секунд стояла полная тишина. Затем дверь медленно приоткрылась, и из проёма выглянула круглая курчавая голова. Её обладатель, близоруко щуря небольшие глаза, посмотрел на Яна, сидевшего молча и прямо, как индейский вождь.

Дверь открылась шире, и кудрявый посетитель нерешительно перебрался в комнату. На нём тоже были безразмерные семейные трусы. Только смотрелись они на полном теле визитёра более органично. Белый его живот, как дрожжевое тесто, нависал над резинкой трусов, плечи были скруглены вперёд, а шея согнута. Опущенные уголки глаз и губ придавали лицу мужчины беспричинно-горестное выражение.

Молчание затягивалось. Вошедший озадаченно поднял брови и тихо прошелестел:

– Ты чего не спишь, Янушка?

Тут Яну почудилось, что комната странным образом начала сжиматься и словно давить на него со всех сторон, в висках ломило, стало трудно дышать.

Дело в том, что последний раз своего отца он видел лет пять назад. Тогда тот тоже был грустным и одышливым, облысевшая макушка блестела, будто пасхальное яйцо, и лишь над ушами и на затылке вились жидкие, с проседью, кудри.

Вошедший же был и волосат, и не так обрюзг. Полный, не спортивный, но молодой ещё мужчина. «Ему, похоже, и сорока нет», – определил Ян. Тем не менее, это совершенно точно был его отец – Иннокентий Вячеславович Савенков – чудесно помолодевший, восстановивший шевелюру, перебравшийся зачем-то в старую квартиру и притащивший туда впавшего в кому сына…

И тут Ян понял, что случилось. Осознал не головой, а сердцем, кожей, поднявшимися дыбом волосами. Умом понять произошедшее было нельзя. Наоборот, разум, отказываясь верить глазам, с невероятной скоростью принялся накидывать новые и новые вопросы и цепляться за нелепые гипотезы. Но все они не имели смысла. А срочного решения требовал только один сугубо практический вопрос, стоявший прямо перед Яном: что отвечать этому отцу, который, по всей видимости, ровесник или даже несколько моложе, чем невесть откуда прилетевший сын?

Непонимание на лице Иннокентия Вячеславовича достигло степени болезненности.

Тогда Ян сглотнул и глухо, медленно, словно ощупью пробираясь по минному полю, проговорил:

– Не могу уснуть. Кошмар приснился, и такой реальный. Будто меня грузовиком раздавило.

Услышав это печальное сообщение, родитель понимающе закивал головой:

– Ну, сон и есть сон. Ты же видишь, что всё хорошо, ты жив и здоров. Ложился бы ещё поспать. Хоть в воскресенье выспись, а то скоро мать встанет, кашу сварит и хочешь не хочешь – поднимайся и иди завтракать. С ней не забалуешь.

Иннокентий Вячеславович захихикал, закряхтел и потрепал сына по голове.

Почувствовав прикосновение влажной ладони, Ян скривился и с трудом подавил желание оттолкнуть руку. Отец, не заметив этого, ухватил мальчика за предплечье, проводил в кровать, укрыл одеялом и вышел из комнаты.

Несколько минут Ян лежал без движения, словно окоченев.

Мысли то скакали, как обезьяны, то полностью замирали. Иногда казалось даже, что каждое полушарие мозга работает по отдельности. В одном прокручивались кадры из жизни уважаемого предпринимателя Яна Иннокентиевича, который лишь час назад обходил территорию своей преуспевающей фирмы, а в другом – пробуждались образы из детства. И эти образы были материальны. Ян вдруг вспомнил, как пахла пылью бордовая, во многих местах потёртая и порванная обивка его кровати. Он прижался лицом к невысокому бордюру и вдохнул. Запах тот же. Приложил ладонь к стене, медленно провел вправо-влево. Шершавые бумажные обои крошечными волосками цеплялись за кожу. Эти ощущения перепутать было невозможно. Совершенно точно, комната его. Все события вокруг развиваются в соответствии с законами физики, он не летает, не ходит по потолку, чувствует, слышит, видит. «Значит, я не сплю и не брежу», – констатировал про себя Ян. Для верности он сильно ущипнул себя за мочку уха и скривился от боли.

Сомнений не осталось: он каким-то мистическим образом очутился в прошлом – в своём собственном подростковом теле, в старой квартире родителей.

Стараясь двигаться тихо, Ян встал с кровати, подошёл к письменному столу и, наклонившись, посмотрел в окно. На заснеженной улице уже появились первые пешеходы. Большинство двигалось влево – в сторону рынка. «Надо полагать, уже утро, часов около семи. Продавцы идут к торговым рядам – чистить от наледи металлические прилавки, доставать из вагончиков и раскладывать товар», – решил Ян и удивился, насколько быстро окружающая обстановка перестраивала его мышление. Он оценивал ситуацию и делал выводы так, будто всё время находился в этой комнате, будто их не разделили десятки лет и тысячи событий, произошедших за эти годы. Ещё больше поражало то, что он может так вот спокойно поглядывать в окно на людей, которые уже давным-давно пришли на рынок, всё продали, ушли, уехали, а может быть и умерли. Но ведь этого совершенно не может быть.

Противоречие между реальностью и её принципиальной невозможностью начало формировать глубоко внутри сгусток энергии. Руки подрагивали. Напряжение требовало выхода. Хотелось бежать, бить, кричать. Усилием воли Ян заставил себя отодвинуть стул и сесть. Бежать некуда. Выскочить в трусах на улицу и требовать возвращения дома, машины и офиса – это прямой путь в дурдом. С таким же успехом можно рассказать отцу о том, что от удара грузовика он телепортировался из будущего и ему самому почти сорок лет.

Нужно было срочно привести мысли в порядок. Тут пригодились наставления, полученные на бизнес-тренингах. Одна из известных Яну техник заключалась в том, чтобы не просто думать над проблемой, а записывать свои мысли: фиксировать сложные вопросы на одной половине листа бумаги, а на второй излагать возможные варианты решения, любые, даже самые необычные. Когда записываешь, мысли не путаются, не мешают друг другу, а полученный результат является почти готовым планом действий.

Ян взял с края стола тетрадку и открыл на развороте. Полосатый лист покрывали какие-то каракули. В сероватом свете была видна пара крупных галочек на полях, косая черта внизу под текстом и ещё ниже – неразборчивая аббревиатура. Он быстро пролистал страницы, добрался до чистой, выудил из деревянного стаканчика шариковую ручку и рассёк белый лист линией на две части. В левой половине он поставил римскую цифру один и изложил проблему: «Я лишился всего, что заработал: бизнеса, денег, связей и дома». Несколько минут Ян рассматривал эту короткую грустную фразу. Буквы складывались в слова, а слова – в простое предложение. Выглядит не так уж и драматично. Он медленно переместил ручку на правую половину листа, упер шарик в бумагу, покатал ребристый корпус ручки между пальцами, наблюдая, как под ней появляется жирная тёмно-синяя точка, а затем спокойно и прагматично изложил решение: «Начать с начала, создать новый бизнес, заработать ещё больше денег и купить новый дом».

Как оказалось, не очень-то и сложно. Сколько раз, когда подчинённые на совещаниях, делая большие глаза, рассказывали о возможных проблемах в новых проектах, он, Ян Иннокентиевич, уверенно и спокойно отвечал: «Не надо ничего бояться. На страхах большой бизнес не построить. Нужно идти вперёд. Даже если сейчас что-то потеряем, в будущем станем умнее и заработаем больше». И двигались, и зарабатывали, что-то теряли, учились и двигались дальше.

Ян откинулся на спинку стула, заложил ладони за голову и вдруг… улыбнулся: «А ведь тут можно здорово раскрутиться. Я кое-что знаю о событиях в российской, да что там российской, в мировой истории и экономике на ближайшие десятилетия. С таким багажом можно без большого труда заработать миллионы долларов. Никто ещё, очевидно, не слышал про «Фейсбук» и «Амазон», не было ГКО, дефолта, скачка курса доллара, удвоения цен на столичные квартиры». Поле деятельности для предприимчивого человека вырисовывалось очень обширное.

«Кроме того, – продолжил Ян отыскивать белые полосы на тёмном фоне, – ведь можно не только заработать и заработать быстро, но и ошибки в своей жизни исправить, благо, что их немного. Во-первых, Рената ещё не убили и теперь не убьют, я не позволю. Во-вторых, тёща, в смысле будущая тёща, точнее, – Ян усмехнулся, – бывшая будущая тёща, при первой попытке наладить ему семейную жизнь, отправится куда подальше вместе со своей дочкой – любительницей чувствительных грузин. Впрочем, ни с тёщей, ни с Мариной вообще можно никаких дел не иметь. После пятнадцати лет брака и финального предательства понятно, что они с супругой – чужие люди. Никаких общих интересов, кроме воспитания Ромы, нет, не было и не предвидится».

Он задумался и снова посмотрел в окно. По утоптанному снегу мужчина в чёрной куртке вёз на санках ребёнка, завёрнутого, как кулёк. Бесформенная одежда – коричневая шубейка, тёмный пуховый платок, валенки с калошами – не позволяла определить пол пассажира саней. «Мальчик или девочка, лет примерно трех-четырёх, – предположил Ян. – Куда это его папаша потащил в такую рань? Хотя, может быть, повод есть. Может, в гости к бабушке с дедом поехали. Мы Ромку к родне редко отправляли, а вот на санках покататься любили». Вспомнив, как они с сыном ездили на горный курорт и летали по склонам на ватрушках, Ян опять улыбнулся. Но уже через секунду улыбка сползла, и лицо приобрело потерянное выражение. Довольно долго он сидел неподвижно, затем поставил на левой стороне листа римскую цифру два и медленно, не твёрдо и не уверенно вывел: «Я потерял сына». Записав, Ян не перебрался на правую сторону, а положил ручку и склонился над коротким, в три слова предложением.

И Рома ведь не умер. Он даже не родился. Его папа и мама не познакомились и теперь, учитывая итоги проработки первого пункта, вероятно, не познакомятся и не создадут семью.

Голову наводнил поток путаных мыслей: «Но если ребёнка нет, и ещё не было, тогда почему я отчётливо помню, как мы с ним скатывались на одном тюбинге с пологой, плотно укатанной горы под новогоднюю музыку? Как я могу помнить вкус чая с чабрецом и аромат мёда, который мы ели в маленьком кафе, рядом с прокатом? Как я могу всё это помнить? И что с этим теперь делать?».

Сильно сдавшие позиции логика и здравый смысл всё же подсказали, что вариантов не так уж и много. Можно прожить жизнь как в первый раз, всё повторить, встретить Марину, жениться и ждать, что снова родится Рома, а можно действовать по-новому и будь что будет.

Задача получилась не простая. Ведь какой огромный набор случайностей должен совпасть, чтобы родился и вырос именно тот сын, который остался в прошлом… То есть в будущем.

«Положим, мне сейчас лет двенадцать, – начал подсчитывать Ян, – значит, до встречи с Мариной ещё двенадцать. Никто не мешает, в конце концов, прибыть к ней и позвать замуж, или, возможно, изменения в течении истории поменяют вообще всё? Например, я приеду, а она уже замужем за каким-нибудь Арманом и нянчит полдюжины маленьких Арманчиков, потому что я, случайно, выдавлю его из бизнеса, а он, с горя, переедет в Питер, встретит Марину и очарует её своей чувствительностью раньше, чем положено». Ян нахмурился: «Даже решив пройти весь жизненный путь повторно, можно случайно что-то изменить, перепутать, сделать или, наоборот, не сделать. Никакая память не фиксирует все события и мысли за десятилетия. И потом, как заставить себя принимать заведомо ошибочные решения? Нужно ли позволить убить своего самого близкого друга?».

Ян сжал кулаки и оскалился: «Отличный выбор. Дать каким-то отморозкам возможность пытать Рената, а затем расколоть ему череп молотком, или никогда не увидеть вновь сына».

Мысли наваливались одна на другую. Погружённый в них, Ян не заметил, что в квартире стало довольно шумно. Из-за двери звучал громкий женский голос и покорный шелест Иннокентия Вячеславовича.

Внезапно раздался щелчок. Под потолком вспыхнула люстра. Три стоваттных лампы ярко осветили маленькую комнату, стол, голую спину Яна. Вздрогнув от неожиданности, он оглянулся.

Представлять стоявшую на пороге женщину не требовалось. Это была мать. Прищуренные глаза и поджатые губы женщины не сулили ничего хорошего:

– Ты почему в темноте сидишь? Уроки на ощупь делаешь? Ослепнуть хочешь?

От такой заботы о зрении у Яна по спине побежали мурашки. Мать выстреливала вопросы стальным тоном, не дожидаясь ответов.

За время самостоятельной жизни он как-то затёр в памяти склонность родительницы к казарменной муштре. Уже много лет она была неизменно ласкова и сердечна, говорила понимающим, медовым голосом, всегда была готова выслушать, понять и поддержать. Сам Ян таких разговоров не любил и старался всё перевести в деловой формат. Видимо, где-то в подсознании всё-таки застряли эти, выпущенные в него в детстве, стальные пули-команды.

И сейчас, не своим взрослым умом, а телом, подростковым существом, давно похороненным под слоями новой жизни и теперь вдруг воскресшим, он почувствовал страх. Хотелось спрятаться, ссутулиться, склонить голову, всё признать, во всём покаяться.

Но покорного ребёнка подвинул Ян Иннокентиевич. В голове одна за другой строились мысли: «Вот, матушка, как ты со мной заговорила. Ну что же, имей в виду: шубы, спа, поездки в Париж и на Мальдивы отменяются. С таким подходом – только в деревню – ворон пугать».

Он решительно поднялся со стула и повернулся к матери.

Прямой взгляд мальчика подействовал на неё как детонатор. Женщина быстро окинула взглядом комнату, словно выискивая что-то, нашла и, сверля сына зрачками-иголками, сквозь зубы проговорила: «Почему кровать не заправлена?».

Ян нутром почувствовал, что ещё секунда и ему прилетит быстрая, звонкая оплеуха. Очень кстати вспомнилось, что мать испытывала почтение к телесным наказаниям и активно их применяла.

Металлический голос лязгнул громче: «Ты чего уставился на меня как волчонок? Я тебя русским языком спрашиваю, почему ты свою поганую кровать не заправил?».

Глядя на истерично дёргающееся лицо, Яну вдруг нестерпимо захотелось посадить мать на стул и отчитать: «Ты же не в гестапо, а я не поляк-подпольщик. Разве можно так с ребёнком говорить из-за незаправленной кровати? Со своим собственным ребёнком?».

Но в этот момент в дверном проёме возникло бледное лицо Иннокентия Вячеславовича. Запинаясь от страха, он пролепетал: «Жанночка, у тебя там вода закипела».

Мать резко повернулась: «Ещё один малахольный. Не в состоянии сам крупу засыпать? Нянька нужна?». Она стремительно пошла к выходу. На пороге, едва глянув на мальчика, бросила: «Даю тебе три минуты: заправить кровать, одеться, умыться и рысью завтракать. Не успеешь – подгоню ремнём». И направилась на кухню. Вскоре оттуда послышалась привычная какофония: гремели кастрюли, нервно стучали дверцы шкафчиков, позвякивали алюминиевые ложки.

Ян набрал в грудь воздуха и шумно выдохнул. Никакого желания исполнять приказы матери у него не было. Но стоять тут неумытым, в одних трусах тоже не годилось. Ледяной сквозняк из окна сверлил поясницу, тело покрылось гусиной кожей. Ян подошёл к шкафу и открыл полированные створки. С одной стороны на перекладине висели куртки и тулупы. Пахло от одежды так, словно её передавали по наследству, по крайней мере, в течение трёх поколений. За левой створкой обнаружился каскад выдвижных ящиков разной ширины. В них Ян отыскал и быстро натянул черные носки, истёртые на пятках до прозрачности, безразмерные штаны из джинсовой ткани, застиранную майку и фланелевую рубашку в чёрно-белую клетку, явно купленную на вырост.

Экипировавшись, он направился в туалет. В метровом прямоугольнике гордо расположился унитаз с чашей той особенной формы, которая удобна лишь для сбора материалов в поликлинику на анализы. Фаянс явно требовал чистки. Под ободком желтела полоса налёта. Сливной бачок, забравшийся почти к самому потолку, пробуждала к жизни длинная металлическая цепочка с деревянной захватанной ручкой. У стены стопкой лежали согнутые вчетверо газеты, и с верхней – «Правды» – в посетителя пытливо и напряжённо вглядывался Владимир Ильич Ленин. Ян только головой покачал. В детстве этих деталей он просто не видел. Если бы вчера его спросили: «Как выглядел туалет в квартире твоих родителей?», то он не смог бы ответить. Подивившись особенностям своей памяти, которая удерживала сотни телефонных номеров и позволяла цитировать целые главы из книг, а такой колоритный клозет где-то потеряла, Ян покинул вождя мировой революции.

В соседнем помещении, тоже весьма скромных размеров, находилась ванная комната. Ян открыл воду. Пластиковые накладки штурвальчиков смесителя отсутствовали и, по всей видимости, довольно давно. На их месте скопились грязь и ржавчина. К сливному отверстию раковины липли бурые пятна. Дно стакана для щёток покрывала густая тёмно-серая жижа, а стенки – разводы того же цвета.

В зеркале, заляпанном подсохшей зубной пастой, Ян увидел своё отражение. Как сильно оно отличалось от привычного. Накануне, в гостинице, прищурившись от похмельной головной боли, на него смотрел итальянский мафиози, а здесь – удивлённо вглядывался ребенок, уже выросший, но ещё не возмужавший. Щёки пухлые, над верхней губой наметились редкие усики, а густые вихры на голове требовали срочного визита к парикмахеру. Хорошо знакомым был лишь нос с немного расширенной спинкой, словно от плохо вылеченного перелома. Глаза будто бы тоже его – серо-голубые, но разрез глаз и линия губ не наводят на мысль ни о решительности, ни об успешности. Наоборот, в чертах лица угадываются грусть, одиночество, растерянность. Одним словом, всё то, что Ян, как он был уверен, оставил в далёком прошлом.

Встреча с самим собой стала неприятным сюрпризом. Он даже задумался: «Может, это вовсе и не я, может быть, это какая-то альтернативная реальность с другим Яном, грязным сортиром и матерью-истеричкой?».

Но в новой реальности, очевидно, действовали те же законы, что и в прошлой. Стоило вспомнить что-то неприятное, как оно немедленно появлялось. Дверь распахнулась настежь, и влезла завитая голова матери.

– Я сколько тебя должна звать? Воду выключи! Не слышишь ничего. Мы с отцом тебя уже час ждём. Хочешь, чтобы остыло всё? Иннокентий, – она бросила повелительный взгляд на супруга, – неси ремень. Нужно поторопить этого увальня.

Из кухни, сопя, подошёл отец. Он осторожно взял жену за предплечье и быстро заговорил:

– Жанночка, он уже умылся, пойдём завтракать, а то и правда каша остынет.

Женщина выдернула руку из ладоней мужа и, сжав губы, процедила:

– Быстро оба за стол, пока у меня терпение не лопнуло.

Иннокентий Вячеславович бросился исполнять команду.

В квадратной, восьмиметровой кухне, напротив входа, расположился потёртый диванчик-уголок, перед ним – небольшой обеденный стол и стул с высокой спинкой. Ян с отцом уселись рядом на сидушку диванчика, а мать заняла стул.

Завтракали молча. Отец намазал горбушку батона сливочным маслом и шумно дул на кашу, которая, вопреки опасениям, нисколько не остыла. Мать, презрительно скривив губы и явно не успокоившись, собирала овсянку по краю тарелки, медленно жевала, холодно посматривая то на сына, то на мужа.

Ян ел, опустив голову. Ситуация становилась всё более запутанной. Добрая и ласковая мать, которую он уже больше десяти лет полностью обеспечивал, превратилась в жестокое и агрессивное существо, с которым непонятно что и делать.

«Ладно, – решил он, глядя в тарелку, – зря, что ли, я курсы по искусству управления оплачивал. Как-нибудь выстроим конструктивную коммуникацию».

Но Жанна Владимировна к коммуникации, очевидно, не стремилась. Заметив, что мальчишка задумался и приостановил потребление каши, она бросила ложку и наклонилась вперёд:

– Эй, ты там не уснул? Доедай живее. Нужно в магазин сходить.

Однако, погружённый в свои мысли, сын должным образом не ускорился. Тогда Жанна Владимировна двумя пальцами ухватила его за волосы на макушке и дёрнула.

От неожиданной боли Ян подскочил и рефлекторно ударил по запястью матери тыльной стороной ладони. Изумлённо открыв рот, она выпустила его волосы и поднялась. Поведение отпрыска всё утро казалось ей странным, но попытка отбиваться от заслуженного наказания была последней каплей.

Решив подавить бунт в зародыше, она запустила в лицо сына быструю пощёчину.

Но тут выяснилось, что наработанные годами тренировок боксёрские навыки взрослого Яна сохранились и в его новом теле. Вероятно, разум подчинил себе детский организм.

Он технично нырнул под карающую десницу, шагнул в сторону и, ощущая лёгкость, скорость реакции и гибкость своего тела, широко улыбнулся. Пальцы матери, чиркнув острыми ногтями по желтоватым обоям, просвистели над головой Иннокентия Вячеславовича, который заворожённо, прикрыв рот куском булки, смотрел на происходящее. Не понимая, куда исчезла главная мишень – пухлая щека мальчика, Жанна Владимировна растерянно повернулась. Но ухмылка сына мгновенно возродила жажду мщения.

Размахнувшись, она повторно, с силой, направила окостеневшую от напряжения ладонь в вихрастую, нечёсаную голову юнца. Заряженный злобой удар, без сомнений, должен был закончить представление и преподать сопляку урок, который он не скоро забудет. Однако Ян, демонстрируя отточенные тысячами повторений навыки защиты и не переставая улыбаться, молниеносно скрутился и присел. Ладонь скользнула по его макушке и со снарядным грохотом врезалась в белую металлическую стенку пузатого холодильника.

Тяжёлый агрегат ощутимо качнуло. Восстановив равновесие, он быстро и шумно забулькал, словно удивившись безвинному наказанию, и, трясясь, принялся с удвоенной энергией охлаждать холодильную и вымораживать морозильную камеры.

Жанна Владимировна, прижав к груди разбитую конечность и утробно взвыв, пробежала в ванную, заперла дверь и полностью открыла воду, лишив сына и мужа любой возможности видеть или слышать её страдания.

Отец, так и не выпустив из руки желтоватую горбушку, просеменил за супругой. Он принялся дробно постукивать по двери и шептать:

– Жанночка, Жанночка, открой. Жанночка, как ты? Что с тобой?

Из ванной был слышен лишь шум льющейся воды.

Не получив ответа, Иннокентий Вячеславович вскинул руки и потер ими волосы, словно стараясь собраться с мыслями. При этом кусок батона, зажатый в левой ладони, раскрошился и осыпал его кудри мелкими пористыми кусочками.

Ошалело тряхнув головой, напоминающей теперь птичью кормушку, отец семейства надрывно и укоризненно вскричал:

– Сын, что ты наделал? Что с тобой такое сегодня творится? Как ты мог мать ударить?

Тут уж нелепость происходящего покачнула деловую рассудительность Яна. Отбросив всякую осторожность, он заговорил резко и холодно:

– Послушай, папа, я и сам очень удивлён и никак не возьму в толк, что тут, чёрт возьми, происходит. Если ты не рассмотрел весь этот спектакль, то могу рассказать его краткое содержание. С самого утра моя мать и по совместительству твоя жена кидается на меня, как коршун на цыплёнка. Никаких поводов оскорблять себя и тем более бить я не давал. Но даже если и давал, то мы не в лагерном бараке и любые конфликты можно решать спокойно. Что же касается твоих претензий, то я мать пальцем не тронул. Она сама разбила руку об холодильник, пытаясь ударить меня по лицу. И последнее. На твоём месте я бы не бегал за ней, как хвост, а по-мужски, спокойно, но твёрдо объяснил правила вежливости и в быту, и на производстве.

Выслушав отповедь, Иннокентий Вячеславович совершенно опешил. Обычно тихий, послушный и замкнутый сын вёл себя необъяснимым образом. Он говорил уверенно и напористо, с теми же интонациями и даже с таким же выражением лица, как директор его фирмы, вызвавший на ковёр и отчитывающий за обнаруженный в бумагах огрех. Продолжить попытки усовестить такого серьёзного собеседника Иннокентий Вячеславович сразу же бросил. Боязливо косясь на запертую дверь ванной, он зашептал уже без всякой укоризны:

– Не ругайся, Янушка. Мама тебя обидеть не хотела. Просто понервничала. Ты же знаешь, она нам с тобой только добра желает. Ты вот что: сходи, пожалуйста, пока в магазин. Купи кефира, сметаны, яиц и сыра граммов триста, а я с мамой поговорю, успокою её. Не надо нам сейчас ссориться.

Шагнув в прихожую, он достал из кармана куртки потёртый кошелёк, вытащил и передал сыну две мятые тысячерублёвые купюры болотного цвета.

Решив, что выйти на свежий воздух и правда будет хорошей идеей, Ян накинул сизый мешковатый тулуп и сунул ноги в грязные ботинки со стоптанными пятками. По размеру ему подходили только они. Бесформенная отцовская куртка была слишком велика, а висевшее чуть в стороне облицованное кожей и отороченное пушистым воротом пальто, а также стоявшие на небольшой деревянной полочке начищенные ботильоны с пряжками, без сомнения, принадлежали матери.

За дверью было темно, лампа в тамбуре не горела. Напряжённо всматриваясь, чтобы не налететь на деревянный ларь, служивший зимним пристанищем для запасов картошки, Ян прошёл к лестнице и спустился вниз.

Дверь в подъезд была открыта нараспашку. Сбежав по ступенькам с крыльца, Ян повернул направо, обошёл угол дома и оказался на улице, один конец которой мимо шеренги девятиэтажных бетонных коробок бежал в запорошенную снегом даль, а второй, через двести метров, упирался в хорошо освещённую круглую площадь, где в девяносто первом году возник и быстро разросся рынок-толкучка.

Ноги несли Яна сами. В детстве за покупками на рынок он ходил тысячи раз и спустя много лет мог найти туда дорогу даже с завязанными глазами.

На улице почти совсем рассвело, однако фонари продолжали угодливо источать ненужный уже желтоватый свет. Мороз пощипывал уши и пальцы рук. Ян поморщился: второпях он забыл шапку и перчатки. Хотя, скорее, не забыл, а просто не подумал о них. Что и не удивительно. Когда он последний раз был на улице, в тысячах дней и километров отсюда, стояло лето, и потому ни головных уборов, ни перчаток вообще не требовалось.

У его куртки левый рукав в области предплечья странно топорщился. Будто подкладка или наполнитель скатались в рулон и давили на руку мягким обручем. Ян запустил пальцы за растянутую резинку, ухватил и выудил наружу вязаную шапку-петушок в синюю, красную и белую полосы, покрытую, словно баран кудряшками, сотнями мелких катышков. Преодолев внутренний эстетический протест, он натянул колоритную обнову на уши.

За время этих манипуляций Ян успел дойти до рынка и теперь двигался между торговыми рядами, сколоченными из деревянных брусков под общей шиферной крышей. Продавцы выставляли товары на широких металлических столешницах, а запасы раскладывали под столами и вокруг себя, вырастая из коробок и ящиков, словно опята.

Протискиваясь между покупателями и уклоняясь от грузчиков, развозивших мешки с овощами на громыхающих тележках, Ян с интересом осматривал районную выставку достижений народного хозяйства.

«Как же всё поменялось, – думал он. – Вроде бы и немного времени прошло, но таких рассадников первобытного бизнеса в большом городе уже и не встретишь. Люди бродят по щиколотку в грязной снежной каше, которую никто и не думает убирать, а за шиворот им валится снег с крыш, закрывающих только продавцов да товар. Ничего не скажешь – похвальная забота о клиентах».

Перед мутноглазым аквариумом пункта приёма стеклотары вилась змейка похмельных завсегдатаев с сумками и авоськами, нагруженными пол-литровыми бутылками.

Прямо за рынком темнела пасть подземного перехода. На его ступенях расположились три цыганки в цветастых шалях, а между спускающимися в туннель и поднимающимися из туннеля людьми сновало шесть цыганских детей разного возраста. Дети дёргали прохожих за рукава и выпрашивали мелочь.

С другой стороны перехода, на площадке, за первым лестничным маршем, свернувшись, лежал заросший мужчина. Одного взгляда на его изгаженную одежду, опухшее лицо и густую рыжеватую бороду было достаточно, чтобы понять: человек обитает именно в этом переходе, и никакого другого жилья у него нет.

В метре от спящего грустно курили два милиционера в ушанках, серых бушлатах и брюках с пузырями на коленях. Ни клянчащие подаяние дети, ни лежащий в позе эмбриона бездомный стражей порядка не интересовали.

Судя по красным носам и щекам, милиционеры здорово промёрзли и спустились в жерло туннеля, чтобы хоть немного согреться. Ян мысленно посочувствовал патрульным: «Больше оптимизма, ребята, через каких-нибудь пятнадцать лет вас переименуют, переаттестуют и увеличат зарплату». Один из милиционеров, словно услышав этот позитивный прогноз, слегка улыбнулся и мечтательно выпустил в потолок струйку дыма. Потом посмотрел по сторонам, недоверчиво покачал головой, смачно храпнул и плюнул на пол прямо перед безмятежным лицом бомжа.

Тут Яна, засмотревшегося на экзотические виды, довольно грубо подвинули в сторону. Он оглянулся и увидел, что мимо шествуют трое молодых, крепких парней в объёмных куртках бомберах и спортивных штанах, заправленных в высокие шнурованные ботинки. Двое сверкали побелевшими на морозе бритыми затылками, а один гордо, словно корону, нёс на макушке ондатровую шапку с фальшивыми ушами. Он заметил жмущихся в туннеле милиционеров и приветливо махнул им рукой.

Картина получилась как по заказу: и дикий, нарождающийся бизнес, и славные парни-рэкетиры, и милиционеры с выраженными коррупционными наклонностями, и бездомные, и попрошайки.

Порожняя железная тележка, прогрохотав мимо Яна, окатила его грязью. Ругаясь сквозь зубы, он принялся отряхивать штанину: «Вот тебе, мальчик, блестящие возможности для предприимчивого человека! Свинарник какой-то! И если я выбрался из этой помойки один раз, зачем повторно меня сюда закидывать? В самом деле, уж не ад ли это в наказание за грехи?».

Словно в подтверждение версии о карательной природе нового мира в разбухшие ботинки начала просачиваться вода.

Ад или не ад, но из самой загаженной его части нужно было выбираться.

Вспоминая список покупок, Ян двинулся вперёд и довольно быстро добрался до стоек с молочной продукцией. У прилавка румяной и круглой, как шар, продавщицы, замотанной в несколько слоев шалей и тулупов, образовалась очередь. Ян пристроился в конце. Во-первых, очевидно, местные жители знали, где товар получше, а во-вторых, хотелось разобраться с ценами и с принятыми моделями общения.

Как выяснилось, задачи эти много времени не требовали. Вопросы покупатели задавали стандартные: свежее ли, не переморожено ли и от какого числа. С ценами получилось чуть сложнее. Картонки с нарисованными шариковой ручкой цифрами лежали не на всех продуктах: то ли дородная продавщица поленилась их рисовать, то ли стоимость была общеизвестной. Но тут Яну повезло. Стоявшая перед ним старушка подробно расспросила, и почём кефир и сколько за банку сметаны. Поэтому, дождавшись своей очереди, Ян уже знал порядок цифр. Кусок сыра он выбрал, хоть и без ценника, но совсем не большой. А поскольку сумку для продуктов он с собой не захватил, то пришлось купить и пакет.

Продавщица сложила кефир, сметану и сыр в целлофан, приняла толстыми и красными, как говяжьи сардельки, пальцами две бумажки из рук Яна, сунула их в широкий карман белого передника, затем извлекла из рваной картонной коробки пару монет и, вложив их в ладонь мальчика, повернула лицо к следующему покупателю.

Первая в новой жизни сделка была завершена. Осмотрев оставшийся капитал, Ян понял, что яиц на две маленькие потёртые монеты купить не получится. Видимо, он недооценил стоимость сыра и вышел за рамки бюджета, или отец изначально дал ему маловато денег. Пришлось идти домой с тем, что удалось добыть.

Впрочем, возвращаться Ян решил не сразу, а сделав крюк по району. Бродить с мокрыми ногами зимой, конечно, удовольствие сомнительное, но хотелось, чтобы мать как следует успокоилась, да и территорию не мешало осмотреть, освежить в памяти, где тут и что.

Кварталы синюшных девятиэтажек с полуразрушенными детскими площадками и ржавыми перекладинами для выбивания ковров во дворах представляли унылое зрелище. Даже зимой, когда любое уродство прячется под снегом, гулять в этих дворах не хотелось. Собственно, кроме Яна там почти никто и не гулял. Лишь в пятом по счёту дворе он увидел несколько ребятишек-дошкольников, которые на картонках катались с горки, насыпанной на старом гараже-ракушке. Гладкая ледяная трасса вела прямо к деревянному боку песочницы. Мальчишки подъезжали, ловко отталкивались от неё ногами и скользили в сторону, открывая путь следующему ездоку. Верхняя доска уже была сломана и опасно торчала занозистыми краями.

Подойдя ближе, Ян дружелюбно обратился к раскрасневшимся сорванцам:

– Малыши, вы бы поосторожнее, а то налетите на этот частокол. И ведь сами же, наверное, и сломали.

Ребята прекратили весёлый круговорот и воззрились на Яна. Только что съехавший с горки и потому сидевший ближе других мальчуган в меховой шапке с ушами, висящими, как у колхозного сторожа, прищурился, затем открыл щербатый рот и певуче загнусил:

– А ты кто такой? Из какого двора? Шёл бы ты отсюда, а то я брата позову, он тебе жопу надерёт.

Перспектива конфликта с родственником этого беззубого ребёнка показалась совсем уж нелепой. Ян только головой покачал и направился к проходу между домами.

Завернув за угол, он вышел к краю небольшого пустыря, прямо за которым протянулся асфальтовой стометровкой школьный стадион. В сетчатой ограде зияла огромная дыра, а ведущие к ней и от неё утоптанные дорожки указывали на популярность этого маршрута у школьников.

Миновав прореху в заборе, Ян через площадку, густо усаженную металлическими турниками и лесенками разной высоты, двинулся к зданию.

Невидяще щурясь побелевшими от мороза окнами, школа казалась усталой техничкой, задремавшей в своей коморке среди вёдер и швабр и готовой вскочить при первых трелях звонка.

Подниматься на крыльцо смысла не было. На большой, обитой белыми деревянными рейками двери висел замок. Но даже снаружи Ян почувствовал энергию места, в котором провёл одиннадцать лет. Хотя большинство школьных воспоминаний были неприятными, сейчас они как бы отодвинулись на второй и даже третий план. Вокруг не было ни местных хулиганов, ни визгливого гогота их почитателей. В этот морозный полдень, стоя перед школой в полном одиночестве, он вспомнил строгую тишину класса, где тридцать мальчишек и девчонок, сопя, пишут контрольную работу. Он носом втянул запах мокрой одежды в гардеробе, аромат столовской еды – макаронных рожков с подливкой и размазанного по тарелке картофельного пюре. Пальцами ощутил липкие стенки стакана с киселём и ускользающую шероховатость мела.

Поток воспоминаний прервали детские крики. Повернув голову, Ян увидел небольшую группу ребят, затеявших у самого забора игру в снежки.

«Ладно, – решил он, – нужно домой идти, а то я уже почти час брожу. Мать наверняка успокоилась. Вернусь, первым делом отзову её, чтобы не было соблазна на публику играть, и предложу договориться на будущее: я веду себя как примерный сын, а она – как нормальная мама. По-моему, сделка отличная».

Придумав этот нехитрый план, Ян обошёл школу и через пустырь со стоящим посередине двухэтажным долгостроем направился к своему дому. Оставалось пройти метров сто – через дорогу и мимо узкого сквера.

Но подойдя к дороге и осмотревшись, – не вывернется ли из-за поворота автомобиль, Ян замер. Шагах в пяти от него, у обочины, с включенным двигателем и горящими стоп-сигналами, тихо дымила выхлопной трубой тёмно-синяя угловатая «Вольво» какой-то древней модели, хотя и в отличном состоянии. На переднем пассажирском сиденье, оживлённо жестикулируя, сидела кудрявая брюнетка в пальто с пушистым, меховым воротником. И воротник, и кудри выглядели очень знакомыми. Оставаясь вне поля зрения женщины, он медленно шагнул в сторону, заглянул в салон и оторопел: «Вот так приехали. Попал в прошлое, а будто и не уезжал. Обёртка меняется, а конфетки всё одинаковые. Улетел из будущего от гулящей жены и в тот же день нахожу новую заблудшую душу. Похоже, я телепортировался не достаточно далеко. С таким талантом обнаружения грешников надо было махнуть в Средневековье – в ряды инквизиции».

Экспрессивной пассажиркой в мехах и кудрях оказалась мать – Жанна Владимировна Савенкова. Лица водителя машины видно не было. Слушая женщину, он наклонил вперёд крупную голову с аккуратно подстриженными волосами и поцеловал кисть руки, которой она трясла. Жанна Владимировна аккуратно высвободила руку и, обхватив галантного кавалера за шею, притянула его к себе.

Глава 3, в которой школа – второй дом

Спал Ян без сновидений и, открыв утром глаза, несколько минут вновь привыкал к мысли о том, кто он теперь и где находится.

Накануне удалось прояснить ещё и вопрос «когда» – 16 января 1994 года. В целом же день выдался каким-то бестолковым. История с матерью выбила Яна из колеи, хотя и казалось, что выбить больше уже некуда. Всю жизнь, даже в зрелом возрасте, он считал, что родители по-своему любят друг друга, раз уж провели вместе четыре десятка лет. А тут выясняются пикантные подробности. У матери есть на стороне мужчина, причём мужчина обеспеченный. Ян быстро понял свою ошибку насчёт автомобиля ухажёра. Это в две тысячи девятнадцатом «Вольво 850» – почти музейный экспонат, а в девяносто четвёртом – дорогая и вожделенная каждым автолюбителем модель. Если мамин приятель нашёл деньги на такую машину, значит, сумел устроиться в новой России, попал в струю. Возник вопрос: почему мать к нему не уходит? Вот Марина: собрала чемоданы, сына, собаку и бегом к чувствительному Арману. А мать чего-то ждёт. Ян вообще не помнил, чтобы она когда-то делала попытки уйти и совершенно точно никогда не разговаривала об этом с ним, не предлагала оставить отца. Или отношения с автолюбителем начались недавно, или есть иные, не понятные пока препятствия.

Второй вопрос нравственного свойства, вставший перед Яном: рассказать ли об увиденном отцу? Как свежеобманутый и покинутый муж, он был на стороне собрата по несчастью, но, в то же время, не мог просчитать последствия, нарисовать ясную картину будущего. В том числе, своего собственного будущего. Потом подумалось, что влезать в отношения мужа и жены – дело неблагодарное, даже если это твои родители. Неизвестно, у кого и какие скелеты в шкафу. В детстве он мог что-то не видеть или не понимать.

Сыграло роль и поведение отца, который весь выходной день просидел перед телевизором. Сделал лишь короткий перерыв на обед да соорудил себе и Яну на ужин пару бутербродов. Всё остальное время провёл в кресле, вздыхая и глядя какую-то ерунду. С одинаково унылым видом он просмотрел и мультфильм, и новости с сурдопереводом, и приключения команды Кусто, и скучнейшую передачу про народные ремёсла.

Ян несколько раз заходил в комнату и, стоя у двери, наблюдал за пытливым телезрителем. Его беспредметная любознательность нагоняла тоску. Ян пытался заговорить, но на любые вопросы отец реагировал как-то настороженно, а отвечал однотипными заученными фразами. Разговор вышел пустой. Удалось лишь узнать, что мать отправилась к подруге. Но что это за подруга, где она живёт, как её зовут и когда ожидается возвращение мамы домой, прояснить не получилось. Ян припомнил, что и в материальных вопросах отец был таким же бесхребетным и откровенно слабым. История его профессионального успеха была известна очень хорошо – двадцать пять лет на одном месте в одной должности. Никакой благодарности или по крайней мере уважения со стороны начальства, никаких перспектив и в то же время полная покорность судьбе. На данный момент он только в начале своей головокружительной карьеры, но с таким отношением к жизни конец предсказать легко. Ян даже заключил, что подобного работника он сам выгнал бы из офиса на второй день. Безвольные пессимисты у него не приживались.

Приняв это кадровое решение, Ян посчитал правильным не вмешиваться: «Если отцу плевать, то я зачем беспокоюсь? Пусть сами разбираются. У меня своих проблем хватает».

Мать вернулась поздно и в комнату к сыну не заглядывала. Сейчас, в утреннем сумраке квартиры, её команд тоже слышно не было.

Ян заправил кровать, умылся, неохотно натянул на себя свитер в белую и зелёную полоску и шерстяные мешковатые брюки.

Отец, разложив по тарелкам кашу и тихо мыча себе под нос «Две погасшие свечи снова вспыхнули в ночи…», сидел на кухне.

Залезать к нему на мягкий уголок Ян не захотел. Он занял стул отдыхающей родительницы и с громким скрипом придвинул его ближе к столу.

Иннокентий Вячеславович всполошился:

– Ты чего? Не греми! Мама же ещё спит.

Яна эта трогательная забота позабавила:

– Поздно вернулась от подруги? Устала?

Отец не ответил. Он сжался, как улитка, которую кольнули иглой, склонился над кашей и словно отгородился от сына невидимой раковиной.

Ян с удивлением почувствовал что-то вроде жалости – чувства, которого не испытывал уже очень давно. В детстве он был довольно эмоциональным: не стеснялся радоваться или плакать. А потом как-то замкнулся. И странное дело – чем меньше он выражал свои чувства, тем меньше чувствовал. Его будто приморозило. Позднее, в университете, когда появился настоящий друг, пример для подражания, и откровенные доверительные отношения, чувства постепенно оттаяли. Уже на втором курсе Ян ощущал, что внутренне стал другим человеком – смелым, спокойным и радостным. Но после убийства Рената радость куда-то исчезла, откровенного общения с однокурсниками и общими с Ренатом друзьями, которые оказались всё-таки в большей степени друзьями Рената, не получилось. Ну а в бизнесе с жалостью вообще не очень. У каждого второго нерадивого сотрудника обнаруживалась больная мать и трое детей или беременная жена и четыре кредита. Чтобы уволить придавленного грузом долгов многодетного отца, нужен философский взгляд на жизнь, способность не вникать в чужие проблемы и возможные последствия своих действий. Первое время он тянул с такими крайними мерами. Но постепенно пришёл к выводу, что один дурак за день наломает больше, чем десять умных могут построить за неделю. И когда из-за одного такого деятеля, перепутавшего коды в заявке и организовавшего поставку двадцати тонн совершенно не нужных запчастей, фирма потеряла квартальную прибыль, Ян стал прятать жалость и сострадание даже от самого себя. В итоге он вытеснил их, будто запер в маленькую тёмную кладовку огромного дома: где-то они есть, но никто, даже хозяин дома, их не видит и забыл уже, где именно они пылятся. Без чувств работать стало проще. С годами такой «деловой» стиль проник во все сферы жизни, и все они также стали проще, а жизнь – ясной и прямолинейной.

Но несчастный вид отца будто приоткрыл дверь в эту кладовку. Ян нахмурился, а затем глуховато и немного сдавленно проговорил:

– Извини, пап, не хотел тебя обидеть.

Он удивился, насколько тяжело произнести такую простую фразу. Слова перекатывались во рту как камни, и языку едва хватало сил, чтобы вытолкнуть их.

Отец помолчал, вздохнул, а потом, не поднимая головы, тоже тихо и глухо ответил:

– Ладно, сынок, ты собирайся, а то в школу опоздаешь.

Что можно ещё добавить, Ян не знал, поэтому загнал жалость на место, оделся, взял портфель и пошёл учиться.

Скользкими, нечищеными тротуарами ребята стекались в колыбель знаний поодиночке и компаниями. В вестибюле стояла толчея. Сновали малыши с огромными ранцами, болтали о прошедших выходных ученики средних классов, рассовывая по карманам сигаретные пачки, не торопясь подходили старшеклассники.

Яну вроде бы знакомые гулкие помещения школы и мелькающие лица казались не настоящими, бутафорскими. Словно дети из актёрского кружка собрались и теперь разыгрывают его. Они умышленно нарядились в нелепые кофты, одинаковые свитера и спортивные костюмы, а девушки накрутили на головах букли, завили длинные чёлки и раскрасили лица, как индейцы гуроны.

Переобуваясь в пахнущей мокрыми ботинками и грязными носками раздевалке, Ян, как смог, восстановил в памяти имена одноклассников и преподавателей. Потом поднялся на второй этаж к учительской, отыскал расписание для 7 «б» и выяснил, что первым уроком будет литература. Пока бродил в поисках нужного кабинета, коридоры обезлюдели, и надрывно прозвенел звонок.

Но вот, наконец, и нужная дверь. Ян иронически хмыкнул, постоял секунду, прислушиваясь, затем постучал и зашёл. Тридцать пар глаз без особого интереса поднялись на него. Тучная женщина за столом – Инесса Станиславовна Тромина, которую за сильную одышку и любовь к шейным платкам начитанные школьники прозвали Эйсидорой, приподняла левую бровь, искоса взглянула на опоздавшего, потом в журнал, убедилась, что до буквы «с» ещё не добралась, и великодушно разрешила пройти.

Ян видел пустой стул в четвёртом ряду слева – свой стул, но остался у входной двери, оглядывая, словно впервые, лица одноклассников.

Вот прямо перед ним Боря Лернер – тихий и спокойный отличник. В десятом классе он вместе с родителями он эмигрирует в Германию. Сразу за его спиной – Костя Заслонов. Этот эмигрирует ещё дальше. Летом, после окончания школы, вместе с двоюродным братом он поедет кататься на старом «Москвиче», врежется в дерево и сгорит в салоне. Рядом с Костей приглаживает волосы красавица Ксюша Немова. С ней какая-то странная история: вроде бы поступит в педагогический, но на первом курсе учёбу бросит, отправится в столицу и там, по слухам, найдёт себя в сфере эскорта.

Кроме того, Ян насчитал пять человек, которые к две тысячи девятнадцатому году сопьются, и троих, которые надолго сядут.

Впрочем, были и вполне успешные ребята: Егор Кузнецов возглавит филиал банка, Дима Ходаков стоматологом станет, а Лена Егорова – полковником полиции.

Когда из личных страниц в «Одноклассниках» знаешь будущее, предсказывать его довольно просто. Словно у каждого прямо на лбу написана судьба. Вот у банкира Егорки – лоб высокий, лицо серьёзное и очки, у Лены – взгляд подозрительный и челюсть, как у бульдога, а у Серёжи Воронова, которого за групповой разбой посадят на восемь лет, – ни лба, ни очков, а во взгляде – мечта об освобождении. В данный момент – от уроков.

Инесса Станиславовна тем временем закончила перекличку и, обнаружив, что Савенков по-прежнему стоит в дверях, одышливо продекламировала:

– Ещё ты спишь, мой друг прекрасный? Пора, красавица, проснись!

По классу прошла волна смеха.

Ян недовольно свёл брови и уже собрался сделать учителю замечание за некорректное с педагогической точки зрения поведение, как с шестой парты раздался громкий, визгливый голос:

– Просыпайся, совёнок, а то поджопник дам для ускорения.

Этот призыв вызвал ещё один всплеск веселья. Особенно громко веселился сидящий рядом с остряком паренёк с бритым шишковатым черепом.

Внимательно осматривая хохочущую парочку, Ян удивленно подумал: «Как это я про вас-то забыл, мучители вы мои дорогие».

Маленький, злой, с подвижным обезьяньим личиком, зачинщик всяческого безобразия Лёха Колосов и верный почитатель его талантов, туповатый, но физически очень сильный Толик Степанов отравляли Яну жизнь до самого выпускного. Иногда складывалось впечатление, что эти двое приходят в школу исключительно для того, чтобы поиздеваться над одноклассником. Они пачкали Яну одежду мелом, могли облить водой или подложить мокрую тряпку на стул, толкнуть так, чтобы он упал и ударился побольнее, а про постоянные оскорбления и говорить нечего. Со временем Ян как-то научился их не замечать, не слышать, словно толстую шкуру нарастил и, спрятавшись за ней, считал месяцы, недели и дни до окончания школы.

Начинать новую ученическую жизнь с обмена ругательствами не хотелось, поэтому Ян молча сел на своё место, рядом с приветливо кивнувшей ему соседкой – Смирновой Леной, и начал выкладывать на парту из рюкзака учебник, тетрадь и дневник.

Но правильно понять идею игнорирования хамства могли, очевидно, не все. Перекрывая монотонный голос Эйсидоры, предлагавшей обсудить творчество Михаила Юрьевича Лермонтова, раздался резкий с присвистом звук, и в щёку Яну ударил белый влажный комок. Быстро вскинув руку, он поймал маленький снаряд – плотно сжеванный кусок тетрадного листа.

С задней парты донёсся довольный гогот. Для Лёхи и Толика начался обычный весёлый день, который не могут испортить даже нудные проповеди учителя.

Пацаны просто хотели немного повеселиться, но не учли, да и не могли учесть, что привычная мишень их острот изменилась. Ян Иннокентиевич хоть и научился обходиться без чувств, но унижать себя не позволял.

Брезгливо стряхнув бумагу на пол, он ощутил, как к ушам и шее приливает кровь. Медленно повернувшись и отыскав глазами перерезанное широкой улыбкой лицо стрелка, Ян громко произнёс:

– Эй, верблюд, пойдём-ка с тобой прогуляемся за бархан.

Инесса Станиславовна, которая до этого не обратила внимания ни на плевок, ни на хохот, прервалась на полуслове. В классе повисла мёртвая тишина.

От немыслимой наглости бесхребетного ничтожного толстяка Лёха замер, его ухмылку стянуло в жёсткий рубец. Затем, оскалившись, он резко поднялся и, буравя чёрными глазками Яна, направился к выходу. Вмешиваться в конфликт никто не спешил. Толик, не получив от друга ясной команды, остался за партой, провожая соперников растерянным взглядом.

За дверью Лёха сразу перешёл в атаку. Несмотря на разницу в росте, он наскакивал, норовил ударить ногой, выплёвывал искривленным ртом серии матерных ругательств.

Ян сделал несколько шагов назад. Вспомнилось, что перед ним семиклассник, ребёнок в сущности, и его, наверное, можно и словесно поправить. Но надвигающаяся, перекошенная от злобы физиономия Лёхи начала пробуждать глубоко-глубоко спрятанные картинки всех гнусностей, которые с весёлым смехом творил этот коротышка. Они накладывались одна на другую, и Ян почувствовал злость. Не за последнюю выходку, а за всё – и прошлое, и будущее. Это была не мгновенная вспышка ярости, которую он испытал в классе, а полновесное чувство. Оно не мешало думать, действовать, а просто появилось и стало частью его личности, будто заполнив пустой кусочек пазла. Тело тоже реагировало на происходящее. Грудная клетка расширилась, лёгкие качали воздух, словно кузнечные меха, кулаки потяжелели.

Прекратив отступать, Ян упёрся взглядом в глаза сопернику. Лицо Лёхи приняло глумливое выражение, тонкие губы змеились:

– Ну чё, петух, кукарекал ты громко. А только до дела дошло, бегать начал, жопой вилять? Как извиняться-то будешь?

Ян недобро усмехнулся:

– Извиняться сегодня придётся тебе.

– Перед тобой, что ли, лох ты рыночный?

– В первую очередь передо мной. Но тебе придётся сильно постараться, чтобы я тебя простил.

Лёха надул щёки и, хлопнув себя ладонями по ляжкам, с шумом выпустил воздух:

– Вот умора. Жаль, пацаны не видят. Лошарик таблетку храбрости съел. Ты забыл, что ли, как мы с Толяном в прошлый раз тебя жизни учили? Как ты меня тогда назвал? Дебилом? Ну и кто дебилом-то оказался? Кто нам ботинки лизал и прощения просил? Хотел я тебя тогда обоссать, да училка эта влезла. Повезло дураку. Только в этот раз так не подфартит. Тебе сегодня вообще никто не поможет. Будешь за стадионом в луже купаться, да ещё спасибо скажешь, что легко отделался.

Ян прослушал этот короткий монолог с застывшим лицом. Он действительно забыл ту историю, что, учитывая его замечательную память, было странно. Наверное, сработала какая-то защитная реакция психики. Теперь же, благодаря Лёхе, события встали перед глазами так отчётливо, будто произошли вчера, а не двадцать семь лет назад. Тогда – вскоре после смерти деда – Яна перевели в новый класс. Друзей среди ребят у него не было, а Лёха с Толяном принялись его задирать. Сначала он терпел, а однажды как-то не удержался и ответил. Эти двое подкараулили его за школой. Лёха подошёл вроде поговорить, а Толя сзади подкрался и на землю завалил. Никаких ботинок он не лизал, но пинали его сильно, а учитель математики Клавдия Ивановна действительно помогла, вовремя появилась. Вот после того случая, о котором Ян никому не рассказывал, он и начал замыкаться в себе, спрятался, как в норку. Перестал обращать внимание и на оскорбления, и на тычки, и на насмешки, старался как можно незаметнее отбыть в школе положенные часы и скорее вернуться домой, дожидаясь момента, когда прозвенит последний звонок и череда унижений закончится сама собой. А после того, как у него появился друг, который научил его всему, что нужно – и деньги зарабатывать, и вопросы решать, – прошлые события, словно в тумане, скрылись, будто они не с ним происходили или их вовсе не было.

Ян задумчиво кивнул:

– Спасибо, Лёша.

Тот растянул щербатый рот:

– Это за что ещё? Или заранее меня благодарить решил? Не выйдет, чушок. Сначала искупаешься, как я сказал, а потом меня в зад будешь целовать и спасибо говорить. И не здесь, а при всех. Хамил на людях, вот и расплатишься также.

Не обращая внимания на эти угрозы, Ян спокойно и словно для себя самого проговорил:

– Знаешь, Алексей, а я на тебя очень зол. Не понимаю, почему я в прошлом не позволял себе злиться, особенно если учесть, как долго ты отравлял мне жизнь. Наверное, я тогда просто привык. Но заново привыкать не хочу. Я буду злиться на тех, кто пытается причинить мне боль, и другую щёку подставлять не намерен. Теперь будет око за око. Ты, может быть, думал, что мазать мне мелом свитер забавно, а оттирать его, стоя голым в холодном сортире, на сквозняке, это даже полезно, – закаливание такое. Так вот, совсем не полезно. Это унизительно. Такие вещи разрушают жизнь, делают её серой и бесцветной. Я знаю, что у тебя отец из семьи ушёл, мать с отчимом своего сына родили, а ты думаешь, что им не очень нужен, лазаешь по гаражам, токсикоманишь, трёшься со всяким сбродом и благодаря этому чувствуешь себя важным человеком. Ты, наверное, думаешь, что, вытирая ноги об меня, сам становишься выше. Только это ошибка. Ты себе яму роешь. И если не остановишься, провалишься так глубоко, что выбраться уже не получится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.