Игорь Рыжов
Питерский битник. Поваренная книга битника

© Рыжов И., 2009

© Оформление. ООО «Издательско-Торговый Дом “Скифия”», 2022

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Большое видится на расстоянии…

Игорь Рыжов частенько повторял эти слова, цитируя одну из своих многочисленных тёщ, как он добавлял, самую любимую. Игорь Рыжов: битник, сайгоновский поэт, алкоголик, незаконченный романтик, маргинал, «золотой голос Треугольника», клоун без зала, циник, лирик…

Слишком много слов. Вообще, трудно писать о поэзии человека, не считавшего себя поэтом. Как друг, я, наверное, чересчур предвзята, а как жена, слишком снисходительна. «В Начале было Слово… И судя по всему, нецензурное» (И. Р.)

Откуда вышел Рыжов, где было его Начало? Да все там же. «Ленинградские дворы… Фабричные районы – задворки открыточного Невского, изнанка блестящего эстрадного пиджака, пропахшего потом и видимая только за кулисами. Сколько песен и стихов вышло отсюда, и сколько еще выйдет, с каждым поколением, открывая только ему ведомую романтику родного микрорайона, который и ближе, и лучше, и уж совсем не сравнится с тем, что через улицу и далее до хлебозавода!..». У Рыжова на всю жизнь сохранился детски ясный взгляд на мир, наивность, но без нарочитости. Солнце, оттого, что иногда вдруг заглядывает в выгребную яму, не перестает от этого быть Солнцем. Конечно, если это действительно Солнце, а не фонарик, упавший в дерьмо.

Разгадать бы Ночь, как ребус, прицепить медаль на бантик.
Незаполненный троллейбус, незаконченный романтик.
Дома – сыр и чашка кофе, дома – все, чем жив сегодня,
Звезд рассыпанные крохи, светел был пирог Господень.

Два шага до горизонта, манит кто-то, умоляет,
Я не вижу – вот позор-то! Я ее лишь представляю!
Лодка в небе, землю клонит, лодка в небе, лодка в небе.
Я б уплыл бы, да догонит: «С кем бы? Как бы?»,
                                                                       – просто, с ней бы…

Стихи он писал всегда. На запотевшем стекле троллейбуса, в школьных тетрадях, на пустых пачках сигарет, на полях газет, пьяный, трезвый – писал и категорически отрицал себя как Поэта. «Дышу я просто так, иначе не умею». Для поэтов стихи – средство самовыражения, интимного диалога с Богом, для него – физиологическая потребность, голод, утолить который можно, лишь выплеснув его наружу.

Обычное естество, такое же, как пищеварение или Любовь.

Уменье связывать слова сродни умению вязать носки, допустим,
Немного лирики, немного грусти и вот уж сердце льется из руки.
И так кружится голова, а дальше – полное затменье,
Искусство ль это? Нет, едва ль, скорее, чувствовать уменье…

Лирика Рыжова очень нежная и светлая, и если он иронизирует, то исключительно над самим собой. «…Ты знаешь, с какого-то времени, мне стало проще думать образами. Я их, включая обстоятельства, вовлекаю в стихотворную форму. Прикидываться художником гораздо проще, чем им быть на самом деле. Стеб, если хочешь, всего лишь сублимация естественного посыла души, в условиях невостребованности, в никуда, порождающая, порой гипертрофированные формы. Я не отпущу свое сознание, пусть льется…».

Обыкновение разлуки, как дней осенних перебор,
А солнце, предвкушая муки, садится жопой на Собор.

Закат согреет лишь поэта своей предсмертной красотой,
Как, догорая, сигарета в руке любимой и простой.

Из тех, что по ночам не снятся, и не мерещатся в окне,
Я – не Поэт, и преклоняться мне не пристало перед ней.

Мне хочется лишь эти пальцы в своей ладони сжать сейчас,
Пускай безумные страдальцы стихи слагают сгоряча,

И мечутся в ночи весною, барахтаясь в обрывках слов,
Чтоб одиночество, родное, в них образ зыбкий обрело.

Мне хочется Тепла живого! Крови горячей! Кожи соль:
Того, пред чем бессильно слово: Руки любимой и простой

Лишь ощутить Прикосновенье…., а дальше —
                                                                      пусть идет, как есть,
Разлуки, пусть, обыкновенье вернется – я уже не здесь!….

Когда заканчивается подражание (а оно необходимо!), то начинается искусство или же просто, «свое». Стихи Рыжова не академичны, стиль и рифма танцуют, здесь есть постоянное движение как в превращениях Алисы в Стране Чудес: туда, обратно и – все-таки, – опять туда. Стремление к порядку – пусть даже стихотворному, всегда влечет за собой насилие, боль, смерть.

Запущенность – естественное положение вещей, органичное самой природе.

С недосыпу, с недосыпу
Все, как в дымке колыбельной.
Снег устало зерна сыпал,
Словно сеятель похмельный.

Войлок ассоциативный
С головою съел березку.
Злой и даже не противный
Постовой на перекрестке.

Люди медленны как рыбы,
Всем – куда-то, мне – откуда.
Слез заветные порывы,
Выгнала с утра, паскуда.

Об органике стихов Рыжова и его лексике хочется поговорить отдельно. «В самой фразе “Художник (поэт, артист, музыкант и т. д.) должен все пропускать через себя” есть нечто физиологическое, сродни приему пищи». Рыжова уже успели обвинить и в порнографии, и чуть ли не в эксгибиционизме – публичном выставлении на показ той части интимной жизни, о которой часто стесняются не то что писать, но и упоминать.

Что тут сказать? Показной цинизм Рыжова есть не что иное, как переходная стадия «лирика».. «Лица всех, кого когда-то любил, начинают сливаться в одно большое лирическое пятно, и оттуда выход лишь один – в цинизм».

Я онанировал на Нину,
У Нины минные они:
Холмы, поля, кусты, равнины,
Пещеры… Да продлятся дни
Благословенной девы Нины!
Мне горячо от зрячих снов.
Пусть я наделал на штанину,
Не зря, куплю еще штанов.
Куплю я «Старки», вазелину,
Для хода плавного руки.
Моим подарком будет Нина
И это славно, мужики!

Можно быть отвратительно пошлым, не произнеся ни единого непечатного слова. Если кому-то не нравится, как Рыжов использует слова, это, видимо, те, кто по жизни не встречался с сильными чувствами, которые описать можно только сильными словами. Совершенно очевидно, объяснимо и предсказуемо, что у таких людей отношение к Слову как у дошколят к соитию: «непонятно, чего это папа с мамой друг по другу ползают». И не объяснить им, недозревшим, что внутри секса бывает Любовь – и это одно, а бывает и без нее – и это совсем другое. Они просто не отличают!

Грань, в данном случае, определена внутренней культурой и рамками общественной дозволенности. Культура – это взаимообразующий элемент, который может разные слои общества хотя бы пару минут заставить поговорить на языке, одинаково понятном ритору и оппоненту. Тогда, может, не нужно будет везде искать порнуху, как та гимназистка, что «краснела при слове “омнибус”, потому что оно похоже на “обнимусь”».

За границами души всегда начинается чья-нибудь другая. Наше дело – лишь ощутить ее как гармонию, или отвергнуть, переступая через себя или собеседника.

Если в ХIХ веке в русском обществе процветала фальшивая мораль, то нынешнее общество предлагает нам фальшивую аморальность. Окружающая культура формирует художника, и он уходит в дешевую попсу. Рыжов выбрал свой путь. «Все, чего я добился как личность – это, сначала, полное неприятие системы, потом параллельность, а потом – борьба. Я выиграл, на свою голову».

Порок же изначально притягателен, хотя бы как некое прикосновение к запретному: можно плод-то и не есть (вроде как и чистенький), а рядышком побыть, радуясь, что у самого такого нету. Рыжов в своих «стишатах для отврата» (как он их называл) веселится от души, и приятно, когда кто-то это понимает! Принимать же созданный им образ «сексуального» героя за него самого – сугубо неверно! Тут Рыжов скоморох, а отнюдь не сексуальный извращенец.

Тогда Художником зовешься ты,
Коль завтрашнее видишь во вчерашнем.
И ловишь отголоски Красоты
Во всем, что омерзительно и страшно.

Хотя ни сам Рыжов, ни его стихи не нуждаются ни в защите, ни в оправдании. Время само все расставит на свои места. «Потом всех нас рассудят, и тех, и меня, грешного. А уж за кем геморроев больше – не нам судить».

Самой большой любовью Рыжова, изначальной, был и оставался Его Город. «Мое сердце со штырьком Петропавловки». Не тот город-герой Ленинград-Петербург-Петроградище, который был раньше или существует до сих пор, а его собственный ГОРОД, – с площадями, проспектами, домами, улицами и переулками, с его персонажами. И теперь уже не Рыжов живет в городе, это сам Город живет в нем. Большое видится на расстоянии, и чем дальше, тем больше оно заполняет тебя изнутри. Тем самым делается ближе, становится тобой.

…каждому по делам, да поделом сто крат —
Только не помни зла, только не жди наград.
И все, что есть вокруг, в твой полетит огонь:
Это когда-то, вдруг, произойдет с тобой.

Александра Ширяева

Вместо введения, или Несколько слов о нонконформизме как образе жизни

Говорите обо мне, что угодно, люди.
Мне ведь – зернышко в говне,
Вам ведь – хрен на блюде.

Игорь Рыжов

Самая неблагодарная, да и глупая, по сути, работа рассказывать читателю, что и почему хотел сказать автор в своих текстах, а уж тем более оценивать его наследие. В то же время для удобства читателя, необходимо дать небольшой комментарий по поводу того культурного контекста, в котором жил и видел себя сам И. Рыжов.

Тексты Рыжова – это не только летопись бытия его литературного героя, но и отражение многих пластов петербургской культуры, героем андеграундной части которой он был несколько десятилетий. Стиль его текстов во многом основан на тонком сочетании осмысления русского авангарда и постмодернизма. Интерес к творчеству Д. Хармса и К. Вагинова сочетаются с любовью к С. Соколову и Конфуцию. От авангарда – поиск выразительных форм, интерес к городскому фольклору. От постмодернизма – ирония, интертекстуальность, свободное сочетание различных контекстов, разрывы и складки в теле текста. Свобода интерпретации дает читателю свободу контекстуализации смыслов, а автору возможность создавать многоадресные произведения. «Читатель должен быть или сверх-искушенным, или не искушенным вовсе», – писал Ж. Деррида. Читатель, столкнувшийся с текстами Рыжова, наверное, должен быть и первым и вторым одновременно – кто-то видит в них панковский плевок мата и грязи в лицо аудитории, кто-то вообще не литературу и не поэзию, а кто-то отметит тонкую работу со словом и полюбуется точностью смыслов и образов. Парадокс, но правы и первые и вторые и третьи. Мир героев Рыжова – неоднозначен и сложен, это мир маргиналов и интеллектуалов, битников и гопников, а эпатаж во многом связан с желанием быть услышанным, привлечь внимание к себе.

В мифопоэтической, символической форме в текстах присутствует осмысление многих болевых точек и ценностей целого поколения. Нонконформизм Рыжова был основан не на протесте, а, как и для многих ленинградцев-петербуржцев на уходе во «внутренний духовный андеграунд», через создание художественными средствами «параллельного неба». Не случайно ряд исследователей отмечают, что художественная жизнь Петербурга более семейна – художники, музыканты, актеры, околохудожественная публика собираются, встречаются в одних и тех же местах, а разнообразные пласты художественно-интеллектуальной жизни имеют множество точек соприкосновения и связей. То же пишет и А. Троицкий, рассматривая особенности становления ленинградской рок-музыки: как в большой деревне там есть места, где каждый может увидеть каждого[1].

В Петербурге исторически андеграунд имел концентрированные в пространстве формы. Сквоты, дворы, набережные, кафе становятся местом, где «знакомые встречали знакомых»: от «Сайгона» до «Эльфа», от «Треугольника» до «Росаны». Пространство в этих топохронах важнее времени, которое, казалось, текло и течет по собственным неофициальным законам, а не по официальным декретам. Здесь появляются свои герои, образцы для подражания, рождаются легенды, а байки приобретают особое значение. Это стало частью современной петербургской культуры. Рыжов (иногда «Боно» или «U2») не случайно делает Питер одним из ключевых героев своих текстов. Для него было органично воспринимать себя как часть этого мифа: как «художника поведения», «интеллектуала-алкоголика», сайгоновского завсегдатая, «ленинградского битника», «короля Треугольника». Так же воспринимали его и многие окружающие.

Будучи истинным питерским интеллигентом, человеком высоко и разносторонне образованным, он сумел построить свою вселенную, основанную на осознании свободы как главной категории человеческого бытия, мир, параллельный официальной реальности. В своих текстах он смотрит на знаки обыденного мира, на пошлость и фальшивую мещанскую мораль с искренним удивлением и жесткой иронией, это заметки инопланетянина, попавшего на другую планету. Поэтому так ласково он писал о тех, кто обладал тем же чувством свободы, способностью удивляться мелочам, как он сам; поэтому предъявляемые автору обвинения в порнографии выглядят как-то несуразно.

Там, где есть культура, обязательно существует целый набор запретов и ограничений, механизм подавления: искусство в таком контексте воспринимается как особая степень свободы, а маргинальность иногда прочитывается как путь к свободе. Ж. Лакан в работе «Ниспровержение субъекта и диалектика желания в бессознательном у Фрейда» подчеркивал сходство механизмов защиты от травмы с поэтическими тропами, определяющими режим деятельности бессознательного. Так, «поэтические тропы» Рыжова – это способ снятия травмы культуры, через построение собственной вселенной… в которой тоже есть боль и экзистенциальная тоска, абстинентный синдром и смерть, но есть и свобода от пошлости и нормативного давления общества.

Анна Демшина,

кандидат культурологии

«…Жизнь. Что это?

Дочь Виталия Соломина на его вопрос как то ответила:

“Свой круг на Земле”. Как точно.

Моя – мой Треугольник…»

Exegi Monumentum

Памятник Рыжову – вещь, в принципе, ненужная и противоестественная.

Люди пыжатся, с важными лицами заставляют скульпторов изучать биографии и указывают им на то, чтоб величественно или, наоборот, попроще и с юмором. Потом эту бронзовую фигу с незнакомым лицом, или еще хуже – на лошади, или с гитарой на шее, или за спиной тащат как египетскую пирамиду на площадь перед дворцом или супермаркетом. От нее дети шарахаются. Она мешает ходить и ездить, пугает по ночам, скачет по всему городу за сумасшедшими во время наводнений или бьет прохожего сослепу по плечу «Ты еще крепкий старик, Розен…баум!».

На пьедестале пишут что-то вроде «прима секунда» или столько всего, что не разобраться за год.

Пока живы те, кто помнит, они будут проходить мимо известного им места и думать: «Треугольник. Рыжов».

Так что памятник есть. Его невозможно снести, откорректировать, обгадить голубями или перетащить с глаз подальше.

На нем никто не напишет глупостей, не говоря уж о матерных словах.

Дольше всех стоят памятники тем, кто постарался пролить крови побольше или испортить жизнь максимальному числу людей. Памятники поэтам делают в том же стиле, что и властителям, и поэты выглядят не так, как сами хотели бы.

А Рыжов он и есть Рыжов, даже помолодел.

Он теперь всегда на Треугольнике.

Андрей Цунский

Питерский битник

Часть I
Битник

Рюкзак, широкое пальто, армейские ботинки,
Идешь загадочно простой, как «Англичанин» Стинга.
Идешь асфальтом и листвой, за кованой оградой,
Идешь Одессой и Москвой, Свердловском, Ленинградом,
Идешь, и падают враги, с тобой твои солдаты,
И мир становится другим, пока идешь, куда-то…

Мда… Исчо раз: я – битник, престарелый. Меня куды пихать, или с кого пенсию требовать? Рок-клуб – закрыт, все ушли на фронт, то есть на выживание. Выжили. Дай Бог им. Остальных – я хоронить за бался, вон, давеча Эдика Нестеренко поминали, из групп «Кофе», «Петля Нестерова» и пр. Хоть бы одна сука со мной по монитору чокнулась, я же сам не смог приехать и попрощаться, гипс еще с ноги не срезал. Царствие ему Небесное!

Расклад облика

Свитер – малиновый.

Слаксы: песочно-зелено-серые, вельветовые.

Куртка – НАТОвского образца с капюшоном. Цвет приглушенно зеленый.

Акцент – очки.

Любовь – ОДНА!

О себе

Да ладно, индивидуально все это! У меня «ковбойский» рост – 188 см с половиной. Вес – 108 кг. Харя – Крюгер позавидует. Все окрестные бомжи и попрошайки (не наши аскеры!) за годы стали почти родными. То есть, персонаж, интересный лишь эксклюзивно ментам: сегодня, суки, опять всю денежку выгребли!

Держаться корней

Я еврей наполовину – все жены терялись в догадках, на лучшую или худшую? Хотя какие могут быть половины, если я по матери? Будь мой папа хоть пингвином преклонных годов (хотя, Витя Колесо утверждает, что Вася Рыжов в Сайгоне на пингвина не походил даже отдаленно) – от этого никуда не денешься!

Еще и православный, то есть выкрест, к тому же. Причем, моя ряшка явно на славянский типаж не тянет!

По отцу-то я вообще хрен знает кто, Пинкертон и ФСБ не раскопают, а мать молчит, как партизан на допросе. Смутно помню только деда по его линии с длинными седыми волосами и, столь же длинными, черными валахскими усами.

Про мои корни неплохо говорила моя вторая жена: «Рыжов от евреев унаследовал всю хитрость (будем надеяться, с годами переходящую в мудрость), а от неопознанной второй стороны – такой алкоголизм и распи дяйство, что тут репу чесать надо, кто там побывал!».

На что я благоверной всегда парировал цитатой из фильма «Такси-блюз» Павла Лунгина, тот момент, где таксист спрашивает у алкоголика-саксофониста Мамонова, видя, как тот жадно выпивает свой стакан на опохмеле:

– А я думал, что евреи непьющие!

Петя, выпивая свой стакан, на выдохе отвечает:

– Довели!!!

(Из детской книжки, обработано Игорем Рыжовым)

Утро зло и игриво
Занималось в лесу.
Шла с Абрашею Рива,
Осыпая росу.

Рядом с ней без тревоги,
И доверчив и рыж,
Семенил длинноногий,
Горбоносый малыш.

Изучал от утробы
Жизнь через нее…
А рука юдофоба
Поднимала ружье.

Оступилася Рива,
Осыпая росу,
И опять все красиво
В некрасивом лесу.

Детство

Можно, тебя дернуть за косички,
Детство, неушедшее, мое.
Сигареты, спрятанные спички,
Дедушкино старое ружье,

Первая бутылка на скамейке,
Выборгской бескрайней стороны,
Семечки, вода за три копейки,
Мамою зашитые штаны.

Ссадины, как стигмы на коленках,
И желанье знаменитым стать.
И любовь зовут, наверно, Ленка,
И живет она – рукой подать.

Первые, навеки, поцелуи,
Расставанья, первые, навек.
Сам себя к себе теперь ревную,
Видно, так устроен человек.

Славно, что могу я, хоть и редко,
С детством поиграть в его игру.
Видно, что-то держит очень крепко,
А иначе – просто я умру.

С возрастом меняются привычки,
Свято, только то, что позади.
Я не буду дергать за косички,
Детство, я прошу, не уходи!

* * *

Момент возвращения в Детство – то есть в самого себя – свят, пусть, хоть на время! И если было это место – то почти ничто не мешает вернуться туда, хотя бы и не туда, хотя бы и рядом, да, и, пускай, в других ипостасях!

…Я родился под «Гимн Советского Союза», который в этот момент, как и в любые двенадцать часов транслировался по радио, включенном на полную катушку.

То-то я сразу вылезать не хотел, на интуитивном уровне, наверное.

Хотя новорожденные и не слышат ничего, наверное организм воспринял это как дурной знак и всячески сопротивлялся.

На этот свет я появился с рыжими и длинными до плеч волосами, так что санитарка, впервые принеся меня маме, мрачно буркнула: «Забирайте своего битла!». Та повеселилась.

А вот усов и бороды не было. Размеры тоже были обычные, да и бутылки с пивом в руке и сигареты во рту, кажется, не наблюдалось.

* * *

Меня в раннем детстве, как только читать научился, всегда интересовало, почему на заборах «Слава КПСС!» писать прилично, и родной дядя этой фигней деньги зарабатывал, а «Х♥Й» – нет.

Задавал взрослым вопросы, чем же они отличаются, и получал: «Подрастешь – сам поймешь!».

Подрос. Не понял. Или понял, но не до конца. Вот если ко второй надписи добавить «Х♥Й ВАМ!», тогда все становится на свои места, тогда действительно ничем.

Гопники

Ненавижу гопоту по всей своей сути, хотя, кто я, как не тот же гопник?

После моей третьей постановки на учет в детстве, после очередного залета мне оставался лишь один путь – в детскую колонию. Спас случай, попал под очередную «либерализацию», и был отправлен в детский концлагерь «Р. В. С. – Ребята Выборгской Стороны», откуда и попал впервые на Ленфильм на съемки фильма «Пацаны». Так я познакомился с Витей Мироновичем и, увы, ныне покойным, Валерием Приёмыховым. Если это был фильм не про «гопников» – то х♥й вам в жопу по самые не балуйся!

У любого социума – своя гопота, раньше – одна, теперь – другая. Раньше объединяющим их фактором служила «блатная романтика» и понятия, теперь – «вы♥би друга и сотоварища своего, пока он не вы♥бал тебя!».

«ОТКОСИНУС от армиус – дело святус!»

Тут надо несколько определиться в отношении к службе в армии. Отдача долга? Так это подразумевает некую взаимообразность со стороны призывающего тебя государства: а то любовь какая-то безответная получается! Или набор баек про службу и откос от нее? Некая размытость темы!

Плюс еще в моральном аспекте, по моему мнению, следует разделять понятия «Государство» и Родина», то есть где ты имеешь право выбора, а где ты действительно обязан, хотя бы самому себе, хотя бы своими детскими, определяющими воспоминаниями, главное понять, чем и за что именно.

А так какая-то веселенькая, некормившая, а после требовательная мамаша выходит!

* * *

Помню гениальный откос по «аритмии»…

Витька Коган, Сашка Физик, Лешка Коперник фигачили кофейные «четвертные» вместе со мной, тихо ожидая прихода на «Эльфе».

Стоявшие за стойкой «Сайгона» Аллочка или Галя, поправляя очки, по осени или по преддверью лета, за заказом непременно спрашивали:

– Опять «четверную бомбу»?

После чего приезжала «Скорая», и мы благополучно косили еще один призыв!

* * *

Сашка Гаврилин когда-то рассказывал, что Дакота, вернувшись из одной из «горячих точек», приехал в Питер, нашел его, и повез неопохмеленного и, еще ничего не соображающего Алекса в Московию. Добравшись с ним до Красной площади, вынув из старого ксивника свою боевую медаль, со всеми наилучшими забросил ее за Кремлевскую стену и, достав батл портвейна, облегченно сказал: «Ну вот и все! С тобой в расчете!», и обратно на вокзал…

Патриотизм

Не обвинять меня в отсутствии патриотизма! Патриотизм для меня – это когда счастлива моя женщина, ее и мои близкие, дети, наши друзья. И, чтобы это не зависело от этого сраного государства, но, желательно, было бы в этой любимой-таки стране.

Насчет начала жизни – это Тебе спасибо от всего организма! А страну – я признаю лишь одну: где мне не страшно будет за любимую женщину, где она не будет обзванивать все окрестные ментовки на тему: «верните мужа!». Я хочу, чтобы ничего с ней не случилось, с ней, и моими близкими и родными.

Не страна не любит нас: она-то, как раз нас обожает, в плане: как бы быстрей схряпать. Да и фиг-то с ними, даже не подавятся, с ними ничего уж не поделаешь. А проще, давай я лучше свой стишок выложу, старенький:

Не относясь к электорату, ни разу не голосовав,
Неслышно посылаю матом страны, сей сказочной, Устав.

Я не обязан ей ни звуком, ей не служил, и не горю,
Хоть в этом отвязалась, сука, за то ее благодарю.

За то благодарю, что выжил, не спился и не сдох, к чертям,
Хотя, хотелось смазать лыжи, в особенности по ночам.

За то, что не был я подсуден, за то, что я всю жизнь, увы,
Лишь был рабом похмельных буден, а не успехов трудовых.

Ведь в благодарности, от силы, на то достанет ей ума,
Чтоб плюнуть номер на могилу, на ту, что выроет сама.

Чтобы ублюдку и мерзавцу сказать: «Возьми меня, герой!»
И без зазренья отказаться от тех, кто за нее горой.

От тех, кто вовсе не по воле, а по рожденью – свой удел
Пронес, кто был тобою болен, и излечиться не хотел…

Но я покой твой не нарушу: клянусь, мне, правда, хорошо,
Пока ты не вползаешь в душу с дубинкою и «калашом».

В душе своей непредсказуем – я знаю, где меня не ждут,
Хочу сказать, что я безумен, как каждый, кто родился тут.

Мой разум знает, кто весь прикуп сожмет в ухоженной руке,
И разом подставляет фигу, удар, почуяв по щеке.

Но благодарен я, родная, прости, я искренне, не злюсь,
Что я других вообще не знаю. И, что, узнав, не полюблю!..

Мой Питер

Здорово! Восьмидесятые! Лето, ночь, всё и все рядом, на расстоянии недопитой бутылки «Вазисубани» («Ркацители»?) в правой руке, пешком по проезжей, да по кое-где сохранившейся мощёнке: подковы на сбитых казаках цокают, отпрыгивая эхом от стены к стене, и ни одного мента – пересменок!

Троллейбусы еще не на линии («Единица» и «Десятка» будут только в полшестого, на Дворцовой, в сторону Климата и Гостинки), но уже успел ополоснуть фэйсняк под струей первой поливальной машины…

Несколько пролетов по стертым гранитным ступеням вверх – и спать, спать, оставив последнюю на сегодня просьбу, но…

Я был убит бутылкой пива,
Что ты с утра не донесла.
И Смерть, что вновь за мной пришла,
Была на редкость некрасива:

В нелепых, стоптанных туфлях,
В плаще, бесцветном изначально.
Взглянула на меня печально, —
И протянула три рубля.

Пускай, в назначенные дни,
Придет, и позовет в дорогу.
Я с ней готов уйти, ей Богу!
Но с этой – Боже сохрани!..

Трояк на пиво был истрачен,
И я молился у ларька
Той самой девочке, невзрачной,
С косою в худеньких руках…

«Сайгон»

Всё внутри Тебя! Сайгон – это не закрытие его в свое время, и не «короткий промежуток».

Мы не виноваты, что мы не такие старые, и не во все дырки пролезли: каждому батону – своя хлеборезка!

Это, наверное, как Любовь от секса отличать: вот постареешь, и какой-нибудь созревающий ребенок спросит:

– А е♥ля?

А ты, умудренный опытом, ему:

– Да ну, б♥я!

* * *

Цвета скисшего вельвета,
Что был в детстве синим-синим,
В Ленинград приходит лето
Сделать Ленинград красивым.

Гром, как выстрел пистолета,
Цвет неона – бело-красен:
В Ленинград приходит лето,
Будет Ленинград прекрасен!

* * *

Сижу в кафе за буквой «Ф»,
Простой чувак в чужом шарфе.

Налево, там где буква «Е» —
Бутылки с пивом, ровно две.
Направо, там где буква «А» —
Двойной и рыбья голова.

А дальше, там где буква «К»,
Свободно место, но пока…

Вот так сидит, простой чувак
В кафе за надписью «ЕФАК»…

* * *

Тут не Сайгон в городе, и не мы в нем, а он в нас! Ты же знаешь, я по всему Союзу перелазил, да и перепил, соответственно, в такой экзотике, что у Федора Конюхова мустанги в его бороде обзавидовались бы не на шутку!

Не о здоровье суть, а о нас, грешных!

Кто, кроме нас самих, себя вспомнит без прикрас! Менты? Досьеклепальщики ФСБшные? Мне вот похер: на меня уже в восьмидесятые там Талмуд толщиной с отрывной календарь валялся, мне что это в чем-то помешало?

Сайгон, помимо его расположения, был еще и точкой антиинфернального соединения сознания людей, знающих слово «Свобода» не понаслышке, а спавших с нею, обнимающих и любящих ее, и поутру заваривающих ей чашку кофе. Хотя, география была тут идеальна!

Мир, конечно, тесен, хотя, мне кажется, что лишь прослойка тонка: были же и «Кошка», и «Десерт» и прочая. И что?

Человеку до́лжно с годами становиться ответственным не только за себя, иметь обязательства перед семьей, собой, начальством, и прочими геморроями, но здесь был островок ТАКИХ ЖЕ, не сгоняемых сюда никем, а просто желающих хоть на пару десятиминуток, свободно подышать!

* * *

«Росанна», «Пьяный садик», «Кошка» и «Десерт», «Краны», «Эбби Роуд» и «Крыса»…

Да было уже место, на пересечении Гагаринской и Гангутской, равноудаленное от Пестеля и «Мухи», то ли «Росанна», то ли «Расанна», уже не помню. Проходил неделю назад – заброшенная территория, дверь на замке ржавом, за окнами – перманентное состояние ремонта, но Ровшанов и Джамшудов не наблюдается, стало быть на консервации. Лет пять тому назад народ там плотно тусовался.

Следите за цепочкой: «Гастрит» плюс «Огрызок» – «Эбби Роуд» (угол Некрасова и Литейного).

Сноска – через дорогу – пирожковая с вечным Ванькой Воропаевым, «Краны» (разливное пиво на Литейном – «кто опять спер МОЮ дежурную трехлитровую банку?») – дальше по Литейному в сторону «Спартака» – «Крыса» (кафе «Кофе по-восточному») – обратно до Симеоновской улицы и по ней в сторону Фонтанки (маршрут по годам, во временном отрезке) – «Десерт-холл» с двумя пьяными садиками по обе стороны улицы, т. е. рядом с церковью «Симеония и Анны» – широченный сквер на пересечении Симеоновской и Моховой рядом с брандмауэром, на котором в самом верху каким-то человеком-пауком было написано «Жан Татлян» (экзотическое пристрастие и нездоровая ориентация для экстремала!) – через «Рок-н-ролл» (крошечная, но уютная пивная на Моховой с вечно веселыми персонажами из ЛГИТМиКа) в сторону Пестеля через разливуху до бывшей «Шоколадницы» (но там дороже, ее единственный плюс – ночная, сволочь) – по Пестеля в сторону «Мухи» с поворотом на Гагаринскую до «Росанны». Территориально – место клевое, садик там, рядом, как два «Эльфа», только закрыто сейчас наглухо.

«Солнце Ленинграда»

Так не похожий на любовь, проходит день.
Часы, наверное, от возраста спешат.
Вновь Ангел растворяется в воде,
И бьется в Петропавловке душа.

Чьи крылья так похожи на мосты
Расправленные, да не унесут.
Хотя, к утру уходишь, вечно, ты,
Чтобы к себе отправиться на суд.

Разлуки прочерки, – как вид на островах
Заката красного в прокуренных гостях.
Знакомым почерком написаны слова:
«Все не напрасно, но и это все пустяк!»

Ведь, солнца вновь, склонится голова,
Куда-нибудь, на чье-нибудь плечо.
Любимая, ты снова не права!
Что в этом мире что-то есть еще…

Пьяные спуски

Пьяный спуск – 1

Рауль, Мюллер, Мухомор, Карузо, Глинка, Борман, Оззик, Слепой, Нильс, Вовка Ол, Сашка Салат, Марчелло, Фил Хазанович, Стас Шериф, Элисы – металлист и рижский, Боцман, Густав, Дэйв, Леша Зорро, Папуас, Макс Купчевский, Маугли, Лео, Боб Настя, Коля Аргентина, Юрай Резников, Мишка Филлипов, Димка Рони, Сашка Француз, Славка Николаев, Игорь Дункул, Валера Кривошей, Матроскин номер два, Миша Пушкин, Валера Блэйк, Ронисы – старший и младший, Кира Соболь, Аркаша Грек, Дуче, Поручик, Бэм, Леша Фред с Ирой Засадой (остальных барышень не упоминаю по причине их всеобщего очарования для данной стадии релаксухи. Грэйт сорри!)…

Всех перечислять – дело неблагодарное. Те, кто остались в живых, да и кто пить бросил, что-то наверное помнят, а не хотят, что из того: жизня на месте не стоит, паскуда…

Следуем к пьяному спуску:

У Алекса Оголтелого было удивительное свойство: чуйка на ментов. Начало сборов со словами: «Ну, кажется пора!» – означало только одно – скипать следует по-быстрому!

Может это его органическое неприятие представителей данного надкласса млекопоедающих трансформировалось в предчувствие их появления в любой ситуации? Не знаю, но только индикатором он был 100 %-м. Причем, где бы ни совершался акт распития: в окрестностях ли рок-клуба, Эльфа, Ройяля, того же пьяного спуска – оно его не обманывало.

Пьяный спуск… Местечко между Аничковым и Симеоновским мостами через Фонтанку. Место, где летом в жару можно было, раздевшись, до у кого совесть позволяла, опустив ноги в воду, под относительно свежее пиво, в центре города, послать всех наху и попробовать слегка отдышаться!

Выбор места далеко не случаен, стрема ждать было, в принципе, неоткуда! За спиной – Фонтанный дом, Ахматова там больше не живет, да и вряд ли вызвала бы, музыкальная школа справа – улыбается брандмауэром, разве что напротив? Но там – Дом Кино, а жильцам соседних домов было глубоко параллельно на происходящее на том берегу.

Издержки бывают во всем: оттуда стучали исполненные праведного гнева и зависти культурные квартиросъемщики и квартировладельцы, а на адрес, с коего был произведен звонок хронически откликалось только 27-е, которому было глубоко насрать, кто гадит у соседа на участке! Веселая компания продолжала отдыхать, нарушая открыточный вид из окна, и оскорбляя вседозволенностью.

Проколы неизбежны, совпадения – тем более. У жизни вообще под хвостом то кнут, то пряник.

С нашей стороны набережной озабоченные согорожане не ленились иногда дойти до телефонной будки, и оттуда приходилось приезжать уже «Пятерке». Бежать было некуда, разве что вплавь через речку, но обламывало, да и не особо климатило сдохнуть по пьяни под очередным речным трамвайчиком, русалку им в жены, да вилы Нептуна им в задницу!

Стуканули, как-то с обеих сторон одновременно. Поверив внутреннему чутью, наслушавшись сторонних матюгов и, приняв во внимание исчезновение Оголтелого, мы, подхватив свои банки с пивом, успели-таки добежать и взобраться на мост, надеясь прорваться к Инженерному замку. Там уже стояли, не двигаясь, две упаковки…

Один взгляд назад ничего не дал – там была еще одна. Мы застряли посредине моста. Менты отдыхали, в ожидании: куда же все-таки мы двинемся, и кому придется комплектовать весь этот паноптикум: брать на мосту ни тем ни другим не улыбалось! А мы стояли, осознавая, что только здесь находимся в полной безопасности. Грустно было и тем и этим.

Поняв, что в данной ситуации нас винтить никто не собирается, мы расчехлили свои банки и, под «Ой, мороз, мороз!» продолжили начатое. В конце концов, загребут – так загребут, место клизмы изменить нельзя! Был чисто спортивный интерес, кто раньше сдастся – Сцилла или Харибда?

«Пятерка» сдалась раньше, да и руно уже заканчивалось, одиссея же совершила камбэк и, набрав пива, продолжилась в пьяном садике.

Алекса чуйка и тогда не подвела, Царствие, ему Небесное!

Пьяный спуск – 2

Есть все-таки в нас, питерцах, и не только в нас, но и в приезжих, долго живущих здесь, стремление быть к воде поближе, а летом в хорошую погоду – особенно. Неистребима жажда моря на болоте!

А в жару, да в центре, да под пивко, сам Бог велел! И дышится легче, и подзагореть слегка можно. А когда еще и ехать далеко и в ломак физически, вчерашнее по организму шляется неприкаянно, ища выхода наружу: хорошо, чтоб источник напитка поблизости располагался – то лучше места, чем пьяные спуски на Фонтанке не найти!

Покупая пиво в розлив, его естественно следовало во что-то наливать, но о «стеклянной войне» между местными сИнегаллами и нами я расскажу чуть позже, а пока лишь упомяну о том, что у каждого в то время была своя «нычка»: заветная, проверенная боями трехлитровая банка, запрятанная где-то неподалеку (пытай, Гестапо, партизана, где – он не скажет никогда!).

На спуске пиво двигалось по конвейеру: из одной – по кругу. Вновь прибывшие ставили свои в очередь последними, как наиболее «свежее», а с освобождавшимися гонцы, каждый с двумя, отправлялись на дозаправку. Цепкость человеческих рук, как показывает практика, позволяет безболезненно и без ущерба для продукта перемещать лишь по две штуки, т. е. литров шесть амброзии, включая бег от ментов с препятствиями сквозь проходные дворы.

Набор в канистры не рассматривается по причине моментальной утраты канистры при неожиданных обстоятельствах, да и перетаскивание этой пустой емкости ближе к ночи с флэта на флэт выглядело бы оригинально: этакий верблюд с пустым горбом, плюс патрули бы не одобрили.

Но нет предела совершенству!

Лео Уфимский (похожий одновременно на Брюса Ли в запое и Чингачгука в исполнении Гоши Пицхелаури, в «Зверобое») носил по четыре банки одновременно, не проливая ни капли! Он же додумался, уходя в «Краны», брать с собой лишь одну, и там же переливать из нее содержимое во вложенные друг в друга полиэтиленовые пакеты (для прочности). Умещались между пальцами одной руки у него три упаковки таких зарядок, общим литражом в девять литров в обеих.

Банку, естественно полную, при этом нес какой-нибудь засланный ассистент, и со стороны они смахивали на двух ветеринаров, взявших анализы мочи у постояльцев прихворнувшего слоновника. Поток был налажен безупречно.

Однажды мы с Мишелём Алма-Атинским очнулись у Гриши Колосова на Красной, и поняли, что все х♥йня, включая пчел, и надо двигаться к Фонтанке.

Кок-как добравшись, отыскав каждый свою тщательно заныканную банку, набрали «напитка завтрашнего дня» и двинулись на спуск. Жара была несусветная: в асфальте ноги просто утопали, а от гранита явственно отдавало ботфортами Петра Великого – если присядешь и нечаянно оголенным местом прикоснешься к поверхности, то явно ощутишь реальный пинок отца-основателя в виде ожога филейной части.

Раздевшись сверху по пояс (стесняться нечего – лифчиков пока не носим), и, закатав снизу джинсы до колен, мы расположились, свесив ноги в воду, и наполовину погрузив в нее купленное, для дальнейшего охлаждения.

О, это оттягивание счастья первого глотка в молодые годы! Предвкушение удовольствия, превышающее сам кайф! Романтика, пока еще не ставшая насущной потребностью утра, начало конца иллюзий почти любого алкоголика! Еще прекрасен свет в конце тоннеля и Божественна музыка, которые на поверку оказываются лишь фарами и ревом мчащейся на тебя на полном ходу электрички!

В ожидании блаженства лишь закурили по законной, и по-детски улыбнулись проплывающему мимо нас речному трамвайчику с такими милыми людьми на открытой палубе, помахав им вслед от души.

Но любое плавсредство, вплоть до брошенной в воду спички, гонит за собой неизбежную волну, а если оно еще и на подводных крылышках! Цунами местного значения окатило нас по нательные кресты, аккуратно слизнуло наши полные банки и тихо и печально понесло их в сторону Невы.

Первым опомнился Мишель. Со страшным воплем «Стоять!!!» он пешком рванул за ними по руслу речки (там у берега по колено, в принципе).

Страшила еще и не столь утрата содержимого, сколь потеря самой тары: это ж перспектива покупки еще двух трехлитровок абсолютно несъедобных кабачков с выбрасыванием их в ближайшую помойку для освобождения полезных емкостей. Расход страшный: недополучение минимум шести литров искомого плюс накладные!

Догнал-таки брат-бродяга, даже воды сверху не наплескало! После этого все пили только сидя на верхних ступеньках, омывая разгоряченные ноги до колена, и поднимая драгоценное в воздух даже при виде безобидной черепахи-плоскодонки…

…Давно уж нет «пьяных спусков». Вроде и пьяные есть, да и сами-то они никуда не делись, хоть бомжи теперь там летом ванны принимают и пьют, конечно, тоже. Тоже, да не то, да и не так же, хотя…

Всегда придут другие, ничуть не мешающие сидящим там с этюдниками художникам и влюбленным парочкам потому, что и сами влюбленные. Зная, догадываясь, а, порой и не зная в кого и во что, но добрые, и так не похожие на всех остальных: шебутные и спокойные, проповедники и ёрники, разные и такие одинаковые! Просто для нас – это где-то уже немножко в прошлом, сзади, чуть-чуть…

Прощайте, пьяные спуски! Я обязательно загляну сюда, один или нет, но с непременной бутылкой пива, с ним теперь уже полегче. Когда – не знаю, знаю лишь, что кто-нибудь хороший там еще непременно появится. А значит, не зря всё!..

* * *

Линяют серые трусы
У неба Ленинграда летом.
И капли, словно эполеты,
На всем, как мокрые усы

Листвы не выплаканных ив.
Здесь лета нет уж год от года.
А он, привыкнув, так красив,
Мой город, в эту непогоду.

* * *

Как пусто в городе чужом, как будто ночью, на помойке,
Сверкают грязью новостройки, река меж них блестит ножом.
И в телефонных проводах: «Алло?», – застыло мертвым грузом,
Объелось небо здесь арбузом, и льет вода, вода, вода…
Как пусто в городе чужом, родным кому-то, близким, теплым.
С закатом на оконных стеклах, кому-то, может, хорошо
С балкона дали созерцать, на сон Любви, глотнув, немножко,
И гладить худенькую кошку, храня мечтательность лица.
Как пусто в этой песне мне, как слову взятому случайно.
Ни в середине, ни в начале, есть место только в стороне.
И, в заключенье, парафраз: ночной вокзал, билет, гитара.
Возьму весь город как подарок, и увезу с собой с утра.

Белые ночи

Представьте себе: лето, середина 80-х. Ты приезжаешь домой с набережных, с «Треугольника» с какой-либо юной герлицей. Вы слегка пьяны и очарованы друг другом на эту дивную, и так затянувшуюся Белую Ночь.

…Утро. Хочется сказать ей что-нибудь хорошее, одновременно не посылая ее на х♥й. Да она и так все знает сама, и нисколько не обижается… Сами собой рождаются вальсирующие строки:

Золото, Вы мое золото,
Хоть я бессеребренник, и Вы это знаете.
День, и гитара расколота,
Вы головою киваете.

Завтрак: чай и яичница,
Вы ничуть не расстроены, —
В школе Вы были отличницей —
Все в жизни отлично устроено.

Золото, Вы мое золото,
Ласковое, самоварное.
Вы удивительно молоды,
Все еще будет, сударыня!

Я, же – ублюдок редкостный,
Мне всех милей Одиночество.
А Любовь? А Вы скажете: «Хрен ты с ней!»,
Вот Вам мое пророчество.

Вы еще будете сравнивать
Качество и количество.
Скажут Вам: «Б ядь», скажут: «Славная»,
Скажут Вам: «Ваше Величество!».
Я же – король незатейливый,
В моем королевстве устанете.
В нем, как бы Вы не хотели бы,
Вы королевой не станете…

Ночь – интересная сводница,
Утро – защитник общественный.
Золото, солнце, негодница,
Будьте ж немного естественней!

Все: пол-второго, извольте!
Пальто подаю Вам ловко.
Вот Вам на кофе: не спорьте!
И вот она, остановка…

Цветы

С цветами вообще веселуха полная! Мы с Трех углов через Медного всадника обычно домой возвращались, а перед ним на решетке всегда такие залежи силоса наблюдались!

От роз – до гвоздик и гладиолусов: новобрачные традицию блюли, да туристы подбрасывали!

Помню долгую дискуссию о том, этично ли это, от памятника цветы тырить: вывели в оконцовке, что дядя Петя там все-таки не похоронен, а цветы окрестные менты все равно к утру сами собирают, да цыганам оптом сбрасывают! Это ж не Пискаревка!

Гениальный был момент, когда они нас все-таки повязать решили: Я, набрав любимых роз, первым домчался до Синодской арки, ведущей на Красную, и оглянулся назад (хоть в соляной столп не превратился!).

Там, петляя и перепрыгивая через ограду, вензеля выписывали все остальные, но круче всех был бегущий букет длиннющих гладиолусов в хайкингах: это был Лешка Боцман, и так невысокий, да еще и букетик ростом и объемом с себя прихватил!

Ну, окрестные проходные мы-то получше их знали, так, с вылетом на Бульвар Профсоюзов и обратно, испарились!

А цветы мы, все-таки, и после постоянно таскали, да и потом на Канал Грибоедова без них никогда не приходили!

Сквот

Ты говоришь, что сквот на Грибоедова был более уютный? Полностью согласен! Но разгадка тут, скорее, крылась в его отдаленности от «Треугольника» и в обилии других вписок по дороге: кто-то оставался у Ярочкина на Красной, кто-то на Почтамской у Матроскина, кто-то у Крюкова канала вместе с Лешкой Уфимским, а кто-то не мог пройти мимо Декабристов, где была большая квартира, ныне покойных, Ёза и Янки Ишмуратовых.

В общем, по дороге, отряд то и дело недосчитывался очередного бойца, и до места назначения добирались лишь самые стойкие, такие, как мы с Ин-гером (Железновым) и Валеркой Блэйком. Причем последние иной раз приносили меня на своих плечах.

На Канале было клево, даже, кажется, и телефон был! Плюс вечно несливающий бачок унитаза, который мы с Блэйком периодически пытались починить, да только практики из нас хероватые получились: как инженеры по образованию, конструкцию устройства секли на ноль, а вот чтобы качественно исправить…

Недавно вспоминали, как какая то интеллигентная барышня туда зашла, передать кому то что то. А потом, перепуганная, жаловалась, что она по ошибке заглянула не в ту комнату, а там четверо полуобнаженных фавнов вокруг трехлитровой банки пива распевали под гитару оперными голосами из «Мамы» Боярского: «Ля-ля-ля-ля-ля, была я на ярмарке, ля-ляля стою у дверей… ля-ля-ля вернулась с подарками…

Ну я это пел, каюсь, а что до того, что все в трусах (хорошо, хоть в них!) – так ведь лето, жарко было!

Если помнишь, мы с Ингером крайнюю комнату занимали: обычный безмебельный пенал с видом на Канал. Так вот его, как прирожденного дизайнера, отсутствие оной мебели сильно беспокоило: мне на это было – как от Крестов до Алькатраса, два матраса по углам присутствуют, и ладно!

Хрен с ним, если бы он только по поводу нее сокрушался, так нет, творческая натура художника требовала выхода, причем немедленно!

Как-то раз, возвращаясь, то ли с Казани, то ли с Трех Углов, навестив все попутные пьяные углы и затарившись «Ркацители» по 4 рубля под завязку, с трудом поднявшись по лестнице, открываю дверь в нашу комнату и ни хрена понять не могу: передо мной ОКНО!

Этот гибрид Нимейера и Церетели приволок откуда-то огромную раму от пола до потолка, со стеклами и форточкой (слесарь Полесов, блин, без мотора), и водрузил ее ровно посередь комнаты! Намертво!

Я это тогда даже как глюк не воспринял: просто есть преграда, которая мешает мне пробраться к моему матрасику, который мне сквозь нее и виден, к тому же!

Теперь рассказ Ингера:

– Лежу я, никого не трогаю, Кастанеду почитываю. Думаю, вот, сейчас Рыжов заявится, принесет чего-нибудь (ага, а я уж и костерок развел, и веточек подбросил, этих, как их там… можжевеловых! Чтобы дымок пах!). Тут открывается дверь и на пороге выплывает тот самый ежик из сильного тумана с авоськой сушняка.

Окидывает взором комнату, видит постель, видит препятствие, секунду думает, подходит к раме, открывает ФОРТОЧКУ, просовывает в нее и аккуратно ставит на пол драгоценную ношу, а после с невообразимыми матюгами сквозь нее же втискивается сам!

И ведь влез! И ни одного стекла не побил!

…Чудесное было там место! И балкон, нависающий над каналом, и тополя на набережной, и даже бомжи с алкоголиками по округе какие-то симпатичные!

Про форточки

Порой от набережных мы возвращались всё ж не только на общераспространенные между всеми нами вписки.

Приходит на ум замечательный адрес: квартира Саши Фишмана на улице Социалистической (занесло, блин, диссидента!), название которой служило детерминантой степени опьянения: тут и по трезвяни-то не каждому дано с первого раза произнести, а так – всё, сливай воду!

Его диссидентство, впрочем, было сродни его же постоянной озабоченностью в определенном плане: до кратковременного удовлетворения, после чего оно переходило в постоянную хмурую озадаченность. Дело в том, что Саша очень любил отлавливать барышень где-нибудь в районе «Треугольника», очаровывать их рассказами о «гибели русской демократии» и приводить их домой под покровом ночи на чашку «чего получится».

А так как он усиленно играл в либерала (или же являлся таковым), то приводил к себе домой – (э-э! с другими целями!) – просто переночевать, подкормить, да и просто попьянствовать и прочих представителей нашей разношерстной тусовки, т. е. мужское население. В частности, меня и ныне покойного Маршала.

И вот тут у него случались накладки…

Дело в том, что мы с Олегом очень быстро просекли, каким макаром пролезть в квартиру без ведома хозяина (P. S. ментам: с его же благосклонного к тому отношению), не дожидаясь его прихода. Все очень просто: стояк парадной вплотную примыкал к стенке с Сашкиным окном, а перешагнуть из окна на карниз соседнего, нырнуть в форточку, да открыть фрамугу, а потом и входную дверь – ребенку под силу!

Так ведь ребенку-то – да, ему сам Бог (или кто Там?) велел! И телосложение, и вес и габариты позволяют! А в варианте с нами – чуть сложнее, но, обо всем по порядку…

Накладок было с этой впиской больше, чем одна, я Сашку хорошо понимаю, и даже сочувствую: приходишь домой с очарованной сударыней, а там – два упыря, пожрав всю имеющуюся съедобную и несъедобную провизию, радостно предлагают тебе остатки сушняка, вопрошая: «Пить будешь?».

В ту ночь мы отправились опережать нашего местного Сахарова в компании еще и Коли Барабанова (группа «Спокойной Ночи!»). Поднявшись на нужный этаж, открыв окно на улицу, я, привычно дотянувшись до соседней форточки, нырнул внутрь.

Фишман не поставил наружную раму на верхний и нижний замки…

Фрамуга, тоскливо скрипнув, начала поступательно-возвратные движения, стеная всеми своими дореволюционными петлями (Господи, хорошо не современными, сделаны на совесть!). Я застрял, не имея точки опоры, как Винни Пух в норе у Кролика, правда, задницей наружу, и хмуро раскачивался на уровне четвертого этажа дома дореволюционной постройки на оконной раме.

Маршал, желая мне помочь, стал ловить меня за ноги и запихивать внутрь, а Коля с криками: «На х♥й, на х♥й, к терапевту!», умчался куда-то вниз, кажется, с концами.

Главное – маневры! Внутрь мы, конечно же, попали, хорошо хоть трупаков Сашке под окнами не обозначили!

Озерки – Шувалово – Просвет

Шувалово… Ежели разобраться, прикольное место. Рядом – Поклонная гора, последний костер Распутина, церковь баптистская, Валера Баринов там в «Трубном зове» играл, дача Бадмаева, дача, на которой попа Гапона порюхали, бывшая лодочная станция на третьем озере рядом с тем местом, где кабачок располагался, и Блок «Незнакомку» написал. Хорошей памятью на текст, даже зарифмованный, я никогда не отличался, своих-то не помню, мне всегда проще новое написать. Помнится на выпускных экзаменах по литературе надо было стихи заучить. Так я их автоматом на музыку положил. Ту же «Незнакомку» – на Бобовскую «Зачем меня ты надинамил…». Она же и досталась.

Помню обрадовался, набрал воздуха и… запел. Негромко, но ощутимо, так что до последней парты пробирало: «По вечерам над ресторанами». Закончил приплясывая.

Но недаром моя литераторша вместе с Тамарой Максимовой училась, да мне пропуска на все Музыкальные Ринги выбивала на запись, отсмеявшись, «пять» поставила.

В доме напротив школы Сергей Скачков из «Землян» жил, пару раз с нами, пацанами, пообщался, после чего, обладая каким-никаким музыкальным слухом я понял, что у них поет отнюдь не Игорь Романов.

Вообще я любил народ с Финбана к себе на электричке привозить: приедешь в Шувалово, десять минут в горку по обычной деревеньке и раз – Город, отделенный Выборгским шоссе.

…Но речь не об этом. По другую сторону железнодорожного переезда раскинулась настоящая деревня, где уютно расположились художники и мы у них периодически ночевали.

Один из них (назовем его Гена), устав от хронических запоев, где-то с похмелья прочел о пользе козьего молока. О полезном и очистительном его воздействии на почки, печень, селезенку и прочий ливер, да загорелся желанием приобрести себе оную животину в хозяйство.

Пахал как два Папы Карло, но накопил и однажды приволок откуда-то симпатичную молодую, еще не рожавшую козочку. А лактация, э-э, после определенных событий начинается. Гена этого не учел.

Здесь и закрался ма-а-аленький подвох. Живность молоко отказывалась давать напрочь, явно не понимая, что от нее хотят. Да и не было его просто-напросто.

Генины гениальные планы, связанные с чудесным исцелением рухнули в одночасье. Он привычно ушел в запой, а выйдя, стал искать исход из сложившейся ситуации.

Писать объявы на столбах типа «Ищу козла на пару часов для совокупления. Геннадий. Обращаться по адресу…» – опасно, тут «Удельная» да Фермское шоссе со Скворечником – в двух остановках.

Да еще и неизвестно, может и до Финбана довезут. А то еще вдруг «реальные козлы» исполнять желаемое пожалуют.

Заехав как-то к нему перенайтовать, я, узнав о его проблеме, каюсь, несколько цинично предложил ему трахнуть ее самому:

– Ген, своими силами! А что? Исходя из химического состава твоего организма, она по вечерам будет тебе портвейн давать, да еще разнообразный – от «72»-го до «Трех семерок», а по утрам пивком оттягивать!

…Прошло уж двадцать лет. Как там Гена, как коза, да и там ли?

Изменилось все.

* * *

«Пёсья улица». Кстати, там и Вовка Скрип жил. Между проспектами Луначарского и Северным. Бывшая, то ли Школьная, то ли Учебный переулок. Яйца бы оторвать тому, кто эти переименования затеял в свое время!

Сам на почте был свидетелем неоднократно, когда бабушку, получающую перевод, спрашивали:

– А на какой вы улице живете, «уважаемая!»?

– На Пёсьей, деточка, на Пёсьей!

Там еще соседняя улица есть – Сантьяго-де-Куба. Так как прикажешь именовать ее жителей: Сантьягодекубинцы?

Вообще, велик район, известный своей неистребимой гопотой, на веселые названия: улица Композиторов, Асафьева (балет «Бахчисарайский фонтан»), Прокофьева, Луначарского (не люблю, гада, но уважаю), Художников, проспект Просвещения, Культуры и пр… Такое ощущение, что дети, родившись в этом оазисе, должны прочувствовать себя уже почти на Монмартре! Хрен с два, уж мне поверьте!

Топонимика с культурой отнюдь не связана, она с ней едет в соседних электричках, но по разным веткам!

У Скрипа, помнится, в детстве был первый в моей жизни случай телепортации. Как-то, после репетиции, укушались у него дома, уснули, а поутру Вовка побежал в соседний универсам за пивом. Вернувшись с ним, он ошизенно заявил:

– Рыжов, с дивана не падай, мы с тобой на другой улице!

Я твердо помнил, что в ночи мы никуда не перемещались, «черных» приходов у него тогда еще не было, и мы, поправившись, пошли читать вывески. Все было правильно: улица Вилле Песси.

Вернувшись домой и, догнав еще, мы полезли во всяческие энциклопедии, дабы выянить: Вилле Пес-си – это он, она, или вообще, абстрактное понятие, сродни соседней Сантьяго-де-Куба.

Выяснилось, финский коммунист. Вовка взвыл:

– Блин, у тебя в этом гребаном районе два флэта на улицах с человеческими детерминантами: Художников и Композиторов! А мне-то за что???

Вообще, в веселом райончике я прописан, а сейчас вынужденно осел! Дворами до дома хрен доберешься: упоят в зюзю!

Хотя, для меня это не фактор – как-то на Петроградке помойное ведро, совмещая с покупкой хлебобулочных изделий, в тапочках, три дня выносил. Но я честно из Таллина отзвонился, сказав, что «черного» нет, и выложил полтора десятка других наименований! А кроссовки мне по дороге купили, плюс ведро, заныканное во дворе, никто так и не стырил!

И народ там веселый! Так как нам всем уже в районе «сороковника», то, обучаясь в свое время со всеми местными гопниками в одной школе, носил им передачки, по причине их предпосадки по очередной «хулиганке» в «предвариловку», то собирали «поросят» уже на зону.

Шли годы. Теперь отправляются посылки их детям, закрытым по малолетке на Лебедева… Круг замкнулся…

Люди

Всяк человек – Вселенная, кем бы он ни был, а вот пустит он тебя туда или нет, да захочешь ли ты туда заглядывать, проблема обоюдная: ты ему до поры так же по барабану!

Ищите Солнца в Небе, пока глаза не ослепнут, а, ведь его отражения и на земле хватает! Люди, и, причем разные, и каждый, порой, носитель какого-то одного нехватающего именно тебе Слова!

Это как открываешь хорошо знакомую книжку и случайно находишь то, чего раньше в ней не видел, потом открываешь ее снова – и находишь еще и еще.

И слова приобретают уже иное значение, и откладывать ее подальше за другие – рука не поднимается.

Мы – тоже те же люди, и дело не в них, а в нас. Общей культуры не было, а было общее АНТИИНФЕРНО (внутреннее подсознательное сопротивление, которое я и называю недеструктивным пофигизмом), что и могло объединять людей, в глазах которых читалось свое, пусть слегка искаженное отображение!

Антураж присущ всему, и подводные камни тоже, но ни он, ни они не являются правдой: она в том, что ты, задумавшись, просто шел в Сайгон, сам не осознавая этого, и или проходил, или оставался: кто-то за первым столиком, а кто-то намного дальше.

* * *

Как-то пошли мы с Максом Купчевским вызволять в очередной раз Сашку Салата на Каляева, 15, где нам был вручен наголо бритый Сашка со справкой:

«Выдан бомж. 1 шт.»

Жаль, в бытии затерялась!

* * *

Кстати, кто Прокопа Минского видел последний раз? Меня с ним тот же Штирлиц в 80-е познакомил. Замечательный крымско-татарский еврей белорусского происхождения (бывают и такие парадоксы!). Помнится, поехали мы с ним тогда в Московию, «Караван Мира», что ли, досматривать? Стоянка у них была еще в Парке Горького в натовских палатках.

Ужрались до такой там степени, что ночью пошли к Мавзолею с бэйджиками, аки форины, мумию отсматривать.

Ё-моё! Сотни раз в Москве был, а этого леща полукопченого лицезреть так чести и не удостоился! Стоим мы с Прокопом на Красной Площади, в Мавзолей нас не пускают по определению и режиму работы (зато сортир на ней был открыт, хоть туда сходили. Мать моя! Это не сортир был, а филиал Колонного зала Дворца Советов или, там, Съездов – я в этой херомундии никогда не разбирался! Эскадрон гусар вместе с лошадьми мог бы разместиться!), плюем на это дело и разворачиваемся.

Выходим через спуск к речке, присаживаемся на парапет перекурить, и тут Прокоп выдает:

– Представляешь! Вот мы здесь сидим с тобой в праздном настроении, догоняемся потихоньку на этом историческом месте, а ведь несколько сотен веков тому наши пра-пра-прадеды у стен этой крепости кровь проливали!

На что я, отхлебнув еще, слегка уточнил: – А с какой стороны?..

И в тихом задумчивом молчании стали перемещаться в сторону Ленинградского вокзала…

* * *

Леша Охтинский и Женя Джексон.

Сакко и Ванцетти, Гржимилек и Вахмурка, Болек и Лёлек…

С той поры, как я потерял их из виду, они были также неразлучны, плюс на определенной стадии запоя стали похожи, как два ботинка: пара одна, только каждый со своим заворотом. Однако…по порядку.

Фамилия Охтинского – Бобров, и представляясь незнакомым дамам, он всегда говорил:

– Меня зовут Леша, Бобров! А так как я еще и немножечко рисую, то мои друзья зовут меня: Бобров-Водкин!

Какой он был художник (еще раз извиняюсь за прошедшее время, просто туда переношусь) – это отдельная история, но степень его обязательности была линейно пропорциональна уровню его раздолбайства. В конце 80-х или начале 90-х получили мы с женой заказ из Норвегии на роспись всяческих изделий: матрешек, брошек, и прочего. Сгоняв в Москву в Измайлово за заготовками, стали подряжать всех знакомых художников, дабы управиться в срок и дать тем заработать.

Вспомнили о Лешке и вручили ему шкатулки… Основная его особенность была в том, что сердиться на него было абсолютно невозможно, по крайней мере, долго. Шкатулки он не принес ни в срок, ни через неделю, никогда. А где-то через пару месяцев встретился нам в пивбаре на «Жуках» с такими невинными и страждущими глазами, что, простив все, пришлось похмелять его, родимого. Ну жил он так!

А жил он на Охте, кажется, в трехкомнатной квартире, где и напивался до полного отторжения остальным пространством и окружением (кстати, говорили, там и окончила свои дни Таня Каменская).

Как-то, лежа вповалку у него на диване, на приходе, на вынужденных подсознательных стремаках, открываем глаза и видим хозяина квартиры, словившего не одну стайку белочек, с топором в руках. Не имея сил пошевелиться, кто-то, или Тони, или Аргентина, произносит:

– Уйди, Раскольников, к своей старушке! – и мы захрапели дальше. Выжили. Привычка.

Что у Охтинского, что у Джексона бывали периоды ремиссии, когда они не пили почти ничего и выглядели относительно цивильно.

Лешка стирал свой светлый плащ и свитер, Женька – рубашку и гладил брюки, доставал свои очки в золотой оправе, оба чистили ботинки и приезжали к Сайгу, Гастриту или Огрызку.

Но сил на благопристойность хватало ненадолго. Где-то через месяц (или раньше!) они уже были прежними. Джексон летом вообще босиком ходить предпочитал, считая, что «так ноги лучше дышат, да и с носками проще», а Лешкин плащ расцветкой начинал смахивать на скатерть после двухнедельного загула.

Но всегда приходила Осень.

Как и приходило неоднократное желание «опять бросить пить!». И они уезжали трудниками в какой-нибудь монастырь, где, порой, держались до теплых дней. Не знаю, насколько это было постоянно, но несколько лет это работало как система.

Но суть, то есть натуру, не обманешь: отбыв там тот или иной срок (порой, продолжительный – устанавливали себе сами или их просто гнали за нарушение режима), они всегда возвращались обратно и колесо вращалось заново, без них было бы в чем-то скучно, как и без каждого из нас!

Ничего не знаю об их нынешней судьбе, надеюсь на только хорошее. Я просто запомнил их такими: в чем-то несуразными и просто замечательными!

* * *

На босую ногу в калошах,
В когда-то хорошем плаще,
Стоял у Сайгона Алеша:
Художник, эстет и вообще.

А через дорогу, небритый.
Томясь несвареньем души.
Евгений стоял у Гастрита,
Как гений похмельных вершин.

Секунды неспешно бежали,
И, к вечеру Судного Дня,
Вдвоем они нежно лежали
На Эльфе, скамейку обняв…

С Любовью, Рыжов!

Алкоголь

«80-е – 95-е»

Саднила ночь измученную душу,
Больной вставал октябрьский рассвет.
Я помню, я когда-то дал обет
Себе – не пить, но я его нарушил.

Звенела в воздухе обычная мечта.
Привычная, как совесть, лет пятнадцать:
«Товарищ, перестаньте надираться!»,
И тело заполняла пустота.

Слова ушли, и звуки все умолкли,
Стучала, с перерывами, душа,
И чувства возвращались не спеша,
Как, не спеша, идут с охоты волки…

* * *

Запой – это не беда! Запой – это победа!

Победа над всем: женой, тещей, разумом, собой, жизнью, в конце концов.

Запой – это то далекое, что всегда рядом, что никогда не подведет.

Это не легкомысленное пьянство, как легкий флирт с бутылкой до ее полнейшего опустошения и выбрасывания ее впоследствии в пространство…

Запой – это Любовь!

Хуже, когда он перманентен, жизнь и сон напрочь не различаешь. Исчезают деньги, иллюзии, жены… Я потому крепкие жидкости и подвязал употреблять.

* * *

Итак, о вытрезвителях!..

«Ватрушка» – «Торговый, 2» – как много в этом!..

Благодаря своему расположению и, находясь в непосредственной близости от 27-го отделения милиции, висел дамокловым мечом над всеми тремя проходами в станции метро «Гостиный двор («Климат» – отдельно).

Из «Пятерки», конечно же, тоже доставляли, но там незабвенный Андрюша Хорунжий, едва завидя мой фэйс в партии вновь прибывших, безжалостно выставлял меня на Лиговку, на свежий воздух (а ведь мог бы дать поспать до пересменка, до открытия метро!).

Гребли без исключения всех (разнарядка, что ли, была по плану приемки-сдачи волосато-ирокезного поголовья?), но иногда и у них случались проколы в отношении относительной «ценности» задержанного контингента. Наличия у них бабла.

Как-то, набив очередную упаковку персонажами, и привезя их в «чистилище» на переулок Крылова (т. е. в 27-е), повели нас на оформление: меня, Алекса Гаврилина и Сережу Храма-московского (в те времена – наиболее колоритного).

Что-то вечно жующий начальник смены глянул на это удовольствие, взял Храма за шкварник, развернул к двери и, со словами, обращенными не к нам, но в назидание недоумкам: «Это – хиппи!», придал коленом под зад ускорение наружу, а нам с Сашкой только бровями указал. Ладно, мы народ понятливый, да и безденежный к тому же!

Вот и дошли до Торгового, 2… О «Ватрушке» можно писать поэмы!

Во времена приснопамятных Игр Доброй Воли недоброго мэра штурмовали мы метро с Ваней Воропаевым.

Все бы было хорошо, но в это время в Питер понагнали столько пришлых ментов со схожими целями – от курсантов из Стрельны, до засланных гоблинов «голубой дивизии» из Мухосранска. Они не только друг друга не знали в лицо, но, кажется, даже и не догадывались, что совместно выполняют одну и ту же «боевую» задачу. То есть, совершая действие, им под берет не приходила мысль о том, что его уже выполнил кто-нибудь другой!

Все это я к тому, что наряд, забравший и доставивший нас на Торговый (причем без прелюдии визита в 27-е), тотчас же отправлялся на охоту за следующими подгулявшими «бобриками», а нас, обшмонав, выгоняли, но где-то через триста метров, в районе улицы Садовой, другой наряд нас благополучно винтил и вез нас по тому же адресу…

Упыри – они, наверно, и в Африке упыри, но хуже, если они еще и не организованы…

…Игры длились не день, не два и не неделю…

Где-то после декады этого «вечера сурка» мы с Ванькой затребовали охранные грамоты, хотя бы до метро с запуском, о том, что «в точке ИКС» мы уже побывали, претензий нет, взять с нас уже нечего и мы следуем домой (я оборзел настолько, что мне выдали отобранный у кого-то проездной, чтобы больше меня не видеть, т. к. брали меня чаще всего «линейцы» на турникете, при попытке совмещения мною жетона с щелью для опускания, иногда, с колен). Индульгенций так и не дали.

При выходе тогда относительно вменяемым вручали квитанции об «оплате услуг» заведения (работающим – по месту отправляли), даже если выгоняли сразу, по поступлению. Интересно, как бы мы их оплачивали, если, минимум по три штуки за один день приходили бы, как датированные одним числом? Это бы уже смахивало на временную прописку!

Я своими дверь сортира полностью обклеил, поверх военкоматовских повесток, а Ваня их на гвоздик в кухне накалывал: вместо календарика в обратную сторону приспособил!

Поднебесье. Часть 1 Спившиеся неодушевленные предметы

У меня в «Поднебесье» на Художников был сильно пьющий телевизор, старенький «Рекорд-312».

С виду – типичный представитель данной популяции: ничем не примечательный ч\б даун, предпочитающий всем видам антенн 5-ти метровую медную проволоку, воткнутую в задницу и размотанную по карнизам.

После вселения на флэт он моментально утратил ум, честь и совесть, вместе с ручкой переключения каналов, окончательно перейдя на плоскогубцы, и стал огрызаться неслабым токовым разрядом на любое прикосновение. Тогдашняя моя жена, Наташка, боязливо обходила его стороной и ласково обращалась к нему «Чтобтысдохлюбимый!».

В целом – парень свой! Но и этого ему было мало, браток решил пить с нами за компанию! Суть заключалась в следующем: ежели в квартире никто не пил – то изображение в течении десяти минут резко уходило на ноль или плавно отбрасывало серую муть, как в душе партизана. А стоило открыть бутылку, так после первых принятых двухсот картинка становилась идеальной.

Обман не оптический (у меня там не одни только алкоголики собирались), просто он таким образом демонстрировал свое отношение к действительности. Бороться с этим было нельзя, чинить – бесполезно, народ привык, а вот Макс Купчевский – не поверил. Это был сложный переходный период в его жизни с полным отказом от алкоголизма по «Десяти шагам» и жуткой завистью к происходящему. Существует лишь один способ проверки в данном случае – эмпирический.

В очередной раз, собравшись на сабантуй, прихватили с собой Макса. Ночного телевидения тогда не было, да и не требовалось в общем: посидели да спать развалились, но всегда наступает утро…

Макс, проснувшись первым, с полуправедным гневом оглядев дрыхнувшее население, перешагнул через тела, помылся (Господи, хорошо хоть тогда не побрился, а то меня раз Кондратий чуть не хватанул, когда он на моем бодуне свою вечную бороду ликвидировал: подумал, что седалище со знакомыми глазами!), заварил себе чайку и включил телевизор. Ящик похмельно пробормотал ему «Гутен в морге!» и ответил всеми четырьмя каналами грустной серой жопой.

Все настройки отсылали его туда же, плюс вольтаж на отдачу резко усилился. Под матюги стали шевелиться остальные зомби. Улыбаясь Максу, разлили по 200 кубиков и усадили непьющего неверующего в кресло перед монитором, разместившись сами за круглым столом. Начиналось утро обыденного опохмела…

Человек потихоньку стал терять дар речи: после второго разлива стали отчетливо проявляться не только имеющиеся программы, но и откуда-то всплыла «Немецкая волна». Повторяю: Макс не пил ни грамма! Ему оставалось лишь выбирать между метафизикой и разумностью неживой природы. Хорошо хоть, что не перекрестил со словами «Свят, Свят!» перед уходом.

В общем, беда была с ящиком. Чтобы получать качественное изображение выхода было два: либо искать в нем дырку, куда спирт заливать, либо спиться самому окончательно. Для решения проблемы существовали, опять-таки, два пути. Интенсивный: попытаться наладить прибор самому (в ЛТП его, что ли отправлять?) и экстенсивный – получить изображение на разных каналах путем увеличения числа приборов, поскольку первый ремонту не подлежит.

Я пошел по второму: приволок еще несколько цветных, поставил их пирамидкой и рядышком, вывел все это Церетелевское сооружение на одну антенну и задал каждому свою функцию. А этот, гад, всегда в углу стоял в резерве, зная, что когда-нибудь и его время придет, что-нибудь да сдохнет! И, ведь, порой приходило!..

Поднебесье. Часть 2 Почему, собственно «Поднебесье»?

Просто все это находилось на 14-м этаже пятнадцати этажной свечки, и из-за периодически бастующих лифтов, гулять наверх, на крышу, было гораздо ближе, нежели спускаться вниз и потом пешим ходом шкандыбать обратно.

Летом – особенно: загорать ползали исключительно вверх, на гудроновую лысину, и принимали солнечные ванны до полного прилипания халявных газет, прихваченных с собой (подбрасываемых в свой, плюс соседние почтовые ящики), и разложенных подстилок к битуму, бежали отмывать прилипающие пятки обратно.

Прелесть была в том, что с высоты этого Монблана, мы преспокойно разглядывали разлегшееся загорающее мясо женского пола на крышах соседних девятиэтажек, пребывающее в полной уверенности, что его никто не увидит. Наивные! Комментариям в духе Баркова, Лаэртского, да Жарикова из «ДК», позавидовал бы любой порножурнал! Эротика с пользой для здоровья! Плюс – в «воздушки» неплохо было прятать для охлаждения пиво и другие малополезные напитки, да и душ был поблизости, внизу. Минус менты и гопота, в общем, филиал Майами для эскапистов и раздолбаев!

По поводу этажности. Захотелось мне при въезде туда перетащить пианино: старенький «Красный Октябрь» с предыдущего местообитания. Обратились в шумевшую тогда фирму «Найдёнов и компаньоны». Там ответили: «Яволь! Сообщайте адрес, ждите после двух!». Я, со спокойной душой, оставив народ с наказом принять и расплатиться, с утра укатил по делам.

Приехав часам к 10-ти вечера, в полной уверенности, что фо-но давно дома и останется лишь осмотреть царапины да поднастроить, застал злую похмельную тусовку, требующую поправки организмов. Пианино не было.

Отправив гонцов на угол, стали звонить диспетчеру: «Машина выехала в адрес!». И все – ни во сколько отчалила, ни когда прибудет… Тетка не врала. Затерявшиеся Гераклы прибыли. После двух, как и было обещано. Ночи. С пианино.

В начале третьего в дверь позвонил в жопу пьяный бригадир – удостовериться, туда ли они заказ довезли, хлопнул стакан водки и удалился, шаркнув обеими ножками, вниз. Мы глянули в окна, узрели инструмент и сели спокойно продолжать начатое. Где-то, минут через сорок, откуда-то из Преисподней, стали доноситься звуки, отдаленно напоминающие вариации на тему «Чижика-Пыжика».

Спустившись вниз, в районе третьего этажа мы застали веселую компанию со стоящими бутылками на верхней крышке, культурно отдыхающей под собственную музыку. Причем, попросившую у нас водички на запивку.

Мозги-то мы им вправили, но эти сволочи, постоянно тормозя, уставали через пролет, раскладывали по-новой выпивку и закуску и концерт продолжался. Фигня эта длилась часа два… Сказать, что соседи были счастливы, это обозвать Нину Хаген – Эдитой Пьехой.

Нам после этого хэппенинга выходить дышать свежим воздухом вниз партизанами приходилось. Все чаще вверх, не факт, что снизу живым домой вернешься, авоськами соподъездники задавят: да и воздух на крыше почище будет, по ночам особенно!

P. S.: А фо-но, все-таки, почти целым доставили. Полировка-то тема буржуйская!

Как пить дезодорант

В конце 80-х, когда горбачевско-лигачевский маразм в отношении спиртосодержащей продукции гособразца достиг пика, а в центровых винно-водочных лабазах я еще не работал, то оставалось только одно: помнить наизусть карту ночных «пьяных углов» Ленинграда, желательно зная бутлегеров в лицо и по именам (а то нам как-то с Матроскиным на «Фонарях» заместо бормотухи 0,75 круто заваренного чая задвинули. Огорчились, правда, не сильно, так как с чаем в талонные времена тоже запары были, а у нас как раз заварка кончилась.

Сходили до соседнего угла и отоварились по-новой), либо хавать эрзацы да суррогаты. Выжили не все.

Как-то сидели мы в уютной компании у моих друзей Ронисов дома где-то между Полюстровским и Металлистов. То, что опять не хватило – это уж из классического разряда «как всегда»: сколько не закупи, но всегда наступает тот час, когда кончается ВСЁ.

Причем, со временем, если тусовка относительно постоянна, то наступление этого часа приходит с удивительной точностью. У нас это было полвторого, «Трех-угловская» привычка (время, когда гасили уличные фонари на набережной и все отчего-то потихоньку задумывались о вечном: о выпивке, например).

Переглянулись, собрали все деньги, исключая заветные похмельные, ибо пошлешь дурака за бутылкой – он одну и принесет, и мы с Сашкой Ронисом притихли, понимая, что как самых младших, пошлют именно нас. Его брат Вовка (Царствие ему сейчас Небесное!) и Кира Соболь для этой роли как «деды» явно не прокатывали.

Вздохнули, побрели. Хотя нет, вру. Шли, приплясывая, и гнали телеги. В общем, успешно дошли, взяли и обратно принесли. Ну, то, что это кончилось часа через два – было бы обыденно. Да и Час Быка пришел, время самоубийц и поэтов. Стали озираться по сторонам. Узрели «мужской подарочный набор»: помните, раньше мужикам хронически такие коробки дарили с неизбежным ассортиментом – лосьон после бритья и дезодорант? Так вот Вовке как раз на 23-е февраля и задарили. Ну, с лосьоном все ясно, по чуть-чуть в стаканы и водичкой сверху (хотя некоторые, такие как, Охтинский и Балаганов, предпочитали лосьон в воду лить не размешивая: и выпить и запить последовательно из одной емкости), а с дезодорантом как быть? В стакан с водой пшикать?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Троицкий А. Рок в Союзе: 60-е, 70-е, 80-е… М., 1991, С. 41–45.

Вернуться