# До третьей звезды

Михаил Лебедев

Ненаучная фантастика о параллельной России сегодняшнего дня: пандемия, диктатура, революция. Четыре главных героя проходят через испытания властью, тюрьмой и любовью. Многие придуманные факты и события уже реально случились во время написания романа. Посмотрим, сбудется ли финальный прогноз книги.

Часть первая

Дни затмения

И мне дано понять, что, пока я сижу в этой щели, меня не тронут. Даже ещё страшнее: меня отделили от человечества, как отделяют овцу от стада, и волокут куда-то, неизвестно куда, неизвестно зачем, а стадо, не подозревая об этом, спокойно идёт своим путём и уходит всё дальше и дальше…

Аркадий и Борис Стругацкие.

За миллиард лет до конца света


Глава 1

Стольников

Ночью приходил заяц. След рассказал, что пришёл он от Амосовых, покормился под двумя яблонями, сделал пару скидок и убежал вдоль забора к домику сторожа.

«Опытный, – отметил Стольников, прикуривая сигарету. – Там собаки на привязи. Развлекался. Петли, что ли, поставить?»

Знал Николай, что петли на зайца ставить не будет: лень, да и не ставил их никогда, только в старых охотничьих журналах читал, когда был молод, азартен и имел два ружья. Кроме ружей, имелась короткая компания друзей-товарищей, с которыми хорошо было выезжать на природу: весной на утку, а по снегу – на боровую дичь.

Зайцев тоже стреляли, бывало, но редко и по случаю. Зайца с гончей нужно брать, а собак у них как-то не завелось, хоть и мечталось. Да и привозили с тех охот по паре птиц в лучшем случае. В азарте отстоять зорьку, расстреляв впустую патронташ по редко налетавшим уткам, да у костра вечером посидеть под рюмку-другую-третью со старыми приятелями – вот и всё удовольствие. И немалое удовольствие, если вспомнить.

Жёнам только непонятное – ну да им и футбол непонятен был, и рыбалка, и давно заброшенный преферанс. Хорошо, что в природе всё правильно устроено, строго по гендеру. Мужчина в торговом центре, тоскливо сидящий с кучей пакетов у примерочной, столь же нелеп, как и женщина, выпивающая у костра разбавленный спирт под чёрный хлеб с салом.

Большинство друзей-товарищей остались в прошлом. Или вообще уже там, где все мы когда-нибудь будем. Старая горизонталка пылится дома в сейфе, не чищенная уже года три. А зря. Сюда бы её привезти: тихо на дачах пока, но бережёного бог бережёт – в прошлую эпидемию обошлось, да кто знает, как всё обернётся в нынешнюю. Зайцы опять же.

Стольников дошёл до мангала, выбросил бычок в припорошённые снегом угли.

«Скоро совсем завалит, – идя по тропке к избе, думал Николай. – Да и хорошо: лопату в руки, чтоб вспотеть, – и в итоге ровные дорожки с сугробами по краям, морозец под тридцать, натопленная изба – красота. Так и до Нового года дотянешь опять. Жена приедет, Лена порадуется уличной ёлке. Гирлянду бы проверить, игрушки посмотреть. Ладно, завтра».

В прогретой с вечера избе Стольников умылся, лениво наблюдая в зеркале надоевшее лицо в бороде с изрядной уже проседью, поставил в микроволновку вчерашнюю картошку с тушёнкой, достал из холодильника ополовиненную бутылку, включил телевизор. Плейбук за завтраком читать неудобно, проще полюбоваться официальной действительностью: под спирт нормально заходит, практически как новости из «Звёздных войн». Смешно и страшно – не у Джорджа Лукаса, понятно, а у Фёдора Земскова. Оба фантазёры. Жаль, что у второго фантазия обратилась реальностью. Но сколько осталось тех, кому жаль?

Николай налил рюмку, махнул под картошку с телевизором. Там красивая женщина рассказывала о гениальных инициативах вождя на совещании глав Двенадцати. Лидеры мировых держав обсуждали объёмы помощи странам третьего мира в наступившую эпоху пандемий. Земсков сообщил, что Четвёртая вакцина, разработанная в Новосибирске, оказалась ещё эффективнее Третьей. И что мы опять готовы её поставить Бразилии, Индии и Африке. Практически бесплатно. «Практически», – дикторка пыталась интонационно совместить сердобольность к падшим и презрение к внешним осквернителям исторической памяти. Странно, но у неё получалось.

Остальные главы стран дюжины вежливо слушали с каменными лицами. Выпуск перешёл к новостям Первой Антидопинговой Олимпиады: в Иркутске корейцы выиграли парный заезд в буере, в Томске местная спортсменка стала победительницей по сольному дельтаплану. В общем медальном зачёте Россия оторвалась от Абхазии уже на тринадцать очков.

Стольников налил ещё рюмку за победу российского спорта. Про то, что Бразилия с Индией снова вежливо отказались от российской вакцины, вчера написали в плейбуке. Почти уже без издевательских интонаций: Россия опять в жопе со своей вакциной, а на Румынию обрушился снегопад. Стабильность.

Зазвонил телефон.

– Коля, баню топишь сегодня? – голос Рымникова завывал, как метельный ветер в печной трубе. Связь барахлила третий день.

– Затоплю, если хочешь.

– Давай, топи. Приедем с Лёхой через пару часов. Что привезти?

– Ага. Значит, масла подсолнечного, пива, сала можете взять, закуски какой. Мясо есть, сейчас замариную. Выпивку по личным предпочтениям. А так у меня имеется, ты в курсе.

– Понял. Всё, жди.


Вася Рымников никогда и никуда не добирался в оговорённый им самим же срок. Ещё в институте его прозвали Опоздайка. Как-то там он рифмовался с Апдайком в большой факультетской поэме, которая досталась им от старшекурсников. Фольклорная летопись факультета полулегально велась несколькими поколениями студентов. Прозвища, означенные в ней преподавателям, прилипали к ним намертво и вполне могли присутствовать на могильном камне наряду с фамилией и датой смерти: «Владимир Сергеевич (Таракан) Стрельченко. 19..–20..»

Стольников не знал, жив ли сегодня бывший завкафедрой русской литературы Таракан. Скорее уже нет, чем ещё да. Сколько ему было, когда они отметили в поэме его тараканьи усы? Лет тридцать пять, наверное. В принципе, мог бы и жить ещё, но Первая пандемия выкосила многих пенсионеров, да и Вторая была ничуть не заботливее. Так что вряд ли.

Не самый вредный мужик был этот Таракан – по слухам, едва ли не он сам зачинал памятник факультетской андеграундной культуры ещё в своём студенчестве. Сколько лет после нас просуществовала «Педагогическая поэма»? Неизвестно. Время менялось медленно, но необратимо. Может, и сейчас она хранится на каком-то забытом нелицензированном носителе, кто знает. Ябпочитал, как говорили когда-то в свободных интернетах, да кто ж тебе даст.

Николай достал из холодильника добрую часть свиной шеи, порезал на порционные куски в пол-ладони, слега отбил тыльной стороной лезвия тяжёлого ножа, щедро посыпал специями, купленными на рынке у знакомого узбека, добавил лука и ломаного лаврового листа, крепко перемешал мясо в кастрюле, накрыл крышкой. Никакого, прости господи, уксуса, сухого вина или кефира. Мясо должно быть мясом, а не сопливой декадентщиной. Рубленый натурализм Маяковского против унылого акмеизма Ахматовой. Так победим.

Почему-то тогда все они исповедовали Маяковского. Лёшка Куницын однажды прямо на лекции сцепился с Тараканом, который недоумевал, как можно себя чистить под Лениным? Ясно, что в метафорах Лёшка понимал чуть более вялой весенней мухи, кружащей в аудитории, но спорил яростно, напирая на революционность формы, а не содержания. Таракану спор с безграмотным неофитом быстро надоел, и он отправил Куницына в коридор проповедовать птицам и первокурсникам.

Никому уже не интересен Маяковский. Все переболели чужими и своими стихами, выросли из возраста и времени надежд, когда рифма обнажала и уточняла мысль, не доваренную прозаической частью организма. Когда строчки в столбик выплёскивали смыслы, бродившие внутри тебя и снаружи тебя. Тебя и других.

Хорошая книжка получилась у Лёшки – единственного из нас, кто решился предъявить публике свои пьесы, раз и навсегда прояснить, графомания это или нечто большее. Оказалось, что нечто большее, если верить паре благожелательных столичных критиков. Но мы и без них это знали, и Куницын знал, но у него к тому времени намечалось слияние с поглощением конкурентного бизнеса, которые не оставляли времени и места для каких-то там пьесок. Кончился бизнес закономерным итогом. Но хоть книжка осталась.

Так-то у всех что-то осталось нестыдное в анамнезе: сборник драм и комедий, либеральная газета, политический опыт. Юность нестыдная была, молодость, любовь какая-никакая. Грех жаловаться, в общем. Итог не очень хорош, понятно, но у кого он сегодня хорош из поколения, потрёпанного дарованной свободой и закатанного в угрюмость нынешнего бытия?

До приезда гостей, по прикидкам Стольникова, оставался час. Он наколол на щепу полено, оторвал пласт бересты и разжёг мангал. Баню решил затопить позже – всё равно вначале за стол, а там уж как пойдёт. Открыл плейбук, сделал запись, закрыл.


Старенький «Фольксваген» Рымникова прибыл на удивление почти в оговорённый срок – то есть с опозданием минут на пятьдесят. Из тёплого салона, застёгивая куртку, выбрался под лёгкую метель Алексей. Василий, весело сверкнув очками, вынул из багажника позвякивающие пакеты с городской снедью. Обнялись.

– Чего задержались-то? – Николай подхватил у Рымникова пару пакетов и первым двинулся по тропке в сторону дома.

– Ты Опоздайку не знаешь? – ответил в спину Куницын. – Вначале он ко мне на полчаса позже приехал, потом потащил зачем-то на Хитрый рынок, хоть по пути магазинов навалом. Чисто Земсков.

– Я опаздывать начал, когда вождя твоего никто в лицо не знал, – Василий стряхивал снег с ботинок, долговязо разуваясь под вешалкой. – Наговариваешь ты на меня, Лёшенька. Тапки где, Коля?

– Вон, мои возьми. Я в валенках пока, всё равно сейчас идти дрова в баню подбрасывать. Давайте, чего у вас там из холодных закусок, на стол. И напитков. Я сейчас картошку с мясом метну.

Поляну накрыли быстро, по-мужски: помидоры пополам, огурцы повдоль, соль отдельно. Сало толстыми ломтями, хлеб, мясо и рюмки. Вроде всё. А то салаты какие-то ещё, прости господи. Выпили за встречу: парни закупились акцизной водкой, потратились. Потом ещё по одной под горячее.

– Ладно, пойду баней займусь, – Николай вышел, впустив в избу небольшое облако холодного пара внешнего мира.

Рымников включил телевизор, там в записи вчерашний «Спартак» мучился с «Росгвардией». Результат известный – 1:1.

– Ты ему скажешь или я? – спросил Василий.

– Ну, давай я.

– Сразу надо было. Как вот теперь?

– Как-нибудь. Язык не поворачивался. Да и какая разница.

Сидели молча, наблюдая, как «мусора» возят «мясных». Стольников вернулся, сбросил у печки охапку поленьев.

– Через двадцать минут готова будет. Давайте ещё по одной.

– Давай, – Василий наполнил рюмки, посмотрел на Куницына.

– Предлагаю за Лену твою, – в большой мужицкой лапе Алексея хрусталь смотрелся нелепо. – Взяли её вчера.

Николай выпил на автомате, и вместе с холодной водкой падала в судорожный желудок единственная спасительная мысль «врут, розыгрыш». И тут же растворилась в неизбежном понимании «не врут». А потом постоянно всплывало рефреном «вот тебе и Новый год», «вот тебе и Новый год».

– Как? – вопрос не в смысле риторики и эмоций, а чисто технический. «За что?» давно уже спрашивать было бессмысленно – хоть Бога, хоть человеков. Оставалась конкретика.

– Вроде бы дома поздно вечером, как обычно у них, – Алексей говорил спокойно, даже, казалось, флегматично. – Блокировка, обыск, арест. Юра рассказал на рынке.

– Торгует?

– А что ему остаётся? В четырёх стенах сидеть?

– Да понимаю я, это так.

Рымников налил всем, поёрзал на стуле, выпил.

– Позвонил одному вхожему. Может, завтра-послезавтра расскажет чего.

– Хорошо.

Куницын поднял рюмку:

– За Лену. Как-нибудь всё… От меня тут толку, сам понимаешь.

– Понимаю. Давай.

Чокнулись. В телевизоре футбол сменился конкурсом патриотической песни «Голос Родины». Юноша из Рязани чистым лемешевским тенором пел что-то про берёзовый сок. Очень душевно пел, закрывая глаза от переполнявших радостных чувств. Нет, не от чувств – просто слепой от рождения. Жюри было в курсе.

– Ладно, шагайте в баню, – Стольников выдал приятелям из холодильника две бутылки пива. – Я не пойду.

Рымников с Куницыным понимающе приняли пиво и пошли парить сочувствующие тела.

Николай выключил телевизор и попытался отключить эмоции, чтобы найти выход из давно и тоскливо ожидаемого провала надежды на лучшее. Выхода не было – он знал – просто следовало зацепиться за какую-то реперную верёвку, чтобы не рухнуть в пропасть конечного финала. Суицидальная статистика в России била все европейские рекорды последнего десятилетия: ролики с убедительной статистикой на этот счёт во множестве можно было увидеть в плейбуке – не в телевизоре, понятно.


Леночка родилась третьего января, и с тех пор Новый год у Стольникова длился три дня, независимо от срока назначенных правительством каникул для трудящихся. «Ребёнок-праздник», – называла её Юля, первая жена: и за дату рождения, и за яркий, искристый, смешливый характер.

После развода ребёнок-праздник оправдывал свой семейный титул во время еженедельных встреч с Николаем. Леночку смешило всё: белки в парке, мороженое в кафе, звонок телефона, лужа во дворе. Дома они вдвоём бесились так, что соседи укоризненно качали головами при встрече.

Потом Стольников женился на Рите, а у Леночки появился отчим Юра, Юрий Пермяков, ведущий инженер на заводе строительных пластмасс, ныне пораженец. Ребёнок-праздник умудрился всех примирить и подружить вокруг себя. Пару раз и Новый год встречали семьями («вот тебе и Новый год»), а уж день рождения Леночки – обязательно.

Дочь росла, Николай писал смелые статьи в своей газете, но ощущение праздника стиралось то ли взрослением Лены, то ли тускнеющим временем. Стольникову долго хотелось верить в то, что время здесь ни при чем – просто ребёнок-праздник вырос во взрослую красивую девушку, для которой друзья и свойственные возрасту влюблённости закономерно стали важнее отца. Наверное, и это тоже, но вместе со взрослением дочери менялся мир вокруг, и менялся много быстрее, чем Лена.

Николай точно знал, когда ребёнок-праздник окончательно исчез, превратившись в самостоятельную единицу взрослого человеческого мира. Юля умерла, когда дочери исполнилось двадцать. Умерла внезапно от обычного инфаркта, задолго до всей этой печальной нынешней вирусной чехарды. На похоронах – тогда ещё можно было хоронить по-старому – Лена была окаменевшей, как мёрзлая могильная земля. Весной земля оттаяла, могила обычным образом просела. Стольников с Юрой могилку поправили, а Лену поправить до конца так и не смогли.

Рита править её не могла и не хотела, просто приняла Лену новую, жёсткую, сильную. Приняла и отогрела. Смогла то, что не получилось у Стольникова. Рите было проще, она не знала ребёнка-праздника до знакомства с Николаем, не могла помнить ту маленькую белокурую бесятину, которая была и осталась лучшим в жизни Стольникова.

А жизнь катилась привычной колеёй: Николай дорос до главного редактора, у Юры на заводе карьера тоже ладилась, Рита наконец защитила кандидатскую по теме истории брежневизма. Но вокруг уже постепенно что-то рушилось, осыпалось под давящим грузом тяжёлой всеобщей могильной плиты. Официально осуждаемая, но фактически возрождённая цензура делала работу Стольникова всё более бессмысленной, бизнес Куницына благополучно прибрали к рукам новые люди с холодными глазами и правильными удостоверениями, депутатство Рымникова благополучно завершилось после команды сверху на зачистку местного политического поля.

Первые пораженцы появились вскоре после Новой Конституции. Никто не знал принципа отбора: человек жил обычной жизнью, растил детей, ходил на службу, смотрел сериалы, но однажды к нему приходили люди в неприметной одежде, предъявляли постановление комитета по правам граждан, проводили ленивый обыск, навечно блокировали доступ к интернету и мобильной связи, знакомили под роспись с положением, исключающим возможность пораженца избирать и быть избранным в любые органы власти, вежливо прощались и отправлялись дальше по своим строгим государственным делам.

Поначалу включилось возмущение плейбучной общественности и сдержанное осуждение западных правительств. Но Западу лидер нации напомнил о Великой Отечественной и Первой пандемии, а плейбучным активистам и прочему населению телевизор рассказал, что незначительное поражение в правах мизерного количества не вполне сознательных граждан направлено на повышение качества избирательный системы. Что же касается самих пораженцев, то они остаются в общем и целом такими же россиянами, как и остальные. Иметь свои взгляды на окружающую действительность волен каждый, но нужно иметь и мужество понимать, что эти взгляды категорически не разделяет подавляющее число жителей страны, и спокойно принимать факт отлучения от социальных сетей. Деды не знали интернета, а сломали хребет фашистской гадине. Вот и всё, вот и не надо тут. Живите себе дальше, работайте, плодитесь и размножайтесь. А не хотите – пойдёте этапом в исправительный лагерь согласно полученному статусу, доказывать своим трудом полезность и преданность обществу.

«И животноводство», – шутил тогда из Стругацких под телевизор Куницын. Через пару месяцев Лёшку поразили в правах. Потом Юру и вскоре Леночку.

Лена к тому времени давно жила отдельной взрослой жизнью – снимала квартиры на городских окраинах, регулярно меняла работу. То пропадала на несколько месяцев, то объявлялась неожиданно и могла несколько дней жить у Стольниковых. Леночка с Ритой подолгу за бутылкой вина обсуждали романтические отношения дочери с мужчинами, выгоняя Николая с кухни. Он не возражал, был счастлив присутствию Лены в доме, её отношению к жене как к подружке.

Дочь уходила, и тогда Рита рассказывала то, что Стольникову знать следовало. Не всё, конечно, но он и этому был рад. Через Риту же передавал невеликие деньги, когда Лену поразили в правах. Официально вынесенный приговор не считался основанием для увольнения с работы, но любой руководитель понимал политику партии и правительства правильно, и рекрутинговые агентства понимали, да и сами пораженцы. У мусорных баков поздними тёмными вечерами выстраивались очереди из стеснительных людей. Некоторые держали за руку ребятишек.

Юра, потеряв работу, поначалу, как нормальный русский человек, запил. Лена жалела отчима, но навещать его перестала. Он иногда приходил к Стольниковым относительно трезвым, жадно глядел, как Николай разбавляет спирт, и, стоило Рите выйти из кухни, тут же умоляюще подмигивал Стольникову и показывал дозу промежутком между большим и указательным пальцем. Николай жалел, наливал. Потом ужинали, разговаривали о Лене и о жизни в целом, затем Юра вдруг резко отказывался от очередной налитой рюмки, вставал и нетвёрдой походкой уходил в ночь.

Через полгода сумел выйти из цикличного алкогольного состояния. Стал разводить кроликов на даче, но как-то с животноводством у него не заладилось. Но завёл в тот период знакомство в мясных рядах Хитрого рынка и теперь торговал там бараниной фермера из отдалённого района области. Тот честно с Юрой рассчитывался раз в месяц, что для пораженца могло считаться достижением вершины успеха. И с Леной отношения у него наладились, и зарабатывал теперь он в иной месяц больше, чем Николай своими внештатными публикациями, даром что пораженец. Юра, выходит, и узнал первым об аресте Леночки.


– Подниметесь? – больше для порядка спросил Николай, когда Рымников остановил машину возле подъезда.

– В другой раз, Коля. Держитесь там, – извинительно пожал плечами Алексей.

– Звони. Рите привет, – подтвердил Рымников.

– Ладно, пока.

Стольников сел на лавочку, прикурил сигарету. «Вот тебе и Новый год», – рефрен не отпускал. «Знает Рита или ещё нет?» – это был второй рефрен. Докурил, поднялся на лифте, думая о том, что сегодня воскресенье и жена должна быть дома.

В прихожей на комоде под зеркалом, куда Стольников всегда бросал ключи от квартиры, лежал сложенный вдвое лист бумаги, на котором было написано Ритиным почерком: «Коле». Он понял всё ещё до того, как зашёл в комнату и увидел висящие над полом ноги Риты в осенних сапогах, которые они вместе покупали в конце сентября.


Запись Стольникова в плейбуке. Статус «Только я».

«Хронология года.

Март: заболел отец. Май: Третья пандемия. Июнь: уволили с работы. Сентябрь: дочь занесли в пораженцы (или пораженки, как там по новой этике?). Октябрь: умер отец.

До конца года ещё три недели. Всего три недели. Ничего, как-нибудь».


ПЛАН

По привычке кончается год,

по привычке закуплены свечи,

и коньяк, и болгарское лечо,

шпроты, мясо, что на антрекот.


По привычному ходу вещей

ближе к празднику строятся планы:

уничтожить в себе графомана,

больше кушать сырых овощей,


быть воздержанней в резких речах,

матом не разговаривать в среду,

одержать небольшую победу

над собой в разных там мелочах,


помириться со старым дружком,

поменять телевизор на даче,

стать добрее, мудрее, богаче

и пешком на работу, пешком!


Поумерить себя в литраже

алкоголя в конкретное тело,

больше спать… Свёрстан план до предела.

Только тромб шевельнулся уже.


Глава 2

Лена

– Шабашим, девки, – бригадирша Вера всегда точно чувствовала время. – Покурим до гудка минут пять, норму вроде выполняем.

Опиловщицы отложили напильники, потянули из карманов роб пачки сигарет. Два поддона рядом с обитым металлом длинным столом с прикрученными тисками тускло отсвечивали ровными рядами корпусов манометров марки А-120.

Подкатил на погрузчике неунывающий Пашка Окунь, бывший школьный завуч. Опустил поддон с новым заделом работы, хохотнул:

– Пламенный привет от литейщиков, тётки! Опять тропики, везёт вам.

– Тропики – это хорошо, Окунь, – согласилась Вера. – Забирай продукцию, ОТК проверила.

– Нормально вы талонов нынче поднимете, – карщик запустил вилы погрузчика в нижний поддон, поднял, развернулся. – Шампанского много за обедом не пейте.

– Обрыдло уже твоё шампанское, – дежурно отшутилась бригадирша.

Весёлый Окунь покатил в сторону покрасочного цеха.

«Хорошая смена, талонов двадцать к вечеру выйдет, – лениво прикинула в уме Лена, докуривая «Приму». – Двадцать талонов – десять пачек сигарет в обменнике. Столько и не нужно, ещё и на тампоны останется. Хорошо, что тропики второй день идут».

Опиловщицы не знали, что такое «тропики». Понятно, что А-100 – маленький манометр, А-120 – большой, на котором и больше подтёков металла после литейного цеха, которые стачивала напильниками бригада. Манометр в тиски – пройтись грубым драчёвым, подобрать основные дефекты личнёвым, шлифануть бархатным. Пять минут – и корпус готов к последующей покраске. И опять драчёвый, личнёвый, бархатный, драчёвый, личнёвый, бархатный, драчёвый, личнёвый, бархатный. Работа как работа. Талоны опять же – пусть не такие, как у револьверщиков с фрезеровщиками, но жить можно.

А иногда в работу привозились манометры с фиолетовым клеймом «экспорт» или с жёлтым «тропики». Первые оценивались вдвое к обычным, вторые – втрое. Считалось, что к такой продукции относиться нужно более тщательно, но ОТК не шибко придиралось, процент возвратного брака был примерно таким же, как обычно, а талонов за ту же работу прибавлялось. На какой экспорт, в какие такие тропики могли отправляться эти манометры, изготовленные по древним советским технологиям, Лена не представляла, да и представлять не хотела. Талонов на круг выходило больше, а другой валюты на посёлке не было и быть не могло.

Гудок к обеду накрыл гулкий шум механического цеха. Бригада побросала окурки в ящик с пожарным песком и потянулась в сторону раздевалки, где в металлических шкафах висели зимние бушлаты. Столбик термометра в трудовом поселении Звезда-3 сегодня показывал минус 32 градуса.


Когда смена уже подходила к концу, на опиловочный участок заглянул мастер. Дед Никодимыч одышливо осмотрел пару корпусов с поддона готовой продукции, подошёл к Лене: «Стольникова, к начальнику цеха». Девки нахмурились – дневной план бригаде никто не отменял, – но смолчали: каждую могут дёрнуть к цеховому, и не грамоту вручать, а на неприятный разговор. Приятных разговоров с исправленцами у граждан начальников не бывает.

– Садись, Стольникова, – начальник цеха тонким пальцем ткнул Лене на стул для посетителей, кивнул мастеру на соседний. Лена села, с рукавов робы на полированный стол посыпались крупинки металлических опилок. Никодимыч, деликатно кряхтя, устроился напротив, глянул в глаза коротко, непонятно.

– Как она? – спросил начальник у мастера. – Кури.

– Старательная, план выполняет, – Дед Никодимыч достал из кармана пачку «Космоса», закурил сам, протянул сигарету Лене, щелкнул зажигалкой. Пальцы у опиловщицы чуть дрожали. – Замечаний нет.

Начальник кивнул, придвинул к себе бумагу на официальным бланке, надел очки. Он был сер и невзрачен до неприметности: тень отца Гамлета на его фоне казалась бы рыжим цирковым ковёрным.

– В вашу секцию сегодня заселена Лечинская Нина Яковлевна, 37 лет, русская, статус общий, – в глаза цеховой не смотрел, смотрел в документ. – На соседнюю с тобой койку. Работать станет на зенковке, ваш участок. Приказано назначить тебя опекуншей. Условия знаешь – год минус.

– В отказ, – Лене хватило пяти секунд на принятие решения.

Начальник поверх очков глянул на опиловщицу, затем на мастера. Никодимыч пожал плечами – его мнения заранее никто не спрашивал: у начальства свои оперативные дела, зачем-то сплетённые с производством. Цеховой был в звании майора, а мастер – в общем статусе, до завершения срока которого оставалось три месяца, и прожить их хотелось без контактов с органами внутренней опеки.

Начальник цеха снял очки, положил бумагу в отдельную папку, убрал её в стол. Нервно зевнул, заметил Лене:

– Смотри, твой выбор, тебе жить. Год плюс, сама понимаешь. Завтра опека выпишет. Свободны.

Спустившись по лестнице к курилке у больших металлических ворот механического цеха, Никодимыч сказал:

– Не спеши, покурим, – распечатал новую пачку сигарет, угостил Лену, пачку крутил в руках. – Сколько оставалось, полтора?

– Год и восемь.

– Терпи. Через неделю свыкнешься.

Лена молчала, курила. Годом больше, годом меньше. Она давно решила не загадывать про свободу: никто не знает свой срок, кроме того, кто этот срок выписывает – не на земле, выше. А срок заключения внутри отмеренного земного срока – всего лишь разновидность способа существования: кому-то на премьеру в оперу ходить, кому-то в зоне стороной оперов обходить. Кому как повезёт. И какая ещё, нахрен, свобода? Кто её видел? Дед с родителями застали вроде бы, рассказывали что-то такое. Отбывает, поди, отец-то на какой-нибудь Звезде-6. Маму с дедом зона обошла, не успела принять. Остались на свободе, все там будем.

– Пойду я, Никодимыч, – голос Лены звучал ровно. – Смена кончается, построение скоро.

– Ступай, – мастер сунул опиловщице только что вскрытую пачку «Космоса».

– Спасибо.

Сменный мастер зоны-поселения Звезда-3 Дед Никодимыч грузно шагал по механическому цеху к своей стеклянной рабочей будке и думал о том, что ещё лет восемь-десять назад он бы вполне мог пригласить эту симпатичную Стольникову в ресторан с дальнейшим привычным ходом вещей. А тусклого начальника цеха в том же кабаке прополоскать головой в унитазе. Потому что был тогда нынешний майор вохры молодым пехотным лейтенантом после общевойскового училища, а Геннадий Никодимович Конев – совладельцем и генеральным директором крупнейшего сталелитейного холдинга на Урале.

Но всё сложилось как сложилось, и нынешний Дед Никодимыч, исправленец общего статуса с третьим допуском доверия, отбывал срок ровно, выполняя поставленные начальником цеха производственные задачи, смысла которых унылый мудак, вовремя сменивший военную масть на ментовскую, не понимал даже приблизительно. Оттого где-то глубоко внутри Никодимыча шевелилось к цеховому презрение профессионала.

А Лена Стольникова напомнила ему жену в молодости сразу, как только пришла с воли на опиловку полтора года назад. Та тоже, уверен был мастер, отказалась бы от сотрудничества с опекой и тоже потянула бы по строптивости лишний год. Жаль.


Гудок окончания смены застал Лену на полпути к опиловочному участку. Развернулась, пошла в раздевалку чистить блестящую въевшимся металлом робу жёсткой одёжной щёткой: в жилом корпусе стирка была разрешена два раза в месяц, и если надевать бушлат сразу на рабочую одежду, то через неделю опилки станут его неотъемлемой собственностью: бушлат же не постираешь. Таким важным мелочам свежих, только с воли, опиловщиц в бригаде учили сразу. Кажется, давным-давно, а всего-то полтора года прошло.

Подтянулись девки, ничего не спросили: без злобы, просто не принято интересоваться результатом вызова к начальству – вдруг вынудишь человека врать да выкручиваться. «Не по понятиям», – говорила опытная Вера, однако тёртых жизнью тёток в бригаде за всё время Лениного срока больше не появилось, потому Лена оставила за собой право на определение «не принято». Такого «не принято» здесь было немало, но правила поведения усваиваются быстро. Никому не хочется быть вызовом обществу, фриком, выражаясь по-старорежимному.

Бригадирша сама нарушила общественную норму:

– В порядке?

– Да.

Кивнула, отошла. Это ничего, Вере можно. Это приемлемо, так почти принято, если бригадир и если только этим и ограничишься. Иначе недолго решить, что стучишь на опеку.

Собрались, оделись, вышли на мороз, построились по бригадам. Вохра прошла вдоль рядов, прозвучала команда «Механический, пошёл!». Бригады разными по численности колоннами по двое зашагали к открытым заводским воротам, за которыми их пути-дорожки расходились: у храма большая часть исправленцев сворачивала налево, в мужскую жилую зону, меньшая – направо, в женскую. На стоянке у проходной автобусы ждали вольных, грея сибирскую зиму выхлопами моторов, кутающими окружающее пространство в тяжёлую вату тёплого тумана. В ближнем к воротам автобусе сидел начальник механического цеха майор Точнин, читал плейбук, в котором он был зареген под никнеймом Гордей Точный.

В своей, женской части городка бригада дошагала до обменного пункта. Мороз не мороз, а отоваривать талоны лучше каждый день. Входили в стылый, но плюсовой обменник по двое, согласно режимному распорядку. Отоварившиеся по выходе из помещения вновь строились в жидкую колонну, суча валенками в ожидании дальнейшего движения.

Мимо не спеша проходил патруль. Овчарка лениво гавкнула в сторону опиловщиц, мусора в грязно-белых полушубках свернули к обменнику, пошли вдоль строя. Старший, пожилой бурят из местных, опустил овчинный воротник, вглядываясь в зябкие женские фигуры, отцепил от пояса пээрку. Прошёл почти до конца колонны и, когда показалось, что в этот раз пронесёт, выдернул из строя тётку Олю, стоявшую в паре с Леной, с коротким замахом ударил два раза резиновой палкой с выдохом: «На, сука!» В снег упал кулёк с пряниками, собака сорвалась в захлёбывающийся лай, инструктор потащил её, взвизгивавшую, дальше, в метельный снег по зоне.

Тётка Оля собрала пряники, рассовала по карманам, те, что не вошли, сунула Лене. Та спрятала три пряника за пазуху – в жилухе отдаст. Магазинные пакеты для обменного товара исправленцам были запрещены.


Жилая секция опиловки вмещала двенадцать коек, по количеству членов бригады и приданных зенковщиц. По меркам городка, более чем комфортно, даже уютно. Снимая бушлат у входа, Лена сразу увидела новую соседку, лежащую на соседней с Лениной кровати, вспомнила: Лечинская Нина. Чернявая, стройная, с продублённым морозом лицом. С ней она будет теперь делить тумбочку и одёжную стойку.

Подошла к кровати, села. Соседка тоже отложила книгу писателя Проханова, вежливо оторвала голову от подушки, села напротив. Разговор первым начинает входящий в секцию, так принято.

– Лена.

– Нина.

– С воли?

– С двойки.

Подошла бригадирша, цепким взглядом отрентгенила свежую, подсела на кровать к Лене:

– Скинула серый?

– Да, теперь на общем, без доверия.

– Как там, на Звезде-2?

– Терпимо. Не чёрный статус, слава богу, не пятёрка. Обычный лесоповал. А тут рабочая зона – завод вроде?

– Завод. Кем записали?

– Зенковщицей.

– Умеешь?

– Не знаю, ни разу не пробовала.

– Шутишь, это хорошо. Мы тут мирно живём – все в одном статусе. На доверии я и ещё двое, но это так, случайно. Опекунш нет. И, надеюсь, не будет, да?

– Не будет.

– Вот и славно. Ладно, обживайся. Ленка тебе про работу расскажет.

Лене свежая понравилась сразу после отсылки к анекдоту «Изя, вы умеете играть на рояле?» – «Не знаю, ни разу не пробовал». Он как-то сразу всплыл из раннего детства, из давно забытых посиделок отца с друзьями.

– Там просто всё: привезут корпуса из литейного с отверстиями, будешь эти отверстия зенковать – ну, рассверливать под крепёж – на станке с вертикальным сверлом. В общем, завтра за полдня научишься. По нормировке не так чтоб богато, но без талонов не останешься. Куришь?

– Бросила

– Тем более. Как на двойке с вечерним воспитанием?

– Программа «Страна и президент».

– Как и везде. Пошли, три минуты осталось.

Воспитательный блок этажа размещался в конце коридора. Расселись побригадно, старший прапорщик-воспитатель дождался по часам времени начала передачи, включил телевизор. После заставки на экране появилась телеведущая со стареющим кукольным лицом и холодными официальными глазами. По женским рядам прокатился негромкий вздох разочарования: параллельный ведущий Евгений Белкин имел определённый успех в сексуальных фантазиях исправленок. Даже сокращённая форма «Е. Белкин» была достаточно похабна для предсонной эрзац-эротики, если пренебречь точкой после «е». Но сегодня был не их день.

Ведущая бубнила про новые сверхмощные ракеты «Горизонт-М», Фёдор Земсков ставил свечку в сельском храме и ратовал за исконную многодетность, передовики IT-отрасли докладывали о перевыполнении плана цифровизации. Лена записывала в личную тетрадь для конспектирования, выдаваемую каждый вечер прапорщиком-воспитателем. Рядом Нина что-то черкала карандашом в своей.

Лена неаккуратно бросила взгляд на записи соседки и сразу же споткнулась о поднятую бровь Лечинской. Всё верно, так не принято, косяк зафиксирован и учтён на будущее. Что ж.

И тут же Нина чуть подмигнула и повернула тетрадь Лене. Там профессиональными штрихами был набросан президент Земсков. Даже не столько сам президент, сколько его длиннющий половой орган, который несли на своих натруженных плечах дикторша, министр обороны и известный актёр-государственник. Было заметно, что для них это непомерная честь и приобщение к сакральному.

Лена сумела задавить смех, округлила глаза и едва заметно покачала головой. Лечинская чуть кивнула, отогнула скобки, скрепляющие тетрадку, беззвучно вытащила лист с рисунком, свернула его несколько раз и засунула куда-то под свитер.

«Нет, опека такую санкцию не выдаст, их самих за подобную провокацию сразу примут, – прикидывала Лена Стольникова под новости спорта. – Просто она совсем без башни – первый день на посёлке, меня не знает вовсе. Психическая. Но рисует классно».

На прогнозе погоды прапор завершил трансляцию итоговой программы новостей. До выключения света в корпусе оставалось полчаса. И все эти полчаса рисунок Лечинской передавался от койки к койке. Благодарная публика не откликнулась на сатирическое творчество заразительным хохотом. Благодарная публика щурила в удовольствии глаза, улыбалась, показывала издали большой палец. Свежая вписалась в бригаду за один вечер.

И всё обошлось, поскольку днём Стольникова пошла в отказ, получив год плюс, а никого другого органы опеки найти на стук не успели.

Горе и радость везде бродят рука об руку, даже на Звезде-3.


Запись Лены Стольниковой в тетради для конспектирования воспитательного блока второго этажа жилого корпуса № 4 женского городка трудового исправительного поселения Звезда-3.

«Лети, ракета «Горизонт-М», лети к дальним странам, морям и океанам. Неси ясный и светлый боезаряд людям планеты. Донесём свою историческую память и безграничную духовность до диких племен Амазонки и беднейшего крестьянства Тибета! Гори, гори ясно, чтобы не погасло! Ура».


Глава 3

Лечинская

В регистратуре очередь двигалась медленно, не без локальных боестолкновений между страждущими. Мимо Нины в сторону окошка быстро прошла женщина, за руку которой держался пацан лет семи. Впереди прямо перед ними от очереди отделился квадратный мужик, загородивший бугристой спиной дверной проём в финальное помещение регистратуры.

– Мне только время уточнить! – сразу взяла повышенный тон мамаша. – Я с ребёнком!

Спина не отреагировала, справедливо полагая, что объясняться с проходимками не мужское дело. Очередь взорвалась женскими голосами: всем уточнить! у всех дети! нашлась самая умная! с утра стоим, а она тут!

Бойкая мать отвечала поначалу резко и с вызовом, но уже было понятно, что финт не пройдёт, тем более что ребёнок индифферентно ковырял в ухе, вместо того чтобы громко пролитой слезинкой подтверждать, что никакой скандал её не стоит. Когда стороны исчерпали аргументацию, бабушка, стоящая в двух человеках перед Ниной, подвела итог дискуссии безупречным: «Ишь, блядишша кака». На том и разошлись.

Через час Нина наконец просунула в окошко направление и паспорт. Регистраторша проверила документы, протянула планшет: «В красной рамке». Лечинская привычно откатала в нужном месте пальцы правой руки. Сотрудница поликлиники отправила отпечатки в базу, затем вернула паспорт с талоном: «Третий этаж, кабинет семнадцать».

Нина поднялась по лестнице, села на банкетку у двери, дожидаясь вызова. Давешняя бабка начала было мемуар про то, как ей хорошо и уважительно делали Первую вакцину, но зелёный сигнал над кабинетом отправил старую на процедуру. Через пять минут подошёл черёд и Лечинской.

Пожилой, усталый к концу рабочего дня медбрат забрал талон, сверил данные паспорта с записью в компьютере: «Вторую вакцинацию пропустила, значит. Ничего, не страшно. Третья закроет иммунный пробел, всё будет в порядке. Рукав на блузке поднимаем». Укол поставил умело, не больно: «Всё, будьте здоровы. До свидания».

Внизу у регистратуры очереди уже не было, уборщица протирала стены вестибюля дезинфицирующим раствором. Нина напоследок, как в детстве, глубоко вдохнула прохладный воздух поликлиники и вышла в душное марево городского асфальта.


День был выходной, законный. Что-что, а указ о нерабочих сутках вакцинирования соблюдался в стране строго. Не День Победы, конечно, к которому граждане готовились целый месяц, чтобы провести священный праздник на обязательных парадах, митингах, уроках мужества и минутах молчания – кому куда назначит повесткой управа, – но тоже вполне себе отдыхающий, только не государственный, а твой личный. Подарок правительства гражданину своей страны за сознательность в исполнении Приказа Минздрава. Если бы не Приказ, подкреплённый выходным, если бы не штрафработы за его нарушение, так бы и ходили до сих пор по улицам в масках да перчатках. Очень комфортно в такую жару, ага.

У трамвайной остановки в глубине сквера стояло под старыми клёнами несколько пластиковых столов возле легендарного доисторического кафе «Поплавок», славного ещё с советских времён своими чебуреками, – излюбленное обеденное место таксистов и ментов. На стоянке виднелись три жёлтых таксомотора, за столиками никого не было, и Нина направилась в плотную кленовую тень. Однако листва от вечерней жары не спасала, пришлось устроиться внутри кондиционированного «Поплавка».

В пустующем кафе официантка подошла сразу. Нина заказала чёрный кофе без сахара и мороженое в вафельном стаканчике. Прислушалась к организму: кроме остаточной боли от инъекции, никакой настораживающей симптоматики не ощутила. Понятно, что количество случаев тяжелых осложнений после вакцинирования много больше официально декларируемого одного процента, но попасть даже в него никому не хотелось. Всё же лучше иметь благоприобретённые иммунные тела, чем их не иметь.

Третья Эпидемия – не шутки, не та Первая, над которой издевались в своих плейбуках вакцинодиссиденты. Теперь не до шуток, теперь всё всерьёз. Вторая Пандемия привела к производству в Китае и Индии поездов-крематориев, спрос на которые в мире едва не сравнялся со спросом на вакцины. В России, слава богу, не пригодились пока, а в Америке покатались от Великих Озёр до Техаса и от Нью-Йорка до Лос-Анджелеса. Не успели управиться со Второй, как подкатила Третья: вирус мутирует гораздо агрессивнее, чем предполагалось изначально. По крайней мере, учёные утверждают, что найден общий принцип эпидемиологической блокады и что нынешняя Пандемия не превратится в очередное моровое поветрие. Ну так они и три года назад это утверждали. Мы мирные люди, но наш кремопоезд стоит на запасном пути, да.

За окном подошедшая компания студентов сдвинула два столика, заказала пиво. Молодость всегда беззаботна и всегда бесстрашна. Нина вспомнила, как сама встречалась здесь же с друзьями после занятий, с тем же пивом, с теми же чебуреками – благо «Поплавок» в одном квартале от корпуса худграфа. Вот и эти сегодня курят, беззаботно болтают, хохочут, как будто нет в окружающем мире – близко, руку протяни – ни подлого вируса, ни исправительных поселений общего, серого и черного статусов.

Подошла официантка убрать пустую чашку:

– Что-нибудь ещё?

И Лечинской вдруг остро захотелось вновь ощутить себя молодой и беззаботной, как вон та юная девочка с распущенными по спине каштановыми волосами в компании под клёнами за окном, что-то увлечённо рисующая на большом пастельном листе, вынутом из специальной сумки-папки и положенном на общий стол со сдвинутым в сторону пивом.

– Водки мне дайте сто пятьдесят и чебурек. И томатный сок. И листочек можно из вашего блокнота?

Официантка вырвала пару чистых листов, положила перед Лечинской. Подошла к барной стойке, щёлкнула пультом телевизора. На экране появился замминистра Государственной службы надзора Евгений Артёмов. Не старый ещё и где-то даже симпатичный генерал-полковник ГСН строго увещевал западные спецслужбы и их агентов внутри страны на предмет бессмысленности попыток изменения конституционного строя России. Замминистра докладывал цифры раскрытых заговоров и суммы вливаний иностранных спецслужб на фоне меняющихся картинок с нарисованной на стенах свастикой, бородатыми ваххабитами, юнцами с перекошенными в бессильной ярости лицами. Ну и конечно, с безумством полиции европейских стран, разгоняющих противников Четвёртой вакцинации дубинками и водомётами. Обычная повседневная тоскливая муть.

Артёмов приезжал к ним на двойку с инспекцией. Их тогда три дня до приезда комиссии не выводили на лесоучастки. Скребли жилую зону до блеска, отъедались в столовой повышенной нормой питания, обменник работал каждый день, а не раз в неделю, как обычно. Спасибо генералу, чего уж. Тем более что после благополучного визита инспекции (которая из административного корпуса в зону так и не вышла ни разу) почти сотне исправленцев послабили статус с серого на общий и Нина поехала на Звезду-3 завершать свои оставшиеся четыре месяца исправительного срока в тёплых корпусах завода вместо стылой северной тайги.

Скоро уже год, как вернулась на волю. Поражение в правах, понятно, осталось – так нынче, похоже, едва ли не каждый пятый пораженец. Теперь можно даже было при желании и приложении определённых усилий устроиться в муниципальную школу искусств, но Нина предпочла зарегистрироваться самозанятой. Коллеги помогли вернуть частные уроки, репетиторство для юношества, мечтающего поступить на худграф или архитектуру, какие-то заказы по дизайну интерьера – многое вернулось из доисправительных времен, когда Лечинская была доцентом на кафедре рисунка, а мастерство, как известно, не пропьёшь.

Как раз и официантка принесла водку в запотевшем графинчике, сок и ещё шипящий раскалённым жиром сочный чебурек. «На трансформаторном масле», – когда-то смеялся над её гастрономической невзыскательностью Олег – давний, почти позабытый любовник, дизайнер и открытый диссидент, отбывающий сейчас исправление в чёрном статусе на пятёрке или шестёрке, входящих в урановое рудоуправление системы ГСН. Срок исправления назначался от десяти лет, и пока никто не видел ни одного исправленца, вернувшегося на волю с чёрного статуса. Ну так и ввели его три, что ли, года назад.

Нина налила рюмку, запила её соком, придвинула листочки из блокнота официантки ещё не испачканными в чебуречном жире пальцами, достала ручку из сумки. Внутри расползалось тепло от холодной водки и, дойдя до места инъекции, отозвалось чуть усиленной болью. «Ерунда», – отмела боль Лечинская и налила ещё одну.


От листков отвлёк шум за окном. Возле студенческой компании стояли три мента, вышедших из заехавшей на стоянку сине-белой машины с выключенной мигалкой. Четверо парней тоже стояли, загораживая двух девушек. Та, которая недавно что-то рисовала со смехом на пастельном листе, судорожно запихивала его в сумку. Полицейский попытался отодвинуть патлатого студента и добраться до девушек. Внезапно парень его резко оттолкнул, мусор упал. Стоящий рядом щуплый парнишка в очках резким длинным движением прыснул в лицо оставшимся на ногах полицейским из перцового баллона, и компания пошла на рывок. Четверо побежали по скверу к остановке, патлатый с юной художницей залетели в кафе. Сумка-пакет была уже на плече нарушителя общественного порядка. Парень сразу рванул в сторону туалета, там рядом – Нина помнила – был сквозной выход в направлении худграфа. Девушка споткнулась на входе, упала, быстро поднялась, огляделась и подсела за стол к Лечинской, взяла её стакан с соком, потянула из соломинки.

Следом в «Поплавок» ворвался сбитый с ног мент, пробежал, не останавливаясь, к дальнему выходу: его участок, всё тут знает, поняла Нина, автоматически комкая в руке исписанные листки из блокнота официантки. Та подошла к их столику, протянула руку девушке: «Телефон, быстро». Студентка сунула официантке плейфон в розовом чехле. Работница общепита спокойной походкой отошла к стойке, передала телефон бармену, тот его прибрал куда-то вниз, в недра своего хозяйства, продолжил протирать бокалы.

На улице оставшиеся менты матерились сквозь слёзы, кричали дурниной в рации. Окрестность наполнилась звуками полицейских сирен, через минуту подъехали две машины. После краткого разговора с потерпевшими коллегами одна рванула прочь, другая осталась у кафе. Водитель стал помогать участникам столкновения промывать глаза, второй патрульный зашёл в кафе.

– Не холодный сок, доча? – Лечинская ласково-заботливо смотрела на студентку.

– Нормальный. Мам, не пей сегодня больше уже, хватит. Пошли домой.

– Сейчас, доченька, сейчас пойдём.

Полицейский осмотрелся, подошёл к бармену с официанткой, что-то спросил. Оба махнули в сторону второго выхода. Пошёл обратно, свернул к их столику:

– Здравствуйте, приятного аппетита. Старший сержант Литовченко. Молодёжь тут при вас пошумела?

– При нас, – ответила Лечинская.

– Сюда двое забегали?

– Да, в ту сторону пробежали.

Сержант обратился к девушке:

– Студентка?

Та лениво оторвала губы от соломинки:

– Да. А что, запрещено?

– Студентка она у нас, студентка, – извинительно заторопилась Нина. – В аграрном учится. Мы уходим уже.

– Это правильно, – согласился патрульный. – Будьте здоровы.

Вышел из кафе, направился к нервно похохатывающим товарищам по оружию.

– Спасибо, – поблагодарила Лечинскую девушка. Кивнула на остатки в графине – Нальёте?

– Почему нет? – Нина разлила водку по рюмкам. – Будь здорова, шали поаккуратней.

Выпили. Лечинская положила на меню деньги, махнула официантке. Та кивнула в ответ, вернула мобильник хозяйке, взяла купюры, вопросительно посмотрела на предмет сдачи.

– Не нужно, – подтвердила Нина. – Спасибо, до свидания. Будьте здоровы.

– Будьте здоровы, – привычным с недавних пор вежливым форматом повседневного этикета подтвердила студентка. – Спасибо за телефон и вообще.

– Не за что, приходите ещё. Будьте здоровы.


На улице Лечинская взяла девушку под руку.

– Тебя как зовут-то, «дочь»?

– Фёкла. Можно смеяться, самое время.

Нина рассмеялась вполне естественно. Менты не обратили на них внимания, слушали бубнящую рацию.

Свернули за угол, шли не спеша. В отдалении надрывались полицейские сирены.

– Меня Нина, Нина Яковлевна, – это была лишняя информация, но легенда, озвученная представителю власти, требовала минимальной подтверждающей фактологии. – С худграфа?

– С него, родимого.

– Специальность?

– ДПИ.

– Арнольд Степанович ещё завкафедрой?

– Куда он денется, старый хрыч.

Действительно, куда он денется. Лютиков преподавал декоративно-прикладное искусство на худграфе, казалось, всегда и ещё во времена студенчества Нины слыл большим специалистом по части учащейся молодёжи женского пола. Потом выяснилось, что имелись специалисты и по мужскому полу, но атмосфера на худграфе была свободная, вольная в смысле сексуальных предпочтений. По крайней мере, в преподавательской среде. И по крайней мере, в бытность Нины доцентом.