Геннадий Разумов
Еврей в России больше, чем еврей, и больше он, чем русский

Застенчив и самонадеян, всегда с людьми, везде один, меж русских был я иудеем, а меж евреев – славянин.

И. Губерман

Русский – это не тот, кто русский, грузин или еврей. Это тот, кто чувствует и считает себя причастным к России, к ее прошлому, настоящему, будущему, к русской культуре, к русскому языку.

Борис Акунин (Григорий Чхартишвили)

По мне будь крещен или обрезан – едино, лишь будь добр человек и знай дело.

Русский царь Петр Великий

Предисловие

Кто мы такие?

«Какая разница, – говорили мы себе. – Лишь бы быть здоровыми, счастливыми, удачливыми. И хорошо, если наши визави будут приветливы, дружелюбны, порядочны».

Но нас вечно тыкали носом в паспорт и предлагали посмотреть на этот нос в зеркало. «Убирайтесь, жиды, в свой Израиль», – кричали русские «патриоты», а мы, наивно, но твердо ощущая себя своими именно здесь, отвечали: «Если только Родина прикажет, уедем».

Эту тему политично срифмовал и блестящий поэт остроумец Борис Заходер:

Кто польет свою родину кровью и потом,
Обычно считается патриотом.
А как быть, если земля эта
Полита кровью космополита?

* * *

Мы – евреи. Разные, многоликие и многоязычные.

Одни – ашкеназы, потомки выходцев из городов Германии, из польских, белорусских, украинских местечек. Веками спавшие глубоким сном, эти бедные провинциальные селения бывшей «черты оседлости» в начале прошлого столетия взорвались переполнявшими их талантами и выбросили на арену нового культурного еврейского Ренессанса удивительную идишскую культуру. Мир был изумлен блестящей литературой, пронзительной поэзией, напевными мелодичными песнями и задорными ритмичными танцами.

А мировой научно-технический прогресс? Это европейское еврейство окрылило его эпохальными открытиями Эйнштейна, Бора, Ландау, Оппенгеймера и многих других выдающихся ученых. Это оно подняло его на невиданный ранее уровень благодаря трудам десятков тысяч евреев – научных работников, инженеров, изобретателей.

Другая ветвь европейского еврейства – сефарды, их предки когда-то были изгнаны из Испании и расселились в Северной Африке, Малой Азии, на Ближнем Востоке и на Балканском полуострове. Они тоже дали миру немало тонких поэтов и глубоких философов, дальновидных политиков, знаменитых математиков и астрономов, искусных врачей, алхимиков и механиков.

К третьей большой группе относятся бухарские, грузинские, горские евреи. В самые мрачные годы сталинского тоталитаризма сурамские евреи в Грузии первыми пробили рыночную брешь в плотной стене планово-командного социалистического хозяйства. Это они на подпольных фабриках и мастерских организовали изготовление первых советских болоньевых плащей и нейлоновых сорочек по самым последним парижским фасонам.

В те же трудные времена только в еврейских кварталах Бухары и Самарканда сохранялись магазины, столовые и буфеты с настоящей кошерной пищей. Здесь работали национальные еврейские школы и детские сады, давно закрытые во всех других концах СССР. Здесь религиозные евреи продолжали собираться на шабат и праздники в синагогах и молельных домах.

Всякие есть евреи: блондины и темнокожие, широколицые и длинноносые, а, главное, говорящие на разных языках, и часто даже не понимающие друг друга.

Так чем же они связаны между собой? Только ли общностью судьбы преследуемого народа-козла отпущения? Или одинаковостью загадочной еврейской души? А, может быть, похожестью беспокойного неугомонного еврейского характера, благодаря которому так много среди евреев удачливых и толковых бизнесменов, предпринимателей, менеджеров?

Традиционно принято считать, что евреев всего мира объединяет религия. В дореволюционной России, так же, как и во многих других странах, население делилось не по этническому признаку, а по религиозной принадлежности – на православных, мусульман, иудеев.

И на самом деле, не изоляционистский ли, далекий от миссионерства, характер иудаизма позволил евреям сохраниться, как отдельному самобытному народу? Пусть он разнолик, разноязычен, но един своей верой в общего великого еврейского Бога.

Нет, вряд ли только религия спасла евреев от исчезновения в пыли веков, как исчезли безбожные язычники ассирийцы, вавилоняне, древние египтяне, греки и римляне. Скорее всего, в бурном потоке Истории евреи сохранились, главным образом, благодаря их глубоким, уходящим в библейские времена этническо-генным родственным связям.

И все-таки, мы – русские. Как бы нас в той советской жизни не шпыняли 5-м пунктом, не били по морде и по паспорту, не подчеркивали жидовскую неполноценность, ничего у них не получалось. Мы от этого не становились большими евреями, чем были на самом деле – не знали своего языка, истории, традиций. Изуверство того режима заключалось в том, что, с одной стороны, нам постоянно указывали наше место за дверью, а, с другой, толкали в дверь к ассимиляции.

Мы были русскими всегда и во всем. Не хуже, а зачастую лучше, говорили и писали по-русски, пели русские песни и рисовали российские пейзажи. По наивности, привычке или недомыслию считали эти песни и пейзажи своими.

Но, конечно, особенно русскими нас делал язык. «Великий и могучий» на одной пятой части земной суши сыграл ту же роль, какую английский на всей Земле. Тот, живой, звонкий, настырный, ловко действуя вместе с американскими «зелененькими», с их джазом и фильмами быстро завоевывал весь послевоенный мир.

Так же русский язык на большой территории восточной Европы и Евразии неразрывными связями объединил евреев и армян, украинцев и белорусов, грузин и таджиков. Вместе с взглядами, вкусами, привычками он сделал их всех истинными русскими.

Всеми своими талантами, способностями, мастерством верно служили своей матери (мачехе) – родине русские евреи, не было ни одной отрасли промышленности, науки, культуры, которая могла бы без них обходиться.

Но в отличие от многих других народов, живших на территории бывшего СССР, они отдавали ей и саму свою кровь. Причем, не только в прямом смысле, как на Великой Октябрьской и Великой Отечественной. А еще и на постельном поприще – тысячи скрывавших раньше или действительно не знавших о своем происхождении русских полукровок, четвертькровок (и т. д.) оказались носителями еврейских генов. Даже у самого-самого, «великого вождя» В. Ленина их неожиданно обнаружили.

Об этом раньше подумать даже было нельзя, и возможным стало лишь в конце горбачевской перестройки, когда всегда раньше презиравшийся еврей превратился в «средство передвижения» на благословенный Запад.

* * *

На эту тему по коридорам госучреждений и кухням хрущёвок бродил непритязательный анекдот.

Пристали в очередной раз евреи к советскому фараону – «отпусти народ мой». Надоели они, наконец, Л. Брежневу, и позвал он к себе серого кардинала М. Суслова:

– Скажи, Миша, сколько у нас этих…, как их? Да, да,… явреев?

Тот собрал гармошкой складки на узком лбу и ответил:

– Ну, думаю, миллиона 2, или чуть поменьше.

– А если отпустить их, к японе матери, сколько уедет?

Суслов еще больше наморщил лоб:

– Ну, думаю, миллионов этак 4, а то и побольше.

Большинство ныне пожилых питомцев бывшей страны Советов выросли и сформировались, как личности, в замкнутых условиях одноязычной среды, когда переезд на жительство даже из Ленинграда в Москву был целым событием. Поэтому они всегда легко узнавали своих земляков, как по наружному облику, так и по говору, запросто отличая сибиряка от вологодца, киевлянина от одессита и даже… московского еврея от бакинского армянина.

А вот видят ли разницу в них другие?

Есть такой старый тост-аллегория. На нудистском пляже сидят внучка, мама и бабушка. Вдруг вдалеке появилась какая-то фигура. Девочка оторвала глаза от песка, в котором возилась, и отметила:

– Человек идет.

Женщина посмотрела долгим внимательным взглядом и, поправив прическу, кокетливо улыбнулась:

– Мужчина.

А бабушка-старушка сверкнула очками и уточнила:

– Магометанин, – потом, посмотрев многозначительно на дочь, добавила: – …или иудей.

Так, поднимем бокалы за дальнозоркое видение разности людей и за дальновидную мудрость не придавать ей излишнее значение, туманящее разум и затемняющее зрение!

Глава 1. Евреями в России не рождаются

Евреями в России становятся

Человек не появляется на свет мужчиной или женщиной, украинцем или евреем. Только у горшка в яслях он начинает интересоваться, как могут девочки писать, если у них нет такой специальной штучки. И лишь в 3-м классе узнает, что его сосед по парте Лученко – хохол, а, сидящий впереди Борик – жид.

Вот и пятилетний Женя знал лишь то, что он – Жека, Жеканька. А, когда подрастет, будет Евгением Зайдманом. Но вот, кто есть еще кто, совсем не разбирался.

В то прохладное июньское утро он бродил по двору своего дома, лениво освещенному рано проснувшимся солнцем, которое нехотя вылезло из-под ватного одеяла серых кучевых облаков. Было скучно, так как никто из ребят во дворе больше не гулял, если не считать девочки Сары с первого этажа, которая сидела у окна и разглядывала картинки в книжке дедушки Крылова. Женя несколько раз останавливался возле нее, но она никакого желания взглянуть в его сторону не проявляла. А он, как раз наоборот, очень хотел обратить на себя внимание. И для того, чтобы устранить это несоответствие, у него на язык вдруг очень кстати вспрыгнула старая детская тараторка:

– Сколько время? Два еврея, третий жид, по веревочке бежит. Веревка лопнула, и жида прихлопнула.

Это была одна из многих скороговорок, которыми дворовые мальчишки часто дразнили сар и абрамов, в том числе и его самого.

…Только через несколько лет, уже перейдя в средне-детский возраст, Женя сообразил, что та соседская девочка Измайлова, хотя и звалась Сарой, но была татаркой, и к тем постыдным абрамам-сарам, как и ее братья Ахметка и Ристюк, никакого отношения не имела.

А те принадлежали к шумной ватаге соседских ребят, задиристых и драчливых. По их понятиям шуткой было «втихоря» подкрасться сзади и долбануть по голове тяжелой авоськой с батоном хлеба или с кочаном капусты. А всякие глупые подначки, подколки, насмешки, издевки означали чуть ли не приятельское отношение.

Среди них были безобидные смешилки, вроде такой дурацкой: «рыжий патый-конопатый лупил дедушку лопатой, а дедушка топором – рыжий пёрнул за столом» или, хотя, казалось бы, тоже беззлобной, но уже антисемитской: «ты еще не жид, жиденок, но ты сраный поросенок».

Почти с такими же юными хулиганами-юдофобами встретился Женя и в школе. Так же, как их дворовые собратья, они не были отягощены какими-то морально-нравственными гирями-грузилами.

* * *

Может быть, поэтому, а, возможно, по какому-то таинственному зову крови Женю в классе сразу потянуло совсем в другую компанию. А та была всего лишь двумя мальчиками из интеллигентских семей, живших в соседнем четырехэтажном доме.

Женя особенно плотно слипся с ними уже в подростковые годы, о которых известно, что они, как никакие другие, у каждого отмечены крепкой дружбой с такими же тинейджерами. Наверно, потому, что именно в этом возрасте поиск места под солнцем во многом зависит от сравнения с другими своими сверстниками, взглядом на себя их глазами, доверием им того, что маме с папой сказать никак нельзя, так как «они меня не понимают».

По этой причине женино взросление было целиком наполнено дружбой с Котиком Брагинским и Мариком Вайнштейном, в свою очередь друживших друг с другом «с года», как они говорили. Оба были круглыми отличниками, очень успешными в математике и физике.

Уже в старших классах Женя с Котей (по кличке Кот, конечно) частенько предавались этакому глубокомысленному философствованию, а проще говоря, к трепотне и словоблудию. Они могли часами бродить по улицам и говорить, говорить, говорить.

Обсуждению подвергались «Последние из могикан» Купера, или «Айвенго» Вальтера Скотта, землетрясение в Ашхабаде или война в Корее, летающая тарелка над островом Баскунчак или изгнание арабов-палестинцев из Израиля, неподатливость тригонометрических функций и хитрость бинома Ньютона.

Их дружба с перерывами разной длины пунктирно продолжалась в студенческие времена, и позже, когда Кот стал Константином Исааковичем. Будучи уже инженером, он окончил математические курсы при физмате МГУ и потом много лет вел прочностные расчеты космических ракет в одном из закрытых «Почтовых ящиков» страны Советов.

Марик Вайнштейн, в отличие от Жени с Котей, никаким гуманитарием не был, его интересы крутились возле физических теорий массопереноса и фильтрации, законов дифференциальной геометрии и векторного исчисления. Его мозги свободно жонглировали интегральными потенциалами и функциями комплексных переменных.

Он прекрасно играл в шахматы, участвовал в олимпиадах и чемпионатах, получал призы и грамоты. В более зрелом возрасте не меньшими были его успехи в карточных баталиях, никто не мог сравниться с ним в преферансе – он выигрывал пульку на мизере даже при самом неудачном прикупе.

Несмотря на успешно сданные приемные экзамены, в престижный Бауманский институт Марика не приняли – к своей ущербной национальности он был еще и сыном репрессированного «врага народа». Ему пришлось идти в педагогический, окончив который, он всю жизнь проработал простым учителем математики в школе и техникуме.

Удивительное соединение судеб Жени и Марика неожиданно случилось в начале войны осенью 1941 года, когда они попали в один и тот же район Куйбышева, куда были тогда эвакуированы их семьи (но об этом позже).

После войны и окончания школы Женя с Мариком плотно уже не дружили, их пути надолго разошлись, и они только изредка перезванивались, дежурно поздравляя друг друга с днем рождения.

А вот когда друзьям было уже за 50, они почему-то начали, не сговариваясь, встречаться даже чаще, чем в детстве. То это случалось в каком-нибудь книжном магазине, то на выставке Пикассо или Фалька. После развода со своей Инной Марик стал снимать комнату неподалеку от жениной работы, и тот частенько к нему заходил «на чашку чаю», «стакан пива» или «рюмашку коньячка».

Аметист в стеклянных бусах

Дружба с Котей и Мариком была для Жени даже не аметистом в ожерелье обычных стекляшек, а золотым кулоном в помойном ведре. Большинство его одноклассников принадлежали простым рабочим семьям, и их культурное развитие со временем, может быть, и вырастало в какие-нибудь полтора раза, но не достигало даже края унитаза. Если в школе они все же немного облагораживались Пушкиным и Маяковским, законами Ньютона и Бойля-Мариотта, то дома их обволакивали густые пары площадного мата, кухонных свар, дворовых скандалов и квартирных склок со злой руганью.

Поэтому в школе мальчишки и вели себя по хамски: грубо, задиристо, драчливо. Ни с того, ни с сего могли «вдарить под дых», сильно стукнуть в бок, больно ущипнуть «с поворотом» или, в лучшем случае, просто дать подзатыльник, рвануть за ухо или нос.

Нет, нельзя утверждать, что в отличие от своих школьных ровесников Женя Зайдман был таким уж хорошо воспитанным культурным мальчиком или продвинутым интеллектуалом и умником. Он и в старших классах не тянул ни на прием в обществе каких-либо художников и поэтов, ни на престижное участие в телевизионном КВН (Клуб веселых и находчивых). Но из-за глупой обидчивости его очень доставали даже мелкие приставания бесцеремонных классных насмешников.

Вместо того, чтобы в их же духе и тем же тоном отбивать злые дразнилки и подтрунивания, он терялся, не находил слов, молчал, надувал губы. А это, естественно, давало повод мальчишкам принимать его безответность за слабость, и они наглели еще больше и жесточе.

Тогда же, в том школьном детстве, Женя впервые задумался об ущербности своей кроличье-страусовой сути, своей неспособности собраться в нужную минуту, сосредоточиться, быстро принять решение, не теряться перед грубостью и хамством. Всю последующую жизнь он страдал из-за этого.

Став взрослым, он стал метафорически разделять эти обиды по группам. Одни из них, – философствовал он, – улетучиваются легким эфиром, выдыхаются, бесследно исчезают. Другие, например, как йод, тоже довольно быстро испаряются, но оставляют после себя пятно, хотя не такое уж большое и через пять-семь минут теряющее цвет.

А вот третьи похожи на чернила, они грязными кляксами чернят тебе жизнь, и пока их не отмоешь, не выведешь, отравляют мозги и сердце.

Какие из них чаще всего портят настроение, – думал Женя, – какие больше гробят уже и так поврежденные холестерином сосуды? Ответа он не знал, но опасался, что ими были те, более близкие к последней категории, то есть, чернильные. Причем, с годами ему начинало казаться, что ее насыщение менялось в худшую сторону – она все больше чернела и сгущалась.

Так, глупое ёрничание мальчишек в детстве, конечно, сильно обижало, но было куда краткосрочнее тех, что потом в зрелом возрасте стали надолго оставлять после себя неприятный осадок. То ли это был след от конфликта на службе, то ли от ссоры с женой. Или от невнимания дочек и внучек, которое в пожилые годы вгоняло усталую душу в длительную депрессию.

Глава 2. Переломилось детство пополам

Эвакувырканные

Тот военный перелом жениного детства начался с дырявого деревянного вагона-теплушки, который в противовес своему названию никаким теплым не был – сквозь плохо подогнанные друг к другу доски задувал холодный сырой ветер. Путь в эвакуацию оказался затяжным, долгим, так как вагон то отцепляли, то прицепляли к тому или иному железнодорожному составу-товарняку.

Перевозил ли он беженцев и раненных в заволжские города и села, или вез на Урал и в Сибирь оборудование какого-либо машиностроительного завода, все равно тащился он на восток медленно, нудно, с многодневными остановками.

Дольше всего они стояли на станции Кинель, где их вагон загнали в какой-то тупик. Здесь Женя впервые в жизни увидел иностранцев – плохо говоривших по-русски и непривычно одетых мужчин, которые в тогдашнюю жару носили старомодные черные костюмы, длинные пальто и широкополые шляпы. Глядя на них, мама с грустью в глазах произнесла незнакомое слово «хасиды».

С ними было несколько стройных кудрявых девушек в цветастых платьях и ярких золотистых, вишневых и черных туфлях-лодочках на высоких каблуках. Одна из них подошла к стоявшей на перроне местной тетке с мешком и скинула с себя обувь.

– Пани, хлеба можно? – спросила она нерешительно. Тетка подозрительно осмотрела протянутые ей туфли и после безуспешной попытки заменить ими свои старые стоптанные чёботы, сунула их обратно расплакавшейся девушке. Потом, отойдя несколько шагов, видно, передумала и протянула руку:

– Ладно, давай, чего уж тут. Может, моей мало́й подойдет.

Положив туфли в мешок, она долго в нем рылась. Наконец, вытащила небольшую ржаную горбушку и отдала девушке, та быстро ее схватила и побежала прочь, босая и довольная.

Позже Женя узнал, что эти первые иностранцы, которых он встретил в своей жизни, были евреи-беженцы из Польши, только что поделенной между Гитлером и Сталиным. Большая часть их потом погибла от голода и тифа на широких просторах «гостеприимного» Советского Союза, землю которого они целовали, перебираясь в 40-м году в Белосток через новую государственную границу.

Положение этих людей было ужасным – они не имели никаких прав, не попадая ни под какую социальную рубрику коммунистического режима. Их нигде не брали на работу, не давали никаких, даже «иждивенческих», карточек на питание. Им не было места нигде, вплоть до лагерей ГУЛАГа (Главное управление лагерей), где они по крайней мере имели бы пайку хлеба.

Позже, уже в эвакуации, одному из таких беженцев, скрипачу варшавского симфонического оркестра, женина мама давала кое-какую еду и одежду. Но вскоре он перестал приходить. Потом выяснилось, что, добывая пищу на помойках, он отравился крысиным ядом и умер.

Эвакуационный Куйбышев начался с громадного душного шумного и замусоренного вокзала, гудевшего тысячами звонких детских, громких женских и хриплых стариковских голосов. Люди сидели и лежали на узлах, мешках, чемоданах, рюкзаках, которые служили им кроватями, обеденными столами, стульями и даже стенами их нехитрых домов, где они проводили многие недели, а то и месяцы.

Это был целый город со своими улицами, площадями, переулками. Он жил своей особой жизнью, почти никак не связанной со всем остальным миром. Здесь знакомились, расходились, встречались, ругались, влюблялись. Здесь были свои детские сады, ясли, школы, поликлиники и больницы. Все население этого города делилось на «кувырканых» и «беженых».

Первые, эвакуированные, были в более привилегированном положении и жили под крышей вокзала, а некоторые из них, старожилы, на зависть всем остальным, даже занимали скамейки в бывшем Зале ожидания. Вторые, беженцы, в основном обитали на пыльной привокзальной площади и на перронах.

Над всем этим крикливым разноголосым и разноязычным вавилоном, как лозунг, как голос надежды, как путеводная звезда, висело непонятное, но такое желанное и призывное слово: распределение. Оно означало очень многое и звучало заклинанием, молитвой. Тот, кто получал заветную белую бумажку с этим словом, сразу поднимался на новую более высокую ступень строгой вокзальной иерархии, становился счастливым обладателем особо важных благ, ступал на порог новой неизвестной, но полной надежд жизни. Он тут же начинал торопливо складывать свои мешки и чемоданы, а вскоре совсем исчезал в том загадочном завокзальном мире, который носил гордое имя, произносимое почтительно и торжественно: ГОРОД.

Наконец, в руках жениной мамы тоже появился этот драгоценный бумажный листок с коряво написанным фиолетовыми чернилами адресом: улица Водников, дом № 22.

И вот они потащили свои узлы по булыжной мостовой, круто спускавшейся к Волге от горбатой Хлебной площади с высоким желтым облезлым элеватором. Они прошли квартал и очутились в одной из двух небольших комнат коммунальной квартиры старого двухэтажного дома, которая была предоставлена в порядке «уплотнения» жилплощади врача Гуревича, жившего там с женой и престарелой матерью. Случай ли свел те еврейские судьбы или некий божий промысел? Кто знает.

Отзынь, малышня жидятая

Для оказавшегося в куйбышевской эвакуации Жени самой большой радостью было совершенно невероятное открытие, которое он сделал через пару дней после приезда, когда вышел из двора их дома погулять. Случилось так, что на соседней улице, совсем рядом, уже целую неделю жил его добрый школьный московский друг Марик Вайнштейн.

Однажды вечером в качестве опытного старожила, он взялся показать Жене окрестности и, походив по нескольким улицам и переулкам, они вдруг оказались в большом и закоулистом дворе. В его глубине копошились какие-то ребята. Друзья подошли к ним.

Мальчишки занимались странным делом. На земле возле стены стоял деревянный ящик-клетка, из которого неслось тихое жалобное мяуканье. Крупный лобастый парень лет четырнадцати ржавым железным прутом бил через щели ящика тощую окровавленную кошку. Задние ноги у нее были перебиты, и она, перетаскивая из угла в угол свое немощное тело, старалась прижиматься к гвоздистым стенкам.

Всюду ее настигал быстрый резкий сильный удар, от которого ей все труднее становилось увертываться. Мальчишка старался попасть ей в голову, спину или живот. Но у него это не получалось. Прут каждый раз соскальзывал, царапал и сдирал кожу, оставляя кровавые следы на грязной лохматой шерсти.

Жене стало очень даже не по себе. Он потянул Марика за рукав и сказал тихо:

– Пойдем отсюда.

Но тот даже не обернулся. Он стоял, как вкопанный, и затаив дыхание, не отрывая глаз, следил за каждым движением лобастого мальчишки.

Быстро темнело, сумерки опустились на улицу, дома, двор. Кошка кричала все громче, в ее крике слышался ужас, отчаяние, мольба.

Марик переступал с ноги на ногу, его щеки от волнения покрылись красными пятнами. Вдруг он рванулся вперед, протиснулся к ящику и схватил парня за руку:

– Дай мне попробовать.

Тот с презрением взглянул на него и ухмыльнулся краем губ:

– Отзынь, малышня жидятая, обойдемся без сопливых.

Марик деловито оглянулся и, приняв независимый вид, зашел с другой стороны.

– Очень-то и надо, – негромко сказал он, потеряв блеск в глазах и румянец на щеках.

Но развязка наступила раньше, чем кто-либо ее ожидал. Лобастый парень вдруг попал кошке между ребер и проткнул ее насквозь. Она захрипела, задергалась, потянулась и замолкла.

Мальчишки отпрянули от ящика. Наверно, для них всех это было слишком неожиданно и страшно. Перед ними была сама СМЕРТЬ.

Марик еще больше надулся, забегал глазами по сторонам.

– Бежим отсюда, – прошептал он Жене испуганно. И они стремительно понеслись каждый к своему дому.

На следующий день Марик, захлебываясь от восторга, уже рассказывал другим ребятам из соседнего двора:

– Мы ее с одной стороны – бац, бац. Она в другой угол, кусается, стерва, а ее и там – шарах, прямо по башке. Все-таки кокнули.

А Женя в тот вечер никак не мог заснуть. Перед ним стояла ужасная кровавая сцена впервые в жизни увиденного убийства. Ночью ему снились мухи. Их было много, черных, жирных. Ребята ловили их, зажимали в кулаки, потом отрывали крылья и часть ножек. Насмотревшись, как ползают по столу хромые насекомые, они отрывали им остальные ноги, делая неподвижными беспомощные туловища-куколки, которые судорожно высовывали длинные смешные хоботки.

Ночные сновидения – зеркало дневного бодрствования. И на самом деле, Женя видел, что местные куйбышевские мальчишки именно так «препарировали» бедных мух.

Откуда бралась та бездумная юная жестокость? Может быть, оттого, что взрослые слова – Жизнь, Смерть – были для них пустым звуком, и детское любопытство не оставляло места для понимания чужой боли? Или оттого, что вообще весь тогдашний мир, охваченный той ужасной войной, был наполнен жестокостью, кровью, смертью?

* * *

Кстати, тем летом 41-го года в Куйбышеве, загаженном фекалиями и столовым мусором, мух было несметное количество. Благодаря обильной еде и отсутствию конкурентов, у них, наверно, был некий «демографический взрыв». Они летали тучами и были буквально везде, включая суп, чай, компот.

Как-то в вокзальном буфете Женя увидел забавную картину. За столиком сидел пожилой инвалид красноармеец и в одиночку приканчивал бутылку водки. Воздух был настолько насыщен мухами, что они волей-неволей попадали ему в стакан. Он аккуратно брал их за крылышки, осторожно облизывал (чтоб добро не пропадало), клал рядом со стаканом и, не морщась, допивал до дна.

Безжалостность маленьких инквизиторов распространялась не только на животных и насекомых. Доставалось и малышам из первого-второго классов, особенно от нахальных приставучих старшеклассников, не дававших им проходу ни на улице, ни в школе. Они лучше всего (на круглую пятерку) выучили лишь одну науку и знали только одно жизненное правило: бей слабого. А среди самых слабых самыми доступными для битья, естественно, считались жидята.

Глава 3. Бей слабых, чтобы сильные боялись

Жадюга-жидюга

Женя тоже был из этого разряда Слабых, но его выручало присутствие более устойчивого к нападкам хулиганов Марика, который учился в соседнем классе и по договоренности их родителей ходил с ним в школу и обратно. Чуть что, он почти всегда оказывался на месте.

Так было и в тот день, когда по случаю 27-ой годовщины Великой Октябрьской революции Куйбышевский сахарозавод завез в свою подшефную школу целый ящик нежной, тающей во рту полуфабрикатной сахарной ваты, которая была тогда не менее изысканным лакомством, чем какие-нибудь довоенные шоколадные «бомбы» или латвийские карамели в ярких обертках-фантиках – самое ценное, что дало тогдашним детям СССР «воссоединение» Прибалтики.

Как же он был рад той праздничной сахарной вате, которую им, второклашкам, выдали на большой переменке. Женя быстро сжевал половину, а остальную часть завернул в промокашку, благоразумно решив оставить «на потом». В школьном дворе, куда он вышел на большой переменке, к нему привязался долговязый парень из 7-го «Б».

– Пойдем пройдемся, – предложил он.

Они вышли из ворот на улицу и остановились за углом. Здесь мальчишка неожиданно подошел ко Жене вплотную, заложил руки за спину и угрожающе промычал:

– Бей жидов, спасай Россию – всем нам будет хорошо.

– Ты что дразнишься? Чего я тебе такого сделал? – испугался Женя, но тут же понял в чем дело.

– Давай сюда вату, жидюга, – приказал парень, угрожающе сжимая кулаки.

Женя ничего не ответил и прижался всем телом к забору. Тогда обидчик взмахнул рукой и сильно ткнул кулаком Женю в грудь. Тот скорчился от боли, а бандюг залез к нему в карман, вытащил скомканную подтаявшую вату и, как ни в чем не бывало, вразвалочку зашагал обратно. Женя горько заплакал от щемящей сердце обиды, от боли, от своего позорного бессилия.

Крадучись, чтобы никто его не заметил, он пробрался на школьный двор и плюхнулся на ближайшую скамейку. Краем глаза увидел, как шестиклассник, облизывая пальцы, жрал его вату. Никто из гулявших во дворе школьников не обращал внимания ни на обидчика, ни на обиженного.

Женя сидел на скамейке, страдал, размазывал ладонью слезы по грязной щеке и не заметил, как к нему подошел Марик. Он посмотрел на друга изучающе, потом сказал:

– Ты чего ревешь? Вот нюни распустил. Это твоя что ли вата?

– Ага, – ответил Женя, заревев уже громко.

Марик порылся в своем глубоком заднем кармане, достал из него большой ржавый болт:

– Вот, на, держи. Если будут приставать, долбани по морде, сразу отстанут.

И тут что-то в Жене прорвалось. Он вдруг почувствовал какой-то непривычный приступ злости. Вскочил со скамейки, в несколько прыжков пересек двор и под удивленные возгласы ребят, как коршун, набросился на дожевывавшего вату парня.

Сжимая в кулаке болт, он размахнулся и со всей силой стукнул его по уху. Тот, растерявшись от неожиданности, закрыл лицо руками, а Женя в каком-то редком для него исступлении продолжал бить мальчишку в грудь, плечи, голову. Наконец, тот не выдержал и побежал в сторону школы, а ребята из разных классов, обступив Женю со всех сторон, стали расспрашивать, в чем дело. Подошел Марик и с гордостью за своего подопечного объяснил:

– Так ему, гаду, и надо, не будет маленьких обижать.

С тех пор в школе Женю зауважали, и почти никто к нему больше не приставал, хотя жидом обзывали регулярно.

* * *

Вообще-то Женя не должен был так уж сильно голодать, как многие другие в те военные годы, – в их семье были две рабочие и две иждивенческие (для не работавших) продовольственные карточки. Полученные по ним прдукты раздавались всем поровну.

Вот как, например, делил дедушка хлеб – хитро улыбнувшись, он доставал из нагрудного кармана небольшую бечевку, измерял ею длину батона, потом аккуратно складывал свой измерительный прибор вдвое и разрезал хлеб ножом пополам, затем снова складывал веревочку и выдавал каждому по вожделенной четвертушке равных размеров.

Подобного рода дележ однажды использовал и Женя, когда мама как-то, уходя на работу, оставила ему пирожок «с котятиной», как тогда называли некоторые шутники его содержимое. Им маму наградили тоже на праздник в ремесленном училище, где она вела математику и физику.

– Съешь половину, – педагогично сказала мама, – а вторую оставь мне.

Женя тут же слупил свою часть, остальную честно положил в буфет подальше от греха, засунув ее куда-то под чашки и тарелки. Он сел за арифметику, но сделав часть примеров по делению-умножению, подумал: «но мама же сказала, что я могу съесть половину». И, поколебавшись немного, он залез в буфет, достал пирожок и снова его уполовинил.

После этого стал учить пушкинский стих, который был задан на завтра. Давался тот Жене трудновато, а потому он снова задумался, не съесть ли ему еще половинку, «мама ведь сказала».

Он опять преодолел нерешительность, достал из-за столовой посуды оставшийся кусок пирожка и откусил еще половину. Потом долго домучивал «у лукоморья дуб зеленый…», а потом ему так захотелось просто посмотреть на тот оставшийся от пирожка поджарок, что он не удержался. Уж такой красивой, румяной и блестящей была та корочка и так она просилась, чтобы ее хотя бы разок лизнули. Женя взял ее в рот, но тот сам собой неожиданно захлопнулся, зубы сомкнулись, и…

Но никакого нагоняя он от мамы не получил, Придя с работы, она вовсе его не заругала, а понимающе улыбнулась и потрепала по стриженной наголо (от вшей) голове.

Да, худощаге Жене постоянно еды не хватало, ему всегда хотелось чего-нибудь пожевать, эта досадная потребность неотступно следовала за ним и дома, и на улице и в школе. Но особенно его тянуло к сладостям. А те были довольно большой редкостью, даже чай тогда приходилось пить «вприглядку» – то есть, подносить кружку ко рту, не положив в нее кусок сахара, а только глядя на него.

Утолить немного чувство голода помогали еженедельные по воскресеньям посещения местного колхозного рынка, где особенно к удовольствию его младших клиентов бытовало право пробовать перед покупкой приобретаемый продукт. Поскольку продавцам было выгоднее, чтобы эту процедуру выполняли детишки, то вместо толстых пальцев мам и бабушек, именно их тонкие пальчики осторожно погружались в кринки с жидковатой сметаной и сероватым творогом.

А некоторые сердобольные тетки-торговки изредка позволяли ребятам лизнуть и узенькую деревянную щепочку обмакнутую в бутылку молока или подсолнечного масла. Но, бывало, что Жене (вот уж когда была радость!) удавалось даже полакомиться и коротенькой ниткой квашенной капусты или небольшим краешком малосольного огурца.

Подумашь, на жидёнка пописали

Если Женя, в значительной мере благодаря его бесстрашному другу, не так уж много страдал от враждебного антисемитского окружения, то другим еврейским детям приходилось куда хуже.

Больше всех, пожалуй, доставалось черноволосому курчавому мальчугану Лёвику Левковичу с очень тихим и нежным нравом, которому никак не подходили его львиные имя и фамилия. В его худогрудой сутуловатой фигуре, пугливых повернутых внутрь глазах было что-то позволявшее безжалостной школьной шпане вечно его шпынять, насмехаться, делать разные мелкие гадости.

Хотя в любом, тем более, ребячьем коллективе обязательно находится такой вот «козлик отпущения», на которого, утверждая себя, нападает с кулаками беспощадное хулиганье, или в лучшем случае маленькие острословы оттачивают свое ослоумие.

Бедный Левкович каждый день приходил домой из школы в синяках, ссадинах и царапинах. Но последней каплей, переполнившей чашу терпения лёвиных родителей и поставившей точку в его школьной эвакуационной жизни, был совсем уж отвратительный случай.

Трудно сказать, как это его угораздило по дороге домой из школы попасть в длинную глухую подворотню, которая вела в чужой темный двор. Может быть, он зашел туда, чтобы подтянуть свои вечно спадавшие штаны, доставшиеся ему, кажется, от старшего брата, ушедшего на войну. А, может быть, его туда затащили?

Так или иначе, проходя с Мариком мимо этого двора, Женя услышал доносившийся из подворотни громкий смех и приглушенные всхлипывания. Когда друзья зашли внутрь, то увидели несколько ребячьих фигур, и поначалу даже не поняли в чем дело. Подошли ближе. Их было четверо, этих длинношеих ушастых школьников в коротковатых брюках и пиджаках на вырост с подвернутыми рукавами. Двое из них мочились на прижатого к стене щуплого мальчика, стараясь направлять струи ему на голову. Двое других держали его за руки, чтобы не вырывался и не закрывал ладонями лицо. Моча попадала мальчику в глаза, рот, текла по щекам и шее на рубашку, которая была уже совсем мокрая, и все тело его вздрагивало от тихих почти неслышных рыданий. Наверно, перед этим они его еще и здорово отколотили.

Увидев посторонних и услышав угрожающий крик бросившегося на них Марика, мальчишки поспешно запихнули свои орудия пытки в штаны и убежали куда-то в глубину двора. Только теперь можно было разглядеть в полутьме, что их жертвой был тот самый злополучный Левкович.

Женя с Мариком отвели его в школу, и он истерически разрыдался на глазах классной руководительницы. Та была страшно возмущена и тут же пошла к школьному директору, который без особого труда нашел хулиганов. Правда, те не очень-то и скрывались. А один из них, когда его стали ругать, ответил с наглой усмешкой:

– А что это такого мы сделали? Подумаешь, на жиденка пописали.

Ни классная руководительница, ни директор ничего ему не ответили. И мальчишкам, кажется, так ничего и не было, даже родителей не вызывали.

Глава 4. На окраине холокоста

Судьба Бабьего яра

В отличие от сотен тысяч или даже миллионов ровесников Жени, та ужасная война, хотя тяжелым катком и прокатилась по нему, но, слава Богу, не искалечила. Хотя она и переломила детство пополам, но он остался жив, так как не стоял под дулом немецкого шмайссера над обрывом Бабьего яра в сентябре 1941 года. А если бы там стоял, то, скорее всего, не был главным персонажем нашей книги или эта ее страница была бы последней.

* * *

На том клочке киевской земли, где бурные весенние потоки талых вод когда-то прорыли ничем раньше не примечательный овраг, Жене довелось побывать намного позже случившейся здесь во время войны страшной трагедии, которая стала одной из начальных акций Холокоста, обрушившегося на восточно-европейское еврейство.

Первый раз в Бабьем яру он оказался здесь пыльным жарким летом 1949 года, когда приехал в Киев к родственникам, жившим тогда на северо-западной окраине города. В выходной день один из его двоюродных кузенов пошел с ним прогуляться и показать окрестности. Попетляв по узким зеленым улочкам частной застройки, они вышли к краю грязного забросанного мусором оврага. Пугливо оглядываясь по сторонам, его попутчик тихо прошептал:

– Здесь немцы стреляли евреев. Из пулеметов и автоматов. Это было еще тогда, когда они не додумались до душегубок и газовых камер и не жалели патроны на очищение планеты от иудейского мусора.

Он пристально посмотрел на оторопевшего Женю, ничего не знавшего про ту ужасную трагедию, и, пригнувшись к его уху, добавил:

– Только это держится в большом секрете, поэтому, прошу тебя, не болтай языком. Лучше помалкивать на эту тему, а то, неровен час, могут быть большие неприятности. Можно даже и срок схлопотать.

Потом они пошли дальше по берегу оврага, и вдруг заметили на его склоне трех мальчуганов лет по 12–14, которые, сидя на корточках, возились в песке.

– Такие большие, а играют в куличики, – сказал Женя.

Его сопровождающий, молча, взял кузена под руку и подвел поближе к обрыву оврага. Они подошли к мальчишкам. И тут увидели, как у одного из них что-то блеснуло на ладони.

– Покажи, – попросил Женя.

Мальчик сначала испуганно оглянулся и крепко сжал свой вымазанный в земле кулачок. Но, увидев улыбку и, по-видимому, сообразив, что незнакомец не из тех, кто дает подзатыльники и отнимает добычу, разжал пальцы и протянул ладонь. На ней лежала потемневшая от времени и грязи золотая брошка.

– Эти золотоискатели ежедневно находят здесь десятки и сотни золотых коронок, сережек, колец, цепочек, браслетов, – грустно усмехнулся женин спутник, – евреи шли на смерть, одев на себя все драгоценности, которые их матери и бабушки десятилетиями хранили «на черный день».

Второе свидание Жени с Бабьим яром было не настоящим, а бумажным, чиновничьим. На этот раз они встретились на одном Вот что от них осталось из заседаний «Комиссии Минводхоза УССР» по выяснению причины только что происшедшей там гидротехнической катастрофы (наш герой к тому времени был уже инженером-гидротехником, работавшим в проектном институте «Гипроводхоз»).

Шел хрущевский «оттепельный» 1957 год. Тогда уже о трагедии в Киеве знали за границей, писали журналисты, о ней говорили на международных встречах, конференциях, совещаниях. Правда, еще пылилась на полке в издательстве замечательная документальная книга А. Кузнецова «Бабий яр» и не появилось на странице «Комсомолки» пламенное и смелое по тем временам стихотворение Е. Евтушенко с тем же названием.

Но веяние переменивших направление ветров эпохи заставило советскую власть со скрежетом зубным отказаться от позорного и преступного утаивания содеянных фашистами и их местными приспешниками злодеяний. Украинское партийное и министерское начальство вместе с центральным начало долгое тягомотное обсуждение вопроса Бабьего яра.

Что с ним делать? Продолжить его жизнь стихийной городской свалки, которой он стал в послевоенные годы? В таком случае его, конечно, пришлось бы слегка облагородить, почистить, посеять травку, подсыпать песочку, посадить цветочки. Но такая косметическая культивация вряд ли помогла бы, все равно заграничные крикуны продолжали бы свой ор – от этих евреев никогда нигде нет никакого покоя.

Второй вариант был немного дороже, но зато кардинальнее и спокойнее – овраг должен был быть засыпан, сравнен с землей, застроен. Тем более, что с послевоенным ростом городского населения Киеву, ой как, нужна была новая территория для строительства домов. А главное, при таком решении вопроса вообще не будет больше повода для споров, обсуждений, упреков. На нет, и суда нет.

После длительных заседаний, совещаний, обсуждений, рассмотрений на разных многочисленных специальных и общественных Комиссиях, Комитетах и Советах в конце концов именно этот второй вариант и был принят.

В то время в СССР на гидротехнических стройках широко применялся метод перемещения больших объемов земли не сухим способом с помощью землеройных экскаваторов и самосвалов, как раньше, а с помощью воды. Гидромеханизация с перекачкой разжиженного грунта (пульпы) земснарядами стала широко повсюду применяться. В том числе ее использовали и для «окончательного решения вопроса» Бабьего яра. Кроме простой земли, в него же сбросили и нашедшие, наконец-то, свое место глиняные отходы Петровских кирпичных заводов.

Так шла к своему логическому (с точки зрения коммунистических властей) завершению долгая и тяжелая, трагическая и скандальная жизнь киевского Бабьего яра.

В советском прошлом на (в?) Украине неоднократно происходили очередные «пробуждения национального самосознания», почти всегда сопровождавшиеся вспышками антисемитизма. Так было и в 60-х годах, когда на посту 1-го секретаря в Киеве стоял «национально ориентированный» комлидер П. Шелест. Пока ему в Москве не дали по шапке, он заставлял всех вести деловые разговоры только по-украински, а на госучреждениях повесил украинские названия.

Одновременно с этим задымились и головешки государственно-бытового антисемитизма, особенно в Западной Украине. Там на городских улицах можно было увидеть тротуарные бордюры с могендовидами – на них употребили могильные камни еврейских кладбищ. А в Черновцах крупнейшая в Восточной Европе синагога была окончательно переоборудована под кинотеатр. К этому же ряду антисемитских деяний относилась и засыпка (замыв) Бабьего яра.

Благодаря использованию мощных земснарядов к марту 1961 года этот овраг фактически уже исчез под широкими картами намыва. Но тут случилось нечто не предвиденное. Последовавшее в тот год за снежной зимой резкое весеннее потепление привело к обильному снеготаянию. Прошли и многодневные ливневые дожди. В результате к массе поступившей в овраг разжиженной земли-пульпы добавилось большое количество талой и дождевой воды. Вот тогда-то Бабий яр неожиданно, а, возможно, и заслуженно, постигла еще одна гигантская катастрофа.

Напор воды со стороны намыва превысил все допустимые нормы, ее уровень поднялся до самых крайних пределов. Давление на плотину-дамбу обвалования, до тех пор удерживавшей пульпу, стало критическим. В конце концов она потеряла прочность, прорвалась в нескольких местах, а потом совсем развалилась и рухнула.

Целая река земляной грязи, сметая все на своем пути, понеслась к жилому району Куреневка. По крутой спускавшейся вниз улице поплыли скамейки, бочки, садовые калитки. Некоторые обитатели домов, чтобы спастись, взбирались на крыши. Сколько человек погибло и было ранено никто не знает точно. Понадобилось несколько лет, чтобы восстановить все разрушенное.

Вот так сама земля восстала против новых преступлений теперь уже других фашистов, советских.

Последняя встреча Жени с Бабьим яром была односторонней. Он пришел на нее один, так как никакого Яра уже не было. Вместо него перед ним лежала равнинная плоскость, где росли вверх этажи блочных домов. Рядом пробегало новое шоссе, а еще подальше стояли вешки для разбивки городского стадиона. Женя прошел на одну из стройплощадок. Около экскаватора стояла группа людей, громко и возбужденно что-то обсуждавших. Он приблизился к ним и увидел грустную картину. Возле экскаваторного ковша в мокром каменистом грунте лежала похожая на вязанку дров кучка обугленных человеческих костей, скрученных колючей проволокой.

– Да, тяжело на это смотреть, – отходя в сторону, сказал высокий человек в строительной каске и, увидев женин недоуменный взгляд, добавил: – Это немцы перед отходом из Киева, чтобы следов не осталось, обливали трупы соляркой и сжигали.

Только в 1976 году под давлением общественности брежневские чиновники позволили в укромном уголке этой территории установить небольшой памятник. На каменной стеле была выбита странная надпись, гласящая, что она установлена на месте массового уничтожения немецко-фашистскими оккупантами в 1941-43 годах мирного населения и советских военнопленных.

И ни слова о том, что эти мирные жители были евреи…

Хорошо известно стихотворение Е. Евтушенко о Бабьем яре. Но об этой трагедии не менее пронзительные строфы еще до него и в противовес ему без широкой огласки написал И. Эренбург:

К чему слова и что перо,
Когда на сердце этот камень,
Когда, как каторжник ядро,
Я волочу чужую память?
Я жил когда-то в городах,
И были мне живые милы,
Теперь на тусклых пустырях
Я должен разрывать могилы,
Теперь мне каждый яр знаком,
И каждый яр теперь мне дом.
…Я слышу, как из каждой ямы
Вы окликаете меня.
Мы понатужимся и встанем,
Костями застучим – туда,
Где дышат хлебом и духами
Еще живые города.
Задуйте свет. Спустите флаги.
Мы к вам пришли. Не мы – овраги.

Эти стихи долго не публиковались так же, как в советское время практически было невозможно почитать и старый роман И. Эренбурга (1922 год), в котором его герой «Учитель» Хулио Хуренито задолго до Холокоста предсказывал:

«В недалеком будущем состоятся торжественные сеансы Уничтожения иудейского племени в Будапеште, Киеве, Яффе, Алжире и во многих иных местах. В программу войдут, кроме … традиционных погромов, … сожжение иудеев, закапывание их живьем в землю, опрыскивание полей иудейской кровью и новые приемы».

А на высказывание одним из своих учеников сомнения о невозможности в XX-м веке такой гнусности прозорливый Хуренито уверенно ответил:

«Напрасно ты думаешь, что это несовместимо. Очень скоро… ты убедишься в обратном. Двадцатый век окажется…веком, безо всяких моральных предрассудков».

* * *

Тема страданий еврейского народа в лихолетье 2-ой Мировой войны без всякого перерыва много десятилетий доходно эксплуатировалась мировой кино и теле-индустрией. С. Спилберг, Р. Полански, В. Херман, десятки других менее известных кинорежиссеров сделали хорошие деньги на Катастрофе европейских евреев.

Россия, повторяя Запад, тоже не пыльно пахала эту черноземную ниву. Взять, хотя бы, 2017 год, когда голубые экраны российских телевизоров посинели от сериала «Тяжелый песок», смастеренного «по мотивам романа А. Рыбакова». То, что эта полу-мыльная опера мало соответствовала первоисточнику, было вполне естественно, но то, какие идеи она проповедовала, вызывало справедливое недоумение.

По воле изготовившей этот телесериал кинокомпании «Риск» чисто еврейское черниговское местечко Сновск было превращено в многоликий вавилон евреев, немцев, украинцев, поляков, слившихся в смешанных браках и благолепии «сталинской дружбы народов». В ассимиляционном раже авторы даже заставили евреев в синагоге принять решение построить… православную церковь.

На самом же деле, никакой плавильный котел народов СССР, впрочем, как и во всех других империях прошлого, так и не образовался. «Новая общность людей» под названием «советский человек» не возникла (если не считать некоторых их общих черт, именуемых «совковыми»). Особенно характерно, что в том горячем насыщенном растворе-вареве именно евреи и не растворились. И это вопреки беспрецедентному на них давлению, перемешиванию и даже усердию самих евреев, особенно полукровок (об этом ниже).

Еврей (-татарин) обрезанный

Если Жене и его близким в Москве удалось зацепиться за пограничный столб Холокоста и не попасть под смертоносные колеса той ужасной машины, то все украинские родственники, оставшиеся в Одессе (21 человек), погибли в самом начале войны. Об их судьбе долго ничего не было известно, а некоторые подробности совершенных фашистских злодеяний стали известны только в середине 50-х годов.

Самая зверская расправа обрушилась на женину тетю Бетю и ее мужа Изю, которых в октябре 1941 года бендеровские полицаи по подсказке украинских соседей, позарившихся на их квартиру, вывели на улицу и со связанными руками бросили головой вниз в зловонную жижу выгребной ямы публичного клозета.

Можно ли такое ужасное злодейство оправдать националистическими бреднями о «Самостийной Украине»?

* * *

А более не менее подробно знал Женя лишь военную историю своего дяди Лёли, самого близкого ему родственника (брата его мамы), который был старше всего на 9 лет, и рядом с которым в тесной дружбе он провел все свое довоенное детство. Правда, детали тех драматических событий ему многие годы приходилось по крупицам вытягивать из Лёли, не любившим, впрочем, как и почти все бывшие фронтовики, вспоминать о своих военных невзгодах.

Шел 1939 год, когда укоренившийся в диктаторах Сталин решил, что наступает момент восстановления имперских границ России, потерянных ею в революционных и военных передрягах прошлых двух десятилетий. И в эту же самую временную точку попал призывной в армию возраст скромного интеллигентного мальчика Леонида (Лёли) Качумова, только что окончившего среднюю школу и поступившего на первый курс МИИС'а (Московский институт инженеров связи).

Он увлекался астрономией, сделал своими руками телескоп, и по вечерам (о, чудо!) смотрел на Луну. Иногда и Жене давал посмотреть в эту удивительную трубу. А за это тот залезал для него в нижнее отделение огромного бабушкиного дореволюционного буфета, где умещался тогда с головой, и доставал ему столовой ложкой из большой стеклянной банки вкусное брусничное варенье. Прошло немало времени, пока Женя догадался, что и сам может пробовать эту вкуснятину, а не облизывать только после Лёли ложку.

Но вот грянул так называемый «Ворошиловский» призыв – по нему восемнадцатилетних студентов брали в армию прямо из институтов. Лёля сразу попал на Карельский перешеек, где Сталиным только что была затеяна бездарная зимняя финская война. Слава Богу, он вышел из нее целым и невредимым, даже ничего себе не отморозил, в отличие от многих других.

Однако вскоре подоспела пора присоединять к СССР Бессарабию, и его полк спешно был переброшен в молдавский городок Болград. Там до июня 1941 года Лёля без особых происшествий благополучно охранял новый социалистический порядок на новых западных рубежах родины.

А тут ударила и та страшная гроза, которая сразу же была патриотично названа Отечественной по примеру войны 1812-го года. Лёлина часть в первые же дни попала в окружение, «котел», как тогда говорили. С боями она пробивалась в Одессу, чтобы потом быть переправленной в Крым.

Но Лёле не повезло – вместе со всей своей ротой он попал в плен.

В группе еще нескольких красноармейцев его поместили в сарай, закрыли на замок и выставили часового. А утром вывели во двор на так называемую оправку. Рядом с ним пристроился побрызгать бывший его взводный, который, заметив некую особенность лёлиного писательного прибора, громко расхохотался:

– Так ты у нас, оказывается, жид?

Лёля сначала опешил, растерялся, а потом, подумав, ответил:

– Чего ты мелишь, дурак что ли, не знаешь, что татар, как евреев, тоже обрезают.

Целый день, сидя в том сарае, Лёля думал-гадал, что делать, вспоминал, как неоднократно слышал от этого взводного разные антисемитские высказывания, и решил, что пока тот его не выдал, а охрана еще довольно травоядная, надо смываться. Ночью, попросившись у часового сходить по большим делам и, присев для вида за кустиками, он сбежал.

Судьба его берегла. Он прошел по территории, оккупированной немцами, почти тысячу километров. Шел один, обходя города и деревни, питался чем придется, копал на огородах картошку, ел сырые зерна пшеницы, овса и ячменя. Смертельная опасность подстерегала его за каждым деревом, каждым поворотом дороги.

Только дойдя до пригородов Брянска, он, наконец, встретил партизанский отряд. Это было подразделение капитана Сабурова, ставшего позже известным командиром знаменитой партизанской армии Ковпака. Он оказался порядочным человеком, поверил лёлиному рассказу об истории его побега, что по тем суровым временам было достаточной редкостью, и взял к себе пулеметчиком.

Два года Лёля еще воевал, пока не был ранен в ногу и отправлен самолетом через линию фронта на «Большую землю».

А в Куйбышев все это время возвращались из полевой почты регулярно посылавшиеся сыну жениной бабушкой бумажные треугольники с горькой тревожной припиской «пропал без вести».

После госпиталя Лёлю постигла судьба почти всех, кто в том или ином качестве побывал тогда на оккупированной территории – он был арестован и отправлен на лесоповал, где валил, пилил и рубил тот самый Брянский лес, в котором совсем недавно партизанил.

Но и тут ему помог Бог в лице жениной героической мамы, вызволившей своего брата из лагеря с помощью традиционного российского приема – снятия с пальца в нужный момент золотого кольца перед столом важного начальника.

Так что отмерено было жениному дядюшке-бедолаге столько горестей в начале его жизненного пути, что их вполне хватило на всю его последующую жизнь, которая прошла в общем спокойно и размеренно, без особых невзгод. Однако он так был ошарашен всем с ним происшедшим, что долгие годы молчал (или просто не афишировал) о своем партизанском прошлом. Причем, даже тогда, когда это совсем уж было ни к чему. По крайней мере, до тех пор, пока Брежнев, наконец-то, официально признал за бывшими партизанами право тоже считаться ветеранами Великой Отечественной войны.

Преображенский рынок

В 1943 году Женя с мамой, бабушкой и дедом вернулись в Москву. В столице еще стоял суровый дух войны – действовали строгие правила вечернего затемнения, светящееся окно могло было быть признано сигналом для вражеских самолетов, а его хозяин без всякого разбирательства расстрелян, как шпион.

Трамваи и автобусы ходили с большими перерывами, черными пятнами-дынями висели на ночном небе шеренги заградительных стратостатов, и оглушительный рев сирен учебных или настоящих тревог, предупреждая о бомбежках, время от времени сотрясал стекла в окнах и грозовым страхом бил по мозгам.

Почти во всех концах города дворы между домами продолжали вспухать новыми бетонными бомбоубежищами, а поезда метро проскакивали без остановки станцию Кировская, занятую властями высшего уровня.

Войну напоминали и пьяные драки возле ресторана «Звездочка» на Преображенской площади, где пришедшие с фронта инвалиды бились костылями до первой крови. Другие, безногие (их называли «самоварами»), на самодельных тележках – досках с шарикоподшипниками – здесь же били друг друга деревянными «утюжками», которые при движении служили им для отталкивания от асфальта. У безруких инвалидов к культям привязывались железные крюки, которыми они тоже по-пьяни лупили своих собутыльников.

А на Преображенском рынке шла бойкая торговля широким ассортиментом трофейных товаров: немецких (реже итальянских) аккордеонов, губных гармошек, гимнастерок, женских шелковых и хлопчатобумажных комбинаций и кофточек, ночных рубашек, мужских сорочек, сапог, шинелей, курток.

И скудный хлебно-картошечный рацион «победителей» очень кстати облагораживала американская тушенка, сгущенка и яичный порошок – драгоценная заморская экзотика, уворованная или легально изъятая из продуктовых пайков, выдававшихся некоторым категориям граждан.

Жениной маме на работе по случаю как-то досталась великолепная американская кожаная куртка с блестящей шелковой подкладкой, большими костяными пуговицами и глубокими накладными карманами. Это был предмет экипировки из набора одежды летного состава военно-воздушных сил США. Мама щеголяла в этом наряде много лет подряд, пока ее сын не достиг половозрелого возраста, потребовавшего привлечения к нему внимания особ противоположного пола.

Естественно, что для удовлетворения неотложных сексуальных потребностей юного повесы заокеанский прикид ему был совершенно необходим. Поэтому ленд-лизовская куртка из маминого гардероба перекочевала в сыновний и продолжила свою службу на других тоже не слишком широких плечах сынка вплоть до самой его женитьбы.

Вся около-рыночная территория Преображенки кишела разношерстными попрошайками, среди которых, кроме просящих «христа-ради» простоволосых старушек и бородатых старичков, было много и беспризорников, жениных сверстников. Одни из них просто клянчили «дяденька, подай копеечку», а другие зарабатывали милостыню жалостливыми старорежимными песенками, типа «мать моя в могиле, отец в сырой земле, сестрёнка-гимназистка покоится в воде» или – «никто не узнает, где могилка моя». Значительная часть мальчишек была карманными воришками и кормилась на службе у взрослых уголовников, таская им кошельки, портсигары, часы и прочую мелочевку.

После школы Женя с ребятами частенько заходил на рынок поглазеть, как ловко дурят бесхитростный народ доморощенные фокусники. Все они работали с подставными лицами. Наперсточникам они помогали, правильно отгадывая под каким наперстком лежит тот или иной шарик и получая за это свои двадцати-рублевки.

У других магов, предсказателей судеб, эти деньги отрабатывались путем тыканья смазанным жиром пальцем в пакетик-секретик, который из общей кучи вытаскивала «умная» белая мышка. Этот волшебный трофей одному обещал звание лейтенанта, другой жениха-майора.

Со временем в школе ежедневно начали выдавать по свежему белому бублику с блестящей золотистой коркой, иногда даже украшенной негустой сыпью черненьких точек мака. Позже учеников стали одаривать даже пухлыми подрумяненными булочками.

На большой переменке кто-то быстро и жадно пожирал эти роскошества, а кто-то продлевал себе удовольствие, медленно разжевывая и гладя языком нежную сладковатую мякоть. А для некоторых эта школьная подкормка была чуть ли не единственной едой за весь день.

* * *

Все это напоминало Жене рассказы его мамы, голодное детство которой в годы Гражданской войны тоже подсвечивалось сдобными белыми пышками, поставляемыми в Россию американской благотворительной организацией АРА («American Relief Administration»). Вполне возможно, если бы не она, то автору этой книги не привелось бы именно Женю Зайдмана брать персонажем повествования о судьбе еврея в России.

Невольно возмутишься теми многочисленными негодяями, которые повсюду, от России до Венесуэлы, неизвестно за что ненавидя Америку, клянут «толстосумов Уолл-Стрита». Как можно с такой преступной неблагодарностью и остервенелой злобой относиться к стране, люди которой во все времена и во всем мире совершенно бескорыстно протягивают руку помощи страждущим, голодающим, бедствующим?

* * *

Несмотря на все еще продолжавшие действовать суровые законы военного времени для Жени война основной своей частью уже оставалась в прошлом – в потертом фибровом чемодане его эвакуационного детства. Впрочем, и во всем вокруг, то тут, то там начинали постепенно появляться просветы в мрачной повседневности той военной жизни.

Кое-где на Пушкинской и Театральной площади стали загораться по вечерам уличные фонари, возобновились постановки в Большом и Малом театрах, на улице Горького открылся диковинный «Коктейль-холл», кое-где осветились витрины магазинов. Но главное, для Жени наступала волнительная пора взросления, медленно приближавшегося к его непростому и безалаберному отрочеству.

А день победы запечатлелся в еще детской памяти лишь как чуть более праздничное продолжение длинного ряда салютов по случаю взятия Бреста, Кенигсберга, Данцига, Бреслау, Франкфурта и других городов, о которых он раньше никогда не слышал. Они становились для Жени географическими открытиями, дополнявшими коллекцию названий разных уголков земного глобуса, уже известных ему благодаря собиранию почтовых марок.

Глава 5. Народ книги

Мальчик Миша и Лион Фейхтвангер

Вопрос национальности был самым сложным и таинственным вопросом жениного детства.

Очень рано он понял, вернее, ему дали понять, что окружающие делятся не только на мальчиков и девочек, взрослых и детей, что раньше он считал естественным, но и еще как-то довольно странно. В первую очередь, на хороших своих и плохих чужих, не таких, как все остальные.

Что это было за деление, он не очень-то разбирался, хотя догадывался: связано оно каким-то образом с языком. Хотя, казалось, какие это могли быть отличия, когда все вокруг говорили по-русски, значит, они и были русскими.

Правда, бабушка с дедушкой, когда хотели от него что-то скрыть, переходили на другой, незнакомый и непонятный, рокочущий и картавый язык. Но зато мама с папой, может быть, и понимали бабушку, но говорить так, кажется, не умели.

Однако одним из первых, кто начал приобщать Женю к еврейству, как не удивительно, были не папа-мама и не бабушка-дедушка, а тринадцатилетний очкарик Миша Кацман, сосед по их коммунальной квартире в куйбышевской эвакуации. Это был высокий худощавый мальчик с черными, как школьная грифельная доска, волосами и умными голубыми глазами.

Он был очень начитанным, много всего знал по истории и географии, астрономии и физике. И, что было особенно необычным, кроме русского, бегло говорил на том самом странном языке, который, как оказалось, назывался идиш. Ему Миша научился в еврейской школе в Витебске, где жил до войны (в Белоруссии, как и в некоторых областях Украины, такие школы были закрыты советской властью только в 1939 году после заключения союза с Гитлером).

– А ты читал «Иудейскую войну» Лиона Фейхтвангера? – спросил Женю его новый друг.

И, услышав отрицательный ответ, стал пересказывать историю, написанную древним писателем Иосифом Флавием, который оставил потомкам память об отчаянном и смелом восстании евреев Иудеи против римского владычества, о мучительно долгой осаде, и жестоком разрушении иерусалимского храма легионерами римского императора Тита Веспасиана.

Перед Женей разворачивались яркие картины самоотверженной борьбы защитников Иерусалима. Вслед за Мишей он остро переживал трагическую гибель героев иудейских городов и жестокую расправу римлян с пленными еврейскими воинами.

Позже, уже в подростковом возрасте, Женя душой и телом страстно и безотрывно приник к чтению исторических романов Л. Фейхтвангера. Забросив алгебру и геометрию, химию и физику, он одну за другой заглатывал ту же «Иудейскую войну», «Сыновей», «Еврея Зюса», «Семью Опперман» и другие. Благодаря им он ощутил в себе большое презрение к своим школьным обидчикам антисемитам, обзывавшим его гадкими обидными прозвищами такими, как «жид», «жидюга».

Ему, пугливому худосочному юнцу, книги Фейхтвангера послужили некой защитной охранной грамотой. Воспитанный в поклонении печатному слову, он верил, что, если книги говорят о евреях в положительном смысле, то принадлежности к ним нечего стесняться, а наоборот, можно только гордиться.

* * *

Многим русским евреям жениного поколения нужно было бы быть благодарными этому замечательному литературному классику за проявленную им мудрость и мужество. Если бы Фейхтвангер не приехал тогда в СССР на поклон к усатому тирану-юдофобу и не спел бы ему панегирик, его романы никогда не были бы переведены на русский язык.

А ведь именно после их издания в Советском Союзе десятки тысяч таких, как Женя, юных евреев, бывших ими до этого только по записи национальности их родителей в «Свидетельствах о рождении», стали ощущать себя принадлежащими не к какой-то мелкой презренной национальности, к «нацменам», а к героическому древнему народу с двухтысячелетней историей.

Поэтому вряд ли правы были осуждавшие Фейхтвангера в период горбачевской Перестройки упертые правоверы из либеральной еврейской интеллигенции, которые не могли простить ему посещение Москвы в том страшном расстрельном 1937 году. И тем более то, что он посмел пропеть хвалу советскому социализму, колхозному крепостничеству, массовым репрессиям.

На самом деле, Фейхтвангер тогда совершил настоящий подвиг – наверняка, он знал или, в крайнем случае, догадывался, что попал в логово кровожадного зверя, мало отличавшегося от набиравшего в то время силу германского нацистского хищника. Но будучи дальновидным и исторически мыслящим человеком, он понимал, что не в его силах что-либо изменить в том сталинском режиме. И единственное, что он мог тогда сделать для русских евреев-подарить им свои книги, что он и сделал в ущерб своему реноме. Разве это был не подвиг?

Кстати, многие здравомыслящие евреи советской интеллигенции тех времен догадывались, что Фейхтвангер хорошо понимает истинный характер сталинского режима. Недаром в Москве 1936 года ходила такая шутка: «Мудрый немецкий еврей явился у наших дверей. Не обольстись его видом – он тоже окажется Жидом» (французский писатель Андре Жид, посетив СССР, очень критично о нем отозвался, за что был разжалован во враги «прогрессивного человечества»).

А позже и самому Л. Фейхтвангеру во время антисемитского шабаша 1949 года довелось убедиться в правильности своей довоенной догадки. Тогда бывшего ранее «прогрессивным писателем и другом СССР» стали клеймить, как «литературного торгаша» и «прожженного националиста-космополита».

* * *

До чего же Женя обрадовался, когда, уже в преклонном возрасте, перебравшись на волне еврейской эмиграции в лосанджелесскую Санта Монику, узнал, что совсем недалеко от его дома в районе Pacific Palicide находится вилла-отель «Аврора» (ныне «Германский культурный центр»), где в 1943 году поселился Фейхтвангер со своей женой Мартой. Потеряв немецкое и не приобретя американское гражданство, он подобно герою своего романа Иосифу Флавию, так и остался космополитом, Гражданином мира.

Здесь часто у Фейхтвангеров в гостях бывали и другие бежавшие от Гитлера видные эмигранты, включая таких знаменитых немецких писателей середины прошлого века, как Томас Манн, Генрих Манн, Бертольд Брехт и другие, жившие поблизости. В этом же городе Женя нашел и старое кладбище Woodlawn Cemetery, где Фейхтвангер нашел свой последний приют, это был Mausoleum & Mortuary.

Мог ли он не преклонить колени перед прахом кумира своего далекого военного детства. Конечно, нет.

Тогда же, на склоне лет, в одном из интервью на вопрос, кем он себя считает, Фейхтвангер ответил откровением, которое, наверно, долго в себе вынашивал: «я еврейский писатель, пишущий, к великому сожалению для себя, на немецком языке…Действительно, в начале мы все пытаемся быть интернационалистами, мульти-культуристами и людьми нового века и новых идей… Но потом дым заблуждений рассеивается, и ты остаешься тем, кто ты есть, а не тем, кем ты пытался стать. Да, я пытался быть немецким и европейским писателем, но мне не дали им стать, а сегодня, я уже не хочу им быть…»

Вечные ценности не вечны

Здесь, наверно, как раз то место, где можно высказать некоторые дилетантские соображения о книго-чтении и книго-почтении вообще.

Дело в том, что Женин юношеский возраст благодатно совпал с эпохой всеобщей всемирной популярности печатного слова. А СССР, замкнутый стальными замками железного занавеса, будучи «впереди планеты всей» по балету и ракетам, считался и «самой читающей страной мира» (наверно, все-таки не без основания).

Отсюда, кстати, и та пресловутая «высокая духовность», выгодно отличавшая, якобы, народ Советов от Запада, загнивавшего в душной атмосфере материальной привязанности к презренным ананасам с бананами и джинсам с парфюмом. В нищей голодной стране книга была доступнее и дешевле ломтя баранины или куска сливочного масла.

Для более не менее просвещенной части советского населения, именно литература (особенно переводная) была и своеобразной отдушиной, которая приоткрывала хоть какую-то щелку во внешний мир. И в свою очередь, конечно, народ Книги в этом деле был на первом месте. А как же могло быть иначе?

Ведь, если бы не священное Писание и не всеобщая еврейская грамотность, не прививаемое с детства книголюбие, если бы не обязательное ежедневное чтение недельной главы Торы, евреи, как нация, наверно, давно бы исчезли в пыли веков. Да и вся культура мировой цивилизации в нынешнем виде выжила не в последнюю очередь благодаря иудаистской Библии, которую ей дали евреи.

Несколько поколений советских евреев выросли на уважении и даже преклонении перед книгой. Женя, как и все его сверстники-соплеменники, еще не умея ходить, разглядывал в «книжке-малышке» цепкие лапки курочки Рябы и перепончатые крылья мухи Цекотухи. Еще не зная, как завязываются шнурки на ботинках, он узнавал, как теряет лепестки «цветик-семицветик», как прекрасна и страшна «Снежная королева». Он входил в жизнь с «Двумя капитанами» и «Томом Сойером», впервые познавая из них хитросплетения человеческой порядочности и людской подлости.

Книги сопровождали их семью и его самого всю жизнь. Даже во время войны, уезжая в эвакуацию, женины родители в ущерб лишнему одеялу и подушке клали в чемодан томик Лермонтова и машинописную перепечатку Бялика.

Женя с семилетнего возраста тоже нигде и никогда не расставался с разваливающейся от старости книгой 1928 г «А. Пушкин. Сочинения», среди страниц которой лежали засушенные листочки подмосковной рябины и фантики ротфронтовских конфет. Вплоть до эмиграции в Америку его всегда и всюду сопровождал любимый «В. В. Маяковский. Сочинения в одном томе.1941 г».

Из еврейских литературных кумиров, повлиявших на женино национальное само-осознание, помимо Фейхтвангера, главное место занимал, конечно, Ш. Алейхем. Наслаждаясь чтением его рассказов он убедился, что они вовсе не хуже чеховских, а страсти «Блуждающих звёзд» и «Тевье молочника» не слабее, чем у «Анны Карениной» или «Хождениях по мукам» обоих Толстых.

В те несколько немногих послевоенных лет в СССР, только что поддержавшем образование государства Израиль, еще не развернулась ярая антисемитская кампания по разоблачению безродных космополитов. В Москве еще (наверно, просто по инерции) продолжали издаваться на идиш газета «Эйникайте», журнал «Советиш геймланд», работало книжное издательство «Дер Эмес».

И Женя с удовольствием читал переведенных на русский язык Д. Бергельсона, П. Маркиша, И. Фефера, Г. Добина и других. Они вслед за Шолом-Алейхемом продолжали открывать перед ним удивительный мир еврейских местечек, в котором жили его пра-бабушки и прадедушки.

И вообще книги всегда в той жениной советской жизни были «лучшим подарком», их дарили друг другу на день рождения и на Новый год, на новоселье и на свадьбу. Они никогда не были бытовым ширпотребом, и нередко любовь к ним естественно перетекала в страсть к их собирательству.

Книги становились обязательным «джентльменским набором» любой интеллигентской квартиры. Преодолевая тесноту комнат и узость коридоров, везде тянулись к потолку рукодельные или покупные книжные полки и стеллажи.

Еврейская интеллигенция больше, чем какая-либо другая, копила и таскала на своих плечах тонны бумажной макулатуры, чтобы в обмен на нее стать счастливыми обладателями «Трех мушкетеров», «Королевы Марго» и прочих популярных книг-хитов, ложившихся в фундамент так называвшейся «самоокупаемости» казенных издательств, начинавших, хотя и с опаской, выпускать ранее недоступных Булгакова, Платонова, Пастернака.

В условиях тотального книжного дефицита читающая еврейская публика радовалась доставшейся ей по случаю «Конармии» И. Бабеля и чуть ли не прыгала от радости, получив после многолетнего стояния в очереди вожделенную подписку на Шолом Алейхема. И сочиняла озорные стишки, вроде такого:

К литературе тяготея,
По магазинам бегал я.
Хотел купить Хемингуэя,
Но не купил я ни хуя.

* * *

О, эти вечные ценности! Как короток оказался их век, как недолговечны, как хрупки их идеалы. Вот стоило рухнуть в СССР тоталитарной системе и планово-командной экономике, и все переменилось. Исчез дефицит, исчезло и его ценностное значение. Раньше только у каких-нибудь барыг из-под полы можно было втридорога купить, например, парижский томик Бердяева или Розанова. Теперь они лежали сиротливо на уличных книжных развалах – никем не раскрытые, никому не нужные.

С приходом в Россию рынка-базара изменилась вся общественная система ценностей, поменялись цели, ориентиры. Нет, по-прежнему в московском метро сидели пассажиры, уткнувшиеся в печатные страницы. Но что они читали? Нет, не романы. А лишь газетки, журнальчики, учебники, конспекты лекций.

И что больше всего стало продаваться? Чернуха и сексовщина, которая назойливо лезла в глаза со всех витрин и прилавков книжных магазинов. «Вкус убийства», «Нежное дыхание смерти», «Любовные утехи императрицы», «100 великих любовниц» – вот что стало цениться в России. Куда было ветхозаветному Достоевскому с Чеховым и тоскливому Толстому со старомодным Островским противостоять Устиновой, Марининой, Донцовой и другим тогдашним многотиражным теткам чемпионкам пера.

Справедливости ради, нельзя не отметить, что и на Западе отношение к печатному слову тоже изменилось не в лучшую сторону. Вот переехал Женя в Америку и застал там свои заморочки. Какое оно было книжное лицо США? С виду красивое – глянцевое, многоцветное, яркое. Вот, например, магазины книжной сети Barnes & Noble или Borders. Это были не какие-то торговые точки, а настоящие дворцы, фитнесс-клубы для мозгов.

В двух-трехэтажных зданиях ползли вверх-вниз эскалаторы, удобные столики и кресла приглашали посетителей посидеть, почитать, посмотреть. Можно было и капучино попить с шоколадным кейком. В детских отделах на полках лежали не столько книжки, сколько самые настоящие игрушки. Текста в них было совсем чуть-чуть, зато полно выскакивающих из обложек обезьянок, скалящих клыки волков и тигров, разевающих пасть динозавров, выбегающих со страниц мальчиков, девочек, машин и велосипедов.

Взрослые отделы искрились яркими суперобложками, сверкали красочными картинками. Правда, в большинстве случаев за этими фасадами стояла зевотная скукотища: какая-нибудь Хилари Клинтон и Обама с Опрой звали к избирательным урнам или Дональд Трамп учил непосвященных, как стать богатым. Хотя много было и другой так называемой интеллектуальной литературы, fiction, nonfiction, biography, альбомов с живописью, архитектурой, памятными местами и т. д., и т. п.

Хуже обстояло дело с художественной литературой. Ее залив-бухта в общем книжном океане был совсем мизерный. А знание ее и отношение к ней, особенно среди молодежи, стремилось к нулю. В одном лосанджелесском Borders,е Женя подошел к продавцу и спросил, какие книги Стейнбека можно купить в их магазине. Молодой человек долго шарил в мониторе компьютера, переспрашивая его: What his name? John or Jone? В другом магазине девушка консультант (!?) не могла с первого раза найти в базе данных компьютера ни Д. Апдайка, ни К. Воннегута.

– Что ты удивляешься? – просветил Женю приятель, преподаватель колледжа. – На первом занятии я предложил студентам, выпускникам High Schools, назвать 10 американских писателей. Больше пяти никто из них не перечислил. Потом я перешел к иностранным. Из русских был назван только Чехов, из английских – Шекспир и Диккенс, французских и немецких вообще никто не знал.

Этот же приятель, бывший в своем советском прошлом большим библиофилом, с огорчением подчеркнул и ту странность, что в Америке того времени букинистические ценности были тоже совсем не ценностями.

– Я тут по случаю на одном гараж-сейле, – рассказал он, – купил как-то томик американской «Детской энциклопедии» 1910-го года. Догадайся, за сколько. Не поверишь – всего за 2 доллара. В Москве еще с десяток лет назад за нее не меньше 200 баксов слупили бы.

Причиной резкого падения интереса к книгам обычно называли компьютер. И, действительно, зачем покупать в магазине задорого романы Д. Стилл, С. Шелдона или С. Кинга, когда их можно бесплатно скачать с интернетовского сайта. А потому, в среде даже близких к литературе людей все чаще Женя стал встречать обидное пренебрежение желтеющими, как осенние листья, страницами бумажных книг.

Но ведь в свое время театр также хоронили нашествием кинематографа, затем кино обещало съесть телевидение, а его, в свою очередь, видеопрокат. Не вышло, не скушали, не похоронили. Все они, слава Богу, живут и здравствуют, каждый в своем собственном углу. На своей улице, в своем доме, в своей квартире.

Поэтому и такой зубастый монстр, как вездесущий Интернет, ничего не может проглотить, убить, уничтожить. Приходит время, и уходит время, все встает на свои места, и книги, которые можно подержать в руках, полистать, почитать-прочитать, поставить на полку, подарить другу, подруге, мужу, жене, ребенку всегда останутся одной из главных ценностей для большинства грамотных людей.

Обидная глупость

Благотворное общение Жени с Мишей Кацманом, конечно, не ограничивалось ни Фейхтвангером, ни Шолом Алейхемом.

По выходным дням Жене разрешалось ходить с Мишей на Волгу купаться, и тот научил его самому держаться на воде и даже немного плавать, хотя только «по собачьи».

А после уроков мальчики подолгу бродили по ближайшей к их дому длинной улице Водников, и Женя проникался таинством вероучения о едином невидимом иудейском Боге, о первых людях Адаме и Еве, о праотцах и Ноевом ковчеге.

Миша делился с ним и своими завидными для его возраста знаниями о Вселенной с ее мириадами звезд, о Млечном пути, Альфе Центавра и еще о многом-многом, о чем Женя никогда раньше ничего не слышал.

– На самом деле, – объяснял юный астроном, – мы видим не сами звезды, а лишь их следы, этакие их трупы. Сами-то они давно уже мертвы, может быть миллиарды лет назад исчезли, погасли, рассыпались. А их свет только сейчас до нас дошел. Потому-то они видны.

Их дружба закончилась ужасно глупо, нелепо, обидно. С некоторой натяжкой в этом косвенно можно было бы обвинить войну, из-за которой единственным представителем сильного пола в том куйбышевском мире кастрюль и керосинок был Миша Кацман, который, как оказалось, кроме недюжинного ума, обладал еще и рукастыми способностями.

Поэтому большая часть женского населения квартиры именно к нему обращалась за помощью, когда надо было прочистить засорившуюся раковину, переставить к другой стенке платяной шкаф, починить спираль старой электроплитки.

Вот и в тот раз женина бабушка попросила Мишу заменить на кухне перегоревшую лампочку. Стояла летняя душная предвечерняя жара, и Миша вышел из своей комнаты одетым в одни лишь синие длиннополые сатиновые трусы, именовавшиеся «семейными». Бегавший за ним хвостиком Женя помог установить посреди кухни высокую хромоногую табуретку и подставил свое плечо под ладонь взобравшегося на нее длинноногого Мишу.

– На, подержи пока, – сказал тот, протянув Жене плоскогубцы и отвертки.

Взяв одну, он открутил ею шурупы на стеклянном плафоне, снял его и вывернул перегоревшую лампочку. Потом взял новую и поставил ее на место.

– Ну-ка, пойди включи, – не слезая с табурета, попросил он Женю, – надо проверить, горит ли она, может быть, тоже не фурычит.

Но лампочка оправдала свое назначение – в кухне зажегся экономный двадцатипяти-ваттный свет.

Миша установил обратно плафон и с довольным видом объявил жениной бабушке, которая в то время хлопотала над стоявшей на примусе сковородой с шипящими в постном масле картофельными очистками:

– Порядок, теперь можно слезать.

Но тут произошло нечто совершенно неожиданное – вместо того, чтобы подставить Мише плечо или подать руку, Женя вдруг этой самой рукой потянул вниз слабо висевшие на его худых бедрах трусы, потом дернул так, что на них лопнула резинка, и мишин тощий белый зад и недоразвитый перед стыдно оголился.

– У-у, скотина, гад! – взвизгнул Миша, одной рукой пытаясь достать упавшие на табуретку трусы, а другой, зажав пальцы в кулак, больно двинул им Женю в лицо. Тот зажал закровивший нос ладонью, громко заревел и стремглав выскочил из кухни.

Бабушка застала его в комнате на тахте, уткнувшегося лицом в подушку, на которой темнело большое мокрое пятно от слез и крови.

– Что за дурацкая выходка, – подошла она к Жене. – Зачем ты это сделал?

О, если бы он мог знать…

Но вряд ли и те злосчастные синие трусы Мишы Кацмана, так нахально маячившие перед его носом (теперь заслуженно наказанным), могли объяснить почему они с такой непреодолимой настойчивостью и так неожиданно приманили к себе глупые безрассудные женины пальцы.

Глава 6. Евреем можешь ты не быть

Иудеем стать бы стоит

В Москве советских времен главным местом, где еврей мог почувствовать себя евреем, была Большая Хоральная синагога, расположенная в середине улицы Архипова, бывшего Спасо-Глинищевского переулка. Вместо того старорежимного, свое советское название она получила в честь средней руки русского художника Архипова (Пырикова). Не в насмешку ли – этот уроженец простой крестьянской деревни рязанской губернии был Абрам, а по отчеству Ефимович.

Но в еврейском просторечье эта улица, круто спускавшаяся с Маросейки к Солянке, благодаря своей горбатой крутизне бытовала попросту «горкой».

Красивое здание главной советской синагоги, построенное в неоклассическом архитектурном стиле, имело четырех-колонный фасад с треугольным портиком, за которым высился голубоватый купол главного молельного зала.

Своим существованием московская синагога была обязана знаменитому роду евреев богачей Поляковым, банковско-промышленным магнатам Российской империи. В конце XIX века в царскую Россию пришли времена «первоначального накопления капитала», который в точности повторился в конце следующего XX века (такое вот хроно-совпадение: 1891 и 1991 годы).

Еврейская предприимчивость в оба эти периода вела себя почти совершенно одинаково. За 100 лет до Б. Березовского и М. Ходорковского белорусский еврей Самуил Поляков взялся решать одну из главных проблем России, где из-за ее огромности без дорог невозможна была индустриальная революция. За короткое время он построил тысячи верст «чугунок» и стал великим железнодорожным королем империи.

Его младший брат Лазарь основал гигантскую финансово-промышленную империю, благодаря чему в начале XX века Россия вышла на одно из первых мест среди развитых стран Европы. Однако, как всегда, здесь возникла испытанная историей ситуация – еврей сделал дело, еврей должен уйти.

С подачи императора Николая II, пожелавшего освободить Москву от «еврейского гнезда», Л. Поляков был отстранен от банковского дела и разорен. Правда, в отличие от Ходорковского в тюрьму его не сажали, а, наоборот, он сам вел тяжбу с императорским Государственным банком вплоть до 1917 года и даже отсудил какую-то свою недвижимость.

Тоталитарный 1949-й год для Хоральной синагоги, как и для евреев вообще, был одним из самых драматических. На новогодний праздник Рош-ха-Шана сюда приехала тогда Голда Меир, бывшая послом Израиля, и ее восторженно приветствовали там сотни московских евреев. Они устроили настоящую демонстрацию и огромной толпой пошли провожать посланницу Сиона к ее резиденции в гостинице Метрополь.

Все это властям не понравилось, и в следующий же за Судным днем праздник Симхе Тойра они нарочно, якобы, для какого-то ремонта, перекрыли обычно густой проезд по Маросейке и Солянке. А весь пассажирский и грузовой транспорт пустили к синагоге на улицу Архипова, которая вовсе не отличалась достаточной шириной, тем более, для двустороннего движения. Можно себе представить, что там творилось – сколько людей пострадало тогда от попадания под колеса автомашин, от давки, удушья, травм.

Этот удачный опыт городские власти потом успешно повторяли в течение нескольких следующих лет, приурочивая его почти ко всем большим иудейским праздникам

* * *

В один из будних дней Женя и его друг Котя Брагинский решили после уроков съездить к Хоральной синагоге, где им никогда раньше не приходилось бывать. Интересно же было, наконец, узнать, чем она отличается от тех многих православных церквей, которых они не раз видели.

У ее входа никого не было. Ребята поднялись по небольшой парадной лестнице, вошли в главный зал, встретивший их пышной барочной красотой, сверкающими люстрами с электрическими свечами, яркими цветными орнаментами на стенах и потолке с голубым куполом.

Особое внимание привлекли два висевших на видном месте плакатных листа белого картона с написанными на них по-русски молитвами, одна из них была за здравие «руководителей правительства СССР». Позже Женя узнал, что в те времена и во всех русских церквях, как и в мусульманских мечетях, висели такие же обязательные верноподданнические здравицы.

В то их посещение синагоги произошло нечто неожиданное. На выходе к ребятам подошел невысокий мужчина в сером долгополом пальто, заговорил о всякой всячине, больше о Спасителе, который пришел в этот мир, чтобы пожертвовать собой ради блага всех людей.

После душеспасительной беседы незнакомец достал из портфеля и протянул Жене небольшую брошюру в мягком переплете из серой бумаги, похожей на оберточную. На ней было написано: Анри Барбюс «Иисус против Христа». Побоявшись, что Котя захочет ее у него отнять, Женя быстро сунул книжку за пазуху.

– Ладно, читай первым, – смиловался друг, когда они вышли на улицу, – только быстренько, а то мне тоже не терпится.

Придя домой, вместо того, чтобы сесть за уравнения с тремя неизвестными, Женя тут же завалился с Барбюсом на тахту и впился в довольно сложный и не очень понятный текст.

Единственная идея, которая тогда до него дошла, было утверждение, что Иисус Христос, на самом деле, являлся не каким-то вымышленным сыном Бога, а реальным живым человеком, причем, революционером, боровшимся с богачами – эксплуататорами трудового народа, с преступным самодержавием царя Ирода и с зажравшимся духовенством храма в Иерусалиме.

По-видимому, родившийся в протестантской семье автор, став членом компартии, решил примерить на основателе христианства модную в тогдашней Франции революционную религию коммунизма.

* * *

В конце 70-х и начале 80-х годов, когда для обмена евреев на северо-американский хлеб, калитка в железном занавесе немного приоткрылась, напротив здания московской синагоги у чугунной решетки стоящего напротив забора обозначились тайные точки традиционных встреч двух категорий «навостривших лыжи».

Большая из них была той частью озабоченных евреев, которая жевала набившую оскомину жвачку вечной еврейской проблемы «ехать-не ехать». Другие находились в стадии «подачи» или уже стали «отказниками», тщетные надежды на отъезд которых гнили в мусорных корзинах столоначальников ОВИР'а (Отдел Виз и Регистрации) и КГБ (Комитет государственной безопасности).

Но кучковались у синагоги и немногочисленные группы счастливчиков, которым повезло намного больше. Те обсуждали уже вопросы безобразного таможенного контроля в Шереметьеве, запретного вывоза бабушкиных «камушек», кузнецовского фарфора и столового серебра, делились способами приобретения билетов до Вены, трудностей с Сохнутом и промежуточным жильем в итальянском Ладисполе в ожидании американских виз. Они знакомились, обнимались, пожимали друг другу руки и в непринужденном трепе устало присаживались на свои рюкзаки, сумки, баулы.

Совсем другая картина открылась перед Женей, когда он уже в свои эмиграционные нулевые годы нового века во время очередного посещения Москвы в праздник Судного дня (Ям Копур) приехал на «горку», теперь снова стоявшей на Спасо-Глинищевском переулке. Там изменилось далеко не только название улицы. Роскошный Большой зал с позолоченным сводом был практически пуст. Зато рядом в новом помещении гудел-шумел многоголосый птичник бухарских евреев, так непохожих на ашкеназов. И так похожих на тех, «черножопых», наводнявших в те годы московские продуктовые и промтоварные оптовые и прочие рынки.

А у ворот еврейского Востряковского кладбища Женя увидел таких же черноволосых молодцов в расписных траурных кипах. Они выходили из подъезжавших к воротам один за другим черных мерседесов и кадиллаков – приехали хоронить кого-то «из своих».

Вот кто стал теперь в значительной мере восполнять еврейскую демографию российской столицы.

Господу спасителю помолимся…

До того, что коммунистическая идеология была самой настоящей религией, женины незрелые юношеские мозги дотумкали довольно рано, во всяком случае, не позже того времени, когда он начал учиться в институте, где уже с первого семестра их густо запудривали на лекциях по марксизму-ленинизму и диалектическому материализму.

Жене быстро стало понятно, почему большевики после революции объявили бой попам, муллам, раввинами, шаманам. И почему, следуя вековой традиции всяких реформистов, неофитов и нуворишей, почти все еще не закрытые и не разрушенные церкви, мечети, синагоги были преобразованы в храмы новой коммунистической религии. Они стали общественными клубами, красными уголками, ленинскими комнатами. А разве можно было большевикам оставлять рядом с собой опасных конкурентов?

И вообще, рассуждал Женя, любая даже самая благородная, добропорядочная, гуманистическая идея, превращенная в идеологию, вскоре оборачивается прямой противоположностью задуманному. Сколько раз в истории человечества всякий культ, насаждаемый сверху в качестве, якобы, основы национальной духовной культуры, повисал на плечах этой нации тяжелыми веригами. Владыки всех времен и народов использовали религию для укрепления своей власти, для охмурения подвластного ей народа.

А что христианство? Разве оно не было удобной мясорубкой, превращавшей в податливый однородный фарш насильно обращенное в строгое единоверие население всех европейских больших империй, от Римской и Византийской до Испанской и Российской. И от кого спасает Господь-Спаситель, бородатый лик которого с овальных куполов церквей пронзает заблудших прихожан жестким взглядом сурового судьи?

Не придан ли такой статус Спасу Иисусу римскими и прочими королями-императорами-герцогами, которые приняли христианскую идеологию в качестве кнута, загоняющего стадо дикарей варваров в государственное стойло верноподданства? Не от внешних ли и внутренних врагов призван был Христос спасать бедных смердов, несчастных овец, на которых могут ненароком напасть алчные клыкастые волки? А для их защиты, обороны, охраны пастухам-пастырям-поводырям нужны не кукурузные лепешки, оливковое масло и хлебные батоны, а пики, сабли, алебарды, пушки, линкоры, атомные бомбы и ракетные комплексы.

Как многое другое – великое и низкое – мощное универсальное идеологическое орудие порабощения народов (в том числе, и самих себя) придумали те же предприимчивые и вездесущие евреи. Это они, выбросив, как изношенные рубашки, либеральные многополярные языческие верования, дали миру единого неделимого Бога, строгого смотрителя морали, мудрого хранителя нравственности. Причем, такой, какая нужна для объединения и подчинения людей, особенно тех, которые имеют дурную манеру нарушать введенный для них порядок, не слушаться старших, власть имущих, ходить налево и совершать разные плохие, то есть, греховные поступки. А что считать грехом решает верховный судья в лице Папы, Митрополита, Короля, Царя, Императора, Президента, Генерального секретаря.

* * *

Выросшее поначалу из совсем небольшой секты иудаизма, христианство стараниями энергичных евреев-миссионеров (апостолов и евангелистов) было принесено в мир вовсе не случайно, а по велению естественного хода человеческой истории. Или, если хотите, по воле промысла Божьего. Затянувшаяся эра начинавшей загнивать великой греко-римской цивилизации закономерно должна была смениться следующим этапом развития, и его начало ознаменовалось завоеванием Европы дикими варварами, окультуривание которых стало заслугой новой религии.

Однако ни создатели евангелий Матфей, Марк, Лука, Иоанн, ни главные проповедники апостольского учения Симон (Петр), Саул (Павел) и другие фанатики в то время представить себе не могли, к чему приведут их «благовести». Точно так же, как Ленин с Троцким не знали, что за бучу они затевают в России 1917-го года, и Робеспьер с Дантоном не собирались гибнуть под гильотиной Великой Французской революции. А предполагал ли М. Горбачев, что своей «Перестройкой» начинает развал советской империи?

Это потом уже римские императоры, германские, франкские, англо-саксонские и прочие короли-цари сообразили, что для упрочнения их власти очень даже полезно взять на вооружение удобную идеологию, проповедующую смирение, послушание и другие постулаты христианского учения, помогающие держать в узде плебс и челядь своих стран.

Точно так же, как еще позже уже в XX-м веке разные диктаторы типа Фиделя Кастро, Пол Пота, Мао Цзедуна, Ким Ир Сена переняли у русских их коммунистическо-социалистическую идеологию подавления и оболванивания народа. И чем зверинее был тоталитарный режим, тем больше он подпирался идеологическим религиозным мракобесием. Так что совсем не случайно даже разные мелкие царьки-диктаторы Африки, Азии и Латинской Америки в свое время охотно ухватились за социалистическую идеологию советского разлива.

Кстати, языческие массы пришельцев на просвещенный Запад полностью так и не отошли от своего прежнего идолопоклонства. Католицизм украшал и украшает свои соборы каменными, алебастровыми и бронзовыми болванами. Русское православие (именуемое в мире ортодоксальным христианством), переняв традиции у византийцев (греков), вовсю бьет поклоны перед плоскими крашеными деревяшками-идолами.

Женю, приученного с детства к брезгливости, всегда коробил вид длинных очередей, выстраивавшихся в православную Пасху и Рождество на целование грязных «чудотворных» икон. Неужели, думал он, на самом деле можно поверить в их божественную стерильность и не бояться заразных вирусов и бактерий? Не так ли бубонная чума, возвратный тиф, холера, вирусная эпидемия и прочие заразные стихийные бедствия в свое время выкашивали половину Европы?

Что же касается вторичности христианства по отношению к иудаизму, – замечал Женя, – то она легко просматривается, когда листаешь томик Библии. Взяв его когда-то впервые в руки, он очень удивился – о чем этот тысячелетний шум-базар, сколько страниц, какая часть Священного писания имеет отношение к христианству?

Оказывается, этот так называемый «Новый завет» составляет совсем небольшую (около пятой) часть всей знаменитой книги. Да и там одна и та же сказка о похождениях Иисуса незадачливыми евангелистами повторена 4 раза, остальные страницы занимают какие-то послания, письма и прочая апостольская публицистика. В то же время, основная часть библии – это еврейский Танах, в непочтительной византийско-русской интерпретации получивший пренебрежительное название «Ветхий завет». В действительности, это не какой-то старый ветхий, а самый настоящий всегда злободневный Вечный и Единственный завет.

А вообще-то, Женя понимал, что, как и 10 основных библейских заповедей, почти все религиозные ритуалы христиан были взяты из иудаизма. Иначе и быть не могло – ведь Иисус, на самом деле, был правоверным, в нынешнем понимании даже «ортодоксальным» иудеем, который строго следовал религиозным предписаниям, отмечал все еврейские праздники.

И каждый новообращенец из первого поколения язычников, принявших крещение, мог бы повторить слова современной бардовской песенки «Я не еврей по Аврааму, но я еврей через Христа».

Большинство христианских праздников, на самом деле, иудейские – они заимствованы у евреев, переименованы и приписаны к другим событиям. Например, в картине «Тайная вечеря» Леонардо да Винчи, нельзя не увидеть изображение еврейского традиционного пасхального Седера, ставшего по евангельской легенде последней пирушкой для Иисуса. Даже другого названия православные не сподобились придумать. Один лишь лозунг-восклицание, который утверждает, что «Христос воскрес! Воистину воскрес!» и который призван уговаривать сомневающихся поверить небылице возвращения бого-человека Иисуса с неба на землю.

Когда же Женя указывал своим оцерковленным знакомым на очень заметную малость Евангелия по сравнению с Торой, те обычно пытались объяснить это тем, что последняя охватывает тысячелетнюю историю Земли и людей, а не жизнь одного 33-летнего человека. Может быть, с этим и не надо было бы спорить.

Виделась Жене и еще одна важная заковыка – неоднозначность, даже некая таинственность и мистичность текста Пятикнижия невольно наводила на мысль о его возможной божественности.

Хотя, женино атеистической сознание, взращенное сугубо прямоточным упертым материализмом, отказывалось это принимать. Ему, агностиком воспитанному, трудно давалась вера в то, что Тора была когда-то на горе Синай передана Моисею Богом, а не написана рукой человека.

Подавляющее меньшинство

Как же можно было принять историчность чудес в жизнеописании Иисуса? В Новом Завете, в отличие от Торы, Жене явственно слышался голос конкретного автора, сочинителя мифов, сказок, легенд. Причем, фантазия каждого из четырех евангелистов довольно противоречиво, путано и не всегда одинаково плела сюжеты похождений бого-человека.

Впрочем, никаким особенно святым Христос и не выглядел, а провозглашая себя «царем иудейским», напоминал какого-нибудь пациента психиатрической больницы, утверждавшего, что он император Наполеон или Александр Македонский. И тоже в противовес иудейскому абстрактному Богу («не сотвори себе кумира»), он уподоблялся языческому греко-римскому Зевсу-Юпитеру, а, может быть, всего лишь Гераклу-Геркулесу.

И вообще, многое в евангельских «откровениях» представлялось Жене скорее странным, чем убедительным.

– Ну, какая, например, была логика в жестоком убийстве сына божьего, если тот мог запросто уйти от своих палачей, а он нарочно и демонстративно лез на рожон? Это ведь выглядело просто, как самоубийство, – спрашивал Женя знатоков христианского учения.

– Как же, как же, разве, знакомясь с Писанием, ты не понял, что Христос специально принял муки за людей? – отвечали начитанные святоши. – То ведь была очистительная жертва, которую Он принес во искупление вины погрязших в разврате грешников.

– Ничего он не очистил и не искупил, – продолжал Женя свои возражения. – Что его жертва кому-то дала? Люди как грешили, так и продолжают грешить. Глупость какая-то. И потом, что за чушь это «воскрешение» Христа? Если его уже однажды видели живым, то куда он делся, где теперь живет, в каком городе, на какой улице, в каком доме?

– Нельзя так примитивно, так приземленно мыслить, – богословствовали богославы. – Он вознесся снова на небо, а на земле живет в каждом из нас в качестве «святого духа».

И в попытке выкрутиться из переплетений не сходящихся друг с другом противоречий они не могли найти ничего более нового, чем вернуться к своим религиозным истокам ожидания Мессии и предложить верить в некое «второе пришествие». Зачем же тогда был весь тот сыр-бор? Иудаизм и так, без всякого христианства, обещал будущее Пришествие.

Однако все-таки главное, рассуждал Женя, не какие-то отвлеченные теории, идеи, идеологии, а практика их применения в жизни. Но именно она-то и была у христианства весьма далека от той морали, которую сама же проповедовала.

Хотя это и не могло особенно удивлять. Вся история человечества свидетельствовала – любое вероучение, особенно на раннем этапе своего развития, когда ему надо завоевать (отвоевать) свое место под солнцем, входит в раж, становится безжалостным, жестоким, не терпящим никакой конкуренции и противодействия.

Разве можно забыть какими жестокими методами происходило поначалу внедрение византийского православия в киевской Руси? Оно было таким же кровавым, как и во многих других странах, куда крестоносцы несли свои кресты, расчищая им территорию мечами, саблями, мушкетами, пушками. А сколь ужасны были освященные Христом-господом еврейские погромы в средневековой Германии, в России, Польше. И как не помнить о гибели десятков тысяч евреев, во имя Христа сожженных на кострах инквизиции и изгнанных когда-то из Испании, Франции и других европейских стран?

Позже уже в наше время пальму первенства по религиозному мракобесию у старого дряхлеющего христианства начал перехватывать быстро набиравший силу агрессивный исламский фундаментализм с его бандитским джихадом и массовым терроризмом, грозящим уничтожить всю западную цивилизацию, в том числе и то же христианское наследие.

Возможно, это некий промысел Божий – кара за преступное отношение церкви к синагоге, то есть, неблагодарной дочери к своей собственной матери, наказание за многовековые притеснения евреев под знаменем креста, их сжигание на кострах инквизиции, за звериный антисемитизм, гетто, погромы, черту оседлости. И, тем более, за Холокост.

* * *

Судьба малочисленной еврейской секты древней Иудеи, сначала испытывавшей преследования, а потом набравшей силу и превратившейся во всемирную религию – это характерный пример естественного процесса социальных «качелей», когда общество от одних крайностей переходит к другим. Можно назвать это явлением подавляющего меньшинства. Во все периоды человеческой истории малое всегда стремилось стать большим, а, ставши им, гнобило новые меньшинства.

Недаром та самая христианская религия, окрепнув и возвысившись, в свою очередь начала жестоко преследовать другие секты и отклонения уже от своей идеологии. Если в I-м веке император Нерон распинал на крестах, жег на кострах и травил львами-тиграми ранних христиан на аренах Рима, то в XY-м «великий инквизитор» Торквемада именем Христа точно тоже самое творил с инакомыслящими на площадях и в тюрьмах средневековой Испании.

А крохотная кучка социал-демократов начала прошлого века в России, яростно борясь против «произвола царского самодержавия», хотя и была в меньшинстве, но бесцеремонно объявила себя большевиками. Захватив же власть, установила намного более свирепый, чем раньше, режим и с невероятной жестокостью начала уничтожать всех своих конкурентов и противников.

А вот знаковый пример из новейшей истории, с которой Женя познакомился, поселившись в 1998 году в лосанджелесском Западном Голливуде, где сексуальное меньшинство в буквальном смысле уже было там большинством. Правда, в то время оно еще только боролось за легализацию однополых браков. Тогда всем казалось, что люди тронулись умом, если всерьез без всякой улыбки (ухмылки, усмешки) выносят напоказ и делают публичным постельный вопрос траханья через зад мужиков друг с другом.

Однако гомики-педерасты вскоре победили, что одновременно с фактическим оправданием черного криминала, разрешением абортов, легализацией марихуаны и латинизацией населения стало серьезным ударом по традиционной американской демографии с ее европейской идентификацией.

Особенно сильный хук слева от прогрессистского меньшинства белое большинство США получило летом 2020 года. Вслед за пандемией смертельного короно-вируса вспыхнула новая эпидемия – расовые волнения. Толпы безмозглых леваков с дурацкими плакатами-слоганами вышли на улицы, в беспомощной злобе ринулись валить монументы бронзовых конфедератов, снесли генерала Роберта Ли, президента Теодора Рузвельта, отрезали голову Колумбу, грозились даже уничтожить «рабовладельца» Линкольна.

Черное меньшинство Америки, тупая безграмотная шелупонь, нигде никогда не работавшая, живущая на велферные подачки, требовала все новых привилегий. Бандитская чернь бросилась бить витрины, грабить магазины, банки, кафе.

Безумство дошло до того, что в калифорнийском Сакраменто ассамблея приняла законопроект о снижении финансирования полиции в пользу выплаты репараций потомкам черных рабов на хлопковых плантациях четырехсотлетней давности(!?). Хотя настоящего рабовладения на территории Калифорнии, фактически, никогда не было.

* * *

В конце этой главы стоит объяснить истинную причину приведенных выше неоднозначных дилетантских рассуждений нашего героя, который то ли из-за папино-маминых генов, то ли особенностей интеллигентского воспитания, вырос парнем во всем сомневающимся, вечно пытающимся до чего-то докопаться и что-то объяснить. Если большинство людей безоговорочно принимают общеизвестные истины на веру, то Женя зачем-то хотел в них разобраться, понять.

Он иногда даже завидовал некоторым своим сверстникам, однокурсникам, коллегам, в себе уверенным, убежденным, что они всегда правы и все обо всем знают. Им легче жить, они идут по жизни прямым путем, не отклоняются в сторону от намеченной цели, не заморачиваются какими-то проблемами и, наверно, поэтому в итоге успешно делают карьеру – становятся директорами, генералами, академиками, президентами.

Некое лукавое оправдание своей неспособности следовать примеру таких удалых ловцов успеха Женя как-то выудил в близких его сердцу словах В. Маяковского:

Уходите мысли восвояси,
обнимись души и моря глубь,
Тот, кто постоянно ясен,
тот, по-мойму, просто глуп.

Глава 7. Еврейский ренессанс

Маца подпольная

Обретение собственной еврейской сущности, кроме всего прочего, у Жени было связано с поначалу робким и боязливым прикосновением к ритуалам иудейской религии.

Первым в его жизни словом, относившимся к традициям древней веры, было – маца и восходило к последним военным годам. Он слышал его от бабушки, которая, пугливо оглядываясь, шепотом его произносила в коридоре у входной двери, когда дед брал из ее рук пару бумажных двадцаток и, накинув на плечи пальто, уходил к соседке Розе Лазаревне. Минут через десять он возвращался с довольной улыбкой и небольшим прямоугольным пакетом, обернутым в наволочку от подушки.

Но и позже, даже в самые звериные юдофобские времена перелома 40–50-х годов, стараниями той же жениной бабушки это необычное изделие появлялось в Песах на их праздничном столе седера. Большие квадратные плитки той мацы были толстыми, твердыми, трудно кусаемыми, но все же, как полагается, имели все традиционные признаки: они были полосатыми, бугристыми, украшенными ровными рядами коричневатых поджарок и точечных наколок.

Эту мацу подпольно делали кустарным образом на тайных частных квартирах где-то в Измайлове или Филях. Она выпекалась на больших чугунных сковородах в домашних печах и кухонных духовках. Развозили эту мацу по разным секретным адресам, сведения о которых с большой осторожностью передавались московскими евреями друг другу из уст в уста. Таким адресом в женином доме была и та самая соседка Роза Лазаревна, продававшая из-под полы этот заветный пасхальный продукт.

Только при Хрущеве мацу стали выпекать легально и профессионально в специальной пекарне. Теперь уже не дед, а повзрослевший Женя по заданию бабушки ездил за ней в Хоральную синагогу на улицу Архипова, где за совсем небольшую цену получал упакованную в белую бумагу пачку тоже толстой, но уже намного более вкусной мацы с узаконивающей ее надписью: «Изготовлено под наблюдением главного раввина СССР Иегуды Лейб Левина».

И в течение всего брежневского застойного периода и, тем более, в Перестройку М. Горбачева иудаизм в стране жил уже своей легальной синагогальной жизнью.

С детства Женя был также приучен бабушкой и мамой говорить молитвы. По утрам он шептал или произносил про себя:

«Модэ Ани Лефанэха Мэлех Хай Векаям Шехе-ксезарте Би Нишмати Бехемла Раба Эмунатеха». («Возношу благодарности пред Ликом Твоим, Властелин, над которым не властно время, за то, что милостиво возвратил Ты мне душу мою. Велико доверие Твое»).

Потом уже по-русски просил Бога о чем-то своем, заветном, личном и завершал тем, что говорил: «Дер мамочке а-гитер шу, дер папочке а-гитер шу». То-есть, просил Бога за маму-папу. В субботу добавлял: «А-гит шабес», а по ее окончании «А-гите вох», в смысле, «хорошей недели». Конечно, он ничего не понимал в этих древних ивритских словах, но они звучали так хорошо, так умиротворяюще, что настраивали на некий успокоительно-добрый лад.

Кстати, этот ритуал так с Женей срастился, что уже и совсем в зрелом возрасте он почти никогда не пренебрегал после утреннего умывания, чистки зубов и бритья щек творить эту молитву, добавив к ней: «Шма Исраель, Аденойе-Алейхум. Борух-ато-Адонай…» – «Слушай Израиль, Бог…».

Он понимал, что чудовищно и безобразно перевирает, коверкает все без исключения молитвенные слова. И даже изредка пытался восстановить заученное когда-то, но каждый раз опять сбивался, снова забывая правильное произношение священного текста.

Имел ли этот чисто формальный контакт с религией прямое отношение к вере в Бога. По-видимому, совсем нет. Может быть, лишь некоторое, довольно отдаленное, по этакой касательной кривой, по какой-то тонкой линии-паутинке.

А вот поразмыслить и поболтать с друзьями-евреями на эту тему Женя очень-таки любил.

* * *

Вера и религия. Ему казалось, что вообще эти две стороны духовной жизни человека соотносятся друг с другом примерно так же, как любовь и секс. Можно платонически любить женщину, но не тащить ее в койку – точно также верить в существование Высшего начала, но не соблюдать религиозные правила.

И, наоборот, можно сколько угодно трахаться в свое удовольствие, не испытывая никаких особых чувств – и подобно этому регулярно ходить в синагогу, истово молиться, соблюдать шаббат, кушать только кошерную пищу, но даже не задумываться, есть Бог или нет.

И какое из этих двух поведений предпочтительнее? Риторический вопрос, думал Женя. Наверно, для кого-то первое, а для кого-то второе. Когда говоришь об этом с кем-нибудь из прихожан синагоги, они утверждают, что вера сама собой без религии существовать не может, так же, как вода требует стакана, вино бокала, суп тарелки.

И еще одно поначалу казалось Жене странным: почему Моше передал людям Тору в весьма сложном виде, непонятном без разъяснений простому смертному. Вот ведь по сравнению с Пятикнижьем такие пропагандистские коммунистические «библии», как сталинский «Краткий курс истории партии» или китайский цитатник Мао «Пиньинь», куда проще, куда доступнее для широкого пользования.

Ответ на это недоумение он получил при чтении того же Фейхтвангера. В одной из его книг говорилось, что Божий закон мудрый еврейский пророк умышленно записал в непростом виде. Замысловатая форма священному Писанию специально придана для того, чтобы люди себе и другим его поясняли, толковали, трактовали и тем самым учились думать, рассуждать.

Поэтому библейские тексты не просто читаются, как некая историческая хроника, а в них вчитываются, их изучают, исследуют. Отсюда понятно и появление в иудаизме многих подробных книг-комментариев, наиболее значительная из которых – Талмуд («Устная Тора») с его Мишной и Гемарой.

Спасибо тебе, хабад

Вообще-то отношение с религией у Жени, воспитанного в чугунных кандалах коммунистического атеизма, было, скорее, на «вы», чем на «ты». Но это не мешало ему задумываться над тем, что красота ландыша, изящество бабочки, мощь слона не могли возникнуть просто так, без гениального Создателя.

И сам человек с его умной головой, умелыми руками, гибкими суставами, мастерски и хитроумно сконструированным желудком был настоящим чудом. Только гениальный изобретатель, рассуждал Женя, способен был соединить в одном органе тела прекрасный акт любви и деторождения с выбросом грязных отходов отработанной пищи. И даже придумать так, что выходящий с ними газ был для тебя запахом, а для другого – вонью.

* * *

И все-таки именно благодаря знакомству с еврейскими религиозными традициями Женя почувствовал тесную связь со своим иудейским племенем.

Этому почти целиком он был обязан тому, что в России последнего десятилетия XX века в восстановлении национальной и иудаистской жизни, большую роль сыграла бурная просветительская и благотворительная деятельность молодых американцев хасидского движения Хабад. Именно этому ответвлению иудаизма евреи жениного поколения, бывшие ими до этого только номинально, по паспорту, обязаны тем, что, они, наконец, начали становиться евреями по-настоящему.

Тогда в начале 90-х в небольшом двухэтажном московском особняке на Бронной энергичные хабадники во главе с лосанджелесским ребе В. Куниным оборудовали помещение для синагоги, где стали собираться десятки людей на субботу-шабат и сотни на еврейские праздники. Ими была открыта и бесплатная столовая, где кормили людей обедами, и, кроме того, устраивали интересные встречи, беседы, проводили собрания, читали лекции.

А потом по пятницам в качестве помощи сотням пожилых московских евреев там стали выдавать пакеты продуктов с крупой, яблоками, курами, чаем, сахаром.

Можно по разному относиться к тому, что в России XXI века главным раввином страны был признан лидер одной из религиозных сект, которой являлось движение Хабад – ответвление Хасидизма. А ведь и то, в свою очередь, являлось лишь ветвью традиционного ортодоксального иудаизма.

Возникшая когда-то в белорусском местечке Любавичи, небольшая религиозная группа по какому-то волшебству в 80-90-х годах прошлого столетия быстро выросла в мощную международную организацию. Возможно, это произошло благодаря выдающимся вождистским и предпринимательским способностям ее главы ребе М. Шнеерсона, много лет управлявшего из Нью-Йорка своей империей.

Может сильно смущать (даже возмущать) то, что плохо говоривший по-русски миланский еврей Бен Лазар так бесцеремонно оттолкнул от лидерства действовавшего главного раввина России А. Шаевича. Можно упрекать его за угодничество перед властью, негодовать по поводу получения им от нее всяческих привилегий, наград, включая освященные РПЦ (Русская Православная Церковь) орденов Минина-Пожарского и Александра Невского. Но…

Что не говори, этот прижившийся в России хабадский функционер оказался довольно толковым менеджером и достаточно ловким политиком. Его стараниями, подкрепленными не худым американским кошельком, были возрождены еврейские общины в 450 городах страны, где открылись синагоги, учебные ишивы и кое-где даже отделения работающего в Москве «Еврейского университета».

Кстати, в это элитное высшее учебное заведение потянулись далеко не только этнически чистокровные евреи. И немудрено – каким более-менее продвинутым родителям не хочется, чтобы их дражайшие чада получили хорошее европейское гуманитарное образование и дипломы, признаваемые на Западе? Многие из этих ребят со временем проходили гиюр и становились полноправными евреями, еще строже соблюдавшими древние традиции, чем их этнические единоверцы.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.