Митькин А. А.
Пути психологического поиска. Претензии и возможности

Предисловие

Названия книг далеко не всегда достаточно ясно и определенно отражают их реальное содержание. Значительно чаще они отдают дань какому-либо обобщенному стандарту, эталону или же, напротив, ориентированы на рекламный характер, привлекательность и т.п.

Выбранный А.А. Митькиным заголовок для данной монографии лишен, на мой взгляд, и того, и другого уклона. Он настраивает читателя на творческое соучастие в анализе тех сложных проблем, с которыми столкнулся автор в своей профессиональной деятельности, охватывающей значительный период – более полувека.

С первых же шагов ему пришлось остро почувствовать объективную необходимость, диктуемую социальными потребностями своего времени: сочетать психологическое познание с умением приложить его результаты в разных сферах, причем как в теоретическом, так и практическом плане. Степень кандидата наук была присуждена ему за исследования в области эргономики, конкретные задачи которой он решал на основе психологического анализа возможностей восприятия человеком различных систем отображения информации.

Обсуждаемые сегодня научные представления об «атрибутивной междисциплинарности» психологии, а также методологическое положение, согласно которому эффективность решения комплексных психологических проблем коррелирует с широтой охвата разных направлений науки, фактически были имманентным достоянием тогда еще молодого исследователя.

Разные этапы творческого пути Митькина ознаменовались его заметным вкладом в тогда еще новые для нашего Отечества техническую эстетику, эргономику, инженерную психологию, психологию развития (особо следует отметить его вклад в наименее изученную ее часть – ранний онтогенез человека). Все эти направления работы требовали соответствующих навыков экспериментатора-новатора, способного расширить эмпирические возможности психологической науки соответствующего периода ее развития.

Митькин работает в Институте психологии РАН с начала 1972 г., практически с момента организации Института профессором Б.Ф.Ломовым. Научные интересы и работы Александра Александровича можно лишь условно разделить на три крупные области: изучение раннего онтогенеза восприятия, разработка проблем системного подхода в психологии и анализ категории субъекта. Естественно, что эти три сферы интересов Митькина неравномерно реализованы в его научном творчестве как по длительности их разработки, так и по публикациям в научных трудах. Если проблемам зрительного восприятия, раннего онтогенеза зрения и их системному анализу был посвящен основной период научного творчества, то анализу категории субъекта – лишь последнее десятилетие.

Научные достижения в изучении раннего онтогенеза зрения, его места в интермодальном взаимодействии и системной организации нашли отражение в многочисленных статьях, разделе коллективной монографии «Движения глаз и зрительное восприятие» (1978), сборнике работ советско-американского симпозиума «Управление движениями» (1990), монографии Митькина «Системная организация зрительных функций» (1988) и других изданиях. Проблемам системной организации зрительных функций была посвящена докторская диссертация Митькина.

Проблемы использования системного подхода в психологии в целом и психологии развития в частности нашли свое отражение в статьях и разделе коллективного труда «Идея системности в современной психологии» (2005).

Философские и психологические аспекты изучения феномена субъекта – работы последних лет – опубликованы в виде серии статей «Психологического журнала» в 2008 г.

Накопленный предшествующий опыт конкретных исследований позволил автору в более поздний и достаточно продолжительный период (около 40 лет) его творчества заниматься разработкой фундаментальных проблем психологии, теоретическими обобщениями и достаточно смелым и логично обоснованным построением перспективных концептуальных схем. Ограниченная по объему, но очень достойная по содержанию подборка таких обобщений представлена в первом разделе книги.

Второй ее раздел следует рассматривать как естественное развитие концептуальной базы первого раздела, поскольку междисциплинарность и системность психологических исследований здесь тесно переплетаются между собой.

Развитие – необходимое условие существования системы. Система может прогрессировать или регрессировать, но не может оставаться неизменной. Стабильность – лишь переходный момент между разными фазами развития. Что же касается самой специфики развития, то здесь обнаруживается широкий спектр различных мнений. Одна из таких специфических трактовок развития – синергетическая концепция, в соответствии с которой принцип случайности ставится во главу анализа процесса развития. Автор совсем не исключает использование синергетического подхода к объяснению некоторых сторон общественной жизни, однако, проведя сопоставление различных точек зрения, отдает предпочтение вероятностному системному детерминизму, а при его конкретизации в сфере психологии – содержательному анализу психических явлений во всей их полноте и многообразии. Особое внимание уделяется при этом временнóму фактору, без строгого учета которого любой вероятностный прогноз теряет свой смысл.

Системна методология, системный подход в психологии пронизывает все творчество Александра Александровича. Работы по системной организации зрительных функций в раннем онтогенезе закономерно привели его к более широким исследованиям в области методологии: анализ развития систем и системности развития. Рассматривая современные теории и подходы в психологии развития, автор подводит читателей к пониманию того, что системный подход и принцип развития образуют концептуальное целое, которое должно положительно влиять на дальнейшее движение теоретической и экспериментальной психологии развития.

Сам процесс развития системы обретает в авторской интерпретации логическую направленность, подчиненную определенным системным же закономерностям (а не влиянию «слепого случая»!). Присутствие такой двусторонней связи подчеркивается лингвистической инверсией, вынесенной даже в заголовок второго раздела книги.

Наиболее дискуссионный материал представлен автором в третьем разделе. Анализ важнейшей категории «субъект» Митькин проводит на основе широкого и глубокого знания разработок философской науки с опорой на современные психологические представления. Принципиальная сложность поднятых здесь вопросов и неизбежность их разночтения с позиций разных научных школ в психологии дает Митькину неоспоримое право рассматривать все эти вопросы, преломляя их сквозь «магический кристалл» собственного миропонимания.

Именно это делает помещенные в третьем разделе тексты теоретически заостренными и отвечающими интересам многих читателей. Вместе с тем надо заметить, что в некоторых частях оригинальный полемический пафос автора начинает преобладать над свойственной ему академичностью и строгой логикой изложения, а это, в свою очередь, еще более усиливает интерес специалистов.

Введение элементов публицистического жанра способствует также повышению «доходчивости» текста, однако при этом возникает небольшая опасность смысловых упрощений и аберраций. Сложность поднятых в книге вопросов становится особенно очевидной в контексте широко известной «субъектной» тематики, введенной в психологическую науку С.Л. Рубинштейном и развивавшейся в работах многих авторов (К.А. Абульхановой, Л.И. Анцыферовой, К.В. Бардина, А.В. Брушлинского, В.А. Лекторского В.А. Петровского, Э.В. Сайко и др.). Словосочетание «психология субъекта» обрело сегодня довольно привычное звучание. Но это вовсе не означает, что на вопрос «Кто такой субъект?» легко получить четкий и законченный ответ. В научном поиске и разработке проблемы субъекта Митькин остался последователен и верен своим научным взглядам и убеждениям.

Не проще, а значительно сложнее задача определения группового (коллективного) субъекта в его взаимодействии с индивидуальным. Авторская трактовка понятия «групповой субъект» вызывает большой интерес, оставаясь при этом весьма спорной. Приходится признать, что вошедшая в психологический обиход совокупность дефинитивных признаков субъекта (активность, целостность, автономность, ответственность, рефлексивность) наверняка может быть расширена и трансформирована в разных направлениях. Насущная потребность в таких преобразованиях явно возникла и уже частично реализована в конкретных исследованиях специфики и возможностей группового субъекта.

Даже простое перечисление проблем, разрабатываемых автором и включенных в содержание данной книги, указывает на огромный диапазон его поисков в психологии, которые в полной мере соответствуют новым тенденциям развития психологической науки.

Во введении к монографии Александр Александрович выражает надежду на то, что представленные в ней тексты окажутся способными, как минимум, активизировать собственные размышления читателя. Думается, эта надежда имеет под собой достаточные основания. Митькина как исследователя всегда отличали широта научных интересов, новаторство в постановке психологических проблем и, конечно, оригинальность и полемичность в их решении. Можно с полной уверенностью сказать, что при любой тональности инициируемых данной монографией дискуссий ее опубликование, несомненно, будет способствовать принципиальному расширению возможностей современной психологической науки и, безусловно, ее развитию.

Анализ содержания представляемой книги Митькина позволяет увидеть глубину его размышлений как ученого, его научную эрудицию и высокую культуру теоретических и экспериментальных исследований. Большая совокупность успешно разрабатываемых фундаментальных проблем психологии, предложение новых нестандартных решений, сомнения в традиционных представлениях и сложившихся постулатах и др. – все это делает творчество Александра Александровича уникальным научным и человеческим явлением, в результате которого внесен неоспоримый вклад в развитие психологической науки, в том числе в укрепление авторитета Института психологии РАН в профессиональном научном сообществе.

Член-корреспондент РАН

А.Л. Журавлев

Введение

Каждая наука имеет свою специфику. Психология – в особенности. Очень широк диапазон оценок ее значимости и возможностей. В одних случаях – это граничащая с уверенностью надежда на то, что именно психология позволит нам проникнуть в недоступные для других наук тайны мироздания и «сущности» человека. В других – психология представляется как туманная область условных понятий, оперирующая банальными спекуляциями на уровне обывательского мышления и легковесными рассуждениями на модные темы в соответствии с профессиональной подготовкой многих «практикующих психологов».

Такая противоположность оценок может быть дополнена еще одной оппозицией в суждениях: психология – самая востребованная сегодня наука, и ей принадлежит ведущая роль в обозримом будущем, или же психология не имеет никакого отношения к подлинной науке, так как до сих пор не смогла однозначно определить свой предмет и свою методологию.

Продуктивные дискуссии возможны и фактически происходят во «внутреннем» концептуальном пространстве, ограниченном приведенными здесь экстремальными установками, с соблюдением определенной дистанции от крайних точек. Диспуты (иногда даже заведомо заостренные) неизбежны —именно они обеспечивают поступательное движение науки. Чем больше внутренних противоречий, тем выше шанс своевременной смены парадигм. Выдвигаемые при этом новые идеи всегда агрессивны – без этого они не могут отвоевать «право на жизнь». Вместе с тем следует подчеркнуть важность такого фактора, как самокритичность исследователей. Без нее возникает парадигмальный застой, поддерживаемый рутинерами, которые привыкают к стандартным решениям и не заинтересованы в их обновлении. Разумеется, быстрота смены научных установок очень дифференцированна и зависит от степени их универсальности. Любая наука на каждом масштабном этапе своего развития опирается на некоторые базовые принципы, позволяющие ей сохранить свою относительную независимость от «парадигмального калейдоскопа», характерного для нашей динамичной эпохи.

В современной психологии решающим фактором ее развития стал системный подход к анализу психических явлений, опирающийся в первую очередь на междисциплинарный характер исследований (как еще недавно было принято говорить, работа «на стыке наук»). С этим принципом теснейше связана многомерность анализа, а оба принципа вместе образуют краеугольный камень в методолого‐теоретической конструкции системных исследований психики.

Следует, видимо, указать еще на один немаловажный фактор. Психология – ищущая наука. Она пребывает в постоянном поиске новых или хотя бы обновленных возможностей для своего развития. Отсюда – повышенный и не всегда достаточно разборчивый интерес психологов к смежным (а иногда и к отдаленным) областям знания, что вынуждает даже наиболее «правоверных» представителей данной науки признавать некоторую «зыбкость» ее базовых основ. Однако это же качество обеспечивает психологам существенное преимущество в процессе междисциплинарных контактов, способствуя проявлению у них широты взглядов, далеко выходящей за рамки узкого профессионализма. Наглядной иллюстрацией, подтверждающей реальность такого преимущества, могут служить широко известные «мозговые штурмы», т.е. совместные обсуждения трудных научных проблем при весьма «пестром» составе участников. Результаты таких «штурмов» нередко бывают парадоксальными: наилучшие решения предлагают не специалисты, а ученые, работающие в отдаленных от обсуждаемой проблемы областях.

Предлагаемая книга ни в коей мере не претендует на статус «руководства» или даже «пособия» по психологии. В ней лишь представлены основные, в понимании автора, вехи пройденного им творческого пути, пролегающего в сфере психологии и смежных с ней областей знания. Фрагментарность текстов наверняка позволит обнаружить в них некоторые противоречия, неясности и недоговоренности. Автор заранее признателен внимательному читателю за любые замечания в этом отношении.

Автор книги будет считать свои усилия небесполезными, если знакомство с объединенными в ней текстами окажется способным активизировать собственную мысль читателя в русле затронутых здесь проблем.

Содержание книги распределено по трем разделам, каждый из которых, в свою очередь, состоит из трех глав.

В первом разделе рассматриваются (в дискуссионном плане) основные особенности психологического и физиологического подходов к анализу зрительных функций. Обсуждаются важнейшие принципы взаимодействия зрительной и вестибулярной систем в процессе их развития. Приводятся экспериментальные данные, полученные автором при исследовании онтогенеза интерсенсорных связей.

Во втором разделе обсуждаются базовые проблемы психологии развития в ее системной интерпретации. Сопоставляются разные точки зрения на взаимосвязь индивидуального и коллективного сознания. Анализируются сильные и слабые стороны детерминистического и индетерминистического подходов к организации систем.

Третий раздел посвящен разноаспектному анализу субъектных характеристик человека в их философском, эволюционном и психологическом освещении.

В заключении предпринята попытка наметить наиболее острые вопросы психологической науки, логически вытекающие из ее сегодняшнего состояния и соответствующие определенным «точкам роста», способным стать залогом ее дальнейшего развития.

Считаю своим приятным долгом выразить глубокую признательность коллективу лаборатории системных исследований психики за постоянную поддержку моих усилий и за ту прекрасную творческую атмосферу, которая неизменно содействует зарождению и развитию научных начинаний.

Раздел I
ЭМПИРИКА И МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТЬ В ИССЛЕДОВАНИЯХ ПСИХИКИ

Нет ничего более очевидного и в то же время – более таинственного, чем связь души с телом.

Августин Блаженный

Глава 1
Физиология зрения и психология зрительного образа

История научных контактов физиологов и психологов в их подходе к анализу природы психического вообще и когнитивных процессов в частности в большей мере изобилует примерами конфликтных ситуаций, чем полного (или хотя бы достаточного) взаимопонимания. В рамках долгое время господствовавших дуалистических представлений о природе человека такое положение было обычным и легко объяснимым. Психологи отстаивали неприкосновенность и недоступность для естествознания духовной сущности человека. Физиологи, стихийно тяготеющие к материализму, довольствовались телесными механизмами. Однако из‐за нечеткости границы «души» и «тела» неизбежны были взаимные попытки вторжения в «чужую» область, вызывавшие бурный протест стороны, подвергшейся такой агрессии. В наше время выраженный дуализм стал редкостью. Единство человеческой природы провозглашается большинством ученых независимо от их философской принадлежности. Казалось бы, в таких условиях снимаются причины научных конфронтаций психологов и физиологов. Тем не менее, опыт последних десятилетий говорит, что это вовсе не так. Даже при наличии общей философской платформы и достаточной взаимной информированности представители этих двух главных наук о человеке далеко не всегда достигают взаимопонимания. Дискуссии, прошедшие на страницах отечественных журналов, по своей остроте не уступают былому диспуту Сеченова с Кавелиным (Кольцова, 1976; Лурия, 1975; Сеченов, 1952).

Каковы же причины таких разногласий? Лежат ли в их основе какие‐либо объективные закономерности развития науки (разумеется, автор не принимает в расчет возможное влияние «кастовой обособленности» и конъюнктурных соображений)? Вопрос этот очень запутан и требует ответа на другие, более частные, хотя и не менее трудные вопросы:

Решают ли нейрофизиологи (специалисты по высшей нервной деятельности) и психологи общую задачу, или же они решают разные задачи?

Что служит объектом исследования в том и другом случае?

Возможен ли перенос физиологических закономерностей на трактовку психических явлений и наоборот?

Существуют ли «чисто» физиологические и «чисто» психические закономерности?

Нужно ли психологу знать физиологию, а физиологу – психологию?

И наконец, должен ли один из этих специалистов занимать доминирующее положение в изучении человека?

В связи с этими вопросами – особенно последним – уместно привести лаконичное и четко сформулированное высказывание Б. Рассела: наиболее вероятная гипотеза, «что в цепи событий на протяжении от чувствующего органа к мускулу всё детерминировано законами физики макромира» (Рассел, 1957, с. 76). И далее: «Если эта гипотеза истинна, то физиология независима от психологии; если же в чем‐либо она ложна, физиология перестает быть автономной наукой. С практической точки зрения, физиолог поступает правильно, когда считает, что его наука автономна, поскольку пока еще не найдено никаких оснований в пользу противоположного мнения» (Рассел, 1957, с. 77). Правда, несколькими страницами дальше Рассел пишет, что в отношении вопроса, «как мы приходим к познанию, психология является самой важной наукой» (Рассел, 1957, с. 87).

Ответить на перечисленные выше вопросы во всей полноте не представляется возможным. Поэтому автор ограничивается рассмотрением наиболее знакомой ему области – проблемы зрительного восприятия, с попыткой так или иначе оценить взаимные возможности физиологического и психологического подхода к данному вопросу.

При анализе механизмов и сущности восприятия взаимные претензии психологов и физиологов и обвинения в неадекватности подходов стали довольно обычным явлением. Во многих случаях перекрестная критика имеет достаточные основания. Давайте посмотрим сначала глазами психолога на особенности современного нейрофизиологического подхода к зрению, совершив при этом очень небольшой исторический экскурс.

Открытия Эдриана (Adrian, 1946) на зрительном нерве, а затем Хартлайна (Hartline) (1940) и его преемников положили начало новому этапу в развитии представлений о природе зрительного восприятия. На смену физиологической оптике Гельмгольца (1896) пришла нейрофизиология зрения. Разработка концепции рецептивных полей зрительной системы, основной вклад в которую был сделан Хьюбелом (Hubel, 1974) и Визелом (Wiesel, 1974), позволила выделить важнейшие элементы, от активизации которых в различных комбинациях зависит общая организация зрительных функций. Подход этот оказался очень плодотворным. За несколько десятилетий накоплен огромный фактический материал, отражающий результаты анализа нейронной активности разных уровней,– от сетчатки до зрительной коры. Одно время казалось, что надежность найденного инструмента анализа не вызывает никаких сомнений и что нейрофизиологи получили полную возможность досконально разобраться в реальных механизмах зрения. Однако чем дальше углублялись исследования, тем понятнее становилась принципиальная ограниченность данной методологии. В настоящее время уже очевидно, что на таком пути мы просто не можем построить теорию, способную непротиворечиво объяснить феноменологию зрительного восприятия и специфику зрительно ориентируемого поведения.

В чем же причины создавшегося критического положения? На наш взгляд, главных причин три: элементаризм, недооценка фактора движения (т.е. примата динамики над статикой) и линейный, однонаправленный характер применяемых логических схем.

Рассмотрим в общих чертах каждый из этих пунктов.

1. Естественное после открытия рецептивных полей увлечение исходной «клеточкой» зрительной системы привело к тому, что нейрофизиологи, в конечном счете, повторили в своей сфере путь, пройденный психологической наукой в период становления и преодоления ассоцианизма. Участие рецептивных полей в построении картины мира – неоспоримый факт, но одного этого совершенно недостаточно для того, чтобы эта картина была целостной и соответствовала ситуативным поведенческим требованиям (Рок, 1980). Хьюбел и Визел не допустили, разумеется, никаких фальсификаций, но они вскрыли лишь одну сторону процесса – движение от элемента к целому. Законы же построения целого остались за пределами их концепции. К чести физиологов надо сказать, что эта слабость их позиций признается ими самими. Например, Куффлер (1979), открывший антагонистическую структуру рецептивных полей, указывает, что принцип поэлементного (поточечного) построения образа не дает нам возможности понять, на основании каких закономерностей происходит компоновка и упорядочение элементов.

Возможно еще одно не менее важное возражение против нейрофизиологического «элементаризма». Последовательный переход от точки к линии (границе), а затем к плоскости и объему – это логика математики и художественной графики (Фаворский, 1966). Генетическая психофизиология и эволюционная теория говорят, скорее, об обратном движении в развитии зрительных функций – от трехмерного пространства к плоскому, а затем к линии и точке (Рок, 1980; Движение глаз и зрительное восприятие, 1978).

2. В хорошо известной по русскому переводу книге Линдсея и Норманна (1974) содержится следующий выраженный в категорической форме тезис: «Последняя из основных задач, которую приходится решать зрительной системе,– это выявление и оценка движения» (с. 100). Происхождение данного суждения вполне понятно, если учесть, что авторы в своих трактовках всецело опираются на Хью-бела и Визела, а последние проводили опыты в основном на неподвижных наркотизированных животных, предъявляя в большинстве случаев неподвижные стимулы. Тем не менее, накоплено огромное количество фактов, говорящих о том, что выделение движения – это не последняя, а генетически первая задача зрительной системы. Правомерность такого тезиса подтверждается как фило‐ так и онтогенетическим материалом (Движение глаз и зрительное восприятие, 1978; Walls, 1962; Maurer, Lewis, 1979). Способность к движению – главный признак животного. Возможность восприятия движения и визуальной дифференцировки изменений, вызванных в одном случае собственным перемещением, а в другом – движением внешних объектов – жизненно необходимая проблема (Held, Dichgans, Bauer, 1975). Вполне естественно, что с решения этой насущной задачи и начинает свое развитие зрительная система.

Неразрывная связь между движением и оценкой пространства и первичность ощущений движения подчеркивалось еще Сеченовым (1952), который писал: «…из всех мировых явлений движение представляется нам наиболее простым и удобопонятным» (с. 464). Однако психологический эксперимент еще надолго сохранил свою «классическую» стационарную форму, при которой реакции на движущийся объект рассматривались как производные от реакций на неподвижный объект.

Ломка этих традиций связана главным образом с работами Дж. Гибсона (Gibson, 1950; 1979), который в рамках экологической концепции придал фактору движения решающую роль в зрительном восприятии. Первоначально Гибсон признавал наличие двух раздельных механизмов стационарного и динамического – однако в исследованиях позднего периода он склонился к монизму в пользу примата динамической перцепции над статической. Вместо традиционного понятия зрительного сигнала он ввел понятие непрерывно изменяющегося «оптического потока» как первичного по отношению к сигналу.

Одновременно с Гибсоном очень интересный цикл изящных исследований на движущихся точках был выполнен Г. Йохансоном (Johansson, 1977). Эта работа проведена в несколько ином ключе, но сам Йохансон усиленно подчеркивает тесную связь его принципов «векторного анализа» с динамической концепцией Гибсона. Главные результаты этого цикла работ наглядно свидетельствуют о высокой информативности движущихся элементов (по сравнению со статическими) и о том, что именно движущиеся элементы легче объединяются в соответствии с одним из «законов гештальта» – законам «общей судьбы» (Allport, 1955).

Принцип первичности восприятия динамических событий (по отношению к статическим) последовательно отстаивался Б.Г. Ананьевым (1977), а многочисленные экспериментальные исследования, проведенные его преемниками, служат убедительным доказательством правомерности этого принципа.

Если учесть, что названные психологические исследования в основном предшествовали построению современных нейрофизиологических схем зрительного восприятия, то придется заключить, что пренебрежение физиологов к этому материалу не способствовало выявлению адекватных путей научного анализа.

Попутно надо вкратце остановиться на двух существенных моментах:

а) механизмы двойственной антагонистической организации рецептивных полей зрительной системы становятся понятнее, если к ним подходить с позиций первичности восприятия динамики и вторичности восприятия статики;

б) хорошо известно, что зрительные функции у человека возможны лишь в условиях постоянных микродвижений глаз. Зачем же понадобилось природе создание такого «несовершенного» органа, который, для того чтобы видеть, должен все время дрожать? Ответ довольно прост: это произошло потому, что на первых этапах эволюции зрения рецепторы сетчатки приспособились к самой главной базовой функции – выделению движения. Раз возникнув, этот механизм сохранится на всех последующих стадиях развития. Когда же возникла экологическая необходимость выделения неподвижных объектов неподвижным наблюдателем, тогда сформировался вторичный механизм собственных движений глаз, компенсирующих неподвижность сетчатых изображений.

3. Третье уязвимое место современных нейрофизиологических схем зрительного восприятия – их линейное построение, при котором трудно выявить внутреннюю диалектику развития зрительного образа. Это относится к главной гипотезе Хьюбела–Визела и особенно к концепции детекторов признаков, которая в настоящее время критикуется самими физиологами. При таких построениях с однонаправленным движением информации – снизу вверх – нижние этажи иерархии не могут знать, чего хотят верхние, а высшие инстанции не могут управлять низшими, довольствуясь готовыми и весьма случайными фрагментарными сведениями. Нужно сказать, что этим схемам в рамках нейрофизиологии противопоставляются другие, в большей мере согласующиеся с принципами логики и психологии познания.

Таким образом, наиболее разработанные нейрофизиологические концепции зрения пока еще далеки от развернутой интерпретации феноменологии и механизмов зрительного восприятия. Не обеспечивает такой возможности и хорошо известный принцип фильтрации пространственных частот (Зрительное опознание и его нейрофизиологические механизмы, 1975). Этот подход обладает большей гибкостью по сравнению с исходными гипотезами, однако он так же несвободен от элементаризма, как и рассмотренные выше подходы.

Попытаемся изменить позицию на противоположную и оценить достижения психологии восприятия с позиций современной нейрофизиологии.

Попытка найти в современных психологических концепциях (в рамках отечественной науки) результаты критического (или некритического) осмысления новейших нейрофизиологических данных кончается в большинстве случаев отрицательным эффектом. Оказывается, что в позициях многих психологов (иногда и философов) преобладают гельмгольцианские взгляды, сохраняемые в их первозданной чистоте с поразительной заботливостью.

Обратимся к фактам. Вот что писал Г. Гельмгольц (1896) в конце XIX века: «Эта (т.е. эмпирическая – А М.) теория принимает, что наши чувственные ощущения вообще не дают нам ничего, кроме знаков для внешних вещей и событий; истолковывать эти события мы можем только, когда научимся этому опытом и упражнением» (с. 99). И далее: «…мы учимся читать эти знаки таким образом, что сравниваем их с результатами наших движений и с переменами, производимыми нами самими посредством этих движений во внешнем мире» (с. 134).

А вот что пишет В.А. Лекторский в книге, изданной в 1980 г.: «В том случае, когда субъект сталкивается с такими объектами, с которыми он до сих пор не имел дела в своей практике …возникает иллюзия – воспринимается не то, что существует на самом деле» (с. 149–150). Если так, то младенец, вступающий в жизнь, имеет дело исключительно с иллюзиями. По мнению автора настоящей статьи, с такой позицией трудно согласиться. Не говоря уже об огромном фактическом материале, опровергающем старую точку зрения на визуальный мир младенца как хаос и сплошное искажение реальности (Бауэр, 1979; Движения глаз и зрительное восприятие, 1978; Фанц, 1974), трудно принять биологическую и философскую логику приведенной выше фразы. Природа была бы крайне несправедлива к своим творениям, если бы обрекала их на заведомо ложные знания, приобретаемые в самом начале жизненного пути,знания, от которых потом надо полностью отказываться, заменяя их другими. С гносеологической же точки зрения, это означает полную дискредитацию сенсорного уровня познания, что в корне противоречит принципу единства чувственного и рационального. Разумеется, только опыт открывает перед человеком возможности наиболее полного, всестороннего и адекватного познания действительности. Но отсюда вовсе не вытекает, что уровень «чувственного созерцания» препятствует приближению к истине и даже вводит человека в заблуждение. Уместно в этой связи сослаться на теоретико‐экспериментальные анализы Б.Г. Ананьева (1977), который неоднократно подчеркивал огромное значение сенсорных данных не только на начальных этапах познавательного процесса, но и в основных видах человеческой деятельности.

Даже последовательные сторонники культурно‐исторической концепции психики вынуждены признать, что на доречевой (и, следовательно, допонятийной) стадии развития ребенка формируется важнейший фундаментальный слой психики, который, будучи «скрытым» и «субъективно непредставленным» у взрослого человека, тем не менее, «и есть объективное поле любого психологического исследования» (Зинченко, Мамардашвили, 1977, с. 122).

Обратимся к другому аспекту проблемы зрительного восприятия – вопросу, связанному с понятием «чувственной ткани» и делением зрительного образа на два компонента: проксимальный (т.е. сетчаточный) и дистальный (т.е. отражающий внешний предмет) (Леонтьев, 1975).

Проблема рассогласования между сетчаточным изображением предмета и субъективным образом восприятия была поставлена еще Гельмгольцем (1896). Узловым пунктом этой проблемы является феномен константности восприятия, т.е. тот факт, что при изменении сетчаточной проекции в результате перемещения и поворотов объекта относительно наблюдателя последний воспринимает предмет как неизменный. Гельмгольц дал вполне логичное и не потерявшее своего значения до наших дней решение вопроса: константность восприятия обусловлена участием в акте восприятия бессознательных умозаключений. Выражаясь в современной терминологии, Гельмгольц постулировал активность воспринимающего субъекта, предварительную информированность о предмете и сохранение этой информации в памяти.

Следует учитывать, что концепция Гельмгольца была построена на представлениях физической оптики – физиология зрения тогда лишь начинала свое развитие. Не удивительно поэтому, что физическая основа восприятия и внутренняя активность наблюдателя разделяются и противопоставляются в его схеме столь откровенно. Гораздо большее удивление вызывают некоторые трансформации этой же, по сути дела, проблемы в современных психологических концепциях.

В книге «Восприятие и деятельность» (1976) читаем: «Безусловно, информация о мире извлекается не из сенсорной ткани образа, а вычерпывается из самого окружающего нас мира, поэтому механизм этого вычерпывания невозможно найти в принципах “структурации сенсорики”» (с. 264–265). При этом автор (А.Д. Логвиненко) подкрепляет свои позиции ссылкой на Гибсона, хотя он всеми своими работами стремился доказать как раз обратное: принципиальную возможность воссоздания адекватной картины «видимого мира» из материала «видимого поля» (т.е. двумерного сетчаточного изображения) путем так называемого «стимульного варьирования высшего порядка», которое происходит в «оптическом потоке» (или в «оптическом строе»).

Если с характерных для цитируемого сборника представлений о «чувственной ткани» снять терминологическую вуаль, то они будут выглядеть примерно так. Существует реальный мир, независимый от субъекта. Этот мир проецируется на некий полупрозрачный экран – эквивалент «чувственной ткани». Изображение на экране получается сильно искаженным, лишь отдаленно напоминающим реальность. Субъект, познающий мир (видимо, все тот же бессмертный гомункулюс!), находится по другую сторону экрана. Поскольку изображение на экране не дает субъекту ясной и адекватной картины мира, самый надежный способ познания – «вычерпывать» достоверные сведения о мире прямо из заэкранного пространства, минуя экран (вероятно, допускается, что субъект располагает необходимым для такой операции инструментом, сущность которого должна быть внесенсорной). Заметим, что сторонником концепции внесенсорного познания мира был ученик и последователь Э. Гуссерля – Макс Шелер. Однако он не пытался связать свою теорию с материалистическими и естественно‐научными взглядами, оставаясь в рамках религиозно‐этических представлений.

Нельзя не признать, что такая концептуальная схема весьма удобна для психолога, отстаивающего самобытность своего предмета исследований и своей методологии. Она сразу делает его совершенно независимым от нейрофизиологических данных и всего развития естественных наук. Сколь бы интересные открытия ни делались в этой области – все равно они занимаются «не тем», т.е. их усилия и результаты не имеют никакого отношения к анализу подлинных механизмов познания.

Вместе с тем приходится констатировать, что это «удобство» оказывается слишком «дорогим», ибо такая позиция уязвима как в общефилософском, так и в естественно‐научном плане. Прежде всего, ее очень трудно согласовать с постулатом о познаваемости мира и вытекающим из него положением о том, что строение наших органов чувств позволяет адекватно отражать объективную реальность. Последовательно отстаивая принцип «чувственной ткани», неизбежно приходится в конечном счете заключить, что сенсорная информация принципиально не может дать нам подлинную картину мира, как это и явствует из приведенной выше цитаты. В таком случае тончайшие экологические нюансы в организации сенсорных систем у животных разных видов теряют всякий смысл, а всю эволюцию органов чувств следовало бы признать ошибкой природы.

Видимо, соотношение объект – познающий субъект не может быть трехчленным. Оно не должно включать некий промежуточный носитель информации, в каком бы виде последний ни выступал. Попытки создания трехчленных и многочленных схем предпринимались в истории философии и психофизиологии много раз, но никогда не приводили к успеху. Всякий раз мысль исследователя заходила в логический тупик, не в состоянии ответить на естественный вопрос: где же «сидит» центральный наблюдатель, или, иными словами,– сам познающий субъект. Весьма знаменательно, что в настоящее время даже нейрофизиологи отказываются от представлений об экранном отображении сенсорной информации в мозговых структурах, подчеркивая принцип целостности в работе мозга как главное условие реализации познавательных функций.

В качестве аргумента в пользу существования промежуточного носителя информации обычно приводится феномен предметности восприятия, его объективированный характер. Мы воспринимаем не состояние собственных органов чувств, а предметы во внешнем пространстве. Если, однако, рассматривать этот факт с позиций естественной эволюции и в соответствии с принципом взаимодействия организма и среды, то в нем нет ничего удивительного и непонятного. Непонятно и абсурдно было бы как раз обратное: если бы организм воспринимал и оценивал не состояние окружающего мира, а лишь процессы в собственных рецепторах. Видимо, в этом пункте подход к сущности познания следует поставить с головы на ноги! Разумеется, с точки зрения стопроцентного эмпиризма, долго и безраздельно господствовавшего в психологии, крайне трудно (или даже просто невозможно) объяснить, как из хаоса локальных сетчаточных ощущений можно сотворить видимый вне нас мир. Сейчас, когда классический эмпиризм в значительной мере сдал свои позиции, вряд ли имеет смысл упорствовать в отрицании фактов, согласно которым способность к определенной организации визуального пространства и его содержимого, а также к объективации образов генетически детерминирована. И. Рок (1980), например, с достаточным основанием утверждает, что организм появляется на свет с готовым постулатом трехмерного пространства и вовсе не обязан реорганизовывать первоначальную двумерность в последующую трехмерность.

Сторонники разделения образа восприятия на его чувственную ткань и предметное содержание оперируют представлением о хаотичности непосредственно данного сенсорного материала (Лекторский, 1980). Дело представляется так, будто бы на уровне «чистой» сенсорики познающему субъекту репрезентируется совершенно неупорядоченная плоскостная мозаика световых пятен, разобраться в которой можно лишь с помощью шифра, хранящегося у субъекта. Количество возможных комбинаций элементов практически бесконечно, а выбор того или иного способа комбинирования зависит от познающего субъекта. При таком допущении гомункулюс, работающий с этой таинственной картинкой, должен быть невероятно умным, проницательным и догадливым, чтобы за бессмысленным нагромождением неизвестных элементов угадать предметы реального мира. Однако данная трактовка – всего лишь неосознаваемая мистификация реального положения вещей, обусловленная тем, что некоторые психологи слишком охотно оперируют физиологическими понятиями столетней давности – в данном случае понятиями физиологической оптики Гельмгольца.

Современная же нейрофизиология зрения говорит совсем о другом: зрительная система никогда не работает с неупорядоченным хаосом сенсорных элементов. Рецептивные поля сетчатки и зрительных нейронов всех мозговых уровней организованы (морфологически и функционально) таким образом, чтобы уже на уровне периферических рецепторов обеспечивалась элиминация и радикальная трансформация физических световых сигналов. В итоге длительного эволюционного обучения рецептивные поля как бы настраиваются на определенный регистр, соответствующий экологии каждого биологического вида. Это и есть те правила, по которым обрабатываются первичные физические сигналы.

Существенную роль в организации процессов восприятия играет антиципирующая преднастройка сенсорных систем (Ломов, Сурков, 1980; Ломов, 1981), благодаря которой организм получает возможность заблаговременно подготовиться к целенаправленному выбору сигналов, а не довольствоваться хаотическим накоплением случайной информации.

Основные свойства рецептивных полей закреплены генетически и могут быть обнаружены у новорожденного организма. Вместе с тем рецептивные поля обладают очень большой пластичностью, благодаря чему их окончательное формирование и обучение происходит в онтогенезе каждой особи (Развивающийся мозг и среда, 1980; Infant perception, 1975). В результате осуществляется органическое соединение жестких (генетически детерминированных) и гибких (сформированных при жизни) звеньев зрительной системы. Соотношение этих звеньев зависит от эволюционного уровня животного.

Таким образом, принципиальная возможность предметного видения обусловлена в первую очередь не интеллектуальными возможностями человека или животного, а устройством его сенсорного аппарата. Разумеется, развитие последнего протекает в теснейшем взаимодействии с развитием всех других психических функций, в том числе интеллектуальных.

Следует, видимо, напомнить, что противопоставление упорядоченных форм сознания хаосу чувственных впечатлений – один из главных постулатов И. Канта (1964), который мы склонны забывать, а затем охотно открывать заново.

Особое внимание уделяют сторонники двойственной природы образов восприятия экспериментам с инверсирующими призматическими очками и другими оптическими приспособлениями, нарушающими обычные условия зрения и искажающими видимую картину. Поскольку при таких искажениях понимание и точное описание видимой сцены становится для испытуемых затруднительным, результаты этих опытов интепретируются как прямое доказательство возможности отделить чувственную ткань образа от его предметного содержания, т.е. сделать восприятие беспредметным. При этом, однако, не учитывается, что быстрое и адекватное опознание предметов, осуществляемое обученной зрительной системой, предполагает наличие вполне определенных сенсорных навыков, которые ломаются в условиях неестественных оптических искажений. Требуется определенное время – период адаптации для переучивания зрительной системы и формирования новых навыков. В этот переходный период нормальное восприятие действительно затруднено, но оно вовсе не становится беспредметным, лишенным признаков объективности. Самое большее, чего можно достигнуть при очень сильных искажениях,– это возникновения у испытуемого впечатления, что он видит не удаленные на некоторое расстояние предметы, а картинку, помещенную в оптическом устройстве. Тем не менее, эта картинка вполне объективирована и воспринимается как реально существующая. Очень показательна хорошо известная офтальмологам возможность увидеть в определенных искусственных условиях сеть кровеносных сосудов собственной сетчатки. Но даже эта сеть никогда не воспринимается человеком как содержимое своего глаза, а всегда объективируется во внешнем пространстве.

Необходимость периода адаптации говорит о том, что простого добавления интеллектуальных элементов (сознательных или бессознательных умозаключений) к сенсорному материалу явно недостаточно. Человек в призматических очках очень быстро осознает, что он видит мир вверх ногами и что это – оптический обман. Но от такого понимания видимая картина не становится на ноги.

Приведенные здесь рассуждения ни в коей мере не направлены против понятия «разумного глаза» (Грегори, 1972). Глаз человека, безусловно, является разумным, но это качество не достигается за счет суммации двух раздельных и поддающихся разделению сущностей – сенсорной и интеллектуальной, а обусловлено единством чувственного и рационального в психике человека (Ананьев, 1977).

Следует отметить, что в характерном для некоторых психологов Запада расчленении образов восприятия на проксимальный и дистальный компоненты содержится (в явной или потенциальной форме) дуалистический разрыв образа и предмета и обязательно предполагается некий механизм соотнесения первого со вторым. Резко выступая против позиций такого рода, С.Л. Рубинштейн (1957, с. 34) подчеркивал тот факт, что «мы воспринимаем не образы, а предметы, материальные вещи – в образах. Нельзя оторвать образ от предмета, не разрушив самого образа». Продолжая и развивая этот тезис, А.В. Брушлинский (1970, с. 145) пишет: «Субъект соотносит не образ с предметом, а различные свойства и отношения предмета в образе. Только так можно устранить дуализм всякого соотнесения (образа с вещью)».

* * *

Здесь приведен далеко не полный перечень фактических и возможных претензий психологов и физиологов друг к другу. Надо полагать, конфликтные ситуации, довольно типичные для психофизиологического фронта, имеют и некоторое положительное значение, стимулируя развитие обеих наук. Тем не менее, желательно, чтобы уровень взаимопонимания был всегда выше, чем уровень взаимных претензий. Для этого, на наш взгляд, нужно, чтобы обе стороны отказались от двух главных иллюзий (которых на самом деле, конечно, гораздо больше).

Психологам следует отказаться от очень живучей иллюзии «непосредственной данности» психического нашему сознанию (Веккер, 1974). Если бы это было так, то сократовское «познай самого себя» не имело бы никакого смысла, а путь, предложенный в свое время Э. Титченером (1914) (т.е. метод хорошо организованного самонаблюдения), уже привел бы нас к постижению основных закономерностей психики. В действительности же познание «психических сущностей» невозможно без их объективизации, а путь познания внутреннего мира так же бесконечен, как и внешнего.

Нейрофизиологам следует отказаться от не менее распространенной иллюзии гарантированной объективности всех используемых ими категорий, их независимости от познающих субъектов и от некоторых психологических и философских воззрений. История становления, расцвета и упадка концепции рефлекса и рефлекторной дуги – хорошая иллюстрация к этому тезису. Физик Э. Max (1908) пришел к анализу ощущений, считая, что без знания психологии восприятия нельзя адекватно постигнуть физические закономерности. Что же тогда сказать о нейрофизиологии, которая на всех этапах своего развития неизбежно оперирует категориальным аппаратом психологии? Создание целостных нейрофизиологических теорий вряд ли возможно без их фактического сплава с психологическими концепциями.

Статья будет выглядеть явно незавершенной, если после критических замечаний автор не предпримет попытку предложить какой‐нибудь гипотетический «позитив», что и приходится сделать в контексте проблемы зрительного образа.

В вопросе становления зрительного образа противоречие между элементаристским и целостным подходами проявляется особенно отчетливо. Своеобразие данной проблемы и ее диалектическая сущность лучше всего вскрываются при сопоставлении двух крайних точек зрения. Если допустить, что образ создается путем последовательной фиксации элементов и их объединения в некое целое, то непонятно, как производится выбор нужных элементов, когда образа еще нет и общая зрительная ориентировка наблюдателя отсутствует. (К тому же экспериментальная проверка доказала, что этот путь не дает положительного результата (Андреева, Вергилес, Ломов, 1972).) Если же предположить, что возникновение образа предшествует перемещениям взора, то придется признать бесцельность движений глаза (по крайней мере, в деле построения зрительного образа). Непримиримость этих крайних позиций обусловлена тем, что в первом случае делается попытка создать образ «на пустом месте» из случайного набора случайных элементов, а во втором – подойти к образу как к чему‐то заранее «готовому» и мгновенно «схватываемому» субъектом. Антиномичность приведенных суждений снимается, если согласиться с тем, что «способность смотреть, как и способность к любой психической деятельности, формируется в самом процессе этой деятельности» (Рубинштейн, 1951, с. 201). Образы, которыми оперирует зрительная система взрослого человека,– результат длительного обучения, а сам акт восприятия обязательно включает в себя узнавание и воспроизведение (т.е. процессы памяти). Согласно генетическим данным, накопленным в последнее десятилетие, исходной базой для обучения зрительной системы служит ее врожденная способность к выделению контрастов и движущихся стимулов, а также способность к грубому различению формы, размера и удаленности объектов (Бауэр, 1979; Зрительное опознание и его нейрофизиологические механизмы, 1975; Рок, 1980). Поэтому в онтогенезе зрения отсутствует предполагавшийся ранее этап, на котором глаз «ощупывает» предмет, перемещаясь по его контуру,– такая операция оказывается просто ненужной. Вместе с тем глазодвигательная активность появляется у младенца очень рано – с первого дня жизни. Нейрофизиологический механизм саккады генетически фиксирован, а перевод взора в направлении стимула, обладающего определенными физическими свойствами, также реализуется по жестким, наследственно закрепленным программам. Эти примитивные формы сенсомоторной координации внутри зрительной системы служат базой для последующего развития более тонких координации и произвольных движении глаз.

Современные нейрофизиологические исследования говорят о наличии двух относительно сепаратных, но тесно взаимодействующих подсистем зрения (возникших на ранних этапах филогенеза позвоночных), одна из которых реализует интегративную оценку зрительной ситуации, общую пространственную ориентировку и локализацию стимулов, а другая – тонкий детальный анализ (Белехова, 1977; Trevarthen, 1970).

Исходя из концепции о двух субсистемах можно предположить, что зрительный образ у человека является продуктом взаимодействия обеих этих субсистем. Их относительный вклад зависит от стадии формирования образа. В новой ситуации первой включается система интегративной оценки, в привычной обстановке она может быть адаптирована и потому – пассивна. Весь процесс восприятия представляет собой преобразование слабо дифференцированной общей картины в четко дифференцированную целостную структуру. Такая фазность восприятия (Ананьев, 1980; Веккер, 1974; Ломов, Сурков, 1980) подтверждена результатами тахистоскопических экспериментов на взрослых испытуемых. Обычно обе подсистемы функционируют параллельно. Поэтому общая интегративная оценка ситуации и ее детальный анализ – лишь две стороны единого процесса формирования образа. Благодаря такому единству детальный анализ, осуществляемый с помощью движений глаз, приобретает необходимую изначальную организацию. Получаемое этим путем подробное описание элементов накладывается на уже готовую грубую «канву», отражающую наиболее общие характеристики объекта.

Формирование образа восприятия может быть представлено как встречное движение двух потоков информации, один из которых направлен от целого к элементам, а другой – от элементов к целому. Динамика становления образа обусловлена не линейным накоплением информативных признаков, а внутренним противоречием в рамках зрительной системы – противоречием между тенденцией к «схватыванию» целого и стремлением к выделению элементов этого целого. (Именно на этом пути происходит реализация глобального принципа «анализа через синтез» (Брушлинский, 1970).) В микроинтервалах процесса восприятия, по‐видимому, постоянно происходит колебание «фокуса активации» между двумя этими полюсами. Эти колебания коррелируют с конкретными нейрофизиологическими закономерностями, такими как варьирующая скорость нервного проведения в разных отделах зрительной системы, различная адаптивность мозговых структур и реципрокное взаимодействие между двумя зрительными субсистемами.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.