Ирма Гринёва
Ты ворвалась в мою жизнь непрошено… Всё, возможно, будет не так, уж, и плохо!

ПРЕДИСЛОВИЕ

…Голубые глаза встречаются примерно у 20% населения Земли.

Голубые глаза означают холодность натуры, отстраненность и обособленность от окружающего мира. Чем чище цвет глаз, тем сдержаннее в проявлении своих чувств их обладатель. Часто такие глаза встречаются у талантливых, оригинальных, одаренных людей с неординарным подходом к действительности. Голубоглазые люди – это творцы. Их интеллект выше, чем у представителей с другим цветом глаз.

Голубоглазые молниеносно, без тени сомнений принимают решения, а при изменении обстоятельств не теряются, быстро адаптируясь к ним. Они довольно требовательны, строги по отношению к себе и окружающим. Для достижения цели они готовы на все. И дело не только в упрямстве, которое, несомненно, им присуще. Голубоглазые люди не получают, да и не ждут подарков судьбы. Они не выигрывают в лотерее, у них нет нужных влиятельных знакомых. Они всего достигают сами.

Под внешней отстраненностью может скрываться сентиментальность, романтичность, однако не всем удается пробиться к ней, поэтому часто голубоглазые остаются непонятыми, одинокими. Таким людям свойственна обидчивость, даже по пустякам, ранимость, повышенная чувствительность, которые они тщательно пытаются от всех скрывать.

Не пора ли решиться? (продолжение рассказа «Куда смотрят мужики?» из сборника «Зеленые глаза»)

А сколько ещё неизведанного! или Игра в кошки-мышки

Настоящая итальянская жена

Найду! Обниму! Не отдам никому!

Любовь стоит того, чтобы ждать

Чистой воды блеф

Всё, возможно, будет не так, уж, и плохо!

Ты ворвалась в мою жизнь непрошено…

А если это любовь, то…

Наш неоконченный роман

Так вот она какая – любовь!

Пять слов на букву «Л»

Все цветы в твоих руках

Кто бы мог подумать?

Молчун ты мой любимый!

Ты ворвалась в мою жизнь непрошено…

Май

Маринка вздрогнула. Рассерженный голос шефа был слышен даже через закрытую дверь его кабинета. Не успела она подумать, что вызвало его гнев, как раздался звонок внутреннего телефона, и в трубке прозвучало грубо:

– Главбуха ко мне!

Маринка вздохнула – опять Ольге Ивановне достанется из-за Карины Владимировны.

Карину Владимировну, начальника отдела кадров, в коллективе недолюбливали. Она была бывшей любовницей шефа, появилась на их фирме лет через семь после расставания с Кириллом Андреевичем и каким-то образом смогла уговорить его принять её на работу. Сразу заняла по отношению к коллективу оборонительную позицию, хотя никто и не собирался колоть её их бывшими отношениями. Коллектив фирмы был, в основном, молодёжный и, преимущественно, мужской (так предпочитал шеф), то есть к сплетням и интригам, не связанным с продвижением по карьерной лестнице, не склонный. Единственным царством женщин была бухгалтерия. Сюда Карина и вознамерилась устроить свою младшую сестру, едва освоившись в коллективе, чему Ольга Ивановна, естественно, воспротивилась. Мало того, что ей приходилось всё время заниматься обучением неопытных бухгалтеров, поскольку шеф вёл кадровую политику – не старше тридцати лет, так тут ещё и посягали на её право самой набирать сотрудников. С тех пор между начальником отдела кадров и главбухом велись скрытные военные действия. Мелко пакостить исподтишка первой начала Карина, но Ольга Ивановна в долгу не оставалась, благо, что ошибки в табелях начальница допускала каждый месяц.

– Ольга Ивановна, Вас Кирилл Андреевич вызывает, – сказала Маринка и добавила, понизив голос до шёпота, – У него Карина Владимировна была.

Даже, если бы секретарша не предупредила главбуха, та всё равно бы догадалась, чем разгневан шеф, хотя бы по тому, как прошмыгнула на лестнице мимо неё начальница отдела кадров – не поднимая глаз от ступенек и пряча ухмылку на губах.

– Опять??? У тебя что, вирус в бухгалтерии на постоянной основе? – раздувая ноздри, как разъярённый бык во время корриды, ядовито прошипел шеф, потрясая пачкой больничных листов, едва Ольга Ивановна появилась в его кабинете.

Больничные листы по уходу за ребёнком работников бухгалтерии аккуратно были собраны вместе и положены наверх пачки (ах, Каринка, лучше бы ты так внимательно свои табеля заполняла, чтобы не приходилось за тобой перепроверять и исправлять ошибки), а довершало «картину маслом» заявление об уходе в декретный отпуск бухгалтера-экономиста Аллочки Бурмистровой.

Кирилла Андреевича последнее время одолевала скука – дела на фирме шли успешно, переговоры с зарубежными партнёрами никакими препятствиями не обрастали, отношения с очередной любовницей вошли в рутинную фазу. А когда шеф скучал, он начинал искать источник раздражения. И, конечно, находил, цепляясь к какой-нибудь мелочи и раздувая из неё проблему вселенского масштаба. В такие периоды белое у него могло вполне стать чёрным и наоборот. Ольга Ивановна это прекрасно знала (пятнадцать лет работы вместе, как-никак!), а потому спокойно и неторопливо, с достоинством, донесла своё дородное тело до кресла напротив начальника и уселась, не ожидая приглашения. Разговор предстоял долгий, она к нему готовилась и не собиралась уходить без нужного ей решения.

Кирилл Андреевич невольно восхитился выдержкой своего главбуха, и его раздражение начало улетучиваться. Он, вообще-то, очень уважал Ольгу Ивановну за профессионализм и чётко осознавал её вклад в становление и процветание своей фирмы, но роль разгневанного начальника всё же решил продолжить. Тем более что, никак не реагируя на его разгневанный тон (другой начальник отдела уже давно бы втянул голову в плечи и не чаял как бы побыстрее ретироваться из кабинета шефа), Ольга Ивановна спокойно произнесла:

– Я тоже хотела поднять кадровый вопрос. У меня просто катастрофически не хватает бухгалтеров, мы всё время работаем в цейтноте…

Кирилл Андреевич откинулся на спинку своего необъятного кресла и стоически дождался окончания монолога главбуха – верный признак того, что дальше последует жёсткая отповедь с какой-нибудь неожиданной аргументацией, после которой ты же окажешься и виноват во всех смертных грехах…

– Я тебе в бухгалтерию ставлю самые современные компьютеры, трачу кучу денег на их обслуживание и программное обеспечение, никогда не отказываю ни в каких курсах повышения квалификации, а это, между прочим, тоже денег стоит, – распаляясь всё больше и больше говорил начальник, (Ольга Ивановна в это время думала о том, что он сел на свой любимый конёк – экономия денежных средств, и не скоро теперь с него слезет), – Да вам нужно только кнопку нажать и всё готово, а я от вас по полдня элементарную справку жду! Не кажется ли тебе, что пришла пора сократить в твоём штатном расписании хотя бы одну единицу? – ехидно закончил Кирилл Андреевич.

Ольга Ивановна вздохнула про себя (такие разговоры были не новы и периодически происходили не только с ней, но и с другими начальниками подразделений), и привычно повторила принципы распределения объёма работы между бухгалтерами по направлениям.

– Ты мне это уже не раз говорила, – буркнул Кирилл Андреевич.

– Так ничего и не изменилось с того времени, – парировала главбух, – только объёмы продаж выросли, вот-вот добавится Португалия, а у меня мало того, что болеют, так и ещё в декретный отпуск Бурмистрова уходит.

– Одна уходит, а другая должна выйти скоро, насколько я помню, – пошёл на попятный с идеей сокращения ставок начальник.

Ольга Ивановна выдохнула облегчённо – угроза миновала, и пошла в наступление сама:

– Я тоже думала, что как-нибудь летом перекантуюсь без одного бухгалтера, а там осенью из отпуска по уходу за ребёнком выйдет Тонечка, а она снова беременна, и у неё один отпуск плавно перерастёт в другой…

– Опять?!?

– А что Вы хотели? Молодёжь! Кому, как не им, обеспечивать выполнение программы партии и правительства по приросту населения? – попыталась отшутиться Ольга Ивановна.

– А ты и рада! Ну, конечно, чего проще – получить дополнительную ставку, деньги-то не из твоего кармана. А нельзя было вместо новой ставки придумать что-нибудь другое? Например, взять бухгалтера постарше, чтобы уже гарантированно не думала рожать? Так трудно догадаться самой?

Уф! – обрадовалась Ольга Ивановна тому, что мысль о бухгалтере в возрасте, наконец-то, дозрела в мозгу начальника. Она об этом говорила ему уже давно, но он упорно ничего не хотел слышать, а теперь вот выдаёт за свою, но Ольга Ивановна вслух этого, конечно, не сказала, а, только, разыграв растерянность, спросила:

– Насколько постарше?

– Лет до сорока. И на декретную ставку. Никаких расширений!

– Трудно будет найти, – засомневалась главбух, – В этом возрасте бухгалтеры уже опытные, как правило, становятся главными или замами, на обычного, да ещё и на декретную ставку…

– Ничего! Справишься! С отделом кадров посотрудничаешь поплотнее! – ехидно поставил точку в их разговоре Кирилл Андреевич, прекрасно осведомлённый о взаимной «приязни» своих сотрудниц.

И настроение у обоих поднялось: Ольга Ивановна радовалась, что, наконец-то, получит опытного сотрудника, чего, собственно, и хотела добиться в результате. А у Кирилла Андреевича упал градус раздражения, когда он представил, как Ольге Ивановне придётся общаться с Кариной Владимировной (любил он ставить своих подчинённых в неудобное положение и наблюдать, как они из него выкручиваются). И от раздувания штатов отбился, хотя прекрасно понимал, что международное направление внесёт свои коррективы. Но оно когда ещё разовьётся в полную силу… А пока стоит поэкономить ресурсы.

Сентябрь

Уж на этот раз Карина была уверена, что победа будет за ней. Кирилл в прошлый раз намекнул, что сначала надо было обратиться к нему по поводу устройства Юльки на работу, а потом уже разговаривать с главбухом, так что теперь она такой ошибки не допустит. И Карина смело подложила резюме и анкету младшей сестры к документам двух претенденток на место в бухгалтерию. И ничего страшного, что ставка декретная. Юльке не понадобится много времени, чтобы обаять шефа. Его отношения с нынешней профурсеткой вот-вот закончатся, и Юлька, ведомая опытной старшей сестрой, вполне может занять её место. Может даже получится до ЗАГСа Кирилла довести. Но этой цели Карина не ставила. Она считала, что и любовных отношений шефа с сестрой будет достаточно, чтобы Карина, попав на это время в высшее общество, успела присмотреть и окрутить какого-нибудь «папика». В её тридцать пять на особо крупную добычу рассчитывать не приходилось, но уж какого-нибудь миллионера-пенсионера, бывшего комсомольского функционера подцепить она ещё в состоянии. Не век же ей горбатиться в отделе кадров на бывшего любовника?

Эх, знала бы она тогда, тринадцать лет назад, когда недолго встречалась с молодым «лейтенантом» бизнеса, что он так быстро взлетит до «генерала», уже давно бы хозяйничала в собственном особняке, а не растрачивала свою жизнь на устройство личной жизни сестры. Но тогда ей хотелось всего и сразу, а ждать и терпеть не хотелось. Казалось, что столько перспектив впереди! Но как-то быстро они закончились. Ещё быстрее утекли деньги. Пришлось искать работу. Незаметно стукнул тридцатник – возраст, который в молодости казался недосягаемой величиной, старостью, которая никогда не наступит, не должна наступить с ней. А дальше года поскакали ещё быстрее. И вот уже приходится надеяться на лучшую жизнь благодаря сестре, а не собственным прелестям. Ну, ничего, они обязательно прорвутся!

Две другие претендентки и в подмётке Юльке не годились. Во-первых, они были старше. Правда, повышение возрастного ценза было идеей шефа, но, когда Карина пришла к нему перепроверять эту информацию, услышанную из уст главбуха, он тонко улыбнулся и подчеркнул, что разрешил Ольге Ивановне искать претендентку до сорока. И Карина тут же поняла, как ей действовать, чтобы обеспечить сестре место в бухгалтерии. Она посылала к Ольге Ивановне на собеседование страшненьких неухоженных сорокалетних неудачниц, из которых та и выбрала одну. Вторую главбух нашла сама. Ну, так ей, вообще, было уже сорок пять, что значительно превышало планку возраста, обозначенного шефом, на что Карина не преминула обратить его внимание. Так что место бухгалтера у Юльки, считай, уже было в кармане. Особенно после того, как шеф велел принести ему фотографии претенденток. А уж когда, протянув с решением целый рабочий день, назначил время собеседования с ним лично, Карина и вообще возликовала, поняв, что Юлька его зацепила.

Ольга Ивановна сначала недоумевала – личных собеседований шеф обычно не проводил. Какая ему была разница, кто придёт в тот или иной отдел? Ведь за итог работы отдела отвечал всё равно его начальник. С него и спрос. При подписании документов новичка смотрел только, чтобы соблюдался возрастной ценз, да особо пристрастно допрашивал, если новичок был женского пола, что им не приветствовалось. Но об этом все знали, так что проблем не возникало. А тут, мало того, что протянул с решением, так ещё и личную встречу потребовал! Но когда Маринка шепнула ей о третьей претендентке, подсунутой отделом кадров, Ольга Ивановна разнервничалась. Ну, Каринка, опять твои происки! Но не думай, что тебе удастся прорваться! Костьми лягу, но «блатных» к себе не допущу!

Кирилл Андреевич рассматривать Юльку ни как сотрудницу, ни как потенциальную любовницу не собирался. Эмоции и поведение главбуха и, особенно, начальника отдела кадров, были для него просто маленьким развлечением. Так что он изначально выбирал между двумя кандидатурами. Вернее, уже был готов сразу подписать документы той, сорокалетней (её внешность, вопреки мнению Карины, его совершенно не волновала), если бы начальница отдела кадров не акцентировала его внимание на возрасте второй претендентки. Так бы он просто отложил её документы в сторону из-за возраста, а тут обратил внимание на её имя: Олеся Глебовна. Не очень распространённое сочетание, не так ли? Но в его жизни уже прозвучавшее. И даже, возможно, сыгравшее роль некой поворотной точки в его судьбе.

И тогда он запросил их фотографии. А потом долго вглядывался в лицо сорокапятилетней женщины, да, изменившейся, конечно, за прошедшие двадцать лет, но вполне узнаваемой. А то, что фамилия не совпадала – так что в этом странного? Могла ещё раз замуж выйти…

Их учительница литературы и русского и по совместительству классный руководитель – Мариванна, неудачно упала во время новогодних каникул, сломала шейку бедра и загремела в больницу на неопределённый срок. Директору и завучу пришлось неделю ломать голову, перекраивая расписание, чему были ужасно рады все школьники от младшего до выпускного классов, у которых то и дело возникали дыры вместо уроков, что они заполняли катанием на горках и валянием в снегу. Но, наконец, они решили эту проблему, уговорив новенькую учительницу младших классов взяться за выпускников, а старенькую учительницу, только полгода назад с почётом отправленную на пенсию, вернуться в школу, чтобы разрешить проблему с начальными классами.

Разведка донесла, что новенькую учителку зовут Олеся Глебовна, молоденькая – всего двадцать пять, живёт в военном городке, поскольку замужем за лётчиком, в их посёлок приехали всего лишь прошлым летом. И класс дружно решил устроить ей «прописку» – пошуметь, побузить, чтобы посмотреть, как она на это отреагирует. Побежит жаловаться Димдимычу (директору)? Начнёт закручивать гайки, как Горгона (завуч)? Будет давить добротой и сочувствием, как Мариванна? Опять же, то, что она из военного городка, популярности ей не добавляло, особенно, среди девчонок, отчаянно завидовавших сытой и красивой жизни жён военных, которые нигде не работали, а только щеголяли по посёлку в красивых платьях и недоступных для сельских дурочек чулках и цацках, казавшихся последним верхом совершенства. И даже тяготы военной службы, связанной с вечными переездами, с жизнью, по сути, на чемоданах, воспринимались сельскими жителями, нигде дальше районного центра не бывавшими, как нечто прекрасное, почти волшебное. И, хотя военный гарнизон обеспечивал работой почти половину жителей посёлка, уважение это военным не прибавляло. Работали поселяне в обслуживающем персонале: приготовь-подай-подвези-убери, сложность и опасность военной службы не понимали. Ну, какая там опасность? – войны же нет! Так что причин помотать нервы новенькой было предостаточно.

Кирилл до сих пор помнил, как будто это было вчера, каким открытым доброжелательным взглядом блестящих голубых глаз, обвела Олеся Глебовна класс. И как он потускнел, когда она поняла, что слушать её ребята не собираются. Девчонки со злой завистью обсуждали между собой её наряд: строгий серо-голубой костюм с юбкой до колен, не дающие им покою чулки телесного цвета и – самое главное, туфли-лодочки на небольшом каблучке, которых не только у них, но и у их матерей отродясь не было, да, наверное, никогда и не будет. Пацаны – кто, нагло уставившись на её грудь или стройные ноги, выглядывавшие из-под юбки, весело подмигивали и посылали поцелуи, кто – в открытую резались в карты. Немногочисленные зубрилы, сидевшие как положено тихо в ожидании урока, погоду в классе не делали.

Учителка растерялась, потом отошла к окну, повернулась к классу в профиль, сложила руки на груди, закрыла глаза и, помолчав некоторое время, начала читать стихи. Не повышая голоса, не пытаясь перекричать разошедшийся класс. К середине стихотворения замолчали девчонки и даже зашикали на продолжавших бузить пацанов.

Кирилл первое стихотворение не слышал, он потом его нашёл в школьной библиотеке и даже переделал под себя, но это было позже. А вот во второе влетел, как будто в грузовике на полной скорости в бетонную стену врезался.

В мороз и в гололед, и в слякоть,

Какая б ни стряслась беда,

Не заставляйте женщин плакать

Ни от любви, ни от стыда!

Какая бы из горьких трещин

Ни расколола сердце вам,

Не заставляйте плакать женщин

По необдуманным словам!

Прощайте женщин, сокращайте

Предел, бросающий вражду,

И никогда не вымещайте

На женщинах свою беду.

И как бы ни случилось плавать

Вам в океане бытия,

Не заставляйте женщин плакать,

На вас обиду затая!

И пусть вам будет как награда

За бескорыстие труда

Та женщина, что с вами рядом,

Не плачущая никогда!

Чтоб не краснеть вам от стыда,

Чтоб от раскаянья не ахать,

Вовек: нигде и никогда

Не заставляйте женщин плакать!1 

Это он потом понял его смысл, а тогда, в классе, перед его глазами встало лицо матери перед смертью. Заплаканное родное лицо. И не от того она плакала, что умирает так рано, а от того, что его, сыночка любимого, покидает, оставляет без опоры в жизни, одного, без определённого в этом мире жизненного пути.

Услышав первые строчки стихотворения, Кирилл так и замер. Потом грозно зыркнул на Толяна, мешающего вслушиваться в тихий голос, и тот уже навёл порядок с остальными.

Толян числился у Кирилла в адъютантах, а до прихода в класс Кирилла – вожаком. И свои лидерские позиции сдал не сразу. Пару месяцев они жёстко бились до крови. И один на один. И группой на Кирилла нападали. А того не могли понять, что помимо того, что он их старше был на год (им это казалось не существенной разницей), он был ещё и гораздо взрослее их по мироощущению. Давно работал, помогая матери. Год в школе пропустил, ухаживая за ней, когда она совсем слегла. С женщинами встречался уже года три, да не с какими-то там соплюшками своего возраста, а со взрослыми бобылихами и вдовами. Всё это сделало его уже мужиком, а они ещё были пацанами. Так что шансов у Толяна удержать лидерство не было никаких. Когда Кирилл окончательно утвердился на позициях вожака, он Толяна унижать не стал, сделал своей правой рукой, почти друганом.

Но никто в классе не понимал, как паршиво было Кириллу в школе. Он давно уже был готов к взрослой жизни, а вместо этого вынужден был торчать за партой, как малолетка. Если бы не мать, которая перед смертью взяла с него слово, что он доучится, в гробу и белых тапочках видал бы он эту школу. Так было вплоть до того момента, когда в его жизнь ворвалась Олеся Глебовна, Олеся, Лесечка.

… Надо же, почти двадцать лет Кирилл не вспоминал об этой истории, а тут разом всё всколыхнулась в его душе. И он решил пригласить претенденток на личное собеседование, чтобы окончательно убедиться – та это Олеся Глебовна, или не та? А ещё посмотреть – узнает она его или нет? А, если та и узнает, то – как себя поведёт?

Скуки и раздражения как не бывало! Жизнь, с её непредсказуемыми зигзагами была опять весела и увлекательна.

1 – стихотворение Людмилы Щипахиной «Не заставляйте женщин плакать…»

3

Ни черта она его не узнала! Он целый день просчитывал варианты её и своего поведения, а она выдала самый простой и неинтересный!

Первой на собеседование Кирилл Андреевич пригласил Юлю, сестру Карины. Всё её поведение было ожидаемо-предсказуемо. Она кокетничала, строила глазки, напирала на стол грудью, даже пыталась развернуться на кресле так, чтобы видны были её стройные ножки, хотя ему из-за широкого стола всё равно ничего видно не было. На её лицо был наложен умелый макияж, который делает всех подобных девочек похожими друг на друга. Встретишь такую в общем кругу знакомых и будешь думать, что где-то её уже видел, а дальше с равной вероятностью она может оказаться как твоей бывшей случайной любовницей, так и совершенно незнакомым человеком. Всё это Кириллу было довольно скучно. Планы сестричек были кристально прозрачны. Он поиграл с Юлей в словесный пинг-понг ни о чём и отпустил с туманными обещаниями.

Со следующей претенденткой – Галиной Барчук, встретился после обеда. Она, в принципе, как работник его устроила. То, что она профессионал, он не сомневался (иначе бы Ольга Ивановна её не допустила). Чувствовалось, что работа ей очень нужна, так что в рабочем рвении тоже сомневаться не приходилось. И, кстати, воочию она выглядела лучше, чем на фотографии. Да и вообще, с лица воду не пить. Будет корпеть в бухгалтерии, он её и не увидит, если только на общих праздниках. Так что он почти решил, что подпишет именно её документы.

Олесю Кирилл Андреевич отложил на конец рабочего дня (промелькнула у него такая идея, что они после работы зайдут в ресторан, вспомнят школу, может даже, что-то друг другу объяснят, напоследок, так сказать, поскольку вероятность её выхода на работу к нему на фирму он считал минимальной).

Вечером Кирилла Андреевича вызвали на совещание к префекту и на собеседование с Олесей он опоздал. Маринка даже звонила ему чтобы узнать: ждать ей или встречу перенести? Он отпустил секретаршу, а претендентке велел его дождаться.

Олеся пала духом, подумав, что опоздание начальника – это плохой знак. Сидеть одной в затихшем здании было не очень-то уютно. И сколько его ждать? Час? Два? Она решила, что больше часа ждать не будет – нет, так нет, значит, не судьба. Но начальник появился через полчаса, стремительно пересёк секретарскую, едва взглянув на неё, и, ничего не сказав, скрылся в кабинете.

Она мгновенно узнала его, и её надежда, что Кирилл Андреевич Стахов окажется просто однофамильцем Кирилла Стахова, так глубоко перепахавшего её жизнь, развеялась в прах. Но ей очень нужна была эта работа. Очень-очень! И за те десять минут ожидания, пока он не позвал её в свой кабинет, она собралась с духом и решила сделать вид, что они не знакомы.

Кирилл Андреевич был уставшим или чем-то недовольным. Скользнул по ней равнодушным взглядом, пригласил присесть, а потом засыпал никак не связанными друг с другом вопросами то по профессии, то из личной жизни (на них сердце Олеси уходило в пятки, как будто она сделала что-то в своей жизни плохого, постыдного, и её вот-вот поймают), то опять про её трудовой путь. Так она и трепыхалась – то успокаиваясь, то снова нервничая. А Кирилл Андреевич смотрел на неё не отрываясь, как удав на кролика – вроде спокойно и равнодушно, но, в тоже время, в любой момент готовый нанести смертельный удар.

Ну, у неё и ассоциации пошли! – думала Олеся возвращаясь домой. А ведь тогда, в десятом классе, он тоже смотрел на неё не отрываясь, только взгляд его был тёплый, влюблённый. То, что мальчишки иногда влюбляются в свою учительницу, не было чем-то необычным. Теоретически Олеся об этом знала. Но на собственной шкуре испытывать это не предполагалось.

Её профессия бухгалтера не была востребована в тех военных городках, где служил её муж – Сергей. Вот, если бы она была врачом или учительницей – другое дело. Жёны военных с другими профессиями, как правило, сидели дома, занимаясь мужем, хозяйством и детьми. Но детей у них с Сергеем не было. Мужа вполне устраивало, что жена посвящает себя исключительно ему, и всё время находил резонные доводы против расширения семьи. Олеся ему не перечила. Но сидеть дома одной было скучно, и она рвалась на работу. Хваталась за любую, где её брали.

В Истомино ей повезло. Там была большая школа. Одна на три посёлка и военный городок. И туда её с удовольствием взяли учительницей младших классов. Олеся была счастлива. Она любила детей, дети это чувствовали и отвечали ей взаимностью. В семилетках характер ещё только начинал проявляться, вредности подросткового возраста ещё не было, каких-то явных лидеров или драчунов тоже. Кто-то уже, конечно, отставал от среднего уровня, кто-то опережал его, но при желании педагога всё исправить, подтянуть, вовремя протянуть руку помощи, а не просто отбарабанить урок по программе, можно было избежать в дальнейшем и второгодников, и злостных хулиганов. Чем Олеся, вернее, Олеся Глебовна, с радостью и занималась. Но зимой произошёл несчастный случай с Марией Ивановной, и директор уговорил Олесю взять на себя руководство выпускным классом, клятвенно пообещав, что в сентябре она вернётся к своим, уже, второклашкам.

Так в её жизни появились двадцать восемь почти взрослых юношей и девушек и, в их числе, Кирилл Стахов. Как же он ей мешал, паршивец, своим взглядом! Она его чувствовала даже затылком, когда поворачивалась к классу спиной, чтобы написать тему урока на доске. Хорошо хоть сидел за последней партой в углу у стеночки, и она постепенно приноровилась его не замечать.

Но к концу учебного года всё резко изменилось. Она вдруг увидела его крупные крепкие мужские руки и поплыла. Это расшалились гормоны беременной женщины (так она успокаивала свою совесть, когда во время интимной близости с любимым мужем его тёплое, родное тело вдруг обнимало её чужими сильными руками, а знакомые карие глаза становились отчаянно-влюблёнными глазами наглого мальчишки). Да! Наконец-то она забеременела и была безмерна счастлива. Так счастлива, что ей хотелось всё время хохотать и кружиться, кружиться! Вопреки насупленному мужу, которого не сильно обрадовала перспектива стать вскоре отцом. Впрочем, аборт он сделать не предлагал, и Олеся была уверена, что, когда родится малыш, всё изменится. Так ей и мама с папой говорили. Вот кто обрадовался перспективе стать бабушкой и дедушкой! Наконец-то! Уже двадцать пять, пора, не девочка уже.

Но счастье длилось недолго и оборвалось самым неожиданным образом. Олеся вернулась домой после заседания последнего перед длинным летним отпуском педсовета, на котором директор и завуч подвели итоги этого учебного года, в самом радужном настроении. Целый день без токсикоза – чем не радость? А предстоящие два месяца отпуска, разве не счастье? А целых две недели из них у моря, которые ей пообещал Серёжа? Это вообще уму непостижимо! Море, солнце, песок, да ещё и вместе с любимым!

Сергей открыл дверь и окатил её таким злобным взглядом, что у неё подкосились ноги. Грубо схватив за руку, втащил в квартиру, захлопнул дверь и, зажав в одной руке какую-то бумажку, с обидным, как будто выплюнутым словом: «Дрянь!», второй отвесил ей звонкую пощёчину. Олесю развернуло, она ударилась об острый край тумбочки, и её живот пронзила дикая боль. Потом она услышала металлический стук, как будто кто-то уронил на пол чугунную гирю, и голова взорвалась новой порцией боли. А потом наступила темнота.

Очнулась Олеся на больничной койке. Рядом на стуле сидел Сергей и держал её за руку. Когда увидел, что она открыла глаза, сполз перед кроватью на колени и разрыдался. У Олеси кружилась голова, во рту и ноздрях стоял металлический привкус. Она чувствовала себя разбитой и опустошённой. Да, опустошённой, потому что её малыша больше в ней не было.

Сергей пытался вымолить прощение. В качестве оправдания своего гнева всунул ей ту бумажку, которую зажимал в руке, когда ударил Олесю. В пасквиле, написанном на листке, вырванном из обычной школьной тетради, говорилось о том, что она нагуляла ребенка от соблазнённого ею старшеклассника. Почерк был изменён, но Олеся сразу узнала руку писавшей – Маша Арефьева. Машенька, по уши влюблённая в Кирилла Стахова…

Мужа Олеся не простила. Физически не могла этого сделать. Каждую ночь ей снились его глаза, бешеные глаза, полные ненависти. Жить с этим было невозможно. Она собрала свои вещи и тихо уехала к родителям в Оренбург.

После сытой жизни в военных городках, с их спецобслуживанием в отдельных магазинах, где по талонам были только ковры, покупать по талонам самые обычные продукты питания было дико. Олеся не сразу к этому приспособилась. Однажды не отоварила мясные талоны варёной колбасой, решив подождать чего-то более существенного, и талоны пропали. Пришлось целый месяц всей семье сидеть на траве и картошке.

Ну, ничего, постепенно приноровилась. Зато появилась куча поводов для маленьких радостей. Например, очень радовалась, когда удавалось отхватить на мясные талоны кусок сала. Они с мамой резали его на мелкие кусочки и хранили в морозилке. Поболтаешь таким кусочком в воде с овощами, и на поверхности начинают плавать радужные кружочки жира. Борщ или суп сразу становился вкусным, наваристым. А на истаявшем кусочке сала можно было ещё и картошечку пожарить. Объедение!

А когда доходила её очередь до получения талонов на обувь, одежду или косметику на работе (отец помог ей устроиться по специальности в бухгалтерию своего завода металлоконструкций)?! Вот это был кайф – ждать, что тебе достанется, с азартом менять ненужное на нужное, или неподходящий размер на свой!

Всё это хорошо отвлекало от назойливых мыслей об утраченном счастье. О том, что было бы, не согласись она тогда вести уроки в старшем классе? Не столкнувшись с любовью Кирилла Стахова и ревностью Маши Арефьевой? Не узнав до донышка нрав собственного мужа? И Олеся склонялась к мысли, что они до сих пор были бы вместе, растили бы своего малыша. Сергей обязательно бы его полюбил, не сразу, конечно, со временем. Почему-то Олеся была уверена, что у них был мальчик… Но всего этого не случилось и не случится уже никогда.

От мужчин Олеся шарахалась, как от чумы. А от особо назойливых прикрывалась своим замужеством. С Сергеем они так больше и не увиделись. Он поначалу писал письма, потом прекратил, так и не получив от неё ни одного ответа. А через три года её вызвали в военкомат и вручили уведомление о гибели мужа. Она искренне по нему горевала и очень жалела, что они так и не поговорили по душам. Но и этого уже не случится никогда. К своему стыду, через месяц поняла, что отпустила от себя эту ситуацию. И жизнь вошла в рутинную колею…

И вот новое столкновение её жизни с Кириллом. Что оно ей принесёт? Если бы не острая нужда в работе по специальности на хорошем месте, она бы убежала от него без оглядки. А с другой стороны, он вроде её не узнал, да и пересекаться по работе они не будут. И то, что ставка декретная – тоже хорошо! Ольга Ивановна сразу Олесю предупредила, что работа на полгода, год от силы. Зато появится запись в трудовой книжке, с которой в Москве будет уже гораздо проще устроиться на престижную высокооплачиваемую работу. А за эти полгода-год можно будет сделать какие-никакие накопления на будущее…

И вообще – её ещё не взяли. Может и не возьмут. По реакции начальника в конце разговора она ничего не поняла. И Олеся махнула рукой – пусть будет, как будет! Ей сорок пять, и она уже не та девочка, которой была, по сути, в свои двадцать пять. Многое что повидала и испытала. Прорвёмся!

Кирилл разговором с Олесей остался не доволен. Больше не довольным собой, чем, собственно, самим разговором. Ну, не узнала она его, ну и что? Двадцать лет прошло, как-никак. Мог бы и сам ей напомнить, но почему-то жаждал, чтобы первой раскололась она. Это бы было подтверждением того, что его мальчишеская любовь всё-таки что-то для неё значила. А так получалось, что ничего. Сам-то он много раз о ней вспоминал за это время? Ну, побузил первое время, а потом – ничего, улеглось. То-то!..

Олеся долго его не замечала. Он так измаялся от своей любви, что даже начал крапать стишки. Вернее, переделывал чужие. Сначала нашёл то, первое стихотворение, которое заворожило девчонок в классе, и подогнал под себя. Он и сейчас его помнил:

Ты ворвалась в мою жизнь непрошено,

О моей беде не скорбя,

Ты, конечно, очень хорошая,

Если я полюбил тебя.

Ясноокая, голубоглазая,

Жизнерадостна и резва,²…

Чёрт! А дальше как? Забыл или дальше ничего не было? Он помнил, что всё стихотворение под себя подогнать не получилось, но, кажется, всё-таки какие-то строчки ещё были. Надо же – «ясноокая»! Откуда такое пышное слово в лексиконе восемнадцатилетнего сельского парня?

Прорыв в их отношениях произошёл в конце учебного года, где-то перед экзаменами. Лесечка вообще ходила последнее время на уроки какая-то странная, воздушная, неземная. Если бы он не влюбился в неё с самого начала, то сейчас влюбился бы однозначно. В какой-то момент их взгляды встретились, и он увидел в них такую растерянность, от того, что она, наконец, увидела его, что ему стало так жарко, хотя, казалось, жарче и быть не может – на улице в тени +35, а на солнце и того больше. Ученикам даже разрешили не носить школьную форму, а одеваться полегче. Так что классы запестрели разноцветными футболками с короткими рукавами, а то и вовсе без рукавов.

С тех пор он ощущал себя вместе с ней заговорщиками, которые одни на всём белом свете знают страшную тайну, и никому никогда её не выдадут. Даже когда она боролась с собой, пытаясь опять сделать вид, что не замечает его, он только сочувственно улыбался – конечно, ей труднее. Она – учительница, он – её ученик. Но – ничего! Скоро закончатся экзамены, и мы станем просто мужчиной и женщиной, которые любят друг друга. И тогда нам никто не указ – ни директор, ни сельсовет. Потерпи, Лесечка!

Весь класс веселился на выпускном, а Кирилл с нетерпением ждал его окончания. На последнем танце оттёр всех кавалеров от Олеси и по-хозяйски прижал её к себе, насколько это было позволительно. И потом, как само собой разумеющееся, пошёл провожать её домой.

Они шли по тропинке вдоль ручья, над которым стелилась предутренняя дымка. Пахло свежей травой, отдохнувшей от дневного зноя. Ни птицы в лесу, ни петухи во дворах ещё не проснулись. Было очень тихо. Ничего этого Кирилл не замечал, потому что говорил о своей любви. Но, когда потянулся к Олесе за поцелуем, она его остановила. И начала менторским тоном отчитывать его. Он ещё какое-то время по инерции слушал её, не понимая, что она говорит, а потом до него стал доходить весь ужас смысла её речи. Он и тогда-то не различал слов, а больше среагировал на тон, а сейчас и подавно не помнил, какими словами она отшила его. Что-то типа: «молоко на губах не обсохло», «большая разница в возрасте», «прежде надо стать мужчиной», «твёрдо встать на ноги», «получить образование», ну и прочая банальщина.

Он непроизвольно сделал шаг к ней, чтобы утопить эти ненужные слова в поцелуе, чтобы она растаяла в его руках, как таяли все его предыдущие женщины, но она испуганно отскочила, выставив вперёд одну руку, а второй закрыла свой живот и произнесла: «Я замужем! У нас будет ребёнок!» И вот эти-то слова врезались в его память навсегда.

И тут на Кирилла навалилось всё разом: муж, о котором он знал, но который был для него чем-то абстрактным, как бы и не существующим, во всяком случае, не существенным. А оказавшимся вполне себе из плоти и крови. Он дотрагивался до неё, занимался с ней любовью в их общей кровати, пока Кирилл пускал слюни в своей. И вот доказательство – их ребёнок… И светилась она не от любви к нему, Кириллу, а от того, что была на сносях… И этот унизительный, менторский тон…

Но последнее, что его окончательно добило, так это щенячьи преданные, влюблённые глаза Машки, которую он встретил буквально через пять минут (следила она за ними, что ли?) после того, как развернулся и деревянным шагом, пытаясь сохранить хоть каплю своего мужского достоинства, ушёл от Олеси. Взглянув в эти преданные глаза, он вдруг осознал, что точно такими же глазами он сам смотрел на Олесю. И насколько он ей был не нужен и как её раздражал – так же, как ему была не нужна и раздражала Машка. И он буквально взвыл от боли и унижения.

Машка затащила его к себе. Утешала, гладила, говорила какие-то ласковые слова. Делала всё, что могла сделать любящая женщина. Они много пили. Его мотало от каких-то звериных рыданий до звериного бешенства. В один из таких моментов он сорвал с Машки одежду и грубо воспользовался её податливым телом. Она не прогнала его, и он ушёл от неё только следующей ночью, крадучись, как вор, поскольку утром должны были вернуться из районного центра её отец и брат.

Стыдно было перед Машкой, перед её беззаветной любовью. Из-за этого он так и не набрался смелости поговорить с ней, прощения попросить. Одно только немного утешало: девственницей она не была. На это он и сослался, когда отказался жениться на ней. Отметелили его тогда её родственнички знатно, но и им от него досталось тоже не хило. Сплёвывая кровавую юшку из разбитого рта, он им пообещал, что женится, только если будут последствия.

Кирилл вообще первый месяц после окончания школы помнил смутно – как одну непрекращающуюся пьянку и драку. Потом ощущения начали чередоваться: холод, жар, холод, жар, пока однажды он окончательно не выплыл из горячечного тумана в доме своей тётки Евдокии, почему-то привязанным к кровати и укрытым горой одеял.

– Ну, что, очнулся, племяш? – произнёс хриплый мужской голос, и, с трудом повернув чугунную голову на голос, Кирилл увидел тёткиного сожителя, изредка наведывавшегося к ней, дядьку Трофима.

Вот он и поведал о его «подвигах»: беспробудной пьянке, драках, в которые Кирилл с радостью ввязывался и с ещё большей радостью затевал сам. Побуянил во всех трёх посёлках, даже в военный городок пытался проникнуть. На Кирилле уже не было живого места, когда, на счастье, Трофим заглянул к своей старой зазнобе.

Таких зазноб у него было не меряно во многих уголках нашей необъятной родины, поскольку был он типичным перекати-полем, но не в этом суть. Главное, что он никогда от проблем не утекал, а жёстко, по-мужски, их решал, а только потом передислоцировался на другое место. Вот и у Евдокии он вовремя появился. Только перестарался чуток, когда окатил бушевавшего пацана ледяной водой, а потом накрепко скрутил бельевой верёвкой. Кирюха круто простудился, но даже больной всё куда-то рвался, вот и пришлось его прикрутить к кровати. С ней-то за плечами далеко не убежишь.

Трофим ничего у Кирилла не выспрашивал. Да ему и не нужно было – тот сам всё выболтал в горячечном бреду. Выходили они с тёткой Евдокией пацана, и увёз его Трофим далеко – в сибирскую тайгу. Там они чем только ни занимались: и золотишко мыли на подпольных приисках, и отстреливали зверьё и птиц, и на лесоповале вкалывали. Лучше всего у Кирилла пошла охота. Попадал в цель буквально с первого выстрела. Бил точно в глаз, не портя ни шкурку зверя, ни тушку птицы, потому так доподлинно и не узнал, какого цвета у них были глаза, но уверен был, что голубого…

Через полгода Кирилл вернулся в родной посёлок. Удостоверился, что Машка не беременна (почему-то он и так был в этом уверен), и попросил у неё, наконец, прощения. Машка, оказывается, уже давно зла на него не держала, но ночь они, хоть и по старой дружбе, провели только одну. Машка рисковать не хотела. Хахаль у неё появился, из военных, сержант что ли. Звание не великое, но всё ж, таки, позабористей, чем тракторист из посёлка. Опять же, городской. И вроде к ней по-серьёзному относится. Так что, ни ради каких прошлых любовей, упускать свою перспективу Машка не желала. Кирилл спорить не стал, уважительно отнёсся к бывшей поклоннице, да и вовремя сообразил, что Машка через своего сержанта может знать правду о судьбе Олеси. А то тётка его только сплетнями попотчевала.

Машка тоже подробностей не знала. Подтвердила только, что учителка уехала из посёлка ещё летом и к учебному году не вернулась. А муженёк её отбыл к новому месту службы где-то с месяц назад. Слухи пересказывать отказалась. И вообще, Кириллу показалось, что разговор этот Машке не приятен. Она чего-то разнервничалась и поспешила вытолкать его из своей постели.

Так тема Олеси и оказалось закрытой. Не собирать же ему сплетни по посёлку? Достаточно того, что тётка наговорила: то ли Олеся сама бросила мужа, то ли он её выгнал, потому что застукал с кем-то (был вариант, что, чуть ли, не со школьником), и с ребёнком – то ли выкидыш случился, то ли она аборт сделала после ссоры с мужем, да и ребёнок, вроде как, не от мужа, нагулянный…

Интересно, как бы сложилась его жизнь, если бы Олеся не разбудила своими словами его амбиции? До неё их у него не было. Погулял бы до армии, потом честно отслужил в танковых войсках или в стройбате, как большинство его односельчан, вернулся, женился, может даже на Машке, если бы дождалась, работал бы трактористом, построил дом, рожал детей, по праздникам крепко выпивал. Обычная жизнь…

Кирилл забрал у тётки повестку в армию, пришедшую ещё в осенний призыв, и явился в военкомат неурочно. Честно рассказал районному военкому где был и что делал (без подробностей про золотишко, конечно). Тот внимательно выслушал и сделал отсрочку от призыва до весны. Но рассказ Кирилла, видимо, запомнил, поскольку назначение служить Кирилл получил в Воздушно-десантные войска, а не в какую-то там пехоту или стройбат, и отправился аж на Дальний Восток.

Дядька Трофим и туда к нему добрался. Вот радости-то было обоим! Кирилл уже тогда задумывался, что он будет делать после армии, и всё больше склонялся к мысли остаться на сверхсрочную службу, поскольку к сельской жизни возвращаться не собирался. Но Трофим предложил ему задуматься о собственном бизнесе. Предпринимательство в стране тогда ещё только набирало обороты. Начальные капиталы добывались в основном преступным путём, а у них оно уже было, честно заработанное, ну, или почти честно. Дядька пообещал, что к доли Кирилла прибавит ещё и свою, как потом оказалось, очень даже не хилую долю. И не обманул. Своих детей у него не было, не смотря на любвеобильность натуры, и к Кириллу он прикипел, как к родному сыну. Во всяком случае, в завещании отписал всё ему одному.

А у Кирилла оказались не только крепкие руки, но и правильные мозги. В крупные города он сначала не полез – там царили анархия и беспредел. Приглядывался, учился, даже получил высшее образование заочно. И постепенно докатился с Дальнего Востока со своим бизнесом до Москвы. А теперь, вот, скоро и в Европе окажется.

О своей первой неудавшейся любви вроде и не вспоминал, а она тут, на тебе, опять возникла на пороге. И Кириллу ужасно захотелось поменяться с Олесей местами. Сделать так, чтобы она на него смотрела влюблённым, по-щенячьи преданным взглядом, а он бы окатил её холодностью и поставил на место менторским тоном…

² – стихотворение Людмилы Щипахиной «Сопернице»:

Ворвалась в мою жизнь непрошено,

О моей беде не скорбя,

Но, наверно, ты очень хорошая,

Если он полюбил тебя.

Может, тоже голубоглазая,

Жизнерадостна и резва,

Только он ничего не рассказывал,

Даже имени не называл.

Как найти тебя, между прочими?

Где ты ходишь в нашем краю?

Я тебя не видала воочию,

Но во всём тебя узнаю.

В свете солнца, в майском цветении,

В чутко дрогнувших голосах,

И в бессонных моих сомнениях,

И в счастливых его глазах…

И когда он свидание комкая,

Впопыхах прощался со мной,

Значит, это ты незнакомкою,

За его стояла спиной.

Ты пришла в мою жизнь непрошено,

О моей беде не скорбя,

Но, наверное, ты хорошая,

Если он полюбил тебя.

Я бы рада была не тревожиться,

Да как вспомню минуты встреч…

Береги ж его, сколько можется,

Если я не смогла сберечь…

4

Ольга Ивановна нервничала: шеф собирался в отпуск, из которого должен был вернуться только в начале октября, когда у неё начнётся запарка с квартальными отчётами, а на должность бухгалтера он так никого и не выбрал. Она дёргала Маринку, а та оправдывалась, что каждый день кладёт документы претенденток сверху, но они неизменно оказываются на дне пачки.

Придётся терпеть до последнего, поняла главбух, а там уже навалиться и не отпускать, пока не подпишет. Правда, под горячую руку шеф может подмахнуть документы сестры Карины… Вот засада! Но в конце рабочего дня пятницы Кирилл Андреевич вызвал, наконец, к себе Ольгу Ивановну. Настроение у неё поднялось, а потом опять упало, когда увидела в кабинете начальницу отдела кадров. Значит, будет игра в демократию. Был у шефа такой приёмчик: всех выслушать, а потом поступить по-своему.

Первой обсуждали кандидатуру Олеси Глебовны Бахрушиной. Шеф задал кучу неудобных вопросов: почему превышен возрастной ценз? Почему предложили кандидатку с отсутствием опыта работы по профилю их организации, с дырами в трудовом стаже, с многочисленными переходами с места на место, да ещё и не в качестве бухгалтера, а бог знает кого? Карина Владимировна отмалчивалась – кандидатура главбуха, вот пусть и отдувается. Ольга Ивановна аргументировала тем, что последние четыре года Олеся работает по профилю, и сослалась на хорошо пройденные собеседования, поскольку с Олесей успела провести их два. На втором проверяла способность к обучению, что для главбуха было крайне важно, и этот этап кандидатка прошла на «отлично».

Шеф никак не прокомментировал выступление Ольги Ивановны. Отложил документы в сторону и взялся за Юлию Владимировну Тропинькину. Наступила очередь начальника отдела кадров петь соловьём. На окончании её трели шеф спросил у главбуха:

– Ольга Ивановна, у тебя есть что сказать?

– Я не знаю, – пожав плечами, спокойно ответила та, – может это и хорошая кандидатура, но собеседования со мной не было, и о её профессиональных качествах ничего сказать не могу.

Шеф неопределённо хмыкнул и взялся за документы Галины Константиновны Барчук. Здесь вопросов не возникло: одинокая, бездетная, значит, всю себя будет отдавать работе и на больничных по уходу за ребёнком по три-четыре раза в год сидеть не будет. Возраст – сорок лет, на пределе возрастного ограничения, но проходит, мозги ещё возрастным склерозом не тронуты, а, следовательно, склонны к обучению, да и есть опыт работы в бухгалтерии на предприятии смежной отрасли.

На этом главбуха и начальника отдела кадров шеф отпустил, сказав, что ещё немного подумает. Карина Владимировна торжествовала, поскольку ухмылку шефа расценила как обращенную к главбуху, и была уверена, что Юлька работу получит. Ольга Ивановна успокоилась, поскольку была уверена, что пройдёт кандидатура Барчук, что её вполне устраивало. Её немного только беспокоило внимание, которое уделил шеф этому вопросу. Ещё ни разу он так долго и тщательно не копался в соискателях работы, да ещё и на декретную ставку.

В понедельник Маринка, разбирая бумаги шефа, подписанные им уже после того, как он отпустил её с работы в пятницу, обнаружила приказ на зачисление на работу в бухгалтерию на декретную ставку бухгалтера-экономиста Бахрушиной Олеси Глебовны.

5

Сказать, что Олеся обрадовалась, когда ей позвонили из Никкарта и пригласили выйти на работу, это не сказать ничего! И дело было даже не в том, что она пропадала без работы – в конце концов, осталась бы работать в Сбербанке, а в том, что самооценка с каждым отрицательным результатом падала и падала всё ниже, приближаясь к нулю. А тут такая удача! Прошло уже больше недели с момента, как она проходила последнее собеседование в Никкарте, и звонка оттуда уже не ждала, по опыту зная, что или звонят на следующий день, или не звонят вообще.

И Олеся заторопилась домой, чтобы до ухода Вареньки в ночную смену успеть обсудить с ней кардинальные изменения в их жизни, связанные с работой Олеси в Никкарте. Они уже целый год обе искали другую работу, но из суеверных соображений, чтобы не спугнуть удачу, заранее не планировали, как они будут жить дальше, когда им или одной из них удастся-таки схватить эту капризную птицу за хвост.

С Варенькой и её дочкой Катенькой Олеся познакомилась, когда искала жильцов во вторую комнату своей двухкомнатной квартиры. А квартиру эту она получила благодаря своему второму замужеству…

Четыре года первого замужества, три года жизни в разрыве с мужем и последовавшее затем вдовство, примирили Олесю с бабьим одиночеством. Она уже перестала мечтать о любви, а на то, чтобы родить ребёнка для себя не понятно от кого, никак не решалась. А годы между тем тикали, тикали… Вот уже тридцать. А вот и тридцать три. Неужели? Ах, как быстро…

За это время жизнь вокруг сильно изменилась. Ушли в небытие талоны и пустые полки магазинов. Накоплений, за которые раньше можно было купить «Запорожец», пусть и подержанный, теперь хватало только на приобретение трех глазированных творожных сырков. Но, зато, они теперь продавались во всех молочных магазинах Оренбурга, а не только в кондитерской на улице Горького в Москве. Ну, ничего, советский народ крепкий, хоть и с сердечными приступами, пережили и это. Так же, как пережили и катаклизмы гораздо более крупные: ГКЧП, распад СССР, развал КПСС, производство кастрюль на заводах, выпускавших раньше снаряды для танков…

Постепенно в жизнь простого обывателя возвращались логика и смысл. Народ встряхнулся, оделся, обулся и пошагал дальше. А вместе с ним и Олеся с родителями. Им ещё повезло: их завод металлоконструкций худо-бедно перемог годы лихолетья, так что жили они трудно, но не голодали. А потом, как-то незаметно, даже жирком обросли.

Перед своим тридцатипятилетием Олеся решила устроить себе праздник. Россиянам подарили десятидневные новогодние каникулы, и народ тратил неожиданно свалившиеся выходные кто как мог. Кто беспробудно пил. Кто занимался домашними делами, отложенными в дальний ящик из-за отсутствия времени их сделать, или элементарной лени. Кто с радостью проводил время с семьёй или занимался спортом. Кто был побогаче – срочно приобрели вмиг подорожавшие путевки и рванули в так счастливо свалившийся на голову отпуск. А Олеся решила подарить себе Москву.

Она не строила конкретных планов, так, наметила некоторые точки, которые не могла пропустить: Красная площадь, Оружейная палата и Алмазный фонд, Арбат, Третьяковская галерея… И правильно сделала, что не стала составлять жёсткий маршрут, потому что он всё равно бы полетел в тартарары.

Поезд из Оренбурга прибыл на Казанский вокзал столицы, Олеся спустилась в метро и попала… во дворец. Толпы людей заполняли вестибюль станции Комсомольская кольцевая. Приезжие с чемоданами суетились, пытаясь сообразить: куда им направляться, чтобы выйти к нужному вокзалу. Углублённые в себя москвичи ловко лавировали между стопорившими движение растерявшимися гостями столицы. Сбившиеся в плотную кучку китайцы следовали за своим экскурсоводом, как утята за уткой, успевая на ходу непрерывно щёлкать фотоаппаратами. А Олеся застыла посередине станции, оглушённая не грохотом поездов и гулом толпы, а великолепием её жёлто-песочно стен с изящной лепниной вокруг мозаичных картин на полукруглом своде потолка. Её толкали, она извинялась, но уйти не могла. Рассматривала картины, пока шея не затекла.

Потом собрала волю в кулак, доехала до общежития, куда ей помог устроиться папин знакомый, бывавший в Москве, бросила вещи, купила жетончики на метро и целый день по нему каталась. Вышла всего один раз на Тверской, чтобы сходить в туалет и покушать в Макдональдсе (это тоже подсказал папин знакомый). На улице было пасмурно и слякотно, но и этого Олеся не заметила, потому что сразу натолкнулась взглядом на празднично украшенную огромную ёлку, сверкающую разноцветными огоньками гирлянд, рядом с легко узнаваемым Пушкиным. А вокруг ёлки, и на Тверском бульваре, напротив памятника поэту, и в стороны от него по Тверской улице, как сейчас называлась бывшая улица Горького (с вкусными глазированными сырками, помните?), перемигивались огоньками сказочные деревья, фонарные столбы вдоль улицы напоминали почётную стражу в красочных ливреях. Куда ни посмотри, всё сверкало, мигало, радовало взгляд и создавало праздничную атмосферу. Оренбург тоже, конечно, был украшен к Новому году, но Москва – это было что-то запредельное!

Так что в свой второй день в столице Олеся осторожно, чтобы не заблудиться, гуляла по улицам, краем глаза не упуская из виду горящую ярким красным цветом букву «М» метрополитена. Начала от Красной площади, выполнив первый пункт своей обязательной программы. Потом осмелела, начала заходить в боковые улицы, научившись вычленять из фланирующих людей москвичей, чтобы было у кого спросить дорогу. Спрашивала, в основном, у старушек, те останавливались и охотно объясняли, в отличие от людей помладше, которые или махали рукой на ходу, или ссылались на незнание, опять же, всё это даже не притормозив.

По Арбату она, конечно, тоже погуляла, не только по старому, историческому, но и по Новому. Не удержалась, зарулила в Дом книги и обалдела от обилия богатств на полках. А ведь она ещё помнила время, когда за книжку надо было сдать двадцать килограмм макулатуры, и не просто так, а ещё отстояв приличную очередь.

В Оружейную палату и Алмазный фонд не попала – билетов на все выходные уже не было. Удовлетворилась, просто погуляв по Соборной площади Кремля и поглазев на знакомые с детства по картинкам Царь-пушку и Царь-колокол. А вот в Третьяковской галерее ей повезло! Она не только попала внутрь, отстояв три часа в длиннющем хвосте очереди, но и на проходившую там выставку Казимира Малевича³. Его картины больше произвели на неё впечатление своими броскими красками, чем затронули душу. А об остальном они молчали. И заговорили с ней, только когда она попала на лекцию о творчестве художника в целом и о его работах с выставки в частности, заслуженного деятеля искусств России, Почетного академика Российской академии художеств Александра Алексеевича Бахрушина.

К.Малевич

«Одеколон «Северный»

Олеся слушала его, раскрыв рот. Картины Малевича, благодаря увлечённости этого импозантного, убелённого благородными сединами человека, раскрывались перед ней, обнажали душу художника, звенящий тонкий нерв его души. Олеся была в числе тех пятерых, кто остался в зале лектория до самого последнего вопроса. Она, конечно, вопросов не задавала. Чтобы спрашивать о чём-то, надо это «что-то» знать хоть немного. Но она так внимательно слушала, что в конце вечера Александр Алексеевич смотрел, отвечая, только на неё. И, когда предложил всем оставшимся встретиться завтра днём и погулять с ним по Москве художественной (совершенно бесплатно, между прочим), ей показалось, что приглашение прозвучало персонально для неё.

Так, в принципе, и получилось. На встречу с профессором она пришла одна. Оба от этого ничуть не расстроились, только вначале Олесе было немного неловко. А потом она обо всём забыла.

На мартовские выходные они снова встретились в Москве, а на майские праздники расписались. Спасибо родному государству за такое количество выходных и праздничных дней!

Летом Олеся перебралась к мужу в Москву и с энтузиазмом начала её изучение. А в остальное время занималась домашним хозяйством и Сашей, поскольку муж убедил Олесю работу не искать. Дети Александра Алексеевича отнеслись поначалу к молодой жене отца (они с новоявленной мачехой были почти ровесниками), да ещё и провинциалке, настороженно. Но потом, когда познакомились поближе, и увидели, как он расцвёл, какой порядок и уют царит в его ещё недавно явно холостяцкой берлоге, успокоились. Слава богу, жили каждый своей семьёй отдельно, поэтому напряга не возникало.

Резко ухудшились отношения, когда неожиданно даже для самой себя, не говоря уже о Саше, Олеся забеременела. Она долго не обращалась к гинекологу, поскольку никак не могла связать своё недомогание с беременностью: ей – 37, менструальный цикл, видимо, из-за длительного отсутствия сексуальной жизни, не чёткий, мужу – 63.

Саша надулся, как будто она его в чём-то обманула. Если бы не поздний срок, наверное, настаивал бы на аборте. Олеся обиделась. И что за мужчины ей всё время попадаются?! Эгоисты махровые! Она прекрасно помнила, каким недовольным был Сергей, когда узнал о ребёнке. И тот, и другой были бы счастливы, только если бы Олеся была в их полном единоличном распоряжении!

Дети Саши вообще смотрели на неё волками. После их приватных разговоров с отцом, он становился ещё смурнее. Олеся всерьёз задумывалась о возвращении к родителям. Очень переживала, что нервотрёпка в семье губительно скажется на малыше. Но, не смотря на всё, была безмерно, безгранично счастлива!

Но вернуться в Оренбург она не успела. Саша заболел. Врачи ничего конкретного не говорили, настаивали на операции, во время которой обещали уточнить диагноз. А после операции собрали родственников и сообщили о раке прямой кишки последней, четвертой стадии с многочисленными метастазами в неоперабельных местах.

И дальше всё закрутилось в какой-то фантасмагорической пляске. Её бесконечный токсикоз, выхаживание мужа после операции, потом роды и бессонные ночи около сына, сыночка, Антошки. В круговерти дел Олеся даже не заметила, что дети мужа исчезли, изредка радуя отца телефонными звонками. Но это ей было даже на руку – в доме установилась более спокойная атмосфера. Саша, конечно, не помогал ей с Антошкой, но она на это и не рассчитывала. Спасибо, что хоть за собой старался ухаживать сам. Он, вообще, вёл себя очень мужественно. Однажды только сказал: «Я понимаю, как тебе трудно. Спасибо тебе за всё!» Олеся потом проплакала полночи, зарываясь лицом в подушку, чтобы не разбудить сына и забывшегося неспокойным сном мужа.

Когда Саше становилось чуточку лучше, в Олесе возрождалась шальная надежда, что произойдёт чудо, и он поправится. Но потом ему опять неизменно становилось хуже, и надежда разбивалась вдребезги. Последние полгода Саша жил от укола до укола, их Олеся делала ему сама. Не дожив четырёх дней до своего шестидесятисемилетия, Саша ушёл из жизни, и Олеся осталась одна с трёхлетним малышом на руках.

После поминок на сороковой день, Алексей и Вика, дети Саши, усадили вдову на кухне и чётко изложили ей свою позицию: из отцовской квартиры она должна убраться и подписать документы, что ни она, ни её сын не претендуют и никогда не будут претендовать на наследство Александра Алексеевича Бахрушина. В противном случае грозились затаскать её по судам, в которых ей вряд ли что обломится: её московской прописке всего шесть лет, в завещании о ней ни слова, да и кто отец ребёнка вопрос открытый. Олеся представила себе весь этот ужас и согласилась на двухкомнатную квартиру и некую сумму подъёмных, которые наследники пообещали в случае её согласия.

На детей Саши Олеся зла не держала – кто она, действительно, такая, чтобы претендовать на то, что было нажито до неё? И на Сашу Олеся не обижалась, что не упомянул в завещании. Она была уверена, что он просто не успел, не до того было. А то, что не рад был появлению ребёнка, тоже понятно: давно жил один, в тишине и спокойствии, женился в надежде на ухоженную старость, а тут – детский плач, суета, жена, вместо него, всё внимание сыну уделяет. Да Саша и с внуками не очень часто общался… Только за Антошку всё равно было обидно. Но, чего уж тут! Саша и так подарил ей слишком много счастья: свою любовь, Москву, сына! И даже теперь, уже однозначно её собственная двушка, появилась у неё благодаря нему!

Олеся здраво рассудила, что им с сыном пока вполне хватит одной комнаты. Вторую она может сдать кому-нибудь и на это существовать, пока не найдёт работу, а отступные Сашиных детей положить на детский вклад для обеспечения Антошкиного будущего. Так она и поступила. Только с жильцами произошёл облом. Ну, не смогла она отказать Вареньке с Катенькой, оказавшихся в похожей с ней ситуации. Так же, как не смогла потом брать с них арендную плату, зная, сколько зарабатывает Варенька.

А знала она это потому, что работали они вместе. Варенька и устроила Олесю в отделение кассового пересчёта Сбербанка. Они работали по ночам в разные смены: ночь работаешь, два дня дома. Таким образом, получалось, что дети всегда были присмотрены, и больничные брать было не нужно.

Жили дружно, как сёстры. Через пару месяцев Олеся наотрез отказалась брать с Вареньки арендную плату. Та посопротивлялась, но, в итоге, согласилась. Только настояла, чтобы коммуналку они делили пополам, а то Олеся хотела и её разделить в соответствии с размерами комнат (она с Антошей жила в большой, а Варенька с дочкой в маленькой, восьмиметровой).

И всё было нормально, но очень уж обоим тяжело давались ночные смены. И так-то работа была не из лёгких: приходилось таскать тяжёлые мешки с деньгами, от двенадцатичасового общения с купюрами кожа рук стала похожа на наждачную бумагу, никакие крема не помогали. Не редкие недостачи приходилось покрывать из своего кармана, размазывая недостающую сумму на всю смену, если не получалось найти ошибку, из-за которой приходилось задерживаться на работе. И двенадцать часов смены перерастали в четырнадцать, а то и больше. А тут ещё и не естественный график жизни! И они постановили искать новую работу. Дети подросли, Антошке – семь, скоро в школу, Катеньке – шесть, но она ни в чём не отставала от своего названного брата (занимались-то вместе), так что можно было отдать их в первый класс одновременно.

Олеся была уверена, что Вареньке найти работу будет проще – всё-таки она была младше на целых семнадцать лет. Когда потенциальные работодатели слышали возраст Олеси – 45, они, в лучшем случае, говорили, что выглядит она гораздо моложе своих лет, а в остальных – что они подумают и перезвонят. И не перезванивали.

И вот, наконец-то, именно Олесе улыбнулась удача! Головной офис огромного никелиевого концерна. Ну, и пусть, что ставка декретная. Она будет так вкалывать, что они сами станут уговаривать её остаться на постоянную работу. И никаким теням прошлого она не позволит разрушить будущее её и её сына!

³ – Казимир Северинович Малевич – российский и советский художник-авангардист польского происхождения, педагог, теоретик искусства, философ. Основоположник супрематизма – одного из крупнейших направлений абстракционизма (из Википедии)

6. Октябрь

Кирилл вышел на работу в прекрасном настроении. Во-первых, отпуск удался во всех отношениях. Он и со всеми намеченными делами справился, и по стране поездил. Да что там говорить, солнышко и почти летнее тепло Португалии вместо слякоти и хмари октября в Москве – одно это уже оправдывало поездку. Во-вторых, с бизнесом за время его отсутствия никаких проблем не возникло (он всегда «держал руку на пульсе»). В-третьих, можно уже было начать игру в «укрощение строптивой» с Олесей.

Во время отпуска Кирилл о ней почти не вспоминал. Поездка в Португалию сразу задумывалась, как полуделовая, полуотдыхательная. Он ещё в Москве нашёл и переводчика, и индивидуального гида в одном лице – звали её Офелия⁴. Сначала обратил внимание на имя, ещё подумал тогда: «Как бы мне не захотелось придушить её в конце!»⁵.

Но девушка оказалась, действительно, полезным и ценным приобретением. То, что она красавица, Кирилл разглядел ещё по фотографии на сайте «Туристер.ру», где её нашел. По резюме понял, что она подходит на обе ипостаси. А когда списался с ней по электронной почте и договорился обо всём комплексе услуг и их цене, окончательно убедился в своей правоте.

И Офелия не подвела. Она споро переводила на переговорах с Slipstream Resources Investments Pty Ltd⁶, не забывая при этом очаровательно улыбаться, чем, несомненно, внесла дополнительный вклад в их успех.

И с ролью экскурсовода справилась блестяще. Кирилл не выдвигал ей каких-то особых требований. Попросил показать ему её самые любимые места и познакомить с местной кухней, желательно без пафоса. Это уже потом, когда у них закрутился жаркий роман, они проводили вечера в престижных ресторанах и по-южному знойных клубах. Кстати, кухня, особенно рыбные блюда, были прекрасны, что в забегаловках, где обедали только местные жители, что в ресторанах, где восседали толстосумы.

Но наутро, какой бы страстной ни была ночь, Офелия превращалась в профессионального гида, и без устали таскала Кирилла по Португалии: от Лиссабона на юге до Батальи на северы страны. Они облазили половину из шести знаменитых замков Синтры⁷. Офелия готова была показать их все, но Кирилл взмолился и попросил пощады: у него и так уже кружилась голова от их великолепия.

Монсеррат был похож на дворец из арабских сказок «Тысячи и одной ночи». Как снаружи, так и внутри, весь он был украшен изящной восточной вязью белоснежных кружев. В огромном парке, расположенном у его подножия, произрастало огромное количество деревьев, кустарников, растений и цветов из всех климатических зон: тропики, пустыня, Австралия… Стволы вековых деревьев можно было обхватить, только встав в хоровод из человек десяти. Было совершенно непонятно, как полый внутри ствол мог удерживать огромную шапку своей кроны, состоящей из многочисленных искривлённых ветвей, толщиной с обычное дерево, и огромным количеством листьев!

В Пене Кирилл ощутил себя в шахматном королевстве, в котором побывала Алиса⁸, будучи в Зазеркалье. Не только башни замка, но и все его стены были украшены зубчиками. Создавалось впечатление нагромождения гигантских шахматных фигур. Со стен замка, расположенного на вершине горы, открывались потрясающие виды. На одной из соседних вершин прекрасно были видны развалины замка Капуцинов (Кирилл поставил его себе в зачёт, как будто побывал там лично). Парк Пены, если бы не оборудованные дорожки, производил впечатление дикого леса.

Дворец Кинта Регалейра был построен в совершенно другом стиле: его высокие узкие башенки все были устремлены в небеса. И красив он был скорее снаружи, чем внутри. Хотя, и внутренние интерьеры нашли, чем удивить: очень уж были хороши резные деревянные потолки, в каждой комнате со своим узором. Но самым удивительным оказалась система подземных ходов, спуститься в которую можно было в двух противоположных уголках сада. Один спуск прятался за ручейком, перейти который можно было по раскиданным тут и там плоским камням, а полукруглый свод входа прятался за густой растительностью и водопадом. А второй представлял собой глубокий колодец со спиральным спуском. Но, поскольку было ещё несколько колодцев-обманок, то найти его было не просто, даже имея на руках карту. Представляете, как обидно было топать обратно наверх, когда вход заканчивался тупиком?

А вот разрекламированный мыс Cabo de Roca, пусть и является самой западной точкой Европы, всё же был не так красив, как побережье Назаре⁹, с его длинными песчаными пляжами и гигантскими волнами, высотой до тридцати метров, которые с силой обрушиваются на пляжи вдоль всего скалистого побережья города.

И, конечно, не могли они обойти вниманием сам Лиссабон, с его красными крышами над лабиринтом узких улочек, создающих неповторимый узор, когда смотришь на него сверху со смотровой площадки лифтового подъёмника Санта Жушта. С огромной площадью Коммерции, выходящей прямо на берег реки Тежу, её размах не уместился даже на панорамный снимок. С её многочисленными соборами, интерьеры которых то поражали богатством украшений, то были похожи на бомбоубежища. С её мостовыми, с выложенными черной и белой галькой рисунками, узор которых не повторялся. По крайней мере, им с Офелией ни разу одинаковый не попался во время прогулок.

В последний перед возвращением Кирилла в Россию вечер, Офелия затащила его в маленький семейный ресторанчик с морской кухней, где хозяева к тому же, накормив многочисленных гостей, зажатых за крошечными столиками, устроили концерт народной музыки в стиле фаду¹⁰

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.