Семен Злотников
Последний апокриф. Роман-стёб

Маме

Если по сути – этот так называемый роман никакого отношения к так называемой литературе не имеет.

И к так называемой жизни – почти…

Он немного похож на роман.

И немного – на жизнь.

Он похож на роман и на жизнь,

как похож на врача человек, надевший специальный халат:

он и как бы похож – но и как бы постольку-поcкольку;

лишь постольку похож – поскольку он тоже в халате…

До появления телевизора в доме мерещилась жизнь.

И писались романы – они отражали жизнь.

И чем хуже бывала жизнь – тем лучше романы.

Боже, какие были романы!

Нынче жизни почти не осталось – так, мелькание телеэкрана,

сон и игра!

Хотя остаются вопросы, типа:

что мы все-таки видим:

некий сон под названием жизнь?..

то ли Некто нас грезит в Его удивительном сне под названием:

наша жизнь?..

то ли Жизнь в своем забытьи видит нас и Того, Кто нас грезит?..

И также желательно знать:

кто с кем играет:

мы сами с собой?..

мы – с Ним, Тем, который нас грезит?..

Тот, который нас грезит, играется с нами?..

или, может, Игра из лукавства, сама по себе забавляется с нами и

с Тем, который нас грезит?..

Однажды, осмелимся предположить, НЕКТО выключит свет.

И погаснут экраны;

и захлебнутся и смолкнут:

крики, вопли, стенания, стоны, проклятья, вранье,

наветы, жалобы, ворожба,

заклинанья, призывы, прочие звуки.

Мир погрузится в Тишину…

И тогда, поскучав день-другой, телезритель смирится с потерей,

и, удобно устроившись в кресле (на мягком ковре, на диване, на

пуфике, можно в кровати),

при свечах, попивая пивко (при желании водку с рассолом, портвейн

или прочие пойла),

полистает, возможно, с приятностью – «Последний апокриф»…

1.

Однажды в Москве…

…У помпезного входа в Казино, светящегося всеми цветами радуги, с винтовками наперевес стояли два бравых румянощеких красноармейца времен гражданской войны 1919 года, в грязных обмотках вместо сапог, в защитных засаленных галифе, в гимнастерках с ярко вышитым изображением доллара на груди возле сердца.

Тут же лениво прохаживались два бритоголовых гиганта в черных костюмах, накрахмаленных манишках, при бабочках, с пулеметами через плечо, с металлоискателями в руках.

К сказочному подъезду подкатывали автомобили типа "Мерседес", "Крайслер", "Порше", "БМВ", из которых на свет и являлись достаточно сильные мира сего.

Гиганты почтительно кланялись в пояс гостям, после чего уже подобострастно щекотали их металлоискателями…

2.

…Внутри Казино теснился народ, мягко и неназойливо звучала музыка ретро.

Кто-то у стойки бара попивал коктейль, кто-то насиловал игровые автоматы, кто-то пытал счастья в рулетку.

Двое, афророссиянин с синими васильковыми глазами и белесыми бровями и белокурая красавица, сражались за карточным столом с лысым Джорджем по кличке Кудрявый (тут и там у него с затылка свисали негустые пепельные локоны!), одетым, как все служители этого Казино, в кричаще оранжевый костюм с ядовито-желтым жабо и бабочкой цвета пожухшей охры…

3.

…Джордж Капутикян по праву считался лучшим крупье Москвы (а может, России!).

За Россию, впрочем, ручаться не станем: Россия большая – намного больше, чем можно вообразить!

Джордж вообще никогда не проигрывал.

Он не проигрывал даже для виду.

На мраморной колоннаде над его головой висела табличка, на которой заглавными золотыми буквами было начертано предупреждение:

"ДЖОРДЖ НИКОГДА НЕ ПРОИГРЫВАЕТ".

И тем не менее, он притягивал игроков, подобно магниту.

Возле него и вокруг всегда толпились любопытные…

4.

… – Кудрявый, еще! – приказал афророссиянин на чистейшем русском языке, смачно прихлебывая черный элитный виски из дымчато-серебристого бокала.

– Плизз!– выразился с присвистом Джордж и протянул посетителю еще карту.

– Еще! – сухо потребовал Негр.

– Ванюшка, кончай! – было затянула Белокурая.

– Все равно я его победю. – только еще упрямей насупился Ванюшка и потными, черными, нетерпеливо дрожащими пальцами расстегнул три верхних пуговички белоснежной косоворотки.

– Отмойся сперва, – зло и бестактно посоветовала Белокурая черному от рождения человеку.

На что тот нахмурил белесые брови, сузил синие очи и грязно, по-иностранному выразился: "фак ю!"

– Может статься, что ваша подруга права, – как бы мягко и как бы неназойливо заметил крупье.

– Я всегда права, Джордж, – блеснув озорными глазенками, подтвердила прелестница, – даже когда не права!

– Сгинь, – сдержанно и по-хорошему посоветовал афророссиянин.

– Или чо тогда? – с вызовом поинтересовалась Белокурая.

– А вот увидишь тогда – чо! – неопределенно, но достаточно красноречиво пообещал черный человек.

– Ой, да я же тебя любя, Вань! – нервно и неискренно засмеялась Белокурая и потянулась к нему обеими руками, чтобы обнять.

– Отвали, – опять по-хорошему посоветовал Иван.

– Ну, Кудрявый, ну, чо он выпендривается, да скажи ты ему! – пожаловалась она крупье.

– Пардон!– поднял обе руки Джордж, как бы заранее сдаваясь.

И правда, никто за нее не вступился, когда Ваня фатально и бесцеремонно схватил ее черными пальцами за белое ушко и грубо утащил прочь от стола.

– Ой-ой, Вань, да больно же, Вань! – запричитала она, следуя за ним покорно, на полусогнутых.

– Порву оба уха, как старые письма, – внятно и без пафоса пообещал афророссиянин.

– Черножёпый! – в запале, и почему-то через "ё", бросила ему в спину Белокурая.

Иван обернулся и только покачал головой.

– Твои мани, Вань, не мои! – опасливо попятилась она.

На что ей Иван ничего не ответил, а только обернулся к крупье и недвусмысленно кивнул: "еще!".

– Плизз! – растянул губы в казенной улыбке Джордж и протянул посетителю черную шестерку пик…

5.

…Между тем к Белокурой развязно приблизился хам с золотым кольцом в трехноздревом носу и спросил одним словом:

– Хочиш?

– Дышал бы ты в сторону, чмо! – почти вежливо и по-хорошему попросила она.

На что трехноздревый надул щеки и выпучил на девицу свои болотисто-блеклые, как старая плесень, глаза…

6.

… – Плизз! – Джордж, играючи, выложил карты на стол…

7.

…Наконец трехноздревый выдохнул Белокурой в лицо весь запас своих легких и нагло осклабился.

– Чмо, гляди, я кусаюсь! – угрожающе прищурившись, предупредила она.

На что чмо, явно испытывая судьбу, в очередной раз раздул свои жирные щеки…

8.

…Черный Иван между тем, ухмыляясь, достал из заднего кармана штанин пухлую пачку долларов, небрежно швырнул их на игральный стол, инкрустированный золотыми брызгами шампанского, и лениво отхлебнул виски из бокала.

– Баксы, пожалуйте в кассу, плизз! – вежливо попросил Джордж, лениво перетасовывая карточную колоду.

– Какая разница, фрэнд? – удивился Иван.

– Большая, мой смуглый друг! – подчеркнуто вежливо и по-русски ответил Джордж.

Долго не думая, афророссиянин протянул деньги стоящему рядом ротозею-альбиносу с маленькими вдавленными зелеными глазками и странно скрученными, наподобье рулета, конопатыми ушами.

– Что ли, на все? – наивно поинтересовался тот.

– Ну возьми себе, что ли, хаф! – усмехнулся Иван.

– Не понял… – не сразу и честно признался зевака, забавно помаргивая щеточками белесых ресниц.

– Хаф – это хаф, половина, чувак, в переводе с миссисипского! – объяснили ему из толпы.

– Я подумал, ты фак предлагаешь… – с облегчением пробормотал белый как лунь зевака.

– Еще чего захотел! – рассмеялся Иван, подтолкнув альбиноса ногой под зад в направлении кассы, за фишками…

9.

…И опять трехноздревый дыхнул Белокурой в лицо.

– Ох, чмо, пожалеешь! – в последний раз по-хорошему предупредила она.

На что хам поморщился и ухмыльнулся…

10.

… – Кудрявый, куда? – хмуро поинтересовался Иван, заметив, как Джордж вдруг нетерпеливым жестом подозвал своего молодого коллегу-сменщика.

– В приют для философа, с вашего позволения! – с легкой иронией отрапортовал Джордж.

– Не забудь, воротись, фрэнд! – пригрозил ему Ваня.

– Ворочусь, не забуду! – торжественно пообещал Джордж…

11.

…Все, кто в эту минуту находились в Казино, сначала услышали страшный девичий вопль и следом – ужасный мужской рев.

Понятно, на вопли сбежался народ.

Лик юной тигрицы алел свежей кровью, на грязном полу сиротливо валялся трехноздревый огрызок, тут же, подле, корчился в муках чмо…

12.

…Закрывшись на ключ в белокаменном туалете и мурлыча под нос армянскую народную песню "Утки летят", крупье неторопливо достал из тайника в унитазе колоду "тузов" и колоду "десяток" и аккуратно рассовал карты по бесчисленным потайным карманам в рукавах и внутри атласного пиджака.

Наконец он внимательно посмотрелся в зеркало.

Неожиданно Джордж растянул рот в ослепительной белозубой улыбке (обязательное упражнение из каждодневного тренинга любого профессионального крупье!), оглядел себя в профиль, после чего извлек изо рта протезы и тщательно прополоскал под журчащей струей воды.

И опять посмотрел на себя и сам себе улыбнулся беззубым ртом…

13.

…Возвратившись в зал, Джордж с изумлением обнаружил валяющиеся повсюду (на полу, на игральных столах, на диванах, на креслах, на стойках бара и даже на люстрах!) растерзанные тела мужчин и женщин.

Отвратительно пахло порохом.

Густой сиреневый дым ел глаза.

Похоже, в живых не осталось никого…

Крупье (всякого повидавший на своем веку!) не то чтобы перепугался – но смутился.

– Эй, кто-нибудь! – позвал он негромко.

Поскольку на зов никто не откликнулся, повторил:

– Черт побери, наконец, кто-нибудь!

Прислушавшись, он уловил чей-то свистящий стон.

Высоко поднимая ноги и стараясь, по возможности, огибать лужи крови (хотя они были повсюду!), крупье поспешил в направлении звука и скоро увидел на полу афророссиянина, прошитого пулями, как сито, и определенно умирающего.

Что-то, впрочем, из последних сил удерживало его на этом бережку жизни.

– Стреляли, а я и не слышал, – сокрушенно посетовал Джордж, опускаясь на колени возле несчастного.

Черный Иван попытался что-то произнести – но только и выдавил из себя нечленораздельный хрип.

Внезапно в его васильковых глазах отразились боль и отчаяние, а интересное лицо исказила гримаса невыразимого страдания.

– Как вы себя чувствуете? – участливо поинтересовался Джордж (хотя прекрасно видел, каково тому!).

– Чувствую! – скорбно простонал афророссиянин, и на белый пиджак, исполосованный автоматными очередями, из уголков губ пролилась алая кровь.

– И так это все некстати! – печально посетовал Джордж.

– Были планы, подумай, не завершил! – пожаловался умирающий.

– Наши дети за нас завершат то, что мы не успели – если успеют! – как мог, успокоил его крупье.

Издалека донесся пронзительный вой милицейской сирены, или скорой медицинской помощи, или еще какого-то вестника, возвещающего о неминуемом приближении конца света.

Кривясь и морщась от боли, смертельно раненный достал из-за пазухи змеиное яйцо и протянул Джорджу.

– Будешь в Иерусалиме – отдашь… – слабо пробормотал он непослушными губами.

– Вам еще самому пригодится, – мягко отвел его руку Джордж.

– Моя последняя воля, мужик! – прохрипел черный Ваня и с неожиданной силой притянул нашего героя ближе к обагренным кровью губам и что-то ему прошептал, от чего складки морщин на лбу непобедимого крупье натянулись, черты лица заострились, а глаза округлились.

По всему было видно, что черный человек сообщил Джорджу информацию, от которой того кинуло в холод, а потом – в жар!

Вой сирен между тем становился все ближе.

– Помилуйте, я не справлюсь! – взмолился Джордж.

Ваня молчал.

– Кому рассказать – никто не поверит! – воскликнул крупье, с удивлением разглядывая змеиное яйцо.

Ваня по-прежнему молчал.

Было видно, как в нем истончалась жизнь.

Можно представить тот ужас, что он осязал перед неизбежным концом, не говоря уже о той невыносимой боли в израненных членах, которую он испытывал.

Бедняга захлебывался в собственной крови!

– Не обмани, фрэнд! – отчаянно сопротивляясь смерти, попросил он со слезами на глазах.

– Я постараюсь, конечно… – неуверенно пробормотал Джордж (о, если бы он хотя бы догадывался о миллионной доли грядущих последствий данного им обещания!).

– Найду на том свете, понял? – внезапно окреп и пригрозил афророссиянин.

– Каким образом? – удивился крупье.

Но на этот, последний вопрос черный человек уже не ответил…

14.

…Сирены выли все ближе.

Наконец Джордж опомнился и пробормотал: "Ну и ну"…

Времени для размышлений, похоже, не оставалось.

В карманах покойника он обнаружил: английские фунты, японские иены, американские доллары, евровалюту, российские рубли и китайские юани.

Крупные купюры крупье уверенно рассовал по карманам, а мелкими – не раздумывая, пренебрег.

Массивную золотую цепь он с черной Ивановой шеи (тоже, особо не размышляя!) перевесил на свою, белую.

Но едва открыл пухлый паспорт на имя Ивана Хайло-Мариассе, как покойный немедленно вернулся к жизни и грозно потребовал: "Ксиву положь на место!"

– Оф корс! – тут же категорически согласился Джордж и вернул паспорт владельцу.

– Так-то лучше, а то куда я без паспорта? – осклабился Ваня нездешней, а уже той, потусторонней улыбкой.

– Ну и ну… – в который раз пробормотал Джордж и, переступая и перепрыгивая через тела уже бывших людей, рванул к мужскому туалету со всей прытью, на какую только был способен…

15.

Из жития Джорджа…

…Джордж Араратович Капутикян, или просто Джордж, по кличке Кудрявый, как уже было замечено, полный, рыхлый мужчина появился на свет в Иерусалиме, в армянском квартале старого города.

Его предки пришли на Святое Место давно: пятьсот или тысячу лет назад.

Он любил вспоминать, что родился в рубашке и детство провел в любящем окружении мудрого папаши-пройдохи Арарата, ласковой и прекрасной, как озеро Севан в далекой Армении, мамаши Лэваны, веселого и беспечного дядюшки Азнавура, плаксивой и скуповатой тетушки Девдуван и других обитателей старого Иерусалима.

С его слов, он взрослел в отчем доме и все у него было хорошо, а когда пришло время, то неторопливо собрал свои нехитрые пожитки в старый чемодан крокодиловой кожи, испросил благословения дорогих родителей да и отправился за счастьем в вожделенную Армению (все пятьсот или тысячу лет армяне старого Иерусалима свято верили, что на родине предков их непременно ожидают удача и любовь!).

Разумеется, в силу природной скромности и прочих сопутствующих моменту обстоятельств, Джордж мог рассказывать все, что угодно – нам, однако, известно, что его поспешному отъезду из Вечного Города предшествовало почти невероятное событие, которому, в свою очередь, предшествовали события…

Впрочем, по порядку.

Так получилось, что Джордж, пребывая в совсем еще нежном возрасте, пристрастился к азартным играм.

Например, игрой в кости он овладел года в два!

Тогда же, фактически в те же два года, он, не слезая с горшка, лихо переигрывал жирных менял с арабского рынка в шиш-беш (тоже, к слову, игра, и тоже восточного происхождения!).

В три года он уже резался в карты, как бравый гусар (но, в отличие от гусаров, наш маленький герой никогда не проигрывал!).

В неполных четыре он вышел на шахматный поединок с известным в церковных кругах того времени отцом-настоятелем эфиопского храма Можежей Камоху…

…Тут мы только слегка нарушим плавное течение нашего правдивого повествования и заметим, что Можеже Камоху в шахматах не знал себе равных!

Все еще помнили, как у Можеже в гостях побывал сам Хосе Рауль Касабланка (в сутане монаха, под страшным секретом, проездом из Аргентины в Бангкок, с заездом в Иерусалим)!

Так вот, этот самый Камоху сражался с Хосе одной левой – правой он ковырялся в носу!

Все еще помнили, как, проиграв, Касабланка запил и не поехал в Бангкок…

…Итак, продолжаем, безвестный мальчонка по имени Джордж побил именитого старца Можеже всухую, со счетом: 3:0 (в итоге бедняга-монах пал духом, ушел в сторожа, сбежал в мусульманство и удавился!).

Тут всем стало ясно, что Джордж не так прост…

Однако, поскольку любой в старом Иерусалиме хорошо понимал, что честной игры в природе по определению не существует – постольку, собственно, никто и не сомневался, что мальчик мухлюет.

Что мальчик мухлюет, впрочем, мало кого волновало – все только пытались понять, как это ему удается.

К примеру, он карты видел насквозь!

Выкидывал кости на стол с максимальным фантастическим результатом!

Или за доли секунды он менял все фигуры на шахматной доске (понятно, фигуры противника – не свои!)!

Короче, обжуливал всех без разбору, за что однажды едва не поплатился жизнью…

Вот мы и подошли к событиям, кардинально изменившим, казалось, налаженную судьбу юного шарлатана.

Как-то однажды всеми известный шейх по имени Хусни Муд-Аг в сопровождении трехсот тридцати трех жен и шестисот шестидесяти шести евнухов, скучая и ковыряясь в зубах, бродил вдоль крепостной стены старого города.

Отяжелевшее послеполуденное солнце лениво закатывалось за мельницу Монтифиори.

Жара почти спала.

В небе парили орлы.

Местный и пришлый люд весело кучковался вокруг пятачка у Яффских ворот, где наш юный герой, по обыкновению, обжуливал очередного искателя приключений.

Обычно любая толпа перед шейхом расступалась, а тут на него даже дети не обращали внимания.

Простояв с полчаса в изумлении, Муд-Аг не удержался и решительно направился к юноше.

– Кидай! – раздраженно выкрикнул он, безобразно рыгнув.

– Мы тут как бы на бабки кидаем, великий шейх, – падая ниц, почтительно простонал папаша Арарат (он всегда находился поблизости к сыну, чтобы того не обидели, не дай бог, а также следил за порядком, выкрикивал ставки, жульничал на кассе – в общем, руководил процессом!).

– О чем это он? – растерянно поинтересовался шейх у главного евнуха.

– В переводе со староармянского, – витиевато пояснил кастрат, в совершенстве владевший всеми известными и неизвестными языками и наречиями (за что и был кастрирован!), – кидаем на бабки буквально означает: играем на деньги.

– Корыстный, однако, какой! – одобрительно пробормотал Муд-Аг.

Ласковый иерусалимский вечер для шейха в итоге оказался неласковым: очень скоро он проиграл все деньги, какие имел, жен и наложниц, евнухов и верблюдов, наконец, шатры и дворцы.

Муд-Аг до того заигрался, что хотел уже было заложить свою голову (последнее, собственно, что у него оставалось!).

– Да на что, сам подумай, мне твоя глупая голова! – устало воскликнул добряк Арарат, презрительно сплюнув на слабо освещенную ущербной луной каменную мостовую.

Не описать канители, свалившейся на Капутикянов одновременно с деньгами, драгоценностями, верблюдами, шейхскими женами и евнухами (тема другого романа!).

Муд-Аг же, оправившись от потрясения, с войском своего двоюродного брата Ага-Муда осадил по всему периметру армянский квартал и срочно потребовал головы "маленького негодяя".

Армяне, однако, своих выдавать не привыкли и соврали (ложь во спасение – не ложь!), будто бы "маленький негодяй" испарился.

Пока они юлили и врали, наш юный герой достиг порта в Яффо, скоренько пристроился юнгой на корабль, плывущий на родину предков, в благословенную Армению…

16.

Однако, вернемся в Москву…

…Тут к помпезному входу Казино одновременно лихо подкатили тринадцать полицейских машин, из которых повыпрыгивали бравые сотрудники правоохранительных органов в масках, с собаками и с воплями "сдавайся, кто может!", устремились внутрь игорного дома…

17.

…Между тем Джордж через узкое окошко туалета выбрался на пожарную лестницу, по которой скоренько добрался до крыши, где он разулся и трижды поплевал на каучуковые рифленые подошвы новеньких ботинок.

Снова обувшись, Джордж внимательно огляделся по сторонам и, не заметив ничего подозрительного, стал, пригнувшись, пробираться в направлении крыши соседнего дома.

У бетонного парапета он опустился на четвереньки и еще раз огляделся: там, внизу, уже толпился народ и с истеричным воем прибывали кареты «скорой помощи».

На четвереньках же он дополз до слухового окна, отогнул в разные стороны пять ржавых прутьев, кое-как протиснулся сквозь образовавшуюся щель на чердак и вскоре уже, непринужденно насвистывая, сбежал по лестнице и смешался с толпой…

18.

…Когда бойцы и собаки с лаем и воплями ворвались внутрь Казино, там уже царил вечный покой.

Двое с немецкой овчаркой на длинном поводке, не задерживаясь, устремились по направлению к мужскому туалету.

Жуткая псина, оскалившись, брызжа слюной, яростно лаяла и неудержимо рвалась по свежему следу.

Дюжие бойцы вдвоем еле удерживали злющую тварь.

Выбив ногами окно туалета, они выбрались наружу и стали спускаться по пожарной лестнице.

Пес же, как чувствовал, рвался наверх.

– Молоток, Пиночет! – похвалили зверюгу бойцы.

На крыше, однако, там, где Джордж поплевал на подошвы, Пиночет затоптался на месте и беспомощно заскулил – совсем, как щенок.

В сердцах бойцы стали бить Пиночета ногами…

19.

…Джордж, ссутулившись в углу на заднем сидении такси, близоруко разглядывал змеиное яйцо, покрытое мягкой кожистой оболочкой (похожие экземпляры ему на каждом шагу попадались в горах Иудеи!).

Он также припомнил, что папаша Арарат глотал их по утрам сырыми.

Вспомнив папашу, Джордж автоматом взгрустнул по мамаше и родительскому гнезду, из которого выпал еще птенцом…

Машина медленно продвигалась в дорожных пробках.

Приятная музыка по радио неожиданно прервалась экстренным сообщением: "Час назад, как сообщалось, совершено нападение на Казино "Новый путь". Навсегда погибли, по меньшей мере, сто пятьдесят или триста человек, раненых нет. Из кассы похищены деньги. Неизвестно сколько там было – но было достаточно. По мнению следователя, дерзкое нападение совершила небезызвестная мафиозная группировка, конкурирующая за сферы влияния на рынке азартных игр. В интересах следствия, естественно, подробности не разглашаются. Слушайте дальше вашу легкую музыку".

– Жизнь – копейка! – ковыряя в носу, глубокомысленно заметил прыщавый таксист.

– Цент – если в долларовом эквиваленте! – попытался пошутить крупье.

– Сраная, дешевая копейка в базарный день! – не откликнулся на юмор прыщ, опустил ветровое стекло и смачно харкнул на проползающий мимо шоколадного цвета лимузин типа "Бентли", стоимостью в чертову прорву рублей!

"Отделаться от яйца, к чертовой матери, – лихорадочно между тем соображал Джордж, – и позабыть про черного человека с глазами, как васильки, и заодно – про кошмар в Казино! В конце-то концов, – подумал он, – одной кровавой разборкой больше, другой…"

Тут же, впрочем, в его памяти всплыло последнее завещание покойного, при одном воспоминании о котором внутри все похолодело.

"Такоедоверить первому встречному и поперечному!" – содрогнулся и возмутился Джордж, восстанавливая в памяти страшное предсмертное поручение таинственного незнакомца.

Параллельно же он, может, в тысячный раз восхитился неукротимостью и непобедимостью человечьей натуры: сам человек фактически отправлялся в последний путь – но, однако, натура его не сдавалась!

Сам Иван мог устать и смириться, отчаяться и сдаться – но натура его упрямо и до последнего вздоха сражалась за свое, вожделенное и дорогое!

"Вот, наконец-то, исчерпывающий ответ дарвинистам!– подумал вдруг Джордж, прослезясь. – Набор молекул, именуемых человеком, разумеется, конечен – и только натура бессмертна!"

По старой тюремной привычке он растроганно высморкался в рукав.

"Натура – дурра!" – еще, кстати, вспомнил он древнюю армянскую мудрость.

… – Ну-ну, поживали на свете сто пятьдесят–триста паршивых людишек, – услышал Джордж голос шофера, – и где же они?

Похоже, прыщавый таксист копал глубоко и по сути.

– На этом свете живало и поболе, чем триста–сто пятьдесят…– пробормотал Джордж, обратив внимание на новенький, черный, с розовыми разводами джип "Мерседес–ХМ", прозванный в народе за наглую продолговатость формы хреном моржовым.

Джордж резко откинулся на продавленную спинку потасканного городского такси, зажмурился и ощутил биение сердца.

За ним явно следили.

"Что делать и как быть?" – сумбурно и весело (на удивление весело и сумбурно!) пронеслось у него в мозгу.

Нечаянно Джордж почесал змеиным яйцом за макушкой, у левой заушины – и немедленно потерял представление о реальности – будто из времени выпал!

Придя же в себя, он обнаружил рядом с собой на заднем сидении Ивана, афророссиянина – целого и невредимого.

– Звал? – спросил неожиданный гость.

– Вроде нет… – растерянно пробормотал крупье.

– Извини, – усмехнулся Иван, погрозив Джорджу пальцем, и вытек черным желе через щель в окне.

– …А теперь ты ответь, куда все девается? – донесся до Джорджа вопрос на миллион английских фунтов.

– Ничто никуда не девается! – уверенно ответил Джордж и протянул водителю деньги.

– А вот мне все равно интересно: гденаходится никуда? – настойчиво интересовался прыщавый.

– Никуда, полагаю, находится нигде! – усмехнулся Джордж, дружелюбно похлопав водителя по плечу, полез из машины прочь и, не озираясь и не оглядываясь, заторопился в метро…

20.

…И тут же из черного джипа с затемненными окнами вылезла примитивного вида бабища с белоснежным гусем в базарной кошелке.

Размашисто перекрестившись, она вразвалку отправилась следом за Джорджем…

21.

В то же время, в далеком Китае…

…Между тем на другом конце света, в далеком Китае, в горной провинции Тянь-Шань, на снежной вершине, овеваемой дикими ветрами, возле огромного валуна, босиком, на одной ноге, раскинув руки, стоял Иннокентий, по прозвищу Ю (Иннокентий, собственно, русский аналог китайского имени Ю – так что имя и прозвище, можно сказать, совпадали!).

Другая его нога привычно покоилась на нешироких, но будто литых из крутого металла плечах.

Глаза Иннокентия были закрыты, он медитировал.

Далеко вверху сияло холодное солнце, далеко внизу, под ним – проплывали стада облаков.

Еще ниже виднелся монастырь, казавшийся игрушечным с высоты.

А еще ниже – парил одинокий орел.

На тонких, красиво изогнутых бровях медитирующего серебрилась льдинками роса, в то время как с его плеч к небу вздымался горячий пар.

В этом мире покоя, красоты и безмолвия, казалось, существовали только два живых существа – Иннокентий да горный орел…

Наконец наш герой открыл глаза и плавно опустил ногу на скользкую твердь скалы.

Все десять пальцев он собрал в кулаки и набрал в грудь разреженного воздуха; затем неторопливо выдохнул и снова вдохнул; и снова расслабил кулаки и еще крепче стиснул (хотя куда уже крепче!); после чего внимательнейшим образом примерился к гранитному валуну и со страшным воплем поразил оный лбом – от чего скальный гигант распался надвое, как спелый арбуз от быстрого и точного удара ножом.

Ю задумчиво сковырнул со лба налипшую гранитную крошку и – кажется, в который раз! – проследил траекторию полета орла.

Наконец он поднял бойцовскую куртку и небрежно накинул ее на плечи, достал с груди складной образок на веревочке и раскрыл – на него с молчаливым укором смотрели жена и дочь, двух с половиной лет.

Фотография вдруг ожила, и ребенок воскликнул: "Ну, ты, папаня, даешь!"

Женщина только неодобрительно скривила свои пухлые, жирно напомаженные губы.

Он молча, с особым чувством прижал медальон к губам и закрыл глаза…

22.

…Легко оттолкнувшись от скользкого края скалы, Иннокентий перелетел на соседний утес, спрятанный под облаками, метрах в двадцати пяти.

Оттолкнулся еще – и перелетел еще раз.

Так он летал со скалы на скалу, пока не приземлился возле массивных каменных ворот горного монастыря.

Никто эти ворота не охранял, и они, как всегда, были открыты.

Но прежде чем войти, Ю-Иннокентий встал на колени и торжественно поклонился кому-то невидимому – после чего, на четвереньках же, не спеша пополз в монастырь…

23.

…В монастырском дворе, на пухленьком коврике мирно сидел, скрестив ножки, крошечный старичок по имени Чан Кай Ши.

Поигрывая четками, мудрец с наслаждением припадал к самопальному косячку с наркотической травкой типа гашиш.

Рядом, в клетке из ивовых прутьев попрыгивал попугай по кличке Конфуций.

Иннокентий на брюхе подполз к мудрецу и застыл.

– Ю! – торжественно объявил попугай (сейчас и далее их разговор неспешно потянется в синхронном переводе с подлинного древнекитайского языка!).

– Чего тебе, Ю? – по старой китайской привычке не сразу спросил старичок.

– Учитель, могу я спросить? – прошептал Иннокентий, тоже не сразу.

Ши долго молчал (как воды в рот набрал!).

– Пусть спросит! – не выдержал попугай.

– Валяй, – равнодушно кивнул Чан Кай Ши.

– Я видел сон. – помолчав, сказал Иннокентий.

– Он видел сон! – повторил вслед за ним попугай.

– В общем, сон… – Иннокентий смешался и замолчал.

– Сегодня какой день недели? – зачем-то поинтересовался старый Ши.

Иннокентий, подумав, ответил:

– Другой!

Они помолчали.

– Сон сбудется, – наконец пообещал Чан Кай Ши.

И еще помолчали.

– Мне снилось, как будто я старый матрац, – начал Ю. – и какие-то люди меня выбивали от пыли, трясли, потрошили, латали и штопали.

– Продолжай! – кивнул ему старый Чан Кай и припал к косячку.

– На мне, точнее сказать, на матраце, – живо вспоминал Иннокентий, – вповалку лежали 600 тысяч миллиардов людей – и всем было место.

Они помолчали.

Они помолчали еще.

И еще помолчали они.

Изо рта, глаз, ушей и ноздрей мудреца повалил вязкий дым.

Этим дымом накрыло пространство окрест.

Иннокентий уже с трудом различал старика.

Наконец он услышал ответ:

– От судьбы не уйдешь!

– Не уйду – в каком смысле? – осмелился он уточнить.

– В переносно-прямом! – объяснил попугай.

Чан Кай Ши промолчал.

Впрочем, все же сказал:

– Возвращайся в мир!

– Он оттуда явился! – напомнил Конфуций.

На что Чан Кай Ши ничего не ответил.

Но, впрочем, ответил, хотя и не сразу, и всего одним словом:

– Яйцо!

Кто знал Чан Кай Ши – также знал, что он зря не скажет.

Пустяшное, в общем, словцо "яйцо" – из уст мудреца прозвучало, как гимн, откровение и приказ.

Иннокентий, не зная, что думать, молчал.

Попугай коготком почесывал перья за хохолком.

Ночь над ними простерла звездную длань.

Вой горнего ветра мешался с блеяньем горных козлов.

До утренней зари попугай умолял Ши не отпускать Иннокентия в этот, по его разумению, страшный, огромный и уродливый мир.

Старец слушал Конфуция, морща лоб.

А, дослушав, сказал: "Пошел вон!" …

24.

В то же время, в Москве…

…Между тем, покинув такси, Джордж растворился в бурном потоке людей.

Где-то он промелькнул бегущим по эскалатору, а то самые разные люди одновременно видели его в разных вагонах, едущих в противоположных направлениях, или блуждающим по длинным и путаным переходам подземного города.

Понятно, он путал следы!

Но где бы крупье ни светился – там же вскоре за ним следом, вразвалку тащилась бабища с кошелкой с гусем…

25.

Про бабищу (а после вернемся в Москву!)…

…За бабищей, по прозвищу Сучье Вымя, по пятам ползла репутация наилютейшего изверга, каких рождала земля (не вполне, правда, ясно, при чем тут земля!).

Никто не видел, но все говорили, будто она, что ни день, пожирает с горчицей младенцев, детей, взрослых и стариков.

За что и зачем она их пожирает, и почему именно с горчицей, а не с кетчупом, например, – никто не мог объяснить (на все вопросы подобного типа она и сама разводила руками!).

С целью проникнуть в мотивы ее преступлений денно и нощно трудились лучшие криминальные психологи правоохранительных органов – но и они разводили руками, когда к ним обращались за разъяснениями.

О родителях Сучьего Вымени тоже практически ничего не было известно, за исключением того, что они все-таки у нее имелись (как-то же она появилась на свет!).

Ходили упорные слухи, будто она приходилась родной внучкой англоязычному серийному убийце Нику Косминскому (1911–1963 гг.) и, соответственно, значит, родной дочерью знаменитому извергу татаро-монгольского происхождения Чикатило Андрею (1936–1994 гг.), поскольку, как неожиданно выяснилось, Ник доводился Андрею папашей!

В народе о Сучьем Вымени слагали стихи, хором пели песни и сочиняли романы (в известном смысле бодрившие публику!).

Бабища нередко сама принимала скромное и неназойливое участие в презентациях очередной новой страшилки.

В наряде гуцулки, с тяжелой косой и неизменной базарной кошелкой с гусем – она оставляла приятный осадок.

Поймать Сучье Вымя с поличным не представлялось возможным – ибо, на языке криминала, она не следила!

После ее (хорошо всем известных!) оргий и трапез – улик вообще не оставалось.

Кто только за ней ни гонялся, не догонял и не арестовывал – но посадить Сучье Вымя в тюрьму так никому и не удалось: по причине отсутствия все тех же следов!

По непроверенным данным (а как такое проверить!), бабища состояла на службе у Дьявола.

Разгадка, казалось бы, – ан…

26.

Но вернемся в Москву…

…Легкомысленно напевая прелестную арию про цирюльника Фигаро, Джордж непринужденно вошел в чайную "Кофе вдвоем".

Заказав чашечку чаю с горчащим рулетом, типа "Nostalgi", он удобно устроился за столиком у окна.

По виду спокойно попивая чаек и поедая рулет, он с волнением наблюдал за подъездом высотного элитного дома напротив.

В чайную, между тем, по пути забрела Сучье Вымя с гусем, тяжело плюхнулась в кресло напротив и, заговорщицки подмигнув Джорджу, принялась гадать на ромашке: любит, не любит…

Доев, допив и смахнув крошки со стола, Джордж тоже интригующе подмигнул гусю и галантно помахал бабище рукой…

27.

…У входа в элитный высотный дом Джордж набрал код электронного замка.

В то же самое время бабища за ним наблюдала в банальный бинокль (на самом-то деле, видеокомпьютер последнего поколения, приближающий и анализирующий объект в радиусе до пятисот километров и дальше!).

Брезгливо лизнув языком наружную матрицу видеопамяти, тетка, шевеля губищами, старательно повторила секретный набор замка на двери дома напротив: 12345678910111213…

28.

…Джордж бодрой походкой продефилировал к лифту, но внутрь не вошел, а сбежал по лестнице вниз и тут же, крадучись, возвратился и осторожно выглянул из-за угла.

Вскоре же, как он и предполагал, показалась и его преследовательница с гусем.

Сунув длинный нос в приоткрытую дверь, тетка подозрительно принюхалась.

– Эге, пахнет жареным! – задумчиво пробормотала она.

На что гусь с сомнением помотал головой и отчетливо произнес: "га-га-га!"

– Не га-га-га, милый, а скажу тебе прямо – о-го-го! – усомнилась бабища, принюхиваясь еще и еще.

– Га-га-га, тебе говорят! – разозлился вдруг гусь.

– Ну-ну, сокол, будем поглядеть! – неопределенно пообещала Сучье Вымя…

29.

…Джордж дерзко выглянул из-за угла – и в два прыжка достиг желанного лифта…

30.

…Бесшумно возносясь наверх, Джордж рассеянно бормотал слова популярной армянской песенки: "Жили у бабуси два веселых гуся…"

У массивной двери он извлек из кармана тяжелую связку ключей и побренчал ими так, будто желал кого-то предупредить о своем появлении…

31.

…Поочередно оперируя разными ключами, Джордж отпер все двадцать четыре замка и, минуя прихожую, прямиком прошел в спальню, где и застукал на их брачном ложе – родную Луизу (восемнадцати лет!) с незнакомым Нарциссом (от силы пятнадцати лет!).

– Я не верю своим глазам! – крикнул Джордж жене, так и трепещущей в чужих мускулистых объятиях (неприятно его поразило и то, что она была не одета: не считать же одеждой камею на шее, с изображением жабы!)…

32.

… – Воды! – попросил слабым голосом Джордж, оседая на стул.

– Ты сегодня какой-то чужой! – тоном оскорбленной женщины воскликнула Луиза.

– Хорошо бы воды и со льдом! – повторно взмолился Джордж.

– Лед души подойдет? – пошутила Луиза.

– Срам прикрой, – мягко попросил Джордж.

– Все свои! – возмутилась Луиза, и не думая скрываться.

Он почувствовал вдруг, как сильно устал – от погони, от жизни, от смерти, и вообще.

"Уснуть и отвлечься, – устало подумал крупье, – уехать и не видеть, забыть и не помнить"…

33.

… – Она – то, что надо, папаша! – донеслось до ушей Джорджа и проникло в мозг.

Подросток стоял на кровати в чем мать родила, и в чем-то он (Джордж это с грустью отметил!) явно выигрывал, и вообще.

– Она – то, что надо кому? – пробормотал крупье, исключительно для поддержания мужского разговора…

34.

…В силу разных причин Джордж пребывал в замешательстве: Луиза ему изменила, с одной стороны, и на это ему, по логике, полагалось резко отреагировать; но, однако, с другой – она себеэто уже позволяла: не раз, не два, не три, не четыре, не пять, не шесть, не семь, и не восемь…

35.

… – Вы, собственно, кто? – вопросил с болью в голосе обманутый муж.

– Конь в пальто! – ухмыльнувшись, ответствовал юный шалун.

Убедившись, что все это миром не кончится, Джордж поймал мальчугана за орган в паху (известный источник всех бед и недоразумений на земле!) и дергал оный до тех пор, пока сам не вспотел.

На пороге возникла Луиза с хрустальным бокалом в руке.

"Юная, как заря, и прекрасная, как закат!" – невольно восхитился Джордж.

– Ай, была не была, собирай чемоданы, жена! – неожиданно выкрикнул он и медленно разжал посиневшие от напряжения пальцы.

– Какой же ты, Джордж, у меня! – кричала жена сладострастно, заваливая мужа на оскверненное ложе…

36.

…И бурным потоком реки Сладострастья Луизу и Джорджа уносило на лодке Удовольствия – все дальше наверх, к Блаженству…

37.

…В туалете Джордж осторожно выдвинул полый подоконник и аккуратно разложил по ячейкам доллары, фунты и евровалюту.

Впрочем, недолго подумав, вернул пачку евро и небрежно засунул в задний карман штанов.

– Я по тебе скучаю, любимый! – стонала Луиза за дверью.

– Не скучай, собирайся в дорогу! – рассеянно откликался Джордж, возвращая подоконник на место.

– Я страшусь разлуки с тобой! – признавалась Луиза.

– Чувства в разлуке окрепнут и станут покрепче, чем были! – успокаивал ее Джордж, сливая воду из унитаза.

Наконец, расстегнув разноцветные пуговки на сорочке с жабо, он оголил грудь и пять раз легко постучал костяшками пальцев по голове – дважды по лбу и трижды по затылку…

Вскоре же он с удовлетворением ощутил, как в нем, чуть пониже левой груди, приоткрылась укромная дверца биосейфа…

38.

Про биосейф, ноу-хау…

…Как таковой, биосейф являлся ноу-хау безрукого медвежатника Моисея по кличке Моше.

Рассказ о нем впереди, но пока же заметим, что именно он, Моше-Моисей, первым догадался для индивидуального хранения ценностей использовать биопространство – промежду двенадцатым ребром и селезенкой.

Все гениальное просто: без рук (у Моисея их не было!) он, стиснув в железных зубах самодельный нож, с согласия клиента, навсегда удалял у него тринадцатую рудиментарную пару ребер.

Из ребер же он, при помощи клея и все того же ножа, ловко мастерил биосейф, отпираемый от легкого пятиразового постукивания по голове: дважды по лбу и трижды по затылку.

Запирался тайник посредством ленивого почесывания индивидом оборотной стороны коленной чашечки левой ноги…

39.

Но вернемся в Москву…

…Только Джордж поместил яйцо в тайничок и только решил почесаться под левым коленом, как ему почудилось, будто кто-то поблизости тяжко вздохнул.

– Кто там? – нервно спросил крупье.

Он знал, что он в ванной один, и все-таки обернулся.

Никого не увидев, Джордж решил, что ему показалось.

Но только он было потянулся прикрыть тайничок – как возле него опять зашуршало.

И опять Джордж насторожился и прислушался.

Вдалеке пролетел самолет.

Дикий шмель прожужжал за окном.

За стеной у соседей гремел телевизор, кажется, передавали последние известия и, кажется, опять в этом мире происходило что-то нехорошее.

"Безумный, безумный мир!" – сокрушенно вздохнул Джордж и бессознательно вдруг перепрятал яйцо – из тайничка обратно в карман.

– Так-то лучше! – послышалось ему.

Он обернулся и обомлел: из овального зеркала… точнее, из зазеркалья… на него таращилось рыло с рогами.

– Черт меня побери…– пробормотал Джордж и внезапно завис между прошлым и будущим, нынешним и никаким.

И время спустя он не мог описать, что с ним тогда стряслось – разве что, сохранилось воспоминание о неком загадочном, интригующем и пугающем ощущении…

– Что надо? – робко поинтересовался Джордж.

– Шоколаду! – потребовал голос, звучавший с Другой Стороны…

40.

…Джордж вязал Нарцисса по рукам и ногам и попутно учил уму-разуму:

– Не домогайся дома ближнего твоего и жены ближнего твоего, а также раба его или рабыни, и вообще, того, что плохо лежит!

– Да как же не домогаться, если плохо лежит? – морщился и недоумевал мальчуган, изо всех сил цепляясь двумя руками за собственный орган в паху.

На что Джордж безапелляционно отвечал:

– Пусть лежит!

Луиза, увидев Нарцисса на полу, весело рассмеялась и доверчиво прильнула к мужниной груди.

– И куда ты меня посылаешь, любимый? – спросила она, ласково теребя пальчиками его негустые пепельные локоны, тут и там свисающие с затылка.

– В Венецию! – бросил Джордж и сам поразился тому, что сказал: минуту назад он и думать не думал ее туда посылать (но послал!)!

– Ура! – заскакала и радостно захлопала в ладоши Луиза. – Как я соскучилась по Венеции, кто бы знал!..

41.

…Памятуя обычаи предков, Луиза и Джордж решили присесть на дорожку.

Он уселся верхом на подростка, а она по-кошачьи, уютно пристроилась рядышком.

Помолчали, как водится.

Неожиданно Джордж – на него как нашло! – пошлепал подростка по попе.

– Никак ты ревнуешь, любимый? – игриво спросила Луиза.

На что он ей честно признался: "Не знаю!"

Он и сам всякий раз задавался вопросом, ревнует ли он свою восемнадцатилетнюю жену ко всем прочим мужчинам – и ответа не находил…

42.

…Зазвонил телефон.

– Хотят старого пыдора… – пробормотала Луиза, протягивая мужу телефонную трубку.

– Меня! – очень тихо откликнулся Джордж и метнулся к окну.

Внизу, у подъезда, как он и ожидал, стоял любимый народом джип "Мерседес–ХМ".

– Скажи им, что пыдора нет! – отчего-то пригнулся и с присвистом прошептал Джордж.

– Как, чтобы я солгала? – возмутилась Луиза.

– Солги, наконец! – возмутился крупье, покачав головой, и отнял у нее телефон.

– Я слухаю! – неожиданно затараторил он на жуткой смеси белорусо-чувашского с адыго-эстонским. – Шо говоритя? – отчаянно орал он в трубку. – Так пыдор, який вам нужон, в сысиднэм падэзди жывотт! – обстоятельно докладывал он. – Так у нас и хватера друхая! – отчаянно клялся Джордж кому-то на другом конце провода. – Лычно я вам нэ пыдор! – неожиданно не удержался и провизжал крупье.

На полу застонал и задергался Нарцисс.

– Яко-тако яичко, таку-растаку, я нэ панымаю! – истерично голосил Джордж, молотя изо всех сил мальчугана телефонной трубкой по голове. – Это яко же тако-растако яичко! – хохотал он, пританцовывая и выдирая из стены телефонный шнур вместе с розеткой (он и сам, спроси его в эту минуту, не сумел бы объяснить мотива безудержного веселья и отваги, до краев, казалось, наполнивших все его существо!).

И также спонтанно Джордж обнял свою юную и прекрасную жену и спросил у нее напрямик, любит ли она его.

– А як же! – не раздумывая, ответила она на приятном украинском наречии.

– Тогда поспеши! – поторопил ее Джордж.

Неожиданно у Луизы глазенки зажглись зеленым и золотым.

– А что нас там ждет? – пытливо поинтересовалась она.

– Карнавал! – мгновенно, не раздумывая, пообещал Джордж, от чего, к слову, сам остолбенел – ибо еще минуту назад он понятия не имел, что их там, в Венеции, ожидает!

– Какой карнавал? – закричала Луиза.

– Потрясающий! – он усмехнулся в усы (усмехнулся в усы – вроде штампа, крупье усов принципиально не носил!).

– А ты меня любишь? – с надеждой спросила Луиза (ведь знала, что любит, и все же спросила!).

– А як же! – ответил крупье, одаряя жену тугим кошельком.

– Мало! – не глядя, сказала жена.

– Достаточно! – строго парировал муж.

Наконец они обнялись, и тогда-то он незаметно вложил ей в ладошку яйцо…

– Зачем? – по-детски изумилась Луиза.

– Затем! – усмехнулся Джордж и сообщил ей на ушко такое, от чего она радостно завизжала и запрыгала, как маленькая сладкоежка, получившая шоколадку в награду за хорошее поведение,.

– Любимый, пообещай, что приедешь ко мне? – трогательно пролепетала очаровательная негодница (с ударением на: "любимый", "пообещай" и "приедешь ко мне"!).

– Яичко, не дай бог, не ешь! – предупредил ее Джордж, затравленно оглядываясь по сторонам.

– Тебе уже жалко яичка для меня? – немедленно обиделась и расплакалась Луиза.

– Мне для тебя…– начал Джордж и осекся (будто кто-то толкнул его в бок!). – Мне для тебя… – повторил он растерянно и умолк.

– Несчастное яичко пожалел! – оскорбленно стонала она.

– Я… – было опять начал Джордж и вдруг содрогнулся от страшной пощечины. – Я… – ему, на минуточку, сделалось не по себе!

– Что яичко – тебе, и что ты – яичку? – допытывалось Луиза.

Он же в ответ только тряс головой, строил загадочные гримасы и прикладывал палец к губам.

А тут еще к ним в дверь позвонили – три раза…

43.

…Луиза рванулась к двери – Джордж еле успел ее удержать.

– Не открывай! – сдавленным шепотом попросил он.

– Почему? – срываясь на крик, удивилась она.

– Потому! – крикнул Джордж (при всем желании он не мог ей всего объяснить, даже если бы мог!).

Звонки в дверь, между тем, следовали один за другим.

– Жди меня всякий день до вечерней зари, у черного входа во Дворец Дожей, одевайся монашкой, веди себя скромно, к гондольерам не приставай! – шепнул Джордж напоследок жене.

– Как, совсем? – испугалась она.

– Поклянись! – грозно потребовал он.

– И ты себя, миленький, береги! – попросила она на прощание, вместо клятвы.

– И ты – себя! – тоже смягчился он, растроганный ее просьбой.

– Уж поберегу… – зареванно пообещала она, хоронясь в платяном шкафу…

44.

…В квартиру звонили без перерыва.

Ухватив юного соперника за щиколотку, Джордж рывком, грубо поволок его за собой.

Понятно, подросток по ходу больно стукался головой о мебель и углы – но Джорджа, похоже, сие не сильно заботило.

– Иду, иду! – весело кричал он неведомым визитерам.

Аккуратно прислонив юношу к двери, он повернул ключ в замке, отступил в сторону и крикнул:

– Заходите, господа!

Тяжеленная входная дверь со страшным хлопком распахнулась – будто по ней произвели залп из катапульты.

Несчастного Нарцисса, как куклу с трухой, так и отшвырнуло вглубь прихожей.

И тут же в жилище ворвались двое бритоголовых в черных кожанках (Пэтро и Данила, кому интересно!) и с упоением принялись топтать юношу и уничтожать.

Дабы отвлечь бандитов от шкафа, в котором пряталась любимая женщина, Джордж незаметно выскользнул на лестничную площадку и фальцетом пропел: "Фигаро здесь, Фигаро там!"…

45.

В то же время, в Китае…

…Иннокентий, одетый точь-в-точь как китайский монах, с посохом и клеткой с Конфуцием в руках, спускался с прозрачных заоблачных высот на грешную землю.

В траве под ногами стрекотали кузнечики, над головой, пронзительно покрикивая, зигзагообразно носились пестрые пичуги, в синем небе кружили орланы, на крутых склонах гор паслись отары овец.

– Ю, ответь, куда мы идем? – спросил попугай (разговор, к слову, происходил на прекрасном русском языке, которым Конфуций также владел в совершенстве!).

– Домой! – был ответ.

– Называется, объяснил! – возмутился Конфуций.

– К себе домой, – чуть подумав, так же бесстрастно повторил Иннокентий.

– Ну, ты стал китайцем – до мозга костей! – искренне восхитился попугай.

Иннокентий молчал.

– Из китайцев – китайцем! – опять прокричал попугай.

Наконец у ручья, где из быстрой воды то и дело выпрыгивала крылатая форель (птице-рыбная особь, выведенная в Китае еще во времена Фу), странник остановился на привал.

Первым делом он натаскал гору хвороста и запалил костер.

После чего, изловчившись, поймал на лету птице-рыбу и, за неимением сковороды, стал ее поджаривать на собственных заскорузлых ладонях.

Терпения Ю-Иннокентию, по всему судя, было не занимать.

– Да больно смотреть! – закричал попугай.

Руки нашего героя дымились, но не горели – огонь их, похоже, не брал.

– Бэдная, бэдная форэль! – сокрушался Конфуций, для пущего впечатления налегая на "э" оборотное.

Наконец, когда рыбьи бока подрумянились, Иннокентий присел у воды, на валуне и закрыл глаза.

– Ты бы ел уже, что ли! – не выдержал попугай.

Иннокентий, однако, смотрел на Конфуция глазами, полными слез.

– Убил, теперь плачет! – воскликнула птица с укором.

Иннокентий молчал.

Визуально, как говорится, он находился у ручья, но фактически – где-то далеко…

Поди, догадайся, что есть человек: то, что мы видим, или то, что не видим?..

Вечерело.

Неведомый клещ прокрался птице под перья и принялся сосать из нее кровь.

Сначала пернатый философ терпел, дабы не спугнуть тонкое состояние своего двуногого спутника, но потом вдруг затрясся, запрыгал и принялся рвать на себе разноцветные перья.

По-прежнему молча, разглядывая рыбу, Иннокентий пытался ответить на главный вопрос бытия: и что наша жизнь?

Конфуций, покончив с клещом, повеселел и предложил им обоим взглянуть на искомый предмет спокойно и не спеша – как, собственно, и учил мудрый Чан Кай Ши!

– Итак, мы имеем живую форель… – Конфуций тут выдержал двадцатиминутную паузу, – но и тебя мы имеем (пауза – тридцать минут!)… и тоже живого!

Иннокентий кивнул: так, наверно, сказал бы учитель!

На минуточку, благодаря попугаю, он вспомнил старого Чан Кай Ши с его интересной манерой вести философскую беседу подчеркнуто неспешно!

– Но тебе надо есть…– произнес пернатый философ, помолчав еще сорок минут, – хотя бы потому, что тебе надо есть (еще пятьдесят минут!)!

Попугай изъяснялся туманно, но смысл его слов был понятен: нельзя утверждать, что ты жив, пока ты не понял, что значит жить.

И опять Иннокентий подумал, что птица права.

– Но ближнего жрать не годится! – продолжил Конфуций, спустя еще полтора часа. – А, с другой стороны – как не жрать?..

– Душа этой рыбы со мной говорила, – тоже помолчав, с грустью признался Иннокентий.

Попугай аж подпрыгнул: "Как, жареная душа?"

– Душа – она вечна, – печально ответил человек, – даже когда она жареная!

– Однако, пассаж! – аж подпрыгнул от удовольствия попугай…

46.

…И тут же Конфуций припомнил свой давний спор с Чан Кай Ши: "Душа, – бывало говаривал дед, – она или есть, или её нет".

На что он, Конфуций, ему возражал: "Душа – она или есть, или – или…"

Он, птица, именно так и говорил, а не иначе: "или – или!"

Или могло означать что угодно:

или кто-то её, в смысле душу, похитил;

или она, к примеру, по собственной воле отправилась полетать;

или, заигравшись, сама заползла подремать под кровать;

или – вдруг спряталась в старом шкафу;

или – растворилась в бокале вина;

или – в солнечном зайчике;

или– в капле дождя…

Да мало ли!

Говоря о душе, он, птица, в отличие от человека, был осторожен.

Он мог сказать: или она есть, но никогда – или её нет…

47.

…Иннокентий молчал.

Он то ли медлил с ответом, то ли, возможно, считал спор излишним.

– Расскажи, наконец, чего тебе рыба сказала, Ю? – не выдержал попугай.

– Что она в прошлой жизни была полководцем, – наконец ответил он.

– И я в прошлых жизнях бывал, – возмутился и принялся перечислять Конфуций, – невольницей, палачом, евнухом, многодетной мамашей, министром финансов, рабом на галерах, философом, даже однажды ослом, – подчеркнул он особо, – но я никогда не сказал бы, что я несъедобен!

Иннокентий Конфуция слушал вполуха.

– Оглядись: все друг дружку едят! – продолжал попугай. – Кто не ест – тот ходит голодным!

Иннокентий как будто внимал попугаю – на деле же в эту минуту у него перед глазами, подобно реке, протекала вся его жизнь, которой всего-то случилось тридцать три года!

Неясные, противоречивые чувства томили его: действительно, очень хотелось есть, но, с другой стороны – есть воина не хотелось!

И тогда Иннокентий мысленно искренно попросил у рыбы прощения.

Тут же форель ожила, повиляла хвостом и скакнула в ручей.

– Ты и это умеешь? – воскликнул Конфуций.

Спустя мгновение, Иннокентий парил над водой с новой форелью в зубах – при этом глаза его хищно горели, а на острые камни с губ капала алая кровь.

– Ну ты китаец! – растерянно пробормотал попугай…

48.

Из жития Иннокентия…

…Не всегда Иннокентий летал и ловил форель на лету.

Еще каких-нибудь семь лет назад, до встречи с Учителем Ши, он не летал, тем более не дробил камни лбом.

Наш герой, по порядку, родился в далекой, глухой, небогатой таежной деревне Шампунь (не путать с Шампаньей во Франции, в теплой Европе!), в дружной крестьянской семье обнищавших потомственных дворян Александра и Софи.

По тайге гулял миф, что Шампунь основал первый друг и сподвижник великого Петра, сам князь Александр Данилович Меньшиков, и даже как будто успел в ней пожить пару дней; а деревню Шампунью назвал потому, что крепко скучал в ссылке без шампуня (в переводе с французского – жидкого мыла!).

Заметим, родители маленького Иннокентия были скромны и, в отличие от некоторых, мало чванились знатным происхождением.

Кажется, толком о нем и не знали.

И даже, похоже, о таковом не догадывались.

А если и догадывались, то предпочитали о том помалкивать.

Так что сложно сказать, что догадывались!

А еще по ветхой избушке, кроме Иннокентия, ползали, мал мала меньше, семнадцать детей.

Иннокентий был пятым ребенком, щуплым и хилым.

Он часто болел от простуд и нередко хандрил, особенно в зимнюю пору.

На целую тайгу была одна-единственная школа до-среднего образования, да и та находилась на значительном расстоянии – верстах в двадцати пяти–сорока.

Туда и обратно – считай, больше пятидесяти–восьмидесяти верст!

Туда и обратно, в плетеных лаптях, по метровым сугробам – простудиться, понятно, было недолго.

Достигнув семнадцати лет, с аттестатом об окончании двух классов таежной начальной школы, Иннокентий подался в Читу (почти на границе с Китаем, в холодной Сибири; Китай и Сибирь точно в Азии, а Азия – бог ее знает, где!), знаменитую своими казино, барами, пабами и роскошными женщинами.

Кто хоть раз застревал в трясине соблазнов, тот по себе знает, как трудно бывает порой из нее выбираться.

Иннокентий, по счастью, в трясину не полез – спасли природная скромность, суровое таежное воспитание и все такое.

Но зато он без лишних проблем поступил в третий класс, за год с небольшим экстерном сдал на «отлично» все экзамены и получил отличный аттестат о среднем образовании.

Еще за два года он лихо промахнул Местную Естественную Академию.

Еще через год с блеском защитил докторскую диссертацию по теме "Путаные Пустоты".

Согласно его теоретическим выкладкам, тот самый Пустой Мир, который мы все привыкли считать зеркальным отражением нашего Полного Мира, на деле является Полным, тот же наш Мир, про который мы думали, будто он Полный – именно он-то как раз оказывался зеркальным и, значит, Пустым.

Взволновался научный мир не на шутку: еще бы, такое открытие!

От него никто не скрывал, что он новый Коперник с карьерой Эйнштейна и зарплатой Билла Гейтса – по меньшей мере.

И вдруг…

Вот ирония, вот загадка, вот насмешка Судьбы и Судьба!..

49.

Про Иннокентия, собственно, и про Аленушку…

…Однажды, в студеную зимнюю пору, себе на беду Иннокентий увидел Аленушку – красивую, статную, медноволосую, зеленоглазую и пухлогубую.

На момент их знакомства Алена как раз пребывала на последнем месяце беременности.

Их никто не знакомил, случилось само: она, одна-одинешенька, стояла на обжигающем ветру, посреди заснеженной улицы, у фонарного столба, и билась головкой об столб.

Иннокентий в ту пору шел мимо.

Понятно, его (еще юного и неопытного!) до глубины души взволновало нестандартное поведение молодой женщины.

Он тут же, невольно и с болью, отметил про себя, что бедняжка одна на морозе, без шубы, без шапки, босая, с распущенными волосами, и слезы ручьем у нее из глаз, и сами глаза перемазаны тушью.

Он просто не мог пройти мимо (и не прошел!) и только спросил, чем он ей может помочь, если может.

– Женитесь на мне! – в отчаянии, заломив руки, воскликнула Алёнушка.

Ну, он и женился!

От столба они прямиком отправились в ЗАГС, а оттуда – помчались в роддом, потому что ее уже мучили схватки.

В такси, пока ехали, женщина, истекая водами, призналась Иннокентию в том, что была несмышленой, и что достаточно сильно и страстно влюбилась в проезжего полковника, и что Илья – имя полковника! – подло ее соблазнил, после чего и оставил одну в интересном положении, и что жизнь без Ильи для нее потеряла резон!

– Но теперь и отныне, – ласково добавила она, успокоенно положив головку ему на грудь, у нее этот самый резон появился (тут она догадалась спросить Иннокентия, как его зовут!).

Иннокентий, понятно, назвался, она же его попросила ее с ребенком одну не бросать…

(Забегая вперед, мы заметим, что Иннокентий Алену не бросал – совсем даже наоборот, это его однажды безжалостно вышвырнули с тринадцатого этажа, как нашкодившего кота!)

Итак, через пару каких-то часов Алена благополучно разрешилась от бремени.

Увидев младенца, она застонала: копия полковника!

Иннокентий, как мог, ее утешал, и сам плакал от чувств.

Девочку назвали Софи (в честь его мамы!)…

Семейная жизнь его поглотила – он даже забросил науку: скоренько устроился грузчиком в супермаркет, в колбасный отдел, где Аленушка работала младшей фасовщицей.

Поутру, взявшись крепко за руки, чтобы не потеряться, они шли в супермаркет, а после работы, обнявшись, возвращались к своей обожаемой малютке Софи.

Обычно по вечерам, наигравшись, они купали ее в четыре руки в железном корыте и пели на два голоса русские народные песни.

И долго потом еще, до рассвета, резались в "дурака", грызли орешки и наизусть цитировали одуряющие песни царя Соломона.

Этот сладкий сон, именуемый жизнью, длился целых три года.

Или, точнее, – всего-то три года!

Пока к ним однажды не постучался…

50.

А в Москве, в то же время…

…В ночи разносился тяжелый топот погони.

Казалось, что он сотрясает элитное здание.

Сверху на землю сыпались стекла и штукатурка.

У черного джипа стояла бабища с гусем.

Из подъезда, хромая, выбежал Джордж.

Затравленно озираясь, прихрамывая, он скоренько юркнул в маленький скверик, где и залез под ближайшую свежевыкрашенную скамейку.

Он молча себе приказал не дышать, и не дышал.

Разве что сердца предательский стук его выдавал…

И тут прибежали двое бритоголовых в черных кожанках – Пэтро и Данила.

Потоптавшись на месте, они понеслись – один направо, другой налево.

– Он там, идиоты! – завизжала бабища.

"Га-га-га!" – из кошелки сварливо прогакал гусь…

51.

…Пока Пэтро и Данила безуспешно носились по скверу в поисках Джорджа, Сучье Вымя выпустила из кошелки на землю гуся и гуськом двинулась за ним следом.

Гусь вперевалку, настороженно поковылял по аллее и вскоре уже остановился у ближайшей свежевыкрашенной скамейки и победительно загагакал.

– Мадам, я бы вас попросил… – вежливо попросил Джордж, выбираясь на свет.

– Ты еще будешь меня просить, – ласково пообещала она.

– От всего, что пахнет мужчиной, мадам, меня мутит и воротит! – признался ей Джордж.

– А – женщиной если? – с робкой надеждой поинтересовалась она.

Джордж томно закрыл глаза и воскликнул:

– О, зовущий, манящий и пьянящий дух женщины!

– И также ядрёный! – расправляя грудь, добавила тетка.

– Интересно, – опомнился Джордж, – кстати, какого рода ваш гусь?

– Хорошего! – процедила сквозь зубы бабища.

Последнее, что запомнил крупье, – ее летящий сапог и осколки на небе от новой луны…

52.

…Бездыханного Джорджа бандиты закинули в джип.

Его ноги безвольно свисали наружу.

Опричник Пэтро хотел было их обломать, но потом передумал.

Бабища лично уселась за руль.

Джип, визжа тормозами, сокрылся в ночи…

53.

…На ступенях подъезда элитного дома возникла Луиза с безвольно на ней повисшим подростком.

Она была в модном плаще, зеленой газовой косынке, голубых очках, в руке держала миниатюрный чемодан цвета бордо.

– Тебя, кажись, Костиком кличут? – оглядываясь по сторонам, рассеянно поинтересовалась она и смачно поцеловала подростка в разбитые губы.

Тот от боли – аж вскрикнул!

– Да я же любя, Константин! – засмеялась она, роняя несчастного Нарцисса на каменные ступени (впрочем, опять оглянулась!).

– В Венецию очень хочется… – вдруг признался подросток.

– Вспоминай меня иногда по утрам, вечерам и ночам! – попросила она, льня губами к его губам.

И опять он вскрикнул от боли, она же – опять рассмеялась и, подхватив чемодан, с разбегу запрыгнула в пробегающий мимо синий троллейбус…

54.

…Спустя время Луиза уже проходила тщательный таможенный досмотр в столичном аэропорту.

Плешивый, безбровый, бесцветный, безрадостный, долговязый и тощий таможенник в ранге младшего офицера в двадцать четвертый раз бестолково потрошил ее маленький чемодан цвета бордо.

Он, похоже, чего-то упорно искал.

Он и сам не знал, чего он искал – но искал!

Уже и по радио объявили: "Всё, наконец-то заканчивается посадка на рейс Москва – Венеция!" – а он все не оставлял поиска.

Луиза, зевая, прижалась тыльной стороной своего правого бедра – к тыльной же стороне левого бедра офицера.

– Говорят, посадка заканчивается, – как бы походя, заметила она.

Офицер, на минуточку, сделался красным, как рак после варки.

Не поднимая головы, он чего-то промямлил, типа: без нас не улетят.

Понятно, он был не в себе: в кои-то веки женщина (и какая!) прижалась к нему, вдруг, бедром (и каким!)!

– А разве вы тоже летите? – как бы вскользь, поинтересовалась Луиза.

– Вообще-то, я при исполнении, – не поднимая стыдливых глаз, признался таможенник.

– Жаль, – разочарованно вздохнула Луиза, – а то я уже размечталась, как мы побалдеем в Венеции!

Служитель таможни поднял на нее глаза цвета собачьей блевотины и недоверчиво переспросил: "Мы?"

– А ты, что ли, не рад, дурачок? – удивилась она.

– Рад! – коротко доложил младший офицер, запирая таможню…

55.

…Полет до Венеции проходил в разреженном пространстве, на высоте десять тысяч метров.

Под самолетом проплывали стада кучерявых облаков.

Моль, Дрянь и Изменник Родины, как ласково обозвала Луиза бывшего таможенника, крепко держал ее за руку.

Он так ее, бедный, держал – как будто боялся ее потерять!

Она же, перекрывая вопли моторов, орала ему на ухо всякие ласковые слова усыпляющего свойства.

Офицер под сурдинку размяк и уснул.

Тут-то она и достала с груди медальон в виде жабы из перламутра (подарок Отца!) и негромко скомандовала:

– Фас!

Жаба вмиг ожила и скоренько перескочила с Луизы на Моль и вонзила в него свой язык формы штопора для открывания пробок (откуда у жабы язык формы штопора – точно загадка!).

Удар пришелся точь-в-точь по сонной артерии.

Моль с жизнью расстался – даже не пикнул.

Облизнувшись, Луиза жадно припала губами к артерии бедного таможенника…

56.

Из жития Луизы, неверной суженой Джорджа…

…Юная и прелестная жена Джорджа родилась в 1321 году на Юге Франции, в местечке Памье, что по соседству с Тулузой.

И по прошествии лет и столетий Луиза любила вспоминать ни с чем не сравнимый покой и уют материнского чрева и поистине ослепляющую резь в глазах при появлении на свет.

Между тем, в душном и мрачном каземате святой инквизиции света, по определению, быть не могло – так что правильнее говорить, что одна из величайших колдуний всех времен и народов явилась однажды миру в слабом мерцании фитилька, едва тлеющего в топленом сале зверски забитой свиньи.

И, конечно же, она никогда не забывала самых первых слов, которыми встретил ее этот наш мир: сожечь эту ведьму!

(Возможно, впрямую сие к нашему повествованию и не относится, но года не проходило, чтобы Луиза в день своего рождения не навестила в аду обладателя того ледяного голоса, коим было произнесено "сожечь эту ведьму!" – папу Иоанна ХХII, и самолично бы не подкинула дровишек в вечный костер, на котором тот жутко горел!)

Луизу растила грязная шлюха Мадлен, которой младенца подкинули на рассвете.

После, под пыткой Мадлен признавалась:

– Только я, значит, поутру отправилась с кринкой за молоком, и только я, значит, приотворила входную, скрипучую дверь, как сразу за пыльным порогом и обнаружила кроху!

У нее у самой, с дикими воплями припоминала она, было сорок своих детей от сорока проходимцев (по любому, получалось, Луиза была сорок первым ребенком!).

– Но тогда поутру, – визжала старая шлюха, обутая в испанский сапожок, – я подумала, мол, один черт, где сорок – там сорок один!

(К слову, по тем временам за одно упоминание черта полагался костер – однако сожжение Мадлен почему-то заменили жизнью.

Сам папа Иоанн ХХII сформулировал приговор, дословно: "Казнить еретичку медленным угасанием путем бездарного доживания!"

Самые бывалые члены суда были шокированы изощренной жесткостью папиного решения!)

Крошка-ведьма, уместно сказать, росла в тесноте, но зато не в обиде.

Обижаться она не умела, а когда было надо – сама обижала.

В три года Луиза выглядела на восемнадцать, так что Мадлен со спокойной душой отвела ее на Панель.

Панель в Памье, в те еще времена, располагалась у старой мельницы дядюшки Ришелье (предка и прямого родственника того самого знаменитого Ришелье!).

Это спустя пятьсот лет, то ли в 1798-м году, или в 1801-м, свидетельства расходятся, Панель передислоцировали к западной стене городской ратуши, а тогда, в преддверии Эпохи Возрождения, там, по традиции, кучковались картежники, кидалы, карманники, мелкие аферисты, пропойцы и курильщики опиума, да потная, обглоданная вшами солдатня, промышляющая войной.

Понятно, им всем после ратных трудов хотелось чего-то еще – мягкого и податливого!

И все мы желаем чего-то еще – вот что нас губит и украшает!..

На Панели все знали Мадлен, и Мадлен, естественно, знала всех вместе и каждого в отдельности.

И вообще, она, стоит заметить, пользовалась тут непререкаемым авторитетом.

Так что в смысле протекции Луиза могла не волноваться: начинала она не с нуля и все были хорошо осведомлены, чья она и откуда.

Ей не пришлось бороться за место под солнцем – оно ей, фактически было обеспечено: место, клиентура, фирменный знак (сердечко, пронзенное множеством стрел, которым Мадлен одарила приемную дочь!).

Родную свою биомамашу Кураж, выражаясь по-современному, Луиза, естественно, помнить не могла: несчастную женщину подло стащили за волосы с родильного одра и тут же сожгли на костре, под ликующее улюлюканье быдла.

С папашей зато она познакомилась позже, и там же, на той же Панели.

Однажды он к ней подошел и представился…

57.

…Впрочем, чтобы быть точным, прохожий и не представлялся, но грязно прошамкал беззубым, безгубым ртом:

– Что ли, пройдемте, дочурка!

От придурка несносно несло подземельем, помойкой, пороком и тихой тоской.

Луиза в ответ окатила прохожего взглядом, полным презрения, впрочем, отметив, что он: не рослый, не ладный, не мощный, не стильный, не молодой и не старый, недобрый, незлой, бездарный, бесцветный – он, то есть, вообще никакой!

Первое чувство – обманчиво!

Второе – хотя и приближает нас к истине, но тоже не гарантирует!..

То же самое можно сказать и про третье, четвертое, пятое и шестое чувства (при условии, что таковые существуют!).

При встречах с чертями – особенно…

Луиза надменно зевнула и отвернулась.

– Валите, папаша, а то позову сутенера, – спокойно процедила она сквозь зубы.

– Возлюбленная дочь! – послышался голос, щекочущий мозг.

Она в изумлении обернулась и увидела перед собой рослого, ладного, сильного, стильного, молодого и старого одновременно, яркого, милого во всех отношениях и удивительного мужчину.

– Папаша! – успела воскликнуть путана и грохнулась лбом на Панель.

Очнулась Луиза на льдине, в объятиях жуткой козлиной рожи (тут папаша уже не прикидывался и не фантазировал образы, но имел вид натуральный и отвратительный!).

Заметив ее удивленный взгляд, Он объяснил, что у Него, как назло, не оказалось льда под рукой – приложить к шишке на лбу! – вот Он и перенес ее в мгновение ока в Антарктиду.

Над южным материком висела тихая полярная ночь, но на льдине было светло, как днем.

В низком небе кричали чайки, тут и там деловито хлопотали пингвины, в дальней проруби резво плескались касатки.

Башка от ушиба раскалывалась пополам, но Луизе, тем не менее, было весело и не страшно.

Как ни странно, ее бодрило предчувствие, что первый, ученический этап ее нескончаемой жизни закончился и теперь открывался другой – еще Черт знает, какой!

– Ну, здравствуй! – ласково вымолвил Сатана, также известный еще под тысячью имен, типа: Дьявол, Антихрист, Князь Тьмы, Люцифер, Змеюка Поганый – все перечислить жизни не хватит…

Не вполне понятно, как Черт заслужил свои прозвища – понятно, что заслужил!

Зло изменчиво: сколько имен – столько ликов!

– Вот, в кои-то веки вспомнил про дочку! – тут же его упрекнула Луиза с обидой в голосе.

– Кого-кого, а тебя Я не забывал! – ласково теребя лукавые локоны ее золотистых волос, с улыбкой признался Антихрист.

– Я даже не знаю, как мне Тебя называть! – воскликнула ведьма.

– Как хочешь зови, только в печь не сажай, – отшутился Змеюка Поганый.

– Ах, папаша! – тут же забыв про обиды, с чувством прокричала Луиза и покрепче прильнула к пышущей жаром отцовской груди.

Ей было легко и покойно, голова уже не болела, и даже огромная шишка на лбу рассосалась и спала.

– Все-таки мы, черти, бесконечно сентиментальны! – не смог не признать Князь Тьмы.

Вскоре, спустя мгновение, они благополучно перенеслись в Венецию, на просторную площадь Сан-Марко, где в лучах заходящего солнца покормили отборным овсом голубей и, мило обнявшись, как нежно влюбленные, случайно забрели поужинать в харчевню старого Хряка, знаменитую своими рагу из недобитых ворон, отварными кротами и маринованными лягушками.

Нет нужды говорить, что Черт прикинулся дворянином, а Луиза представилась аристократкой.

И держалась она в ту минуту – словно только и делала от рождения, что ела с фарфора, пила из хрустальных бокалов, спала на перине, играла на арфе да в куклы.

Там же, за трапезой Дьявол поведал маленькой ведьме свою, в общем-то, поразмыслить, невеселую историю…

58.

В общем-то, невеселая история…

– …А началось все с того… – наконец, старый черт приступил к своей исповеди.

– Да знаю, – легкомысленно перебила Его Луиза, аппетитно обсасывая воронью лапку. – В начале Бог сотворил небо и землю, земля же была безвидна и пуста, и тьма нависала над бездною, и Дух Божий носился над водою.

– Откуда все эти сведения? – удивился Князь Тьмы.

– С Панели, от попика, папа! – смешливо покаялась дочь, обнажив стройный ряд жемчужных зубов.

– Он при этом присутствовал, он не сказал? – нахмурился Черт.

– Он сказал, так написано, черт его знает! – опять засмеялась Луиза.

– Я с твоим попиком разберусь, – помолчав, хмуро пообещал Змеюка Поганый.

– Он мне задолжал десять франков! – тут же настучала на попика Луиза.

Дьявол щелкнул двумя кастаньетами – и в ту же секунду к ним на стол подали саксонскую супницу с кипящим пойлом, кишащим змейками с острова Бали, и отчаянно среди них барахтающимся служителем церкви.

– Еще один Лаокоон к нашему столу! – саркастически усмехнулся Черт, с брезгливым видом протирая салфеткой столовое серебро.

– Пусть вернет десять франков! – заныла Луиза.

– Верни! – приказал повелитель Зла.

– Я очень бедный! – пробулькал священнослужитель из дымящихся недр злокачественной жижи.

– Налицо лжесвидетельство, похоть, разврат, мздоимство, обман! – мрачно констатировал Антихрист.

– Импотенция! – присовокупила ведьма.

Змеи густо опутали бедного попика.

На лице у него отразилось страдание.

Священнослужитель горчил – должно быть, грешил!..

Над Сан-Марко взошла золотая луна, во дворцах зажгли свечи, с моря пахнуло прохладой и стало легче дышать.

Покуда Луиза приканчивала десерт (безупречную копию шоколадной Венеции – с церквами, дворцами, каналами, текущими птичьим молоком!), Черт безрадостно ковырялся в щербатых, прогнивших, подернутых тиной и плесенью зубах.

– Признаюсь, – приступил, наконец, Он к своему невеселому повествованию, – что я был рожден не от прилива нежности и любви, и не от гордой гармонии, и даже, представь, не в результате взрыва похоти.

– Интересно, а как же еще? – удивилась Луиза, обаятельно поморгав глазенками (цвета болотной трясины начала апреля!).

– А вот как … – вздохнул Сатана и поведал ей всё!

Он, действительно, ей рассказал всё как было на самом деле, в хронологической последовательности, ничего особенно не придумывая, с соблюдением стиля, не жалея эпитетов, почти не злоупотребляя крепкими словечками, не сгущая событий, но и не преуменьшая их значения.

Сатанинская повесть изобиловала событиями и подтекстом и длилась лет триста или пятьсот.

Над Сан-Марко менялись времена года и погодные условия – шли косые дожди, выли влажные ветры, горели холодные луны и ярко светило солнце.

Реки времени, утекающего в небытие, показались Луизе мгновением – так ее захватила родительская сага.

Нет нужды говорить, что во всей этой сваре семейной между Отцом и Дядей по имени Бог, она всем сердцем была целиком на стороне Отца: какой-то там еще Бог пребывал далеко, а папаша – пускай жутковатый – сидел возле нее, понятный и близкий, униженный и оскорбленный.

– Я в своем сердце надеюсь, что ты на моей стороне? – сощурив пустые глазницы, ласково поинтересовался Сатана (Он как будто читал ее мысли!).

– О чем разговор! – возмутилась Луиза.

Сатана ухмыльнулся и легонько пошлепал ее по хорошенькой пухлой мордашке, которая от Его шлепков сделалась еще краше.

– Признаюсь, Я с детства лелеял, чтобы ты, плоть от Моего Духа, была на Моей стороне! – сказал Он и, как бы шутя, ненароком продемонстрировал ей огромные, сверкающие белизной, горы великолепных клыков.

– Понимаю… – на минуточку скукожившись, пробормотала маленькая ведьма…

59.

…И ни черта-то понятно ей не было!

Для нее "плоть – от Духа" (!) звучало, примерно, как: поросенок – отвизга (!), а процесс оплодотворения высоким Духом косной Материи, о котором ее проинформировал вечный папаша, напомнил дурацкие забавы памьенских пастухов, пытавшихся на спор скрестить злющего наваррского быка с добрейшей альбареллской ланью!

Удивила Луизу и легкость, с которой Он бросил про пять миллиардов годочков (на слух прозвучало: не как пять миллиардов длиннющих лет, а – как жалкий пяток миллиардов годочков!).

Что еще ее поразило: то, что родитель всё, или почти всё, знал наперед…

Сие означало, что существовал некий План, и что ведьма была в этот Планвписана, как слово в строку.

Но сие означало и то, что: всё, что было и будет – совсем неслучайно, адаже нарочно!..

60.

…Но сейчас на Сан-Марко, в неге лучей заходящего солнца Луизе совсем не хотелось въезжать в Бесконечность: того гляди, въедешь – а как еще выедешь!

– Короче, папаша, чего надо делать? – спросила она, лениво зевая и сладко потягиваясь.

– Да смотаться в Москву! – молвил Князь Тьмы (как бы так, невзначай!).

– В Москву?! – возвращаясь в 14-й век, простонала Луиза. – Как в Москву (сама мысль о поездке в Москву в самый разгар татаро-монгольского ига – казалась нелепой!)?

– Не дрейфь, – успокоил ее Сатана…

61.

…Как оказалось, папаша всего-то ее попросил охмурить в Москве (образца 21-го века, по счастью, а не 14-го!) некоего крупье по имени Джордж Капутикян, и добыть из-под него яйцо.

Луиза, понятно, кивнула: мало чего тогда понимая – она, тем не менее, тут поняла, что папаша зря не попросит!

"Тоже еще работенка, – скулила она про себя, – охмурять старого армянина!"

– Ну, заметано, что ли? – ласково полюбопытствовал Черт.

– Ладно! – вздохнув, промямлила ведьма (у нее сама мысль о семейной жизни вызывала смешанное чувство отвращения и тоски!)…

62.

…Царские звезды над вечной Венецией поблекли!

…– Я буду тебя дожидаться – во-он там! – Сатана простер длань и неопределенно пошевелил изуродованными солями пальцами. – В общем, там…– повторил Он лениво, – у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, за колченогим столом, у фонтана.

Автоматом она обратила взор в указанном направлении.

– Пока не ищи, де Билл еще не родился! – со скукой заметил Черт.

Занималась заря.

Гугукали голуби.

Летучие рыбки резвились в канавах.

Кричали чайки.

Квакали лягушки.

– Мы наш, мы новый мир построим, кто был ничем, то станет всем! – про себя как бы пробормотал Сатана.

– Зачем? – улыбнулась наивно Луиза.

– Затем! – без улыбки ответил Князь Тьмы.

Папашин революцьонный настрой показался ей странным: она ничего не хотела менять – ни в себе, ни вокруг.

Но признаться в сомнениях не отважилась.

– Многого лучше не понимать! – авторитетно заметил Бес (опять он читал ее мысли!). – А то вдруг такое поймешь!..

Вот это напутствие Черта ведьма выучила наизусть, как стихи, и повторяла, как молитву, по утрам, проснувшись, и вечером, перед сном – при том она всегда вспоминала доброе лицо злого отца и его неглупую мудрость: многого, дочка, лучше не понимать!..

63.

…И вот, спустя семьсот лет после той знаменательной встречи в Памье, Отец-Сатана, в нарушение протокола, самолично встречал ведьму-дочь со змеиным яйцом на груди, в приморском аэропорту Тревизо (а не у крайней аркады Новых Прокураций, в таверне хромого де Билла, как обещал, за колченогим столом!) – так Ему не терпелось поскорее получить то, за чем Он ее посылал…

64.

Но вернемся, однако, в Китай, к Иннокентию…

…Иннокентий, пригнувшись, под натиском встречного песчаного ветра, упорно преодолевал страшную пустыню Гоби.

Уши, глаза, ноздри и рот залепил песок, каждый шаг доставался ценой невероятных усилий – но он шел, однако, и шел, преодолевая трудности.

Была, впрочем, минута, когда он не выдержал и заглянул в образок.

"Папаня, держись!" – попросила дочурка (тонкий ее голосок потонул в вое ветра!).

"Чтоб ты пропал!" – простонала Аленушка (и ее крик затерялся в зыбучих песках!).

Иннокентий вернул образок на грудь и продолжил путь…

65.

И еще, не забыть, из жития Иннокентия…

…Итак, сладкий сон, именуемый жизнью с Аленушкой, длился для Иннокентия целых три года.

Или, точнее – всего-то три года!

По истечении этого срока он открыл дверь на грубый стук генерал-лейтенанта МВД (тот, понятно, стучал – потому что звонок не работал!).

Наконец Иннокентий столкнулся лицом с этим рылом.

Наконец он увидел воочию человека, кинувшего несчастную Алёнушку на ветру, у столба, посреди заснеженной улицы.

Наконец он представил, как вдруг объяснит человеку в лицо – как тот был неправ!

– Любимый! – надрывно, из-за спины Иннокентия проголосила Аленушка.

– Я! – тонким и мерзким фальцетом откликнулся генерал-лейтенант.

При виде, однако, Аленушки, виснущей на чудовище – наш герой рухнул на пол без чувств (но, впрочем, он видел, как они через него перешагнули, и потом еще слышал сквозь забытье, как они между собой ворковали!).

– О, мой генерал! – лепетала Аленка.

На что генерал отвечал:

– Точно так!

– Жить без тебя не желаю! – кричала она.

– Не живи! – соглашался военный.

Малютку Софи, между тем, удивило, что мама целует не папу, а также – что маму целует не папа!

В три года каких-то вещей – не понять!..

– Ты хорошая девочка! – плакал ребенок над Иннокентием (бывало, он брал ее на руки и называл хорошей девочкой!).

– Вот он, Соня, отец твой! – шипела ей злобно мать с генеральской груди.

– Папаня – хорошая девочка! – настаивала на своем кроха, ползая вокруг Иннокентия.

Со злости Алена покрылась коростой: с одной стороны, орать на ребенка считалось непедагогичным, но, однако же, ей в эту минуту было не до педагогики!

– Вот твой папуля! – мычала она сладострастно, зацеловывая пришельца.

– Папаня! – упрямилась девочка, тыкая пальчиком в Иннокентия.

И тут генерал ремень расстегнул на штанах галифе.

– Твою как бы мать, – произнес он, мучительно подбирая правильные слова.

– Полковник! – пролепетала Аленушка, обуреваемая одновременно чувствами матери и женщины.

– Я вам не полковник! – пробормотал генерал, выкидывая Иннокентия, как ненужную вещь, за окно – с тринадцатого этажа!

– Гляди, в другой раз не балуй! – пригрозил он Аленушке.

– В другой раз не буду! – кивнула она…

66.

В то же время, в Китае…

…Восток занимался зарей!

Иннокентий дремал, полулежа на высоченном раскидистом дереве в самых дебрях китайских джунглей.

Клетка с говорящей птицей висела поблизости же, на суку.

Сам пернатый философ, нахохлившись, мрачно бурчал:

– Недо-сыпаем, недо-едаем, недо-чувствуем, недо-хотим – и, в результате, недо-живем, – (до чего именно они недо-живут – попугай, однако же, не уточнил!)

Иннокентий припомнил известное изречение Конфуция о том, что надо терпеть.

– Кто-кто, а я лично не мог сказать такой глупости! – решительно отмежевался попугай.

– То был не ты, – вздохнул Иннокентий, доставая с груди заветный образок с изображением жены и дочери (в который, казалось бы, раз за семь лет разлуки!).

– Ни хрена-то он в жизни не понимал, этот твой другой попугай! – безапелляционно констатировала пичуга.

Иннокентий спорить не стал – попугай и затих.

– Возвращайся, папаня, скорее домой! – попросила дочурка.

У Аленушки слов для него не нашлось.

– Вернусь! – пообещал наш герой тем не менее…

67.

…Иннокентий неслышно спустился на землю.

У него из-под ног пулей выскочил заяц.

Вдалеке ухнул филин.

Аукнула выпь.

Где-то грифы кружили – между жизнью и смертью…

68.

В Москве, в то же время…

…Придя в сознание, Джордж увидел бабищу в бикини и рядом гуся, плавающих в бассейне с переливающимся через края шампанским.

На выгнутой шее породистой птицы красовалось невиданной конфигурации бриллиантовое ожерелье.

Прислушавшись, он разобрал слова песни, не раз слышанной в холодных сибирских лагерях: "Чому я не сокил, чому не летаю?".

"В самом деле, чего я не сокол? – без надрыва, спокойно подумал крупье. – Летал бы и гадил, и горя не знал!"

От одной перспективы полета ему, на минуточку, сделалось хорошо.

Он даже решил, по обыкновению, почесать затылок за левым ухом – как вдруг обнаружил, что прикован цепями к позорному столбу у кромки бассейна.

По периметру гранитных берегов стояли четыре бритоголовых геракла в плавках, с автоматами наперевес.

Крупье облизнул пересохшие губы и, с трудом ворочая непослушным языком, попросил воды.

Один из шестерок, скалясь, зачерпнул шампанского – и с размаху плеснул крупье в лицо.

Не теряя достоинства, Джордж вежливо выдавил из себя:

– Сенкью… мерси… грациа… как говорится, спасибо…

Не успела Сучье Вымя выйти из бассейна, как ей навстречу поспешили три стриженных под полубокс грациозных евнуха – на пуантах, в балетных пачках.

Первый, вертлявый, накинул на Сучье Вымя халат из махры.

Второй, вислоухий, поднес на подносе омаров с изюмом, зажаренных на постном масле.

Третий, по кличке Оделия, вприсядку исполнил танец маленьких лебедей, после чего запрыгнул бабище на плечи и от души надавал ей по ушам (верное средство для улучшения слуха, которое эффективно использовалось еще в Древней Руси!).

– Оделия, умри! – смачно крякнула бабища, тряхнув головой.

Оделия разом слетел с нее, подобно тополиному пуху, и замер в третьей позиции умирающего лебедя.

– Тебе было сказано – помереть по-настоящему! – не на шутку возмутилась Сучье Вымя.

– Это – как еще? – недопонял гигант.

– А вот так еще! – растолковала бабища, стреляя в него в упор из миниатюрного дамского пистолета.

Евнух с жизнью молча расстался!

– Ну чо, пыдор, будешь колоться? – спихнув бездыханное тело в бассейн, не без ехидства поинтересовалась старая ведьма.

– Не счесть алмазов в каменных пещерах! – по-прежнему, с трудом ворочая языком, фальшиво и трогательно затянул крупье.

– Не счесть жемчужин в море полуденном! – блаженно улыбаясь, подхватила бабища.

– Далекой Индии чудес… – преодолевая головокружение, продолжил Джордж, как вдруг содрогнулся от страшного удара пуантом в живот.

– Да ты пой, не стыдись! – разрешила бабища, растягивая рот по диагонали в кошмарной улыбке.

– Не привык без оркестра, боюсь, не получится… – кривясь от боли, выдавил из себя Джордж.

– Щас, будет! – ласково щурясь, великодушно пообещала бабища, и тут же из тени явился Пэтро (в белом фраке, с манишкой цвета малины!) и накинул на Джорджа оцинкованное помойное ведро, и постучал по нему вдохновенно тонкой, похожей на хлыст, дирижерской палочкой.

Понятно, под пыткой бедный крупье задергался, застонал – и лишился сознания.

Из того же ведра, со скучающим видом Пэтро окатил обмякшего пленника шампанским из бассейна.

Открыв глаза, Джордж с изумлением обнаружил в шезлонге, напротив, невиданных размеров свиноматку.

– Прямо Рубенс какой-то! – слабо пробормотал он, не скрывая при том испуга и восхищения.

– Кустодиев, мля! – возмутилось чудовище.

– Пусть будет Кустодиев! – выкрикнул Джордж (про себя же подумал: "А все-таки Рубенс!").

– Ну, будешь колоться? – опять вопросила бабища. – (Джордж ее узнавал, как бы она ни маскировалась!)

– Плохо слышу… – захныкал крупье, жадно слизывая с губ кислые капли шампанского.

– Плохо слышит! – за ним, слово в слово, старательно повторило рыло.

– О чем вы, мамаша? – взмолился он почти искренне (хотя и догадывался, о чем она!).

– Растолкуй ему, Пэтя! – кивнуло опричнику рыло и вульгарно высморкалось на пол.

Опричник послушно заправил острие анодированной проволоки с флажочками в правое джорджево ухо – и ловко же оное вытащил из левого, после чего, ухватившись за оба конца металлической жилы, рьяно принялся за чистку джорджевых слуховых рецепторов – слева направо и справа налево.

Из невидимых глазу щелей в стенах грянул гопак, при первых же звуках которого бабища пустилась в пляс.

– Я все вам скажу! – в голос признался крупье.

– Вот так все клянетесь, а после обманываете! – лихо тряся телесами, воскликнула Сучье Вымя.

– Не обману! – возопил наш герой, вознося глаза к небу.

Внезапно он вспомнил Иерусалим…

69.

И, пожалуй, еще из жития Джорджа…

…Покуда шейх, брызжа слюной, грозился спалить всех армян старого Иерусалима, Джордж своим ходом достиг порта в Яффо и сел на парусный

корабль, плывущий в Армению, через Ленинград (город неписаной красоты, белых ночей, черной зависти, цареубийц, жадных старушек, философов с топорами и трех революций!).

Но, поскольку прямой водной трассы от Ленинграда в Армению не оказалось, его по-хорошему попросили оставить парусник и спуститься на пирс, мокрый от брызг Балтийского моря.

Но там его вдруг оковали цепями и, как миленького, пехом, в колодках, отправили подальше на Север, в Сыктывкар, в концентрационные лагеря для сбежавших из Иерусалима…

70.

…Тут, безусловно, читатель третьего тысячелетия нуждается в некоторых пояснениях по поводу второго.

Дело в том, что в ту зимнюю пору, когда наш герой приплыл в Ленинград, там правил Народ.

Человека еще проведешь – но Народ!..

71.

…Совсем не вдаваясь в подробности лагерных лет (тема другого романа!), все же заметим, что каторжный труд способен согнуть кого хочешь!

Тем более – на лесоповалах, в алмазных копях и золотых приисках, без солнца и витаминов.

Джордж, мы помним, сходил с корабля чистым агнцем: с взором наивным, румянцем на детских щеках и едва приметным пушком над верхней губой.

За четыре неполных года неволи лик херувима превратился в маску сатира: истаял, как не был, иерусалимский загар, поредели каштановые пряди волос, безжалостная цинга повыела зубы, глаза загноились, нос раздуло от насморков и простуд, губы потрескались, задубела атласная некогда кожа, грязно-бурая с проседью борода стелилась по полу (наступая на нее по неосторожности, он сам себе доставлял боль!), голос охрип и руки – огрубели.

Впору воскликнуть: злым роком нашего юного героя занесло на край света!..

72.

…Но, впрочем, с точки зрения осознания бытия, эти двадцать пять каторжных лет (меньшего срока тогда не давали!) не были для нашего героя пустой тратой времени (это, разумеется, если мы вдруг сойдемся во мнении, что наше бытие нуждается в осознании!).

Например, наш герой впитал в себя, как губка, могучий русский язык в диапазоне: от Пушкина – до Брежнева (Пушкина впитывал с особым удовольствием!); научился себя излагать без акцента (с акцентом бы точно не выжил!); много чего познал из российской истории (хотя не все понял!); проникся искренней симпатией к русской душе за ее высоту, глубину, широту, удаль, отвагу, беспечность, ранимость, детскость и особость.

И еще он понял:

что жизнь есть такая, какая она есть!

и что другой такой точно – не будет!

и что нужно держаться двумя руками за то, что имеешь!

и что пустое – роптать и бежать…

73.

А вернемся, однако, в Москву…

…Все тем же вонючим ведром Пэтро в тринадцатый раз зачерпнул шампанского из бассейна и с холодной усмешкой плеснул им Джорджу в лицо.

Несчастный пленник задохнулся и закашлялся, но, придя в себя, снова увидел ненавистных бабищу с гусем и тоскливо подумал, что он уже их где-то видел.

Оба – и тетка, и гусь – неожиданно увеличились до невероятных размеров!

Никогда прежде (даже за годы работы в жюри ежедневного московского всемирного конкурса красоты "А ну-ка, покажи!"), он не встречал таких мощных щек, столь упитанной шеи, подобного бюста и столь бесподобного живота.

Гусь – тот вообще выглядел инопланетно и завораживал.

– Говори! – наконец разрешила бабища с недоброй ухмылкой.

– О чем говорить! – искренне посетовал Джордж (и он не лукавил: со всех точек зрения его нынешнее положение казалось безвыходным!).

– Небось, знаешь, о чем! – подмигнула старуха.

И тут, как в бреду, он ощутил на себе чей-то пристальный взгляд (с укоризной, со дна бассейна!).

"Гляди, не колись!" – предупредил черный Ваня.

И пока наш герой соображал, каким это образом тот оказался на дне резервуара – в то время, когда его застрелили в казино! – Иван преспокойно вышел сухим из шампанского и чуть не вплотную приблизился к нему – так что Джордж на себе ощутил его ледяное прикосновение.

– Ты же мне обещал! – напомнил ему черный человек (судя по тому, что ни Сучье Вымя, ни гусь, ни охрана, ни евнухи не выказывали признаков беспокойства, мертвец был невидим!).

– Всякому терпению однажды приходит конец! – честно и без обиняков признался крупье.

– Бог терпел – и ты потерпи! – недолго подумав, посоветовал Ваня.

– Но во имя чего? – искренне удивился Джордж.

– А во имя всего! – не заставил себя ждать ответ…

74.

…"Во имя всего!" прозвучало для Джорджа убедительно и неоспоримо.

К примеру, если бы черный человек стал взывать к его совести и угрожать адскими муками – Джордж еще бы подумал, стоит ли напрягаться и выбирать между пытками сейчас и потом (что там будет потом!); однако ему конкретно предлагалось потерпеть во имя всего! – и это прибавляло стойкости и сил.

Как всякий рожденный в Иерусалиме, Джордж глубоко внутри себя верил, что мы существуем не просто так, но благодаря Кому-то и во имя чего-то.

Тем не менее, оставалось недоумение: во имя – все-таки – чего?

Тертый–перетертый калач Джордж, навидавшийся всякого на своем веку, неожиданно восхитился исчерпывающим ответом на конкретно поставленный вопрос.

"Во имя всего!" – прозвучало легко и призывно, свежо и оригинально, просто и универсально.

"Во имя всего!" – будило фантазию, избавляло от страха, освобождало от сомнений.

Возможно, оно того стоит, засомневался Джордж, еще потерпеть во имя всего – пусть смутного и неясного, но зато вмещающего в себя всё…

75.

… – Хорошо, – наконец, согласился Джордж, – я попытаюсь чего-то придумать.

–Уж ты попытайся! – устало усмехнулся черный человек…

76.

И еще, и еще из жития Джорджа…

…Джорджа в тюрьме очень скоро приметил безрукий бандит Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн, по кличке Моше.

Розенкранц-Гильденстерн был потомственным взломщиком сейфов: по отцовской линии он восходил к знаменитому в добрые старые времена роду медвежатников Розенкранцев, по материнской – к почтенному клану карточных шулеров Гильденстернов (тут стоит заметить, что он почти одинаково гордился своей родословной с обеих сторон!).

На Моше тяжким грузом висело целых пять ограблений века (хотя, как он сам говорил, ухмыляясь, их было намного больше!).

И вот, однажды, под вечер, в очереди за кашей, при свете тюремной коптилки, едва освещавшей их лица, Моше познакомился с Джорджем.

Тогда-то Моше, не склонный к сюрреализму, и углядел в ирреальном свете коптилки, как Джордж, получив в миску каши, не пачкая миски, эту самую кашу метнул прямо в рот.

У него на глазах, с изумлением отмечал Моше, Джордж этот свой трюк повторил тридцать раз!

По счастью для Джорджа, никто из жулья этих фокусов с кашей не обнаружил (заметим, что каши на всех не хватало!).

Повар Понты чуть ума не лишился: он вроде кидал в миску кашу – а получалось, что как не кидал, ибо на коротком отрезке пути от половника к миске она фантастическим образом исчезала.

И точно, Понты убил бы мальчишку половником, если бы не Моше…

77.

…Тут самое время заметить: тюремное бытие (как любое другое, если разобраться!) – не мед и не сахар!

На зоне, известно, никто не живет, а все существуют; там жизнь не имеет цены и там выживает сильнейший; неудачник там громко плачет и проклинает судьбу; и там существительное человек даже не часть речи – но всего лишь частичка вечного вопроса: зачем?..

Кличку Моше Моисей Ильич приобрел в безнадежно далекой юности, после своего знаменитого побега из элитного лагеря № 6, когда он целых сорок дней без еды и питья кругами водил по тайге шестьсот тысяч жуликов.

Тем эпопея, однако, и закончилась: он их привел обратно, за что они ему оборвали обе руки.

Но профессии он не оставил – напротив, еще и прославился.

Не было сейфа, которого бы он не отпер зубами, или замка – чтобы он не разгрыз.

В уголовном миру слагались легенды о его фантастически-дерзких ночных ограблениях (он обычно работал ночами, а днем отсыпался!).

От предков Моше унаследовал принцип – на дело ходить в одиночку!

Не ошибемся, сказав, таким образом, что, со струями сладкого родительского молока, будущему медвежатнику с младенчества впоили горчащее правдой убеждение, что люди все портят (в чем Гильденстерн-Розенкранц на протяжении жизни убеждался не раз, не два, не три, не четыре, и не пять!).

Не всегда Моисей мог без рук унести содержимое сейфов – но принципу не изменял!..

78.

…Как только Моше разглядел дарование Джорджа – так и наколол у него на груди ржавым гвоздем: пирсона нон грата (наших не трожь!), и также самолично проследил, чтобы юношу в бане отмыли, подстригли под полубокс и одели по последней лагерной моде (как и в любом другом параллельном пространстве, за колючим забором бесперебойно работали бани, кафе, рестораны, кофейни, чефирьни, казино и, естественно, ипподром!), а также, в присутствии двенадцати уголовных авторитетов, торжественно объявил о немедленном усыновлении сироты (Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн всех людей жалел, как сирот!).

Вот так, нежданно-негаданно и приоткрылась нашему герою потайная дверь в жизнь, полную незабываемых взлетов и запоминающихся падений…

79.

… – Где яйцо? – повторила вопрос Сучье Вымя.

– Яйцо в сундуке, – как в бреду, путано пробормотал Джордж, – сундук на верхушке дерева, дерево – на вершине кудыкиной горы, а кудыкина гора – она…

– Где? – подхватила бабища.

– Отправилась к Магомету! – печально усмехнулся Джордж.

Сучье Вымя взяла гуся на руки и смачно его поцеловала в замшелую головку.

– Ой, што сейчас будет! – мрачно пообещала она.

"Ой, что сейчас будет!" – только представил крупье (действительно, события принимали опасный оборот!).

– Ой, што сейчас произойдет! – повторила старуха (сама, на минуточку, холодея при мысли, что она натворит!).

– Я так хочу жить… – неожиданно тихо и искренно признался Джордж. – Чего-то еще совершить… – добавил он с грустью. – Чего-то осознать…

Первой зашлась в гомерическом хохоте бабища, и вскорости к ней присоединились четыре геракла и два евнуха (третий погиб!).

В припадке веселья они катались по полу и рвали на себе одежды.

От их гомерического хохота пенилось шампанское и звонко лопались под потолком цветные гирлянды неоновых ламп.

Джордж между тем решительно не понимал, почему и над кем эти люди смеются: неужели над ним?..

"По-настоящему смеется тот, кто смеется последний", – вспомнил наш герой, заметив притаившегося в щели пола китайца…

80.

И еще, и еще, и еще из жития Джорджа…

…Как когда-то Вергилий пытливого Данта – так и наш многоопытный Моисей не поленился провести своего юного друга по всем кругам лагерного ада.

Однако, в отличие от Дантовых пешеходов, они не спускались кругами вниз, но восходили к маячившему вдалеке свету вольной жизни.

Известно, любой мало-мальски себя уважающий жулик – страстный игрок.

Моисей Ильич Розенкранц-Гильденстерн, с позволения сказать, был игроком по натуре.

Отсутствие рук у него с лихвой компенсировалось азартностью натуры (она-то в итоге его погубила!).

В ту же ночь под небом Сибири, за колючей оградой, в старинном бараке времен татаро-монгольского ига, наш юный герой жестоко и бескомпромиссно сразился в "очко" (не путать возвышенную игру с прозаическим унитазом!) с местными уголовными корифеями.

(Замечание вскользь и по ходу: не стоит даже пытаться сравнить уголовного корифея с не уголовным: это почти то же самое, что сопоставить космический корабль с бумажным голубем!)

Итак, глухой ночью на нарах, при тусклом мерцании масляного фитилька, в присутствии тринадцати тысяч свидетелей Джордж одержал феерическую победу в своей битве при Ватерлоо!

Как водится, проигравшие стали плакать и канючить, и даже было вознамерились мальчишку прибить – да безрукий Моше не позволил, сорвав с Джорджа робу и обнажив заветные латинские слова:пирсона нон грата!

В ту же ночь воровская молва разнесла по тайге весть о маленьком вундеркинде, и еще до рассвета в барак ворвались дюжие охранники с немецкими сторожевыми овчарками на поводках…

81.

…К восходу дневного светила охрана продула все деньги, в придачу с ружьями, шинелями, злющими овчарками, портянками и нижним бельем (типа ХБ – то есть хлопка с бумагой!).

Вскоре же и с тем же поражающим эффектом наш юный герой разгромил и начальника зоны, полковника Полугнедых.

После Полугнедых Джордж лихо переиграл генерала ракетных войск таежного дислоцирования: тот в два приема продул две межконтинентальных ракеты лазерного наведения с ядерными боеголовками, направленными на Бангладеш.

Безрукий Моше их, не медля, загнал по дешевке в Тунис (он не знал, что Тунис – как раз в ту пору! – воевал с Бангладеш!).

Тунис тут же сдуру разнес Бангладеш.

Понятно, что сразу случился международный скандал, который, конечно, замяли, но не до конца: неприятный осадок остался!

Генерала судил выездной трибунал.

Он хотел застрелиться – да вышла осечка; короче, бежал в одном нижнем белье от позора, где-то долго плутал и сгинул в конечном итоге!

Моше же всем миром сначала решили повесить на первом столбе, но потом передумали и повесили на втором.

И Джорджа хотели повесить, потом пожалели (по тем временам, когда вешали всех без разбору – акт неслыханного гуманизма!).

А дальше случилось – то, что случилось…

82.

В Китае, уже поблизости от России…

…Вечерело!

Иннокентий в хламиде, с посохом и попугаем Конфуцием в клетке неторопливо прогуливался по ярко освещенным улицам приамурского китайского городка Фак Юй, названного так в честь знаменитого поэта, философа и змеелова Фак-Юя.

Как любой другой город, и этот жил своей жизнью: реклама слепила глаза, шуршали покрышками и повизгивали тормозами разноцветные авто, визгливые глашатаи истошно зазывали посетить баню по-китайски, ресторан по-китайски, на худой конец, публичный дом по-китайски.

Иннокентий невольно замедлил ход возле пылающего яркими огнями шикарного казино и с детским любопытством стал разглядывать новехонький "Мерседес" на пьедестале.

Машина призывно мигала прохожим тройными фарами и с китайским акцентом бибикала известную русскую народную песню: "Тройка с бубенцами" (сказывалась близость китайского местечка к границам бескрайней Сибири!).

Зеркальные пуленепробиваемые двери казино то и дело бесшумно разъезжались, пропуская сюда и туда хамоватых полутрезвых мужчин и нагловатых полупьяных женщин.

Два жирных китайца, ряженых в средневековые одежды, под мандаринов, почтительно и с достоинством кланялись входящим.

– Что наша жизнь? – задумчиво вдруг (но, возможно, не вдруг!) вопросил, обращаясь ко всем, попугай, и сам же ответил: – Игра!

Один мандарин (с зеленой серьгой в красном носу!) немедленно погрозил пернатому болтуну грязным пальцем.

Другой мандарин (с красной серьгой в зеленом носу!) хищно щелкнул зубами и до отвратительного наглядно изобразил, как порвет птице клюв.

– Да кто ты такой? – разозлилась пичуга. – Да кто вообще вы такие? – прокричала она, возбужденно подпрыгивая и воинственно пуша перья.

– А ты кто такой? – не ожидали и растерялись китайцы (тут еще стал собираться народ!).

– Вы, что ли, ослепли? – натурально возмутился попугай.

– Мы не ослепли! – ответили мандарины, угрожающе нависая над Иннокентием.

– А ну, приготовиться к драке! – воинственным фальцетом скомандовал Конфуций, в то время как его спутник униженно пал перед мандаринами ниц и примирительно забормотал что-то типа "братство, свобода, любовь и терпение"…

83.

…Всего на минуточку притормозим стремительный бег нашей истории, которая, подобно горной реке, вольнолюбиво низвергается с отвесных скал жестокой реальности в безбрежное море осознания, и уподобимся солнцу, которое неспешно восходит (а не выпрыгивает!) на Востоке и также неторопливо закатывается (а не проваливается!) на Западе.

Важно понять, что отнюдь не угрозы двух глупых китайцев понудили униженно пасть ниц лучшего в мире воина и аскета!

Со слов все того же Конфуция, Ю (Иннокентию то есть!), практически не было равных в рукопашном поединке!

Он в совершенстве владел всем арсеналом приемов ведения ближнего и дальнего боя, умел, когда нужно, становиться невидимым и перемещаться в пространстве со скоростью звука или света и при желании мог спокойно противостоять эскадрону кавалеристов, пехотному полку, танковой дивизии, а также передовым войскам стратегического назначения!

Но в том и заключался парадокс, что он ни под каким видом не желал никому противостоять!

Забегая вперед и невольно предупреждая многие невероятные приключения нашего героя, можно сказать без преувеличения, что на этой земле не рождалось существа, более сопереживающего чужой боли.

Иннокентий в полном смысле испытывал немыслимые физические муки при виде страдания детей или стариков, женщин или мужчин.

Он всей душой стремился избежать насилия – что, собственно, и было единственной причиной, по которой он отказывался драться!

Насилием насилие не победить, полагал Иннокентий, и уж лучше подставить обидчику щеки…

В том-то, по нашей догадке, и состояло величие нашего героя, что он всех своих прошлых, злейших и будущих, потенциальных обидчиков разом простил.

Но в том-то и ребус: как, будучи сильным – но будучи слабым! – еще и уцелеть в этом мире?..

84.

…У бульварной тумбы с красочной рекламой жареных в касторовом масле тараканов Иннокентий живо заинтересовался уличным кидалой, виртуозно манипулирующим игральной костью и тремя пластиковыми стаканчиками.

– Познай самого себя! – вдохновенно и афористично, гнилым ртом выкрикивал шпанского вида оборванец со слезящимися на морозе глазами.

Несмотря ни на что, он широко улыбался – благодаря чему выглядел не старым и не молодым.

С носа, губ, бровей и ушей у него, как сосульки, свисали железные серьги.

Проворно тасуя стодолларовые купюры, он щедро делился с зеваками добытыми истинами типа "глупый – не умный!", "богатый – не бедный!", "смелый – не трус!", "кто успел – тот и съел!"…

Время от времени находились смельчаки, что пытали удачу – и, разумеется, проигрывали.

Кто не проигрывал сразу – тот проигрывал позже, и все равно проигрывал!

Сама по себе игра мало занимала Иннокентия – он любил наблюдать людей за игрой.

"Вообще, в людях что-то есть!" – считал наш герой, инстинктивно, впрочем, не углубляясь в суть этого прелюбопытного размышления.

– А я лысый, по-твоему, Ю? – донеслось из-под тряпки.

Иннокентий поспешно стянул с клетки платок и немедленно приоткрыл плетеную дверцу – меньше всего он желал ущемить чью-либо свободу, хотя бы и птичью!

– Эх, поиграем, наконец, как люди! – воскликнул Конфуций, радостно затрепетав разноцветными крылышками.

Иннокентий невольно подумал, что и не догадывался о дремлющих в птице человечьих страстях.

– Ловите миг удачи, пусть неудачник плачет! – проникновенно процитировал оборванец первое правило любого российского кидалы.

– Эх, где наша не пропадала! – встряхнулся Конфуций, по-хозяйски располагаясь на плече своего верного спутника.

– Нам нечем играть, – тихо, дабы не быть услышанным, прошептал Иннокентий.

– Не бывает такого в природе, чтобы не было ничего! – громко и во всеуслышание возмутился попугай, провокационно постучав клювом по медальону. – Природа – не мы, она пустоты не выносит!

Иннокентий молчал.

Он не знал, что и думать: с одной стороны, он еще никогда, никому и ни в чем не отказывал, но с другой – говорящая птица потребовала от него единственно дорогого, что у него вообще имелось!

– Я знавал эти игры, когда ты еще не родился! – бахвалилась птица прямо в ухо Иннокентию.

Он открыл медальон и с грустью поглядел на родных и любимых: малютка Софи, как всегда, ему улыбалась, жена, как обычно, глядела из-под нахмуренных бровей.

– Играй, будь что будет! – выкрикнул Конфуций, отвлекая Иннокентия от сомнений.

– Трус не играет в хоккей! – кстати подметил кидала.

Но только наш герой расстался с медальоном – как ему вдруг послышался голос дочурки:

– Папаня, не проиграй меня!

– Уже нами играешь! – цедила сквозь зубы Аленушка.

Тут Иннокентию сделалось не до игры: что-то пробормотав, он выхватил медальон из трясущихся рук кидалы и бегом устремился прочь от страшного, иссушающего душу искушения.

– Пусть неудачник плачет! – донеслось, когда он сворачивал за угол…

85.

А в Москве между тем…

…На покрасневших от крови водах (шампанского!) элитного бассейна никчемно покачивались изрешеченные пулеметным огнем туши бабищи, по прозвищу Сучье Вымя, и ее многочисленных клевретов.

Похоже, в живых сохранились – лишь Джордж, по-прежнему прикованный к позорному столбу, и лапчатый гусь.

Покуда китайские урки возились с цепями, гусь бегал вперевалку вдоль кромки бассейна и громко гагакал, призывая свою драгоценную хозяйку вернуться к жизни!

Братья меньшие, как правило, не забывают своих благодетелей!

Но тут из пролома в стене возникли двое в масках (ростом повыше и – ростом пониже!), вооруженные до зубов новенькими гранатометами, и в пух и прах разнесли незадачливых китайцев.

– А ну, который тут Джордж! – поинтересовался тот, что повыше, весело переводя взгляд с гуся на человека и обратно.

– Он! – с перепугу, понятно, выкрикнул гусь, кивая на крупье.

– Ну и гусь вы, однако! – пристыдил его наш герой.

– От такого слышу! – нервно огрызнулся гусь.

– Молчать! – вдруг, прикрикнул Пониже и грубо сорвал с гуся бриллиантовое ожерелье.

– Настоящее, скажешь? – удивился Повыше, бесцеремонно отнимая ожерелье у товарища по оружию.

– Подделка! – тоскливо откликнулся гусь.

– А вам, кажется, слова не давали! – разозлился бандит и в сердцах пнул птицу ботинком под зад.

– Сучье Вымя! – осиротело пожаловался гусь и горестно захлопал крыльями – совсем, как бывало, когда бабища была еще жива, и вообще.

– Сам такой! – завопил вдруг Пониже стреляя в истерике по гусю из гранатомета.

На минуточку всем показалось – будто белая метель залетела и закружилась над водами шампанского с кровью.

– Ну, ты, мля, даешь… – растерянно пробормотал Повыше, видя, как у него на глазах бриллианты тают и превращаются в слезы…

86.

В Чите, наконец, в то же время…

…Заходящее солнце едва пробивалось сквозь густую завесу облаков.

Иннокентий сидел на приступке песочницы посреди огромного двора и с тоской поглядывал на зашторенные окна тринадцатого этажа четырнадцатиэтажного дома.

Попугай в клетке нервно вертел головкой и смешно ерошил разноцветные перья.

– Полный набор для хандры! – ворчливо констатировала пичуга. – Низкое небо, пронизывающий до костей ветер, отсутствие солнца и витаминов, молчу уже про неясные перспективы!

Иннокентий молчал, поглощенный воспоминаниями семилетней давности, когда его, раненого в самое сердце, безжалостно вышвырнули из окна тринадцатого этажа!

Он помнил, как долго и нудно летел вдоль отвесной стены, успевая считать этажи и разглядывать в окнах людей и даже по пути кому-то кивнуть…

Что его до сих пор удивляло и чему он, сколько ни пытался, не находил объяснения – почему он так медленно падал (хотя лету с тринадцатого этажа до земли занимало от силы две–три секунды!) и кто у самой земли подхватил его и увлек за собой через ближайшую границу в Китай…

– Ю, пойдем уже в дом! – взмолился Конфуций…

87.

…Иннокентий стоял и никак не решался позвонить в собственную квартиру за тяжелой пуленепробиваемой дверью из литого железа.

– Докажи, что ты воин, Ю! – наконец не выдержал попугай.

– Мне страшно… – признался герой, растерянно улыбаясь…

88.

…При виде безвременно воскресшего мужа веснушчатый лик полусонной Аленушки исказила смешанная гримаса – удивления и ужаса.

– Любимая! – воскликнул Иннокентий.

– Илья! – испуганно пробормотала Алёнушка, пятясь за дверь.

– Любимая, это я! – прошептал он, с ужасом наблюдая, как снова теряет ее – похоже, уже навсегда.

– Илья, черт тебя побери! – как резаная, завопила женщина и захлопнула дверь.

– Похоже на то, что она тебя не узнала! – разочарованно констатировал попугай.

Наш герой, как стоял – так и осел на заплеванный пол.

Плохо понимая, что делает, он подобрал с полу окурок и сунул в рот.

– Брось эту гадость немедленно! – крикнула птица.

Но человек молчал – казалось, что он окаменел.

– Да не сиди ты, как на похоронах! – не выдержал попугай.

– Не буду… – кивнул Иннокентий, поднимаясь с пола…

89.

…На повторный звонок их взорам явился голый по пояс гигант (в штанах-галифе, с бездарно наколотым Сталиным на животе, с генеральской фуражкой на голове!), подобный утесу, айсбергу, склону горы, оползню, на худой конец, придорожной силосной башне!

– Чо надо, чувак? – с недоброй улыбкой продребезжал он детским фальцетом (звучащим явно не по фигуре!).

– Мне показалось, Аленушка… – было начал Иннокентий.

– Тибе показалось! – нагло оборвал великан, не удосужившись выслушать.

– Дай человеку сказать! – возмутился Конфуций.

– Да будя чирикать! – сказал, как отрезал, Илья.

– Я хоть и чирикаю, – важно заметила птица, – зато не уродую, как некоторые, потрясающий русский язык Александра Сергеевича Пушкина, Льва Николаевича Толстого и Федора Михайловича Достоевского. (Со всеми тремя перечисленными авторами он был лично знаком и каждого лично уважал!)

– Ух ты, какой! – искренне удивился гигант и полез сальным пальцем сквозь прутики, в клетку.

Пернатый философ, не терпящий фамильярности, дважды, однако, в назидание, клюнул военного в палец – по мягкой подушечке!

– Ах, ты, мля! – разозлился гигант. – Я этим пальцем в носу ковыряю!

– Аленушка! – тихо позвал Иннокентий, заметив мелькнувшую тень.

– Уходи лучше, парень! – в последний раз, по-хорошему попросил великан…

90.

… – Беспредел царит внутри человеческого сообщества! – с грустью констатировал попугай сразу после того, как за гигантом захлопнулась дверь.

Иннокентий молчал (встречая насилие, он терял образ речи и каменел!).

– На кой черт вообще, разобраться, такое сообщество, где никто, ни с кем и никогда не может договориться! – ерошил перья и никак не мог успокоиться попугай.

Снизу со скрипом и визгом приполз старый лифт, из которого на лестничную площадку выползло некое сморщенное, трухлявое существо, непонятного рода, в вязаном пальто и пуховом платке (типа оренбургского!), с авоськой, полной дребезжащих бутылок из-под бормотухи.

– У нас не бумжуют! – ржаво и торжественно возвестило существо, извлекая из вязаной варежки мобильный телефон.

– А ну, как потом посмеешься! – угрюмо и с нажимом пообещало существо (действительно, наш герой при виде старухи улыбнулся!).

– Папаша, куда вы звоните? – перепугался попугай.

– В милицию, ясное дело, куда! – с астматической страстью ответило существо.

– Помилуйте, за что? – аж подпрыгнула птица в клетке.

– Спасите, насилуют! – мощно, по-молодому заголосило существо в микрофон мобильника. – Ой, нету мне силы терпеть, так насилуют! – радостно извещало оно.

– Проша Порфирьевна! – тихо позвал Иннокентий. – Вы меня не узнаете?

Старуха (Конфуций ошибся, приняв мамашу за папашу!) заткнулась и трижды растерянно перекрестилась и трижды же, жирно и смачно сплюнула через левое плечо.

– Иннокентий… – в отчаянии, сложив руки на груди, напомнил он.

– Иннокешка… – в испуге попятилась от него старуха.

– Ну, наконец! – с облегчением воскликнул Конфуций.

– Иннокешка, живой… – повторила мамаша (мамаша – понятно, условно, вульгарно!) и трижды, подряд осенила себя крестным знамением и также, трижды же, сплюнула через левое плечо (суеверие с верой в старушечьем сердце, похоже, не ссорились и уживались!).

– Да какой же еще! – нетерпеливо запрыгал на жердочке попугай (люди злили его своей неспособностью доверять собственным глазам!).

– Я-то думала, сокол, ты помер совсем… – прослезилась бабулька.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.