# Лето злых духов Убумэ

Нацухико Кёгоку

НАЦИОНАЛЬНЫЙ БЕСТСЕЛЛЕР ЯПОНИИ. РОМАН ПРОЧИТАН КАЖДЫМ 80-М ЖИТЕЛЕМ СТРАНЫ ВОСХОДЯЩЕГО СОЛНЦА. Блестящее сочетание хонкаку-детектива и мистического триллера. Пронизанный мистикой, эзотерикой и японским фольклором, это один из самых необычных романов в истории мирового детектива. Книготорговец-экзорцист и писатель столкнулись с абсолютно непостижимым преступлением. 1952 год, Токио. Странные и зловещие события обрушиваются на старинный род врачей Куондзи, владеющий частной гинекологической клиникой. По городу ползут слухи о том, что младшая дочь семьи носит ребенка уже в течение 20 месяцев и никак не может разрешиться от бремени… А ее муж Макио бесследно исчез из запертой комнаты. Поговаривают также, что в течение последних лет из клиники пропали несколько новорожденных младенцев. И в наказание за свои преступления семья Куондзи проклята, а их младшая дочь забеременела младенцем-демоном. Писатель-журналист Тацуми Сэкигути уговаривает заняться этим делом своего друга, хозяина букинистического магазина. Книготорговец является чародеем-оммёдзи, владеющим техникой изгнания злых духов и снятия одержимостей. А еще он убежден в том, что в мире не бывает ничего странного… РОМАН ПЕРЕВЕДЕН С ЯПОНСКОГО «Это совершенно новый тип детектива, в котором тайну создает введенный в заблуждение человеческий мозг». – Содзи Симада «…Дебютный роман Нацухико Кёгоку оказал на мир хонкаку-детективов влияние, которое сложно переоценить, – он потряс всех, подобно смерчу. Идея “видеть невидимое” в привычном окружающем мире стала ориентиром для современного хонкаку, изменив жанр изнутри». – Киёси Касай, писатель и литературный критик «Сплетая воедино интригу и страсть к японскому фольклору, в особенности к сверхъественному и паранормальному, этот текст дает начало новой форме японской художественной литературы». – PopCultureShock «Хотя ведьмы больше и не бродят в лесах современной Японии, о которой пишет Кёгоку, умы, их создавшие, определенно никуда не исчезли. Этот роман – увлекательное напоминание о том, как недалеко мы от этого ушли, и что истинный прогресс, которого нужно добиться, заключается в том, чтобы познать самих себя». – Words Without Borders «Кёгоку… рассматривает сверхъестественные явления как порождение идей, владеющих обществом, и ограниченности человеческого знания. Иными словами, призраки существуют – потому, что мы думаем, что они существуют». – Japan Today «Один из самых необычных детективов на моей памяти. Классический сюжет в стиле хонкаку до краев насыщен традиционной японской мистикой и украшен уникальной парой сыщиков – подлинной находкой автора. Представьте себе Шерлока Холмса, изгоняющего демонов, и Уотсона в роли адвоката дьявола…» – Владимир Хорос, ответственный редактор романа

Natsuhiko Kyōgoku THE SUMMER OF THE UBUME

Ubume no Natsu © 1998 Natsuhiko Kyogoku.

All rights reserved. First published in 1994 in Japan by Kodansha Ltd., Tokyo.

Publication rights for this Russian edition arranged through Kodansha Ltd., Tokyo


Иллюстрация на переплете Юлии Девятовой


© Григорян А.С., перевод на русский язык, 2022

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2022

* * *


## Предисловие переводчика. В этом мире нет ничего странного

Японские издательства традиционно рекламируют романы Нацухико Кёгоку как повествования о сверхъестественном, о чем свидетельствуют и обложки оригинальных изданий его книг, на которых изображены всевозможныеобакэ или ёкаи – загадочные существа и призраки, густо населяющие японский фольклор. Так, убумэ – дух, предстающий в образе полуженщины-полуптицы в окровавленной одежде, обнимающей закутанного в пеленки младенца, – можно увидеть на обложке его дебютного романа «Лето убумэ», положившего начало серии «Ночное шествие сотни демонов» о детективе Акихико Тюдзэндзи по прозвищу Кёгокудо и его друге, писателе Тацуми Сэкигути. Серия включает в себя 12 романов и 6 сборников повестей и рассказов.

Роман «Лето убумэ» был опубликован в 1994 году. Неизвестный на тот момент начинающий автор принес рукопись в крупнейшее издательство «Коданся», и сразу после публикации книга стала бестселлером – ее успех привел к тому, что была учреждена новая литературная премия «Мефисто эуорд» для молодых авторов в жанрах мистического детектива, триллера и ужасов. Несмотря на эффект, производимый на японскую читающую публику каждым новым романом Нацухико Кёгоку, многочисленные теле- и киноадаптации, «Лето убумэ» регулярно переиздается, был адаптирован в виде манги и экранизирован и уже давно считается классикой японской литературы. Сегодня трудно представить себе другое произведение, которое оказало бы большее влияние на развитие как современного японского хоррора и мистики, так и хонкаку-детектива. Тем не менее сюжет его необычен даже для столь причудливых жанров.

1952 год. Послевоенная Япония. Череда странных и зловещих событий потрясает старинный род потомственных врачей Куондзи, со времен эпохи Мэйдзи (1868–1912) владеющий частной гинекологической клиникой. В Токио подобно пожару распространяются подогреваемые бульварной прессой слухи о том, что младшая дочь семьи, Кёко Куондзи, носит ребенка уже в течение 20 месяцев и никак не может разрешиться от бремени, а ее муж Макио бесследно исчез из запертой комнаты. Подозрения окружающих и страх за репутацию семьи окружают дом Куондзи непроницаемой стеной догадок и домыслов. Про них ползут разного рода слухи, один страшнее и фантастичнее другого: поговаривают, что в течение последних двенадцати лет из клиники пропали несколько новорожденных младенцев и в наказание за свои преступления семья Куондзи была проклята, а их младшая дочь забеременела младенцем-демоном. Члены семьи остаются в социальной изоляции без всякой надежды на помощь врачей или полиции – до тех пор, пока писатель Тацуми Сэкигути, подрабатывающий сочинением детективных историй и криминальной хроники для журналов, не уговаривает заняться этим делом своего друга, хозяина букинистического магазина, который одновременно является настоятелем небольшого синтоистского храма и чародеем-оммёдзи, владеющим техникой цукимоно-отоси – изгнания злых духов и снятия одержимостей. Здесь нужно заметить, что читателю, который отважится погрузиться в таинственный и жуткий мир романов Нацухико Кёгоку, придется привыкнуть к большому количеству снабженной пояснениями специфической религиозной и фольклорной терминологии, неотделимой от сюжетной канвы его историй. В оригинале тексты Кёгоку содержат множество устаревших и редких иероглифов, снабженных фонетическими подсказками – так называемой фуриганой, поскольку подобные знаки сложно читать даже самим японцам, а также ныне не использующихся грамматических конструкций и выражений, отчасти замедляющих чтение, но при этом точно передающих атмосферу времени.

Само чтение произведений Нацухико Кёгоку напоминает настоящее расследование, в котором можно выделить по крайней мере три основных направления. Первое – это классическое распутывание логических загадок: исчезновение человека из запертой комнаты, похищения младенцев, поиски ответа на главный вопрос всех детективных сюжетов: «Кто же убийца?» При этом оно не интересует самого детектива: для него цель состоит именно в проведении обряда цукимоно-отоси, избавлении людей от одержимости злыми духами, поселившимися в их душах, а обнаружение преступника и разгадка тайны становятся скорее побочным эффектом успешно проведенного обряда. Можно сказать, что для Кёгокудо одержимость – «проклятие», с которым человек вынужден жить многие годы, если не всю жизнь, – обычно сама по себе является достаточным наказанием за содеянное, не требующим вмешательства полиции и судебного приговора.

Второе направление расследования – значительно более необычное и связано именно с методом работы «детектива-экзорциста». В детективной литературе можно встретить немало сыщиков‐любителей, сыщиков‐книготорговцев и даже детективов‐священников, однако центральный персонаж романов Нацухико Кёгоку по праву занимает среди них свое особое место. Его метод можно коротко сформулировать в одной фразе, которую он неоднократно повторяет своему другу Тацуми Сэкигути: «В этом мире нет ничего странного, Сэкигути-кун». Под «странным» имеется в виду все в диапазоне от просто «необычного» до «сверхъестественного» и «потустороннего». Все это, по мнению Кёгокудо, имеет свое логическое обоснование, у всего есть причина, коренящаяся в самой обыденной и привычной повседневности, поэтому «когда бы и что бы ни происходило – в этом нет ничего удивительного, а когда ничего не происходит – это тоже естественно. Все происходит только так, как должно происходить». Кёгокудо, будучи священником, не верит в сверхъестественное и призраков, утверждая, что сверхъестественное настолько реально, насколько ему позволяет быть реальным человеческий разум, и лишь разум на свое усмотрение проводит не существующую в действительности границу между реальным и мистическим.

Казалось бы, исходя из этого, в романе «Лето убумэ» все должно происходить в точности так, как в старинном японском предании эпохи Эмпо (1673–1681) под названием «Случай появления чудовища угумэ в журавлином лесу», которое записано в книге «Сто историй о призраках из разных стран». В лесу неподалеку от Киото объявился оборотень, издававший по ночам зловещие крики, похожие на плач младенца. Среди горожан поползли слухи, будто бы в лесу поселиласьугумэ (местное произнесение названия призрака), похищающая детей. Один храбрый самурай отправился ночью в лес, чтобы сразиться с ней, и, услышав крик и различив в ветвях силуэт чудовища, отрубил ему голову катаной. Когда тело было вынесено на свет, обнаружилось, что это была всего лишь большая ночная цапля.

Однако объяснение действующих в истории мистических сил, древних проклятий и одержимости злыми духами вовсе не напоминает «магические трюки с разоблачением», когда читателю сначала предлагается загадка, в которой на первый взгляд непременно должна быть задействована магия, а затем предъявляется простой и понятный механизм, исключающий вмешательство каких бы то ни было сил за пределами известных современной науке. Иными словами, это имеет не так много общего с дедуктивным методом Шерлока Холмса, производящим неизгладимое впечатление на доктора Ватсона, когда тот слышит лишь конечный вывод, оставаясь в неведении относительно всей предшествовавшей цепи логических рассуждений. В случае Кёгокудо область его расследования – и профессиональной деятельности какоммёдзи, излечивающего от одержимостей, – относится не к сфере механики, но к тонкой сфере человеческой психики, где и по сей день больше зыбких гипотез, нежели строгих, экспериментально подтвержденных концепций. Обряд избавления от одержимости – цукимоно-отоси – в исполнении Кёгокудо не является чисто религиозной практикой, но вместе с тем одержимость, по его мнению, невозможно объяснить языком современной психологии или психофизиологии. «Я показываю ученому призрака при ясном свете дня и учу верующего, как развеять его призраков, не произнеся ни единой молитвы». Дисциплинированный научный ум детектива, отвергающий одновременно и чисто рациональный, и сугубо мистический подход, открывает истины не просто невероятные, но подчас в принципе не укладывающиеся в рамки привычной рациональности и требующие по крайней мере ее пересмотра.

В самом начале романа Кёгокудо в пространной беседе с Сэкигути излагает свою теорию взаимодействия человека с окружающей действительностью, четко разделяя мир внутренний и мир внешний. Если внешний мир подчиняется физическим законам природы – иными словами, может быть познан с помощью физических, химических и других научных методов, то внутренний мир человека, его психика, а лучше сказать – егодуша полностью игнорирует эти законы. Чтобы человек мог жить своей повседневной жизнью, его мозгу необходимо постоянно приводить эти два мира в соответствие друг с другом, регулируя поток информации, поступающий извне, и преобразуя его таким образом, чтобы он был понятен человеческой душе. Рациональный мозг и иррациональная душа разделены; их объединяет сознание, которое, по мнению Кёгокудо, является единственной областью их взаимодействия, «торговой зоной», подобной острову Дэдзима в период изоляции Японии от Запада. Внутренний и внешний миры ни в коем случае не должны смешиваться, – но что, если это все же в какой-то момент случается?

В душе – или всердце – человека каждую секунду происходит множество событий, не подчиняющихся никаким правилам формальной логики; душа выдвигает мозгу подчас самые невероятные требования – например, отчаянно желая увидеть давно умершего человека, – и мозгу приходится выполнять эти требования. Например, искажая воспоминания или позволяя человеку увидеть призрака. И тогда не происходящие и не существующие в объективной реальности вещи приобретают для человека четкие очертания и формы, неотличимые от событий реального мира. «…призраки есть. Ты можешь увидеть их, дотронуться до них, услышать их голоса. Однако они не существуют. Вот почему наука не может их исследовать – но лишь на том основании, что науке они неподвластны, ошибочно полагать их выдумками нашего воображения. Потому что в действительности они все же есть».

Душа человека, ставшего жертвой несправедливости и жестокости, пострадавшего от непереносимой утраты, отказывается признавать реальность, требуя от мозга создать новую иллюзорную реальность, которую она сможет принять. Потустороннее, иллюзия, сон наяву становятся единственным способом примирить внутренний мир человека с невыносимой действительностью. Так возникает, собственно,одержимость, порождая призраков и мстительных духов – юрэй, которые, живя исключительно в сознании одержимого, тем не менее действуют в объективной – обыденной – реальности. Так существуют ли они? Да, несомненно, ведь преступления, совершаемые ими, в конечном счете становятся предметом расследования полиции. Больше того – будучи порождениями не физического, но духовного мира, они совершают преступления не от мира сего – иными словами, такие преступления невозможно раскрыть при помощи обычного расследования мотивов и обстоятельств происшествия, каким бы тщательным и логически выстроенным оно ни было. Преступления, совершенные мстительными призраками и злыми духами, требуют особого подхода, особой усложненной логики, допускающей, что мозг, понуждаемый одержимой душой, может заставить человека увидеть призрак с такой же легкостью, с какой мы видим стоящую перед нами на столе чашку. Окружающие же не только увидят действия и сам облик этого призрака (как самурай из предания увидел очертания угумэ в ночном лесу), но и завершат его каждый в силу своих знаний, степени доверия к сверхъестественному и воображения, благодаря чему родятся самые причудливые и зловещие слухи, разобраться в которых едва ли под силу обычному детективу.

«Тьма, таящаяся в человеческих сердцах», или, проще говоря, идея о материальном воплощении психических конфликтов – мотив, ставший распространенным в популярной японской литературе и анимации во многом благодаря произведениям Нацухико Кёгоку, – в его собственных текстах предстает в своем изначальном, нисколько не упрощенном виде. Мистические детективы Нацухико Кёгоку в буквальном смысле преобразили жанр современного хонкаку-детектива: логическая игра, требовавшая от сыщика почти сверхчеловеческой наблюдательности, но все же не выходившая за рамки поиска мельчайших деталей и «наблюдения за видимым», дополнилась необходимостью «видеть невидимое», погружаться в глубины памяти, разгадывать тайны человеческих взаимоотношений и скрытых движений души. Пусть призраки и не существуют так, как существуют прочие объекты материального мира, но они – отражение более чем реальных бед и проблем, возникающих из неспособности смириться с травмирующей действительностью, а также страстей, бушующих в человеческом сердце. Немаловажную роль здесь играет и критика скованного устаревшими традициями общества, в котором при любых обстоятельствах необходимо «сохранять лицо», из-за чего все неблаговидное и сомнительное «оказывается похороненным во мраке» и страдающая душа вынуждена молчать и даже в собственной семье носить бесстрастную маску, подобную маске театра Но.

В связи с этим в произведениях автора отсутствуют «персонажи-схемы», характерные для классического хонкаку-детектива, и во многом серия о Кёгокудо, очевидно, обязана своей популярностью глубоко прописанным необычным героям – погруженному в вечную меланхолию Тацуми Сэкигути, эксцентричному частному детективу Рэйдзиро Энокидзу, упрямому и вспыльчивому полицейскому инспектору Сютаро Кибе и другим. В то же время это ни в коей мере нельзя назвать возвращением к традиционному детективу, и в произведениях Нацухико Кёгоку также можно обнаружить характерную для хонкаку-детективов театральность поведения и манеры персонажей изъясняться. Последнее, однако, служит в значительной мере приемом отстранения: вовлекаясь в действие благодаря живым характерным персонажам, читатель вместе с тем наблюдает происходящее со стороны, как бы блуждая вместе с рассказчиком – Тацуми Сэкигути – в плотном тумане или знойном летнем мареве, время от времени испытывая приступы головокружения. Так возникает третье – наиболее загадочное направление расследования, связанное уже не непосредственно с происходящим в тексте, но с тем, каким образом этот текст воздействует на читателя. Несмотря на принадлежность к жанру, «Лето убумэ» и последующие романы этой серии («Ящик нечисти Морё», «Сон о Кёкоцу», «Клетка железной крысы Тэссо», «Закон Дзёрогумо» и другие) трудно отнести к чисто развлекательной литературе. Это сложные драмы страстей и мучительных воспоминаний, настолько сильных, что они воплощаются в виде призраков и демонов. Внимательно всматриваясь в то, как персонажи играют в этих пьесах свои судьбы, читатель может отправиться в путешествие по собственной памяти, погружаясь в свое прошлое и переосмысливая его с помощью логического метода, изобретенного детективом-оммёдзи Кёгокудо.

> Анаит Григорян

> С каждым, кто возьмет в руки эту книгу, да пребудет благословение Розы и Креста

Убумэ –

…ночная куртизанка или небесная дева, которую также называют демонической птицей и иногда – серой цаплей. Говорят, что ее появление предвещаютignes fatui, или блуждающие огни. По этой причине замеченные во влажные дождливые ночи «огни серой цапли» или мерцающие пятна света среди стволов сосен связывают с присутствием этой птицы…

> «Нанасигуса» (общее название источников, автор которых неизвестен)

Убумэ –

Будучи разновидностью демонов, часто завладевающих человеческой душой, убумэ нередко появляются в Цзиньчжоу в провинции Хэбэй. Облачаясь в перья, убумэ становятся птицами и обретают способность летать; сбрасывая же перья, они обращаются в женщин. Когда умирает женщина, носившая под сердцем ребенка, она превращается в убумэ. Поэтому у убумэ (в том числе в обличье птицы) женская грудь, и ее главное и единственное желание – это похитить ребенка у живой женщины и сделать его своим. В связи с этим членам семьи, в которой есть новорожденные дети, никогда не следует оставлять свое белье сушиться на улице на ночь, поскольку явится убумэ и пометит оставленную одежду каплей своей крови. После этого новорожденный начнет страдать кошмарами, судорожными припадками и прочими нервными расстройствами. Следует отметить также, что все эти птицы без исключения женского пола. Они появляются по ночам в седьмом и восьмом месяцах года, чтобы смущать и устрашать людей.

> «Бэньцао ганму», или «Компендиум лекарственных веществ» Ли Шичжэнь, династия Мин, 1578

Относительно происхождения убумэ –

…(убумэ) появляется в случае, когда женщина, в утробе которой находился нерожденный ребенок, умирает и затем ее тело оказывается выброшенным в поле или погребенным ненадлежащим образом. Чтобы спасти от гибели своего ребенка и дать ему возможность появиться на свет, душа матери обретает форму и бродит по ночам, прижимая к себе своего младенца и издавая горестные стоны, оплакивая его. Убумэ выглядит обессиленной, и одежды ее от пояса и ниже пропитаны кровью…

> «Кийдзо дансю», или «Собрание удивительных историй» опубликовано Ибараки Тадзаэмоном в Киото в 4 год эры Дзёкё (1687)

Некоторые сведения об убумэ –

Из всех передаваемых из уст в уста таинственных историй те, что повествуют об убумэ, – самые противоречивые и пугающие. Говорят, когда умирает беременная женщина, ее привязанность к ребенку обретает физическую форму. Она становится призраком, чье тело от пояса и ниже залито кровью, плачущим подобно птице: «обаро-о, обаро-о». Будучи знакомыми с рассказами о людях, превращающихся после смерти в подобных существ, как можем мы утверждать, что у нас имеются основания для сомнений в существовании ада? Это за гранью человеческого понимания.

> «Хякумоногатари хёбан», или «Рассуждения о ста повестях о призраках» Гэнрин Ямаока, опубликовано Мотоёси Ямаокой в 3 год эры Дзёкё (1686)

Наверное, я…


только что проснулся.


Что это за место?

Что я делаю?


Я плыву в темноте, – в жидкости, теплой, как кровь.


Я закрываю глаза.

Я открываю глаза.

Темнота.

И тишина.


Я сворачиваюсь в клубок, обнимая свои колени, и плыву в темноте.


До меня доносится голос.


На что она сердится?

Или, быть может, ей грустно?


Мне так спокойно…


Я зажимаю большой палец в моем кулаке.

Мой живот открыт, внутренности обнажены.

Мои внутренности связаны с каким-то другим местом.


Теперь я чувствую:

становится немного холоднее.


Наверное, я…


просыпаюсь только сейчас?


– Мама?

## 1

На самой вершине холма – там, где заканчивался пологий, казавшийся бесконечным склон, располагалась моя цель – «Кёгокудо».

Дождливый сезон начала лета почти закончился, и, пока я поднимался, солнце неумолимо жгло меня своими лучами, лившимися с подернутого дымкой неба. На моем пути не было ни единого дерева и вообще ничего, что могло бы предложить свою тень. Лишь бесконечные выветренные стены, сложенные из маслянисто поблескивавшей светлой глины, тянулись по обе стороны дороги. Я совершенно не представлял себе, что находилось за ними. Возможно, там были дома, или храм, или какая-нибудь лечебница. Там, за ними, могли быть сады или парки. По здравому рассуждению, эти стены были слишком высокими и протяженными, чтобы скрывать за собой обыкновенные дома.

У дороги, поднимавшейся по склону холма, не было названия.

Впрочем, возможно, какое-то название у нее и было, просто я его не знал и никогда не пытался выяснить. Я взбирался по этому склону, ведущему к «Кёгокудо», раз в месяц – нет, пожалуй, иногда и чаще, два или даже три раза в месяц – уже в течение более чем двух лет. Не представляю, сколько это получалось всего подобных прогулок.

Странным образом, но мои воспоминания об этой улице и обо всем, что встречалось мне на пути, начиная от моего выхода из собственного дома и дороги до подножия холма, можно было в лучшем случае назвать расплывчатыми. Я не только никогда не знал названия улицы, идущей по головокружительному склону, – я даже не мог сказать, как называлась сама местность, где он располагался; и еще меньше, чем ничего, знал я о том, что находилось за высокими глиняными барьерами.

Облако стремительно промчалось по небу, на мгновение закрыв солнце и не сделав ничего, чтобы уменьшить его жар.

Пройдя примерно две трети пути вверх по склону, я остановился, чтобы перевести дыхание.

На протяжении практически всего пути к вершине холма от главной дороги вправо и влево уходили ответвлявшиеся от нее боковые улицы. Глинобитные стены в этих местах прерывались, и за ними виднелись ряды старых сельских домов, перемежавшихся бамбуковыми зарослями. Пройдя чуть дальше, можно было заметить появлявшиеся по обе стороны дороги небольшие скобяные лавки и хозяйственные магазинчики, торговавшие всякой всячиной. Если же некоторое время продолжать идти прямо, то в конце концов можно было оказаться в самом центре оживленного торгового квартала с множеством магазинов и ресторанов, уже принадлежавшего к соседнему району.

Таким образом, «Кёгокудо» располагался ровно на границе двух районов. Возможно, адресный указатель относил его уже к следующему району – это мне также было неизвестно. Одно время меня беспокоило, как клиентам удается разыскать его на городских окраинах, – но, возможно, с другой стороны холма добраться до него было проще.

«Кёгокудо» – это букинистический магазин.

Его хозяин – мой старый друг. Я не уверен, действительно ли он интересуется коммерцией, поскольку не могу себе представить, чтобы кто-нибудь захотел купить одну из книг, заполняющих полки его магазина, – по крайней мере, это точно относится к бо́льшей их части. Расположение магазина также едва ли подходит для торговли книгами. Он как-то раз говорил мне, что у него так много постоянных покупателей, что он не испытывает потребности в новых клиентах, но мне его объяснения всегда казались довольно подозрительными.

Он утверждает, что наибольшим спросом у него пользуются различные академические тексты, старинные китайские фолианты и прочее в этом роде – именно та разновидность книг, от которых большинство букинистических магазинов стараются держаться на почтительном расстоянии. Он говорит, что благодаря этому всякий раз, когда нечто подобное попадает к одному из окрестных букинистов, они тотчас передают книгу ему, что делает «Кёгокудо» поистине единственным в своем роде магазином, где можно отыскать книги определенной тематики. Как только ученые и исследователи, живущие в этой местности, обнаружили это – вуаля, у него образовалась стабильная клиентура. Знатоки и тонкие ценители были готовы преодолеть огромное расстояние, чтобы иметь возможность ознакомиться с его ассортиментом. Но все это, конечно же, лишь по словам самого хозяина, так что истинное положение дел всегда оставалось для меня таким же запутанным и тенистым, как бамбуковые заросли вдоль улицы.

Из вежливости я не позволял себе поинтересоваться, не будет ли надежнее обзавестись каким-нибудь дополнительным источником дохода, а сам хозяин никогда об этом не заговаривал.

По соседству с букинистическим магазином располагался ресторанчик, где подавали гречневую лапшусобу, окруженный весьма скудной бамбуковой порослью, а сразу за «Кёгокудо» начиналась роща, где находился маленький синтоистский храм. Хозяин книжного магазина издавна был также настоятелем в этом храме – каннуси, то есть, иными словами, синтоистским жрецом высшего ранга; официально он являлся им по сей день и по праздникам и другим памятным датам проводил там службу и прочитывал одну-две синтоистские молитвы норито, однако я до сей поры ни разу не видел его за этим занятием.

Я поднял глаза на вывеску над дверью – «Кёгокудо», – которую хозяин самолично написал от руки скорописью столь экстравагантной, что невозможно было точно сказать, являлась ли эта надпись прекрасной каллиграфией или, напротив, была невообразимо ужасной; затем я пригнулся, чтобы пройти в оставленную открытой дверь. Мой друг был внутри и читал какую-то старую книгу в переплете в японском стиле[1]; его лицо застыло в привычной хмурой гримасе. Он выглядел столь мрачно и торжественно, что можно было подумать, будто у кого-то умерли родители.

– Йо-у…

Я издал неопределенный звук, который едва ли можно было расценить как приветствие, опустился на стул возле прилавка и принялся разглядывать громоздившиеся вокруг высокие стопки еще не рассортированных книг. Подсознательно я пытался отыскать среди них какое-нибудь недавно поступившее,еще-не-открытое-миру-истинное-сокровище.

– Ты беспокойный человек. Если хочешь поздороваться, то поздоровайся, если хочешь сесть, то садись, а если хочешь прочесть книгу, то прочти ее. Как прикажешь мне сосредоточиться, если ты постоянно суетишься и ерзаешь? – произнес продавец книг, не отрывая взгляда от страницы.

Я пропустил его слова мимо ушей, вместо этого принявшись разглядывать пыльный переплет книги, которую он держал в руках.

– Ну так что, – поинтересовался я, – тебе попало в руки что-то интересное, Кёгокудо? – Я всегда обращался к нему по названию его книжного магазина.

– Нет, – мгновенно ответил он. – Почему, как ты думаешь, я читаю это? Должен тебе сказать – хотя ты, возможно, имеешь иные представления о том, что «интересно», а что «не интересно», нежели я… – должен тебе сказать, что в мире не существует «неинтересных» книг. Любая книга интересна – и не только тогда, когда она новая. Даже те книги, которые ты уже читал, могут оказаться весьма увлекательными. Просто для того, чтобы извлечь что-то интересное из уже однажды прочитанной книги, требуется чуть больше усилий и времени, вот и всё. Таким образом, здесь есть множество интересных для тебя книг – не только тех, которые лежат в нерассортированных стопках, на которые ты с таким любопытством глазеешь, но и на полках, где на них уже многие годы копится пыль. Интересную книгу найти довольно легко. Просто выбери любую из них – и купи! Я даже сделаю тебе небольшую скидку, – закончил он, едва ли хоть раз остановившись в продолжение всей своей тирады, чтобы перевести дыхание. После этого мой угрюмый друг наконец поднял глаза от своего чтения и улыбнулся.

– Конечно, – ответил я, уворачиваясь с легкостью, достигнутой длительной практикой, от его очередной попытки что-нибудь мне продать, – но мне пока что не удалось найти книгу, которая смогла бы затронуть во мне какие-нибудь душевные струны. Не сомневаюсь, что, если посвятить этому занятию достаточно долгое время, любая книгаможет быть интересной. Все дело в том, что меня нисколько не интересует подобный подход к чтению. Возможно, именно в этом причина, по которой мы с тобой читаем разные книги.

Все наши беседы с Кёгокудо, словно обладая собственной, не зависимой от наших желаний волей, имели тенденцию к какому-то гротескному разрастанию – это было похоже на некую неконтролируемую паранойю, в результате которой обыкновенная болтовня, начавшаяся с самой незначительной темы, постепенно преображалась в неистовые дебаты о судьбах наций и других столь же грандиозных предметах. Поскольку мне это доставляло определенное удовольствие, я сам нередко намеренно уводил разговор от его основной темы, давая какой-нибудь заведомо отвлеченный ответ, – просто чтобы послушать, что скажет на это мой друг.

Он по своему обыкновению посмотрел на меня так, словно перед ним сидел какой-то особенно выдающийся идиот.

– Какое равнодушие! – выдохнул он с презрением. – Я не знаю ни одного другого читателя, который был бы столь же равнодушен к книгам, как ты. Все мои клиенты без исключения выказывают намного большепривязанности к книгам. Но ведь ты, ты же читаешь с куда большей жадностью, чем кто бы то ни было, и вместе с тем – твое отсутствие привязанности к книгам можно назвать едва ли не преступным. Как ты можешь продавать каждую книгу тотчас, как ты ее прочитал? Это ведь так жестоко!

В действительности обычно я продавал примерно восемьдесят процентов из прочитанных книг. И всякий раз, когда я от них избавлялся, мой эксцентричный друг принимался их оплакивать и набрасывался на меня с упреками. Впрочем, несмотря на все его жалобы, в конце концов именно он, сидя на том самом месте, где сидел теперь, за тем самым прилавком, выкупал их обратно.

– Но разве весь твой бизнес не держится на людях, подобных мне? – возразил я. – Если б никто не продавал свои книги, то букинисты были бы похожи на… на рыбаков, которые не могут поймать ни одной рыбы. Все, что стоит здесь на твоих полках, ты приобрел – а вернее сказать,подцепил на крючок – у людей, которые продают свои книги, то есть у безалаберных типов вроде меня; я в этом просто уверен.

– А теперь ты сравниваешь книги с рыбой, – проворчал Кёгокудо и погрузился в молчание.

Поскольку в результате наших небольших словесных пикировок загнанным в угол обычно оказывался я, то должен был признать, что наблюдать растерянность моего друга, нашедшего лишь такой короткий ответ, было довольно приятно, и у меня немного улучшилось настроение. Я тотчас торопливо заговорил снова, боясь упустить редкий шанс его переспорить.

– Да, а почему бы и нет? Твои книги – это рыба, а сам ты – торговец рыбой, притом самого низкого пошиба, – который пробует свои товары прежде, чем выставить их на полки! Как должны чувствовать себя твои клиенты, покупая книги, которые хозяин магазина уже прочел? Об этом ты никогда не задумывался?

– Пф! – фыркнул он. – Книги в букинистическом магазине принадлежат хозяину магазина. Они не взяты взаймы у какого-нибудь издателя, и я не продаю их по комиссии. Каждую книгу в этом магазине я приобрел за собственные деньги. Поэтому, что бы я с ними ни делал – читал их или использовал в качестве подушки, – это не может являться основанием для жалоб. Мои клиенты приходят комне и просят меня продать им мои книги. А я, понимая, что нужно моим клиентам, подбираю для них книги и даю им то, чего они хотят. И кстати, должен тебе заметить, что книга, которую я читаю в данный момент, не предназначена для продажи, – закончил он, явно довольный собой. Затем повернул том в японском переплете и приподнял его так, чтобы я мог прочесть название.

Книга, которую он читал, принадлежала к эпохе Эдо – это был сборник гравюр Ториямы Сэкиэна под названием «Иллюстрированное собрание ста случайно выбранных демонов»[2], или «Собрание одержимых духами предметов домашнего обихода», посвященное цукумогами – ожившим вещам, которыми люди когда-то пользовались в повседневной жизни. Это действительно был, как он и сказал, особенно ценный экземпляр, не предназначавшийся для продажи. Так или иначе, даже если исключить эту конкретную книгу, он действительно читал практически каждую из книг, которые продавал. Не то чтобы здесь было нечто особенное или дурное, но я часто находил в этом повод подшутить над ним.

По правде говоря, ненасытность Кёгокудо как читателя была для меня еще одним основанием, чтобы сомневаться в глубине его заинтересованности в собственной профессиональной деятельности. Насколько я мог судить, Кёгокудо брал лишь те книги, которые хотел прочесть сам. И то, что его интересы простирались столь невероятно широко и далеко, что у него практически всегда находились книги, интересные его клиентам, было просто счастливым совпадением.

Улыбка Кёгокудо стала еще шире:

– Ну что ж, давай поднимайся.

Наконец-то мне было предложено зайти в гостиную в жилой части дома.


– Моей жены сейчас нет, так что кофе я тебе предложить не смогу. Тебе придется довольствоваться слабым чаем – впрочем, твой невежественный язык все равно едва ли способен распознать разницу между кофе и спитым черным чаем, – сообщил мне продавец книг в своей обычной бестактной манере. Он протянул руку к традиционному низкому чайному столику –дзатаку, покрытому психоделическими черно-оранжевыми завитками и разводами лаковой росписи цугару-нури[3], – и взял с него заварочный чайник, который определенно находился там задолго до того, как пришел я.

– О чем это ты? Может быть, по мне этого так сразу и не скажешь, но я с легкостью могу распознать по запаху лучшие сорта кофе.

– Ты, должно быть, шутишь! – рассмеялся Кёгокудо. – Ты разве забыл случай, когда заказал в том кафе колумбийский кофе, а официантка по ошибке принесла тебе мокко? А потом ты рассказывал, как в тот день пил колумбийский кофе, хотя обычно предпочитаешь острую горечь мокко, – даже не осознавая, каким дураком ты себя выставлял… Ах, я прекрасно понимаю, как грошовые писаки вроде тебя не могут упустить малейшей возможности, чтобы показать, будто бы им что-то известно; но, честное слово, попробуй себе представить, как неловко было слушать твою околесицу.

Между тем чай, который он передо мной поставил, ни на секунду не прерывая своей яростной тирады, действительно был заварен в третий или даже в четвертый раз из одних и тех же листьев. Впрочем, пока взбирался на холм к книжному магазину, я порядком взмок, так что даже такой слабый чай показался мне довольно приятным на вкус.

Комната, располагавшаяся за магазином, была достаточно большой, чтобы на ее полу умещалось десять татами[4], а ее стены от пола до потолка были заняты книжными полками, что делало это помещение практически неотличимым, собственно, от книжного магазина. Подумать только, Кёгокудо здесь жил! Его лучшая половина частенько жаловалась на пыль, чему я мог только посочувствовать. Многие из этих книг якобы предназначались для продажи, но вместо этого они бесцеремонно вторгались в его жилое пространство. Хотя, может статься, все было как раз наоборот, как сам он однажды признался, и в действительности все это были его собственные книги, которые, заполнив его дом, плавно перетекли в помещения магазина, так что ему не оставалось ничего иного, как начать продавать их.

Всякий раз, когда я присоединялся к нему в гостиной, магазин закрывался. Нередко мы настолько увлекались нашими вечерними беседами, что забывали даже поужинать.

Когда-то я вступил в свою взрослую жизнь как исследователь, занимавшийся слизевиками[5] и подобными им организмами и довольствовавшийся весьма скудным финансированием от моего университета. Однако с течением времени обнаружилось, что мои доходы не в состоянии покрыть даже коммунальные счета и минимальные расходы на быт, так что я начал писать заказные статьи и эссе на самые разные темы, чтобы как-то свести концы с концами. Основной плюс подобной работы заключался в возможности свободно распоряжаться своим временем. Не считая нескольких дней перед окончательным сроком сдачи статьи в печать, в другое время я вполне мог позволить себе не заниматься ничем конкретным или, иными словами, слоняться без дела с полудня до вечера. Кёгокудо же, напротив, практически постоянно был на своем рабочем месте за прилавком магазина. Сначала я боялся, что мои визиты могут причинять ему неудобство, но поскольку, как я уже говорил, он едва ли был заинтересован в том, чтобы действительно продавать книги, вскоре я совершенно перестал об этом беспокоиться.

Однако, хотя мой друг, сидевший теперь передо мной, был весьма щедр в отношении траты свободного времени, у него не находилось и толики понимания, когда речь заходила о моей писанине. Конечно, я мог сколько угодно воображать, будто то, что я пишу, представляет собой литературу, но по большей части это были статьи для научно-популярных приключенческих журналов для мальчиков и анонимные колонки для сомнительных бульварных газетенок, поскольку за подобное лучше всего платили. Так что, когда он называл меня «грошовым писакой», я не мог найти достаточных оснований, чтобы ему возразить.

– Ну что же, Сэкигути-сэнсэй[6], – произнес Кёгокудо, поднося к губам самодельную сигарету-самокрутку, – о чем вы пришли поговорить сегодня?


Мое знакомство с Кёгокудо началось пятнадцать или шестнадцать лет назад, когда мы оба были студентами университета. В те годы он производил впечатление человека со здоровьем настолько слабым, что его по ошибке можно было принять за больного, страдавшего туберкулезом. Днями напролет он только и делал, что сидел с неизменным угрюмо-сосредоточенным выражением лица, читая сложные книги.

Я же в те дни был подвержен частым приступам депрессии. Среди людей я чувствовал себя неуютно, с девушками общаться практически не умел, так что бо́льшую часть своего времени проводил в одиночестве – не считая компании этого необычного чудаковатого человека, который по какой-то необъяснимой причине проникся ко мне симпатией.

Мы оказались настолько разными, насколько вообще могут различаться два человека: я – неразговорчив и замкнут, он – красноречивый оратор с удивительно широким кругом общения. Однако благодаря его влиянию я обнаруживал себя в компаниях людей, которых по своему характеру должен был избегать, или оказывался вынужденно втянутым в дискуссии, в которых мне было совершенно нечего сказать.

Но несмотря на то что в моем подавленном состоянии для меня было бы естественным отвергнуть подобный ход событий, мне никак не удавалось осмыслить то откровенное неудовольствие, с которым мой друг впускал меня в свой мир. Если ему это не нравилось, в его воле было это прекратить, однако этот странный человек продолжал выслушивать мои истории, неизменно пренебрежительно третируя меня как дурака и полного идиота и в конце концов всякий раз впадая в ярость. Я думаю, что, возможно, в те дни Кёгокудо по какой-то причине нравилось выходить из себя.

В результате же я настолько увлекся его рассуждениями и всем происходящим, что и сам не заметил, как излечился от своей депрессии. Теперь, оглядываясь назад, я вынужден признать, что мой эксцентричный друг был определенно самым действенным из возможных лекарств для человека вроде меня, страдавшего приступами клинического уныния, – человека, чьи чувства и эмоции как будто погрузились в глубокий сон, а интерес к внешнему миру ослабел и зачах.

Наши пространные беседы завораживали меня. Кёгокудо обладал поистине энциклопедическими познаниями во множестве сфер, не имевших никакого касательства к повседневной жизни. В особенности хорошо он был осведомлен в области религий, обычаев и фольклорных традиций самых разных народов мира. Буддизм, христианство, ислам, конфуцианство, даосизм, даже таинственная практика гаданияоммёдо[7] и аскетичное учение сюгэндо[8] – его страсть к подобным вещам поистине не имела границ, и своими рассказами он всегда пробуждал мой интерес. Я же мог предложить ему в благодарность мои познания в неврологии, психиатрии и психологии, которые получил в период лечения от депрессии.

Нас нередко можно было застать за длительными эмоциональными спорами по поводу зачастую смутных и малоизвестных предметов, которые выбирал для обсуждения то один, то другой. И хотя наши разговоры, вне всяких сомнений, сильно отличались от обычных студенческих бесед, в которых молодые люди обсуждают всякие злободневные темы, – когда нам недоставало подручного материала, который был у всех на устах, мы добирали широтой горизонта: нас интересовало буквально все, начиная от политики и заканчивая особенностями разведения золотых рыбок или обсуждения внешности симпатичной официантки в местной забегаловке, – в ход шло все без исключения.

Но это было давно, когда мы были молоды.

С тех пор прошло больше десяти лет.

Двумя годами ранее я женился и переехал в мой нынешний дом, одновременно оставив исследования слизевиков, которые проводил со времен окончания университета, чтобы сосредоточиться на литературных занятиях, которым до той поры я уделял самое мизерное время. В тот же период Кёгокудо оставил свою должность преподавателя в старшей школе[9] и посвятил себя религиозному служению в храме – или, по крайней мере, я так полагал, пока он не возвел пристройку к своему дому и не открыл в ней букинистический магазин.

С тех пор всякий раз, когда мне требовался материал для моих статей или же я узнавал что-нибудь интересное из новостей, я тотчас направлялся в его пыльный анклав, чтобы вовлечь его в длинную несвязную и хаотичную беседу наподобие тех, что мы бесконечно вели в наши студенческие годы. И хотя можно предположить, что это было просто частью моей писательской работы, в действительности, думаю, я совершал эти визиты, чтобы вновь испытать те чувства, которые я испытывал тогда, задолго до того, как жизнь предъявила нам свои требования. Кёгокудо, бывший болезненно худым в студенчестве, после окончания учебы и женитьбы немного поправился, однако нездоровое, мрачное выражение его лица с тех пор нисколько не изменилось.


– Как ты считаешь, возможно ли, чтобы женщина оставалась беременной в течение целых двадцати месяцев? – тихим голосом медленно проговорил я.

Дон… дон… Откуда-то издалека послышались глухие удары большого барабана тайко; по всей видимости, кто-то тренировался, готовясь к летнему фестивалю[10].

Кёгокудо медленно выдохнул дым. Он не выглядел ни удивленным моим вопросом, ни, по крайней мере, хотя бы немного заинтересованным.

– Ты проделал весь этот путь сюда, комне – а не к повивальной бабке или к акушеру, – чтобы спросить об этом? Это значит, смею предположить, что ты уверен в том, будто я могу обладать некими сокровенными знаниями касательно этой материи, недоступными обыкновенной повивальной бабке или врачу?

– Ну, если ты так ставишь вопрос, то нет, я вовсе не ожидаю услышать от тебя что-то особенное. Я просто говорю: предположим, что есть такая женщина, которая не может разрешиться от бремени целых двадцать месяцев… Ее живот должен быть примерно в два раза больше живота обычной беременной, верно? И все же нет никаких признаков, указывающих на то, что скоро наступят роды. Если б это оказалось правдой, разве не было бы это чем-то из ряда вон выходящим? Ты бы не назвал это… странным?

– В этом мире нет ничего странного, Сэкигути-кун[11].

Кёгокудо часто это говорил. Можно сказать, это было его излюбленным выражением. Нет, лучше даже назвать это его девизом. Поняв эти слова буквально, их можно было счесть выражением современного рационализма, но в действительности у Кёгокудо имелась на этот счет своя собственная аргументация, не имевшая ничего общего с привычными представлениями о «рационализме».

От самокрутки в его пальцах уже почти ничего не осталось. Мой друг сделал последнюю глубокую затяжку, недовольно нахмурился и продолжил:

– В этом мире существуют только те вещи, которые должны в нем существовать, и происходят лишь те события, которым суждено произойти. Но, поскольку мы полагаем, что крошечные фрагменты знания и опыта, которыми мы обладаем, позволяют нам охватить всю вселенную, то в тот миг, когда мы сталкиваемся с чем-то за пределами этого опыта – с чем-то, не согласующимся с общепринятой точкой зрения издравым смыслом, – мы говорим: «О, взгляните, разве это не странно?» – или восклицаем: «О, как это необычно!» Как могут люди, которые не знают даже своей собственной истинной природы и происхождения, утверждать, будто они понимают мир? Ха!

– «Люди» – по всей видимости, под этим словом ты сейчас подразумеваешь меня, – это так. Но разве с моей стороны будет ошибкой назвать то, что я не понимаю, «странным»?

– Я, в общем-то, говорил не о тебе, – пробормотал Кёгокудо. Он протянул руку к вещице, напоминавшей маленькую курильницу или баночку, которая стояла подле пепельницы, поставил ее прямо перед собой, накрыл ладонью и добавил: – Я говорил в общем.

– Ладно, как бы то ни было, – немного обиженно ответил я. – Послушай, я признаю, что хорошо разбираюсь только в тех вещах и явлениях, которые подпадают под категорию, как ты выражаешься, «старомодного здравого смысла». Именно поэтому я пришел сюда, чтобы поговорить с тобой.

– Теперь ты представляешь все так, будто я придерживаюсь каких-то нелепых и абсурдных взглядов или обладаю некой мистической проницательностью… Однако в действительности я гораздо больше привержен здравому смыслу, нежели ты сам. Мне бы не хотелось, чтобы ты понял меня неправильно: я уверен в том, что здравый смысл, общепринятая точка зрения, культура – все эти вещи очень важны. Однако вместе с тем они остаются эффективными инструментами лишь в определенных пределах. Думать, что мы можем использовать их для того, чтобы понять любое явление и объяснить все устройство мироздания, – просто высокомерие.

Я нахмурился.

– Что в моем вопросе пришлось тебе не по душе?

Судя по всему, в тех нескольких словах, которые я успел произнести, Кёгокудо усмотрел нечто, что ему не понравилось. Если это было так, то разговор, на который я рассчитывал, был обречен с самого начала. Когда мой друг обнаруживал тему, которая ему нравилась – даже что-нибудь самое банальное вроде того, как правильно ставить тапочки в туалете[12], – он мог рассуждать об этом целый день; но когда ему попадалась тема, которая была ему не интересна, у него была привычка уводить от нее разговор как можно дальше. Нужно сказать, что в тот день мне было весьма любопытно, в каком направлении он попытается уйти в своих умопостроениях.

– Хм, – фыркнул он. – Давай предположим, просто в качестве предмета для обсуждения, что женщина с подобной аномальной беременностью действительно существует. Итак, логично предположить, что она попала бы на осмотр к врачу. Поскольку случай крайне необычный, то, как только завершилось бы назначенное ей лечение, об этом в той или иной форме появились бы сообщения, и я об этом обязательно узнал бы. Но, к сожалению, мне не известен ни один подобный случай, который был бы описан в медицинской литературе. Возможно, эта женщина все еще проходит лечение и ее доктор решил сообщить эту информацию тебе одному. Подобное сложно представить. Никто не стал бы разглашать конфиденциальную информацию о пациенте незнакомцу, и врачу нет никакого смысла делиться подобными сведениями или консультировать любителя вроде тебя, который не смыслит в медицине ровным счетом ничего. Но, даже если предположить, что он так поступил, ты не пошел бы после этого ко мне. Из всего этого я делаю вывод, что твой информатор – не врач.

Кёгокудо на мгновение замолчал и, вздернув бровь, бросил на меня пристальный взгляд.

– Что же, возможно, к тебе пришла сама беременная женщина или кто-то из ее семьи, и ты таким образом получил информацию из первых рук. Возможно, по какой-либо причине они не могли проконсультироваться с врачом либо не доверяют своему врачу или что-то в этом роде – здесь можно предположить самые разные варианты. Но все равно остается закономерный вопрос: зачем идти в таком случае к эссеисту? Трудно представить, что тебя выбрали случайным образом, чтобы посвятить в подобную тайну. Учитывая все вышесказанное, самым разумным будет предположить, что это не какая-то конфиденциальная информация, которой владеешь ты один, но нечто, известное неопределенно широкому кругу людей – иными словами, это обыкновенная сплетня. Самая будничная, непритязательная, расхожая сплетня, не имеющая в своем основании никакого научного факта, и не более того.

Совершенно ясно, что каждый, кто слышал эту сплетню, включая тебя, приукрасил ее каким-нибудь преувеличением вроде тех, что мы можем найти в историях о привидениях или в нравоучительной пьесе какого-нибудь драматурга. «Это проклятие, кара небесная, – говорят они, – или карма». Знаешь ли ты, что находятся даже идиоты, полагающие, будто к подобной чепухе применимо понятиенауки? Они называют это духовной наукой, парапсихологией или чем-то в этом роде. Достаточно сказать, что ты здесь потому, что хочешь, чтобы я оправдал эту чепуху, придумав какое-нибудь внятное объяснение тому, каким образом подобное возможно. Я прав? Я прекрасно вижу, что все это идет к одной из тех странных и удивительных историй, которые ты пишешь для своих бульварных газетенок. Сожалею, но должен тебе сообщить, что на этот раз из твоей затеи ничего не выйдет.

Кёгокудо наконец прервался, чтобы перевести дух и сделать глоток остывшего слабого чая.

– Довольно жестоко с твоей стороны так говорить, – возразил я, хотя истинное положение дел состояло в том, что, хоть и ошибаясь в некоторых деталях и не будучи совершенно правым, он не был и совершенно не прав. В тот момент я был уже готов оставить этот разговор, но мой друг еще не закончил.

– Это ствоей стороны довольно жестоко – пытаться использовать меня, зная, насколько отвратительны мне подобные нелепые домыслы. Каким-то образом все, что я рассказываю тебе, в конечном итоге превращается под твоей кистью в истории о призраках, одержимости и злобных мстительных духах.

– Но разве ты сам не любишь подобные истории?

– Я никогда не утверждал обратное. Конечно, я очень люблю истории о призраках как произведения изобретательного воображения. Мы должны изучать сказки и народные предания для того, чтобы понять культуру и духовную жизнь наших предков. Но за многие годы все эти вещи утратили свое изначальное предназначение. Истории о призраках, которые рассказывали жители горных деревень в эпоху Эдо, собираясь вместе по вечерам, в корне отличаются от современных городских легенд и историй о привидениях. Для современного человека сверхъестественное – это просто нечто, что он не способен понять. И было бы неплохо, если б люди просто остановились на этом, признав свою неспособность объяснить некоторые явления, однако вместо этого они принимаются неверно толковать все подряд, придумывая фантастическиерациональные обоснования, чтобы разобраться во всем этом, и вместо этого только все еще больше запутывая. Однако объяснять все непонятное наличием у человека души, способной действовать отдельно от тела, – большая ошибка. Что касается меня, то я не желаю иметь никакого дела с глупостями, которые подливают масло в это пламя.

– И тем не менее в свободное время ты изображаешь из себя экзорциста. Я слышал, что ты в этом весьма преуспел.

В качестве подработки Кёгокудо действительно занимался знахарством и экзорцизмом: проводил обрядыцукимоно-отоси, или избавления от одержимостей – цукимоно, овладевающих людьми, изгонял злых духов и все в этом роде. В сущности, это было естественным продолжением его работы священника, но то, чем он занимался, имело довольно мало отношения к Синто[13]. Скорее, мой друг практиковал необычный вариант экзорцизма, который он всякий раз видоизменял в соответствии с конкретными особенностями учения, которое исповедовал каждый из его клиентов. Он обладал внушительной репутацией и был чрезвычайно известен в этой области, однако крайне редко снисходил до обсуждения этой необычной профессии со мной.

Прошло несколько секунд.

Мой друг ничего не говорил, однако его лицо выражало скорее удивление, нежели раздражение или гнев, и я чувствовал, как мало-помалу усиливается мое любопытство, похожее на крошечное кусачее насекомое. Я всегда хотел подробно расспросить Кёгокудо об этой его работе, так что теперь решил воспользоваться представившейся мне возможностью и вытянуть из него историю, хотел он этого или нет. Если б я только мог как следует вывести его из себя – тогда, возможно, сгоряча у него развязался бы язык и у меня получилось бы вынудить его рассказать мне что-нибудь конкретное.

Так что я продолжил его провоцировать:

– А что, разве это не так? Разве это не твоя работа – размахивать палкой[14] или чем там еще, когда в кого-нибудь вселяется демон-лиса или мертвый ребенок возвращается с того света, чтобы преследовать свою мать? Не думаю, что в твоем положении можно насмехаться над людьми, рассуждающими о призраках.

Есть люди, которых можно назвать обычными любителями по части бросания испепеляющих взглядов, но Кёгокудо был широко признанным и единственным в своем роде мастером этого искусства. В тот миг он одарил меня одним из подобных взглядов.

– Сэкигути-кун, в отличие от ни на что не годного вздора, который ты ежедневно кропаешь для своих газетенок, религия – это в высшей степени логичная вещь. Людям свойственно сосредотачиваться на ее эксцентричных сторонах – тайнах и чудесах сродни зрительным галлюцинациям – настолько, что мы склонны думать, будто религия – это нечто неприятное и даже зловещее. Современный мыслитель, рациональный и логичный до мозга костей, усматривает в религии лишь то, что не согласуется с естественными науками, и воротит нос от религии в целом. Но ошибочно считать все кажущиеся нелогичными аспекты религии простыми иносказаниями и аллегориями. Если б все было так просто, то священники могли бы использовать вместо этих туманных притч множество других историй, которые гораздо проще для понимания, и религия вполне могла бы обойтись всей этой выдуманной благочестивой чепухой.

– Я не очень улавливаю смысл. К чему ты клонишь? Ты даже не ответил на мой…

– Я уже подхожу к этому, наберись терпения, – сказал Кёгокудо, заставив меня замолчать. – Ты можешь назвать это полетом фантазии, плодом воображения, отмахнуться от этого, как от сплошного вранья, или же можешь заклеймить все это морализаторством и дидактикой, но ничто не изменит того факта, что религия существует. Наконец, есть те, кто, не веруя, называет верующих дураками, в то время как верующие считают атеистов просто кучкой бесполезных неудачников. Моя работа состоит в том, чтобы построить мост между этими двумя непримиримыми сторонами. Кто угодно может излечить от одержимости – хотя верующие так вовсе не считают. А ученые убеждены, что подобные вопросы даже не имеют смысла. Каждая из сторон закрывает глаза на то, чего она не хочет видеть, для удобства предполагая, что этого попросту не существует. Поэтому они не способны преодолеть недопонимание и разногласия.

– Все это донельзя абстрактно… Позволь мне кое-что прояснить. Ты говоришь о том, что мы должны научиться научно анализировать вещи и явления, которые до настоящего времени считались ненаучными, что наука может использоваться для снятия одержимостей и избавления людей от проклятий? На мой взгляд, все это звучит как многословное описание той же парапсихологии – той самой «духовной псевдонауки», над которой ты сам же совсем недавно насмехался, называя глупостью.

– Это не так. Наука по самой своей природе должна быть универсальной. Если ты производишь один и тот же эксперимент в одних и тех же условиях, ты должен получить один и тот же результат. Однако сердце, дух, душа, боги и будды существуют по совершенно иным законам. Даже если человек принадлежит к той же секте той же религии, что и ты, его вера все равно будет отличаться от твоей. Это просто не та категория вещей, с которыми может справиться наука. Как можем мы надеяться понять, что такое сердце или душа, когда мы даже не понимаем всех тонкостей физиологической работы мозга? Душа – это единственная часть человека, не подвластная науке. Вот почему словосочетание «духовная наука» – это бессмыслица.

– Тогда что же насчет того моста между наукой и религией, о котором ты только что говорил?

– Все так, это именно мост. Я показываю ученому призрака при ясном свете дня и учу верующего, как развеять его призраков, не произнеся ни единой молитвы. Все дело в том, что человеческий мозг, столкнувшись с любым необъяснимым явлением или ситуацией, всегда себя оправдывает и легитимизирует свой опыт.

Я не понимал.

– Так ты утверждаешь, что призраков не существует, верно?

– О нет, призраки есть. Ты можешь увидеть их, дотронуться до них, услышать их голоса. Однако онине существуют. Вот почему наука не может их исследовать. Но лишь на том основании, что науке они не подвластны, ошибочно полагать их выдумками нашего воображения. Потому что в действительности они все же есть.

Я чувствовал, что мое замешательство усиливается. Кёгокудо посмотрел на меня так, как мог бы смотреть родитель на своего безнадежного ребенка. Кончиком пальца он провел по крышке маленького сосуда, который все это время держал под рукой.

– По этой причине статьи, которые ты пишешь, бросают тень на репутацию моей профессии. Ты рассказываешь о призраках и одержимостях, устраивая шум вокруг этих явлений и представляя все так, будто они существуют в действительности. Ты пишешь о том, что принципиально неподвластно науке, так, будто оно когда-нибудьможет быть ей подвластно – или даже как будто она уже частично справилась с этим и нашла некоторые ответы. По меньшей мере, что она их вскоре найдет. А потом ты же описываешь некие немыслимые, ужасающие происшествия и явления, которые наука, по-твоему, не способна объяснить. Таким образом, ты утверждаешь сразу две противоположные точки зрения, разве нет? А когда ты начинаешь перечислять свои примеры чего-нибудь странного, что наука никогда не объяснит – никогда не сможет объяснить, – к тебе приходят возмущенные сторонники науки, заявляющие, что твои утверждения антинаучны. В конечном итоге на их глаза оказываются надеты шоры гораздо более плотные, нежели у любого убежденного мистика. Люди науки отворачиваются от этих явлений как от полной чепухи, зато вокруг начинают, подобно придворным прорицателям прошлого, толпиться разнообразные чудаки, предлагающие купить у них обереги и талисманы, от которых нет никакого толка, – в это мгновение на лице Кёгокудо отразилось глубокое отвращение, – и все кончается дешевым балаганом вроде парапсихологии, которая в качестве научной дисциплины имеет не больше смысла, чем кошка, несущая яйца.

Сравнения, которые использовал мой друг в своих рассуждениях, всегда были немного странными.

– Ну, я не буду утверждать, что понимаю все, о чем ты говоришь, но общее направление улавливаю. Тогда скажи мне вот что: какое место в твоей теории устройства мироздания занимают психология и неврология, на изучение которых я потратил так много времени и сил? – Я вытащил из нагрудного кармана сигарету, пошарил в поисках спички, нашел ее и зажег. На краткое мгновение в воздухе возник запах горящего фосфора, который мне всегда очень нравился. – Если наука не может объяснить человеческую душу, то в таком случае эти дисциплины – тоже вздор и шарлатанство?

Кёгокудо отрицательно покачал головой.

– У всех есть нервная система. Когда она требует лечения, ты идешь к неврологу. Это ничем не отличается, скажем, от лечения геморроя. Нервы соединены с мозгом, а мозг – всего лишь продолжение нервной системы. И хотя в последние годы мы не добились в его изучении особенного прогресса, очень скоро врачи научатся лечить и его – точно так же, как геморрой.

– Мне неловко говорить тебе об этом, но тебя, похоже, очень заботит твой геморрой. На самом деле даже современными средствами его не так уж просто вылечить.

– Не пытайся сбить меня с толку своими дешевыми шуточками, – усмехнулся продавец книг. – Итак, психология и неврология. Они прекрасно работают, пока остаются в своих границах, то есть до той поры, пока их заботит человеческое тело. Череда заблуждений начинается с того, что об органах – таких как мозг или нервная система – начинают думать как о разуме или душе человека. Это та самая ошибка, которую допустили доктор Иноуэ и группа его последователей, когда они решили обвинить во всех проблемах на свете нервную систему. В конце концов им пришлось объяснять даже призраков, о которых они так любили рассуждать, как неврологический феномен. Это грустно, правда, – заключил он, хотя по выражению его лица не было заметно, чтобы мой друг действительно сожалел.

Говоря про доктора Иноуэ, Кёгокудо, очевидно, имел в виду профессора философии Иноуэ Энрё, который жил в эпоху Мэйдзи[15] и занимался исследованиями ёкаев и обакэ – призраков и духов из японского фольклора.

– Возможно, но люди ведь действительно видят странные и причудливые вещи, когда у них не в порядке нервы. Я думаю, Иноуэ Энрё был весьма прогрессивным мыслителем для эпохи Мэйдзи. Что такого плохого было в его исследованиях? – Мне хотелось показать моему другу, что я знаком с именами, которые он упоминает.

– Я вовсе не сказал, что в его работах было что-то плохое, – напротив, я считаю, что он заслуживает нашего сочувствия. И, как ты и говоришь, мозг и нервная системадействительно тесно связаны с душой. Тесно связаны – но не тождественны.

Кёгокудо замолчал, и в его глазах мелькнул отблеск неподдельной радости. Никто из тех, кто знал этого человека лишь поверхностно, никогда не видел его в подобном настроении. Его недовольное и раздраженное выражение лица редко менялось, и мне потребовались долгие годы знакомства, прежде чем я научился различать малейшие изменения в его поведении. Но даже теперь мне иной раз бывало трудно заметить веселье, скрывавшееся за его угрюмым видом, хотя имелся один верный признак: когда Кёгокудо был доволен, он говорил даже больше, чем обычно.

– Мозг и душа тесно связаны и всегда идут рука об руку, как якудза[16] и проституция. Если с мозгом или с душой случается какая-то поломка, то между ними начинаются весьма утомительные разногласия. Однако если удается найти решение, которое удовлетворит обе стороны, то в общем и целом все проблемы будут улажены. Больше того, физическую составляющую, то есть мозг и нервную систему, действительно можно вылечить с помощью лекарств. Однако можно вернуть мозг и нервную систему к нормальному состоянию – и все же не избавиться от проблемы с душой, что является лишним свидетельством в пользу того, что душа вовсе не тождественна органу, с которым она связана. Именно в этой ситуации наиболее эффективна религия. Ты можешь ответить, что религия – это всего лишь система, которую придумал человеческий мозг, чтобы взаимодействовать с душой; священная софистика, если тебе так больше нравится.

– Я не уверен, что уловил смысл твоего последнего утверждения. Но я рад, что ты, по крайней мере, признаешь пользу неврологии. – Я почувствовал некоторое облегчение от того, что не все, во что я верил, с порога отвергалось как бесполезная чепуха. – А что насчет психологии?

– А вотэто уже сродни литературе, – ответил мой друг с улыбкой. – Психология эффективна лишь для тех людей, которые понимают ее и верят в ее пользу. Психология – это литература, рожденная наукой. – Кёгокудо добродушно рассмеялся. – Интересно сравнить психологию с антропологией. В случае психологии исследователь работает с отдельными пациентами, чтобы построить общую теорию функционирования человеческой психики, верно? А в случае антропологии и фольклористики, напротив, рассматривает организованную группу людей – например деревенскую общину, – чтобы затем сделать вывод о том, как жили отдельные индивидуумы. В конечном итоге, правда, и та и другая наука возвращаются к индивидууму. И в этот момент они становятся похожими на литературу. Возьмем работы уважаемого профессора фольклористики Кунио Янагиты[17]; все они представляют из себя чистейшую – и притом превосходную – литературу! В них так много художественности, что их вообще трудно воспринимать как научные статьи. А тексты западных психологов? Знаешь, что с ними нужно сделать? Нужно найти какого-нибудь литератора, который смог бы перевести их на японский, чтобы потом продавать как романы. Кстати, выглядит как подходящая для тебя работа! – Кёгокудо снова засмеялся.

Судя по всему, мой план разозлить его обернулся ровно обратным.

Затем он скептически вздернул бровь:

– Кстати, Сэкигути-кун, а разве ты не был в молодости большим поклонником доктора Зигмунда?

Он, конечно, имел в виду Зигмунда Фрейда. Когда я впервые познакомился с еретическими – с точки зрения классической психологии – исследованиями австрийского ученого, я сильно мучился от депрессии и в течение какого-то времени лихорадочно читал его работы. В те времена еще мало кто был знаком с ними, хотя позже я стал слышать упоминания его имени все чаще.

Кёгокудо, впрочем, в наши студенческие годы не был особенно высокого мнения о работах Фрейда. Это ли повлияло на меня или что-то иное, но постепенно мои интересы сместились в сторону ученика Фрейда – Юнга, и в конце концов я пришел к моменту, когда меня почти перестали интересовать работы обоих.

– Ну что ж, ради тебя я призна́ю, что доктор Зигмунд был кое в чем прав, когда он выдвинул свою теорию психологии бессознательного, – пробормотал Кёгокудо, словно обращаясь к самому себе.

– Я вовсе не являюсь восторженным поклонником Фрейда, – возразил я. – Но что насчет «души», о которой ты говорил? Она отличается от того, что психологи называют сознанием и бессознательным?

– Сознание – вот что важно. Если б не было сознания, ты не смог бы читать свои дрянные романы, видеть этот сосуд или призраков, которых не существует.

– Ты опять говоришь расплывчато и неопределенно. Так получается, что душа и мозг отдельны друг от друга, а сознание – это еще одна отдельная вещь?

– Мир делится на два.

– И что это должно значить?

Когда Кёгокудо увлекался, он говорил вдохновенно, подобно проповеднику какой-нибудь из новых религий. Я мог припомнить несколько моментов, когда в разгар очередной пространной лекции у него вдруг заканчивались аргументы и он умолкал на полуслове. Но это были редчайшие случаи.

– Иными словами, есть внутренний мир человека и внешний мир. Все, что принадлежит к миру снаружи, подчиняется исключительно физическим законам природы, в то время как мир внутри нас полностью игнорирует эти законы. Чтобы жить нормальной жизнью, человеку необходимо привести эти два мира в соответствие и согласие друг с другом. Пока наше сердце бьется, наши глаза и уши, руки и ноги, каждая частица нашего тела с огромной скоростью воспринимают информацию снаружи. И задача мозга – регулировать этот поток информации. Мозг анализирует информацию, упорядочивает ее, сортирует по категориям, упаковывает, наклеивает ярлыки, снабжает всеми необходимыми пояснениями – и передает душе.

В то же время во внутреннем мире происходят самые разные события и возникает информация, которая также должна быть упорядочена; но внутренний мир не подчиняется правилам логики, так что с ним мозгу справиться гораздо труднее. И все же это тоже его работа. Мозгу это может не нравиться, но когда душа выдвигает требования и отдает приказы, он обязан к ним прислушиваться и выполнять. Взаимодействие между душой и мозгом – или, если хочешь, торговая площадь, на которой происходит обмен между ними, – это именно то, что ты называешьсознанием. Душа, полностью принадлежащая внутреннему миру, обменивается историями с мозгом и с помощью сознания связывается с внешним миром. С другой стороны, события, происходящие во внешнем мире, фильтруются через мозг и видоизменяются в сознании таким образом, чтобы они могли быть доставлены в твой внутренний мир. В этом смысле сознание можно уподобить искусственному острову Дэдзима в период сакоку[18], верно?

– Я не согласен с твоим сравнением, но понимаю, что ты имеешь в виду. Однажды я был в гостях у моего друга-профессора, где собрались любители психологии, и они спорили о том, является сознание функцией мозга и нервов или же души. Но твоя гипотеза определенно нравится мне больше.

Я вдруг обнаружил, что моя сигарета лежала все это время на краю пепельницы и уже практически вся превратилась в пепел. Я достал из нагрудного кармана следующую и аккуратно поджег ее.

– Гипотеза… да, полагаю, это можно назвать гипотезой, – сказал Кёгокудо, следуя моему примеру и тоже закуривая по новой. По всей видимости, его кротость сегодня можно было объяснить тем, что он пребывал в необычно хорошем расположении духа.

Мне показалось, что настал подходящий момент для небольшой контратаки.

– Но в таком случае как твоя гипотеза объясняет потаенное бессознательное?

Кёгокудо начал отвечать прежде, чем я успел даже закончить свой вопрос.

– Структура мозга состоит из слоев, похожих на слои теста на паровой булочкемандзю, – пояснил он. – Чем раньше возникли эти слои, тем глубже они располагаются. А сладкая бобовая паста анко, которая находится в центре, – самая древняя. Это так называемый животный мозг, который отвечает главным образом за инстинкты. Считается, что мы рождаемся уже с инстинктами, но более осмысленной мне видится точка зрения, что инстинкты – это знание, которое мы получаем от своей матери, пребывая в утробе; иными словами, это выученные воспоминания. Как известно, у эмбриона тоже есть мозг. Более того, дети, находящиеся в утробе, даже видят сны. И от родительского мозга они получают тот минимум знания, который необходим им для жизни.

Животные проживают всю оставшуюся жизнь, обладая лишь этими минимальными знаниями. Но даже их мозг получает информацию извне и анализирует ее – скажем так, у них в этом отношении хватает наглости быть почти равными венцу творения. Иными словами, у животных есть душа, или, по крайней мере, самосознание, функционирующее по собственным законам и обменивающееся информацией с мозгом. Так что в этом смысле они не очень сильно отличаются от нас. Чем они, однако, отличаются, так это отсутствием речи. По этой причине их сознание – то есть обмен информацией между мозгом и самосознанием – не работает так четко и ясно, как у людей. У животных нет представления о времени, о прошлом и будущем. Для них существует лишьздесь и сейчас. Весьма ненадежная позиция, не так ли? Тем не менее, несмотря на это, им удается существовать весьма успешно. И этот животный мозг остается составной частью человеческого – маленький шарик сладкой бобовой пасты под многочисленными слоями теста.

– Я понял. Теперь ты собираешься сказать мне, что взаимодействие между древним мозгом и душой – это и есть бессознательное? То, что всегда в нас присутствует, даже если мы не можем этого ясно распознать?

– По этой причине лишь животные способны испытывать истинное счастье.

Взгляд Кёгокудо задумчиво скользнул в направлении верандыэнгава[19]. Там в ярких лучах заходящего солнца нежилась его домашняя кошка. Ее глаза были зажмурены в дреме.

– В последнее время она все время спит. Ты можешь подумать, что это местная кошка, но это не так. Она с континента, родилась на горе Цзиньхуа в Китае. Я слышал, будто бы кошки с горы Цзиньхуа способны принимать человеческое обличье, так что я потрудился, чтобы заполучить одну из них. И теперь все, что она делает, – это спит. Должен сказать, что я чрезвычайно разочарован.

Мой друг совершенно не стеснялся перескакивать на не относящиеся к делу темы всякий раз, когда ему этого хотелось. По большому счету все его небольшие отступления следовало воспринимать с изрядной долей скептицизма. Так что невозможно было сказать наверняка, сколько в его истории про кошку было правды. Что до меня, то я обычно принимал его хвастливые выдумки как должное, потому что они меня порядком развлекали.

– Если ты хотел завести магическую кошку, тебе нужно было взять кошку Набэсимы[20].

Кёгокудо засмеялся и признал, что я, возможно, прав.

А затем я наконец неожиданно понял, что он задумал.

Все эти его теоретизирования и рассуждения были способом уйти от разговора о его сторонней работе. Он на лету ловил мои намеки и отвечал на них быстрее, чем я мог ожидать, постепенно уводя беседу в сторону от интересовавшей меня темы.

А я этого даже не заметил. Я просто позволил потоку слов нести себя – вот почему настроение моего друга становилось все лучше и лучше. В результате я не смог выведать ничего о работе Кёгокудо в качестве экзорциста, а ведь именно это и было моей основной целью. Твердо решив не уходить от него с пустыми руками, я попытался силой вернуть разговор в первоначальную колею.

– Итак, Кёгокудо, – начал я, – думаю, я понял из твоей теории столько, сколько мне требуется. Учитывая это, давай уже вернемся к твоей работе.

– К моей работе? Что ты имеешь в виду?

– Разве мы не говорили о твоей сторонней работе экзорциста?

– С чего ты это взял? Мне кажется, все началось с того, что ты решил преподнести мне ту историю о беременной женщине.

Это было правдой. Кёгокудо взглянул на меня с растерянным недоумением. Я, должно быть, действительно выглядел настоящим идиотом, сидя перед ним, куря свою сигарету и пытаясь придумать, как сменить тему беседы.

– Ладно, хорошо; что насчет этих твоих призраков – как так выходит, что ониесть, но при этом не существуют – потрудись, пожалуйста, объяснить это так, чтобы я смог понять.

Я и сам чувствовал, что мои вопросы звучат подозрительно, как будто у меня был некий тайный план, который я не хотел до поры до времени раскрывать, – по правде, именно так оно и было. Наблюдая за тем, как я спотыкаюсь и запутываюсь, мой друг откровенно веселился, хотя его хмурый вид нисколько при этом не менялся.

– Ты что же, не понял ни слова из того, что я тебе сказал? – спросил он, явно разочарованный.

– Нет, я внимательно слушал изложение твоей гипотезы про мозг, душу, сознание и их связь и вполне понял, что ты хотел сказать.

– В таком случае ты понимаешь, что все, что ты видишь, все, что ты слышишь, все, что ты осязаешь и чувствуешь на вкус, – все это товары, которые твой мозг оптом доставляет тебе, своему единственному клиенту. При этом твой мозг также имеет исключительные права на поставки.

– Да, я это понимаю.

– Тогда скажи мне, как ты проверяешькачество товаров, которые продает тебе твой собственный мозг? Например, откуда тебе известно, что я – хозяин книжного магазина «Кёгокудо»?

– Я знаю это просто потому, что мне это известно.

– То есть, иными словами, ты проверяешь качество, сопоставляя полученную информацию с той, что уже хранится в твоей памяти.

– Ну да, конечно, я обращаюсь к моей памяти и моему личному опыту.

– Опыт – это всего лишь подразделение памяти. В сущности, если ты потеряешь свою память, то не будешь знать, что есть что, –ты вообще ничего не будешь знать. Если ты забудешь, как ходить, то больше не сможешь правильно переставлять ноги, верно?

– Я полагаю…

«Я полагаю, что он прав».

– Как бы то ни было, – провокационным тоном продолжал Кёгокудо, – современная медицина пока что не дала нам ясного ответа на вопрос, где именно и как именно хранятся воспоминания.

– Постой, но ведь это не так! – возразил я. Я действительно так думал – по крайней мере, исходя из того, насколько я понимал современное состояние вопроса и общепринятую научную точку зрения. – Воспоминанияхранятся в мозге. «Они ведь должны там храниться», – я не мог представить себе какой-то иной возможности. Разве мозг не называют «хранилищем воспоминаний» или «кладовой памяти» или чем-то подобным?

Кёгокудо потер пальцами подбородок.

– Я не был бы так уверен. Что мы знаем наверняка, так это то, что мозг работает привратником и посредником. Вся информация, которая поступает через глаза и уши, сначала должна пройти таможенный досмотр в мозге. И вот в чем загвоздка:мозг пропускает только те вещи, которые он понимает и с которыми соглашается. Каждая мельчайшая мелочь должна сперва пройти инспекцию, прежде чем она будет допущена в область сознания.

– А что насчет того, что не проходит досмотр?

– Отправляется в хранилище памяти, минуя сознание. Как ты думаешь, на чей авторитет полагается мозг, когда проводит свою инспекцию? Опять же, памяти. Мозг быстро просматривает ее картотеку, извлекает оттуда воспоминания, кажущиеся ему подходящими, и сравнивает их с новой поступившей информацией. Если новый материал проходит его досмотр, то отправляется вместе со старым обратно в хранилище-картотеку.

– Ну разумеется. На этот раз это понятная метафора.

– А теперь представь себе вот что. Что, как ты думаешь, произойдет, если наш безупречный таможенный инспектор окажется мошенником, если он будет нечестен и попытается протащить контрабандойподделку? Как ты думаешь, клиент, который наблюдает пьесу жизни, разыгранную на сцене сознания, сможет распознать, что это фальшивка?

– Возможно, нет. Но зачем мозгу может понадобиться вести себя нечестно? В этом ведь нет никакого смысла.

– Нет, смысл в этом есть, – убежденно сказал Кёгокудо.

– Но я не понимаю, – упрямо возразил я, покачав головой. – Какую мозг может извлечь из этого выгоду?

– Мозг делает это не совсем для того, чтобы получить выгоду, – скорее, чтобы уменьшить потери. Назовем это выходом из затруднительной ситуации или исправлением неполадок. Например, скажем, он отправляется в хранилище памяти, но не может найти там подходящее воспоминание-образец, чтобы сопоставить его с новой информацией. Это затруднит его работу, ведь новую информацию будет невозможно проверить. На небольшие расхождения можно закрыть глаза и сделать вид, будто их нет, однако иногда поступившая информация совершенно не согласуется с тем, что уже имеется. Это поднимает вопрос о доверии. Человеческий разум или человеческая душа доверяет мозгу безоговорочно и абсолютно. Как я уже сказал ранее, если бы хранилище памяти оказалось полностью опустошено, то мозг утратил бы все основания для своей работы, а ты, возможно, не смог бы прожить после этого дольше минуты. Это доверие не может –не должно – быть подорвано. Лучше пусть клиент получит устраивающую его приятную ложь, нежели утратит веру в систему.

Есть и еще один вариант: иногда клиентуне нравятся товары, которые он получает, и он хочет чего-то другого. А как тебе известно, клиент всегда прав. В такие моменты мозг отправляется в картотеку памяти, находит там подходящее воспоминание и, немного над ним поколдовав, преподносит его взамен того, что только что поступило из внешнего мира. Клиент никак не может распознать, что товар несвежий. Но затем, конечно, где-то в цепи событий неизбежно нарушится последовательность и возникнут противоречия. Не получив подходящего товара, таможня тем не менее отправляет взамен него другой. Это приводит к тому, что в бухгалтерских книгах не сходится баланс.

– Что ты имеешь в виду, когда говоришь, что клиент – то есть душа – хочет чего-тодругого? В каком смысле другого?

– Ну, например, скажем, ты хочешь увидеть того, кто уже мертв…

– Вот оно что! – я наконец понял. – Так это и есть призрак?

– Это не единственный вид призраков, но в общем и целом – да. Когда душа человека так хочет – то, что человек видит, оказывается совершенно неотличимым от реальности, хотя в действительности оно возникло в его внутреннем мире. Ты можешь назвать это иллюзорной реальностью. Конечно же, для самого человека этои есть реальность. Ведь эта «реальность» прошла тщательную проверку в таможне мозга, и если мозг выдал свой сертификат, у его клиента не возникает сомнений. Никто из нас, включая меня самого, не способен увидеть или услышать мир таким, каков он есть на самом деле. Мы вынуждены смиренно довольствоваться тем, что наш мозг считает подходящим, чтобы позволить нам это получить, – предвзятый подход к чувственному восприятию.

– Но разве это не привело бы к ужасной путанице, если б все мы видели вокруг себя вещи, которых быть не должно? И неужели действительно так просто увидеть или услышать все эти иллюзорные реальности, которые, по твоему мнению, мы сами же и создаем? Человек не может просто пожелать что-то увидеть и действительно увидеть это. У меня никогда не получалось.

– Если тызахочешь что-то увидеть, то не сможешь это увидеть. В тот самый момент, когда ты думаешь, что хочешь увидеть что-то, оно попадает в твое сознание, и твой мозг уже знает об этом. А как только мозг узнаёт, что происходит, он тотчас выбирает самый простой путь – отправляется в картотеку и находит там воспоминание, которое доказывает, что того, что ты хочешь увидеть, не существует. После этого иллюзия, которой хотелось бы подменить реальность, отбрасывается и игнорируется. Мозг ведь не собирается тебе лгать, верно?

– То есть нужно подсознательно чего-то захотеть?

– Именно так. Затем, после того как мозг преподнес тебе свою ложь, у него нет иного выбора, кроме как отправиться в хранилище памяти – подправить и подделать находящиеся там записи, чтобы доказать, что он нигде не допустил ошибки. Ведь в противном случае его гордость была бы уязвлена. Мозг существует по законам естественных наук. По этой причине ему нужны объяснения вроде «необъяснимых феноменов» и самооправдания, которые предоставляет ему религия.

Я кивнул:

– Понятно. Что-то во всем этом не кажется мне абсолютно правильным, но я улавливаю, к чему ты клонишь. Ты хочешь сказать, что религия – посредник и арбитр между мозгом и душой, благодаря которому обе стороны могут оставаться в ладу друг с другом.

– А ты тоже мастер искусных метафор… Да, это так, мозг допускает ошибки и недосмотры. И в такие моменты ему просто необходим арбитр, который мог бы уладить дело. Без такого арбитра мозгу для урегулирования разногласий с сознанием ничего не оставалось бы, кроме как продавать наркотики, – и этого жульничества было вполне достаточно, когда мы были животными, но в какой-то момент оно перестало так хорошо работать.

– В смысле, «наркотики»?

– Именно так. Когда у тебя хорошее настроение, ты испытываешь удовольствие или чувствуешь себя счастливым; это результат биохимических процессов в твоем мозге. Подумай о базовых действиях, которые мы производим, чтобы выживать: едим, выполняем физические упражнения, занимаемся сексом – все они доставляют нам то или иное удовольствие. Организм требует этих удовольствий, получаемых извне, – примерно так же, как зависимый нуждается в своей дозе. Животное может испытывать эйфорию просто потому, что живет. Но когда появился социум и возникла речь, наркотики, которые поставлял организму мозг, перестали удовлетворять всем нуждам – все слишком усложнилось, и человек потерял свое счастье. Тогда-то и возникло все необъяснимое и загадочное. Человек искал новое счастье, чтобы заменить им утраченное, и появилась религия. Если хочешь, можешь считать это заменителем наркотиков. Опиум, морфий – все это заменители заменителя. Тот коммунист, который сказал, что «религия есть опиум народа», был весьма проницательным человеком…[21]

Кёгокудо закончил свою пространную лекцию.

Я был слегка взволнован. Это было ощущение, которое я не смог бы точно определить: все равно как если бы надежная и крепкая лодка, на которой я уже давно плыл, вдруг неожиданно начала рассыпаться прямо подо мной, как та лодка из грязи, на которой плыл тануки в народной сказке[22].

В этот момент Кёгокудо, наблюдавший мое замешательство, неожиданно спросил:

– Кстати, как поживает твой прадедушка?

– О чем ты? – удивленно пробормотал я. – Весьма странный способ попытаться сменить предмет разговора.

– А кто сказал, что я хочу сменить предмет нашего разговора? Ну так что? Отец отца твоего отца – как он поживает?

Я чувствовал, что должен ответить, хотя совершенно не представлял, что он замышляет.

– Я же никогда его не встречал. Тебе это хорошо известно. Даже отец моего отца умер, когда мне было всего пять. А мой прадедушка присоединился к праотцам задолго до того, как я родился на свет.

– То есть тебе неизвестно, существовал он в действительности или нет.

– Конечно же, он существовал. В конце концов, ведь я же здесь, а я – его потомок.

– Допустим. А как поживает твой дедушка? Он существовал на свете?

– Я разве только что не сказал тебе, что он умер, когда мне было всего пять лет? Возможно, я и глуп, но это я хорошо помню. Он существовал, понятно?

– Да, но что, если ты просто родилсяуже с этими воспоминаниями? Давай допустим – просто ради мысленного эксперимента, – что ты родился совсем недавно, непосредственно перед тем, как прийти сюда. Ты появился в этом мире, обладая всеми предварительными воспоминаниями, которые заставляют тебя верить в то, что ты существовал задолго до этого. У тебя, сидящего здесь, не было бы никакого способа, чтобы узнать истину, отличить настоящие воспоминания от поддельных. Разве я не прав?

Сказав это, Кёгокудо на некоторое время погрузился в молчание.


Рин… В вечернем воздухе зазвенел подвешенный на веранде колокольчик-фурин[23].


Светившее на улице солнце уже давно зашло, и воздух наполнился мглистой дымкой. Кошки, спавшей там мгновение назад, нигде не было видно.

Внезапно мне стало страшно – я почувствовал себя ребенком, брошенным на произвол судьбы посреди моря. Нет, впрочем, это ощущение было ближе к одиночеству и еще к чему-то более специфическому… хрупкости? эфемерности? Моя глиняная лодка растворилась в бескрайних океанских водах.

– Этого… этого не может быть – это нелепо. Я – это я.

– Откуда ты это знаешь? Я бы сказал, что ты не можешь выносить подобные суждения. Твои воспоминания, твоездесь и сейчас – не создано ли все это твоим собственным мозгом лишь несколько мгновений назад? Как пьеса, дописанная драматургом непосредственно перед тем, как на сцене откроется занавес. Зрителям невдомек, что она была закончена лишь только что. Они никогда не смогут сказать, в чем разница.

– Я… настолько непостоянен?.. нет…

В гостиной внезапно потемнело.

– Самостоятельно ты не можешь различить реальность и воображаемый конструкт, который тыназываешь реальностью. Сэкигути-кун. Я называю тебя этим именем – «Сэкигути-кун», но это вовсе не является гарантией того, что это именно ты. Вероятность того, что ты и весь мир вокруг тебя – лишь галлюцинация, населенная призраками, и вероятность того, что все это реально, абсолютно равны.

«Но в таком случае…»

– Но в таком случае это означает… это означает, что я – сам что-то вроде призрака?!

Меня внезапно охватила мучительная тревога, словно весь мир, который, как я думал, я знал, вдруг отверг меня. Даже одиночество, которое я испытывал во время приступов моей депрессии, казалось гораздо менее безнадежным чувством, чем это. Я будто перестал понимать, действительно ли я сидел там, глядя на моего друга, или же нет – каждая крупица опыта, данная мне, бледнела и угасала в сомнениях.

Прошло, казалось, несколько минут.

Неожиданно сидевший передо мной человек громко расхохотался, возвратив меня обратно в действительность.

– А‐ха-ха-ха! Эй, Сэкигути-кун, очнись; всё в порядке, правда! С тобой все хорошо! Я вовсе не ожидал, что это так на тебя подействует. Пожалуйста, прости меня.

Однако я еще некоторое время сидел неподвижно, изо всех сил стараясь убедить себя, что радостный человек передо мной действительно был Кёгокудо.

– Друг мой, послушай, все хорошо, правда. Ты – это ты, Тацуми Сэкигути, и никто иной. Я за это ручаюсь, – и Кёгокудо от смеха схватился за живот.

По мере того как я постепенно осознавал ситуацию, во мне безмолвно нарастал гнев.

– Что вообще происходит?! – наконец вспылил я. – Ты что, наложил на меня какое-то заклятие? Это одна из твоих техник?

– О, это было бы отличным трюком. Но я не волшебник и, если уж на то пошло, не ниндзя, чтобы использовать какие-то тайные техники. Ты сказал, что хочешь узнать о моей работе, и я показал ее тебе. Я не мог представить, что это окажется настолько эффективным. Это вышло скверно, очень скверно…

Кёгокудо рассы́пался в извинениях.

Мой друг с самого начала видел меня насквозь. Я же чувствовал себя как царь обезьян Сунь Укун из «Путешествия на Запад»[24], который расхаживал с важным видом и хвалился своей силой, не подозревая, что все это время он стоял на ладони у Будды.

– Так все, что ты говорил… ты придумал все это, чтобы одурачить меня?

– Нет, это вовсе не так. Все, что я тебе сказал, было правдой. Некоторая часть из этого – дажеслишком правдой. – Кёгокудо вытащил руку из-за пазухи и снова потер пальцами подбородок. Это был его характерный жест, когда он был чем-то обеспокоен.

– Тогда объясни мне, пожалуйста. Я чувствую себя так, будто был околдован лисой.

– Твоя семья принадлежит к буддийской секте Нитирэн[25], верно?

– Да, и что из этого? Надеюсь, это не очередной твой фокус?

– Никаких фокусов, никаких заклятий. Я просто хочу сказать, что ты был обращен в веру, ты присоединился к религии, однако в тебе нет ни капли религиозности.

– Но у меня дома есть алтарьбуцудан, и над ним, как полагается, подвешен свиток с сутрой.

– Бьюсь об заклад, что ты едва ли смахиваешь с него пыль хотя бы раз в месяц. Нет, ты не человек веры. Хотя, если уж на то пошло, ты и не ученый.

Я нахмурился:

– Ну что ж, это действительно так.

– С такими людьми, как ты, лучше всего работает правда.

– Вот как… верно, ты ведь видоизменяешь свою методику очищения от скверны, чтобы она наилучшим образом подходила к убеждениям твоих пациентов. – Как только я припомнил этот момент, то тотчас понял, что произошло: Кёгокудо провел надо мной своеобразный обряд экзорцизма. Однако я не мог перестать думать о том, что где-то еще меня поджидала очередная ловушка, и это вселяло в меня беспокойство. Я больше не хотел испытывать то мучительное чувство сомнения. Видимо, я неосмотрительно позволил своей настороженности отразиться на моем лице.

– Ну-ну, не хмурься так. Как ты и сказал, мой экзорцизм – или, если правильно его называть,цукимо́но-ото́си[26] – работает, лишь когда я хорошо понимаю окружение моих пациентов, среду, в которой они выросли и живут, и их характер. Метод, который я избрал сейчас, так хорошо сработал на тебе, потому что я говорил с тобой на языке, который ты лучше всего понимаешь. Для кого-то другого я выбрал бы сутры, или молитву, или даже язык науки. Все это необходимо лишь для того, чтобы набросать черновик связей между мозгом и душой. И после того, как они правильно связаны, можно выявить бо́льшую часть проблем и решить их.

– Я понимаю про сутры и молитвы, но почему наука?

– Человек науки мыслит научно, но когда речь идет о взаимоотношениях мозга и души, он простоверит в их научно объяснимое взаимодействие. В современном мире наука нередко самыми разными способами используется в качестве заменителя религии. Но все же для человека верить в науку в этом случае оказывается гораздо более хлопотно, чем полагаться на религиозные доктрины. В конце концов, нет ничего менее подходящего для объяснения сверхъестественного, чем наука. Это все равно что использовать линейку, чтобы измерить сон, – как ни пытайся, все равно не получится. В результате мозг теряет уверенность.

– Ну, я думаю, что мой мозг только что потерял уверенность. Потому что на какое-то мгновение я позволил своей душе и своему разуму усомниться во всем, что им было сказано раньше. Ты жестокий человек, тебе кто-нибудь когда-нибудь говорил об этом?

– Но в то же время область твоего понимания немного расширилась. Ты должен поблагодарить меня за это.

– Неужели? И что же, мой мозг больше не сможет меня одурачить?

– Увы, это не тот случай. Пока ты дышишь, тебя всегда будет дурачить твое собственное серое вещество. Но теперь у тебя, по крайней мере, есть немного здравого смысла, чтобы подвергать сомнению то, что оно иногда тебе подсовывает.

– И это – все твое лечение? – проворчал я.

– Ну начнем с того, что ты изначально был вполне здравомыслящим и душевно здоровым. Как я могу починить то, что не сломано? – Кёгокудо снова рассмеялся. Но затем на его лицо вновь вернулось серьезное выражение. – Кстати говоря, о твоем прадедушке…

– Ну уж нет, я уже все понял. Я больше не попадусь в эту ловушку.

– Просто послушай. Итак, у тебя нет совершенно никаких сведений об отце отца твоего отца, полученных из первых рук, правильно?

– Конечно же, нет. Но это вовсе не значит, что он – всего лишь порождение моего мозга. Я – живое доказательство того, что он существовал на самом деле. – По всей видимости, выражение моего лица говорило о том, что с меня достаточно.

– Постой-постой, не нужно сразу переходить к выводам. Я уверен, что твой прадедушка жил на свете, и никто не собирается ставить под сомнение этот факт. Скажи мне, как его звали?

– Откуда у тебя такая одержимость моим прадедушкой?.. Кажется, его звали Хандзиро. Он был хозяином лодок и сетей в каком-то рыболовецком порту – сдавал их напрокат другим рыбакам. Судя по всему, он был чрезвычайно преуспевающим человеком и имел большое влияние. К сожалению, мой дедушка тоже так думал. Он столь сильно верил в своего отца, что поставил на кон судьбу семьи ради этого бизнеса, так что в итоге, фигурально выражаясь, оказался выброшен на сушу без средств к существованию. Именно поэтомумой отец – бедный сельский учитель.

– Вот оно! – Кёгокудо хлопнул ладонью по краю стола.

– Вот оно – что?

– Откуда тебе все это известно? Ведь бо́льшую часть того времени тебя и на свете-то не было. Как ты мог получить подобную информацию?

– Глупость какая. Я хочу сказать, разве это не очевидно? Я слышал это от людей, которыежили в то время. К тому же имя моего прадедушки есть в метрических записях, которые хранятся в храме в моем родном городе. Возможно, все регистрационные книги нашей семьи сгорели во время войны, но я точно знаю, что дома остались одна или две его фотографии.

– Именно так оно и есть, – на этот раз Кёгокудо взволнованно хлопнул себя по колену. – Ты узнаёшь новые вещи о внешнем мире, которые не можешь пережить на собственном опыте, посредством слов и записей. Так к тебе и поступает эта информация.

– Ну да, разумеется.

– Хорошо, тогда послушай вот что. Поскольку ты сидишь здесь передо мной как живое доказательство, то мы должны признать, что твой прадедушка действительно существовал. Но что насчет Токугавы Иэясу?[27] Ты веришь в то, что он существовал?

Кёгокудо подался вперед, не спуская с меня внимательного взгляда. Я немного отодвинулся.

– Конечно, верю. Иногда ты говоришь удивительно странные вещи… Во‐первых, разве сам этот город – Токио – не доказательство того, что он сделал? Если б не существовало Иэясу, город Эдо, может статься, никогда не был бы построен. Держу пари, что ты – единственный человек во всей Японии, который ставит под сомнение его существование.

– Да? Почему ты так уверен?

– А почему ты так сомневаешься? У Иэясу, знаешь ли, есть многочисленные потомки. Они – живое доказательство, точно такое же, как я.

– О да, но в твоем случае мы оглядываемся в прошлое примерно на три поколения, так что даже сейчас может быть жив кто-то, кто знал Хандзиро-сана[28] лично. Но в случае Иэясу нам нужно погрузиться в прошлое на пятнадцать или шестнадцать поколений, верно? Никто из ныне живущих определенно не знал Иэясу лично. И даже его потомки не могут, таким образом, подтвердить его существование.

– А что насчет всех этих записей? Жизнь Иэясу задокументирована несравнимо лучше, чем жизнь моего прадедушки. По всей Японии можно найти самые разные записи и свидетельства о нем. Более того, эти записи хранятся в государственных архивах и публичных реестрах. Я ведь даже не знаю, от чего умер мой прадедушка, зато знаю, от чего умер Иэясу.

– Оттемпуры из окуня?[29] Хорошо, но почему ты полагаешь, что все эти сведения заслуживают доверия? Существует множество разных теорий насчет того, отчего он умер. Так что ты не обнаружишь во всех без исключения учебниках истории рассказ о том, как он отравился – или был отравлен – темпурой.

– Может быть, и так; но почему бы не принять самую распространенную теорию, которая у всех на устах? Так или иначе, есть огромная разница между рассуждениями о наличии альтернативных идей о его смерти и сомнениями в самом его существовании.

– Ну да, ну да, – Кёгокудо ухмыльнулся.

– Прекрати. Мне от этого жутко.

Он перестал – и продолжил; в глазах у него светились лукавые огоньки:

– В таком случае, Сэкигути-кун, ты также признаешь существованиеДайдарабоши?

– Мне кажется, ты окончательно потерял связь с реальностью. Дайдарабоши – это великан из старинных народных преданий! Разве может существовать нечто подобное?

– Но почему? Разве его случай так уж сильно отличается от случая Иэясу?

– Конечно же, это совершенно другой случай. Один – историческая фигура, а другой – чудовище-ёкай[30] из какой-то там сказки.

– Да, но записи есть про обоих. И обе истории слишком старые, чтобы их можно было подтвердить напрямую. И потом, история Дайдарабоши – вовсене «какая-то там старая сказка», это хорошо известная по всей Японии легенда. И она не начинается словами «когда-то давным-давно, в далекой-далекой стране».

– Нет?

– Нет. Она начинается чем-то вроде «очень давно в уезде Нака в провинции Хитачи». Теперь ты понимаешь? В ней очень точно указано место действия, и это место абсолютно реально и сохранилось по сей день. Если ты туда поедешь, то даже сможешь найти руины построек, относящихся к описанному в легенде периоду. Конечно же, эта конкретная история не относится только к данному месту – в каждом регионе есть своя собственная версия. Но ни одна из них не противоречит всем остальным. И эта легенда гораздо более убедительна, нежели истории о том, как кто-то умер сразу несколькими способами.

Кёгокудо опять, по всей вероятности, пытался задурить мне голову. Или же все это должно было закончиться каким-нибудь нелепым хвастовством либо очередным неудачным каламбуром. Я не мог точно сказать, что он задумал.

– Если ты веришь в существование сёгуна Токугавы Иэясу, основываясь лишь на письменных свидетельствах, то, опираясь на аналогичные записи, ты также должен верить, что Дайдарабоши действительно существовал. И не только Дайдарабоши… – Кёгокудо потянулся к книгам в японских переплетах, сложенным на татами, взял две из них и положил на стол перед собой. Затем открыл верхнюю на случайной странице. – Причудливые существа, которые здесь изображены, – о них также есть письменные свидетельства. Их не меньше, чем свидетельств об Иэясу…

Книгами, которые он мне показывал, были тома вроде «Иллюстрированного собрания ста случайно выбранных демонов», читаемого им, когда я пришел в магазин, – развлекательные истории эпохи Эдо, собранные и проиллюстрированные Ториямой Сэкиэном. Названия на переплетах гласили: «Иллюстрированное ночное шествие ста демонов» и «Дополнение к иллюстрированному собранию ста демонов прошлого и настоящего». Сегодня это назвали бы «серией», в которой были собраны все популярные в то время истории и легенды о призраках, лисах-оборотнях и тануки, а также о злых и мстительных духах и горных и речных чертях, называемыхтими-мо: рё: – что-то вроде «Кто есть кто в потустороннем мире». Всего было опубликовано двенадцать таких томов, так что можно было с уверенностью судить о том, насколько это интересовало людей в те времена. Впрочем, иллюстрации в них были весьма посредственными и безвкусными и не шли ни в какое сравнение с откровенно жуткими и пугающими работами более поздних художников, таких как Ёситоси или Окё[31].

– Весьма странный довод. Просто записать что-то – не значит сделать это правдой.

– Да, но этобыло записано – вот что существенно важно, – Кёгокудо посмотрел на меня лукавым взглядом мальчишки, которому только что удалась проказа. – Отсутствие личного контакта с предметом и знание о нем лишь по письменным свидетельствам – в этом смысле нет никакой значимой разницы между твоим прадедушкой, сёгуном Токугавой Иэясу или существами из преданий – ёкаями, подобными Дайдарабоши. Поскольку эти два условия для всех троих одинаковы, тебе решать, во что из всего этого верить, а во что – нет. Таким образом, ты выбираешь признать существование первых двух, но не последнего.

– Ну разумеется. Потому что у меня есть множество подтверждающих свидетельств, с помощью которых я могу принять свое решение.

– Это действительно так? – перебил меня Кёгокудо со зловещей ухмылкой. – А что, если я скажу тебе, что это вовсе не вопрос свидетельств очевидцев и документов? Тебе просто не хватает логики, чтобы прочесть истину в последней истории, вот и всё.

– Так что же, по-твоему, выходит, что я верю в Токугаву Иэясу, а не в сказочного – прошу прощения, влегендарного – великана не потому, что я основываюсь на доказанных фактах, а просто потому, что у меня недостаточно широкий кругозор и узкое мировоззрение? Я правильно тебя понимаю?

– Нет, у тебя достаточно знаний о том, как устроен мир, и я не сомневаюсь, что ты обладаешь собственными убеждениями и стратегией познания. Более того, я уверен, что все твои взгляды полностью согласуются с современными представлениями и общественными нормами, и все это я сейчас оставляю за скобками. Однако в любую эпоху и при любых обстоятельствах знания человека остаются несовершенными.

– Это, пожалуй, действительно так, но я не согласен. Я имею в виду, что не важно, о чем мы говорим, – невозможные вещи всегда остаются невозможными, правильно?

«То, что не существует, – не существует».

– Сэкигути-кун… ты только что услышал теорию появления призраков, не так ли? Разве не может кто-нибудь, согласно этой же теории, увидеть великана? Если бты увидел великана, то, по всей вероятности, поверил бы собственным глазам. В конце концов, ты сам лично осознал тот факт, что наблюдатель не может с уверенностью определить, видит он настоящую реальность или же воображаемую.

– Ну… «Может быть, это и так, но все же…» Хорошо, как ты говоришь, ради продолжения спора, давай, так и быть, предположим, что я действительно увидел этого твоего Дайдарабоши. Я поверил в то, что он настоящий, как верю во все остальное, что вижу своими глазами. Но если б я рассказал об этом другим людям, они решили бы, что это вздор и бред сумасшедшего. Никто мне не поверил бы, верно?

– Вполне, – Кёгокудо ухмыльнулся. – С чего бы им тебе поверить, если б ты был единственным, кто его видел? Но обстоятельства кардинально меняются, едва твой опыт обращается в слова. Слова – или изображения, не важно – это абстракции, которые делают опыт общедоступным. Как только твоя история записана, любой может прочитать и понять ее.

– Разумеется. Они смогли бы лучше еепонять. Но это все равно не значит, что после этого они не сочли бы все это чем-то бо́льшим, нежели плодом моего разыгравшегося воображения, – возразил я со всем упрямством, на которое только был способен.

– Да, все именно так, как ты говоришь. Твой опыт, твоечудовище, которое ты увидел, принадлежит только тебе, и если никто, кроме тебя, его не видел, это называют дикой фантазией или помрачением сознания. Но предположим, что был кто-то, кто тебе поверил. Теперь вы разделяете твою иллюзорную реальность – создаете, так сказать, коллективную фантазию. Исходя из всех записей и легенд, дошедших до нас, мы можем с уверенностью утверждать, что был не один и не два человека, которые разделяли коллективную фантазию о Дайдарабоши. То же самое можно сказать и об этих невероятных созданиях.

Кёгокудо рассеянно пролистнул страницы «Ночного шествия сотни демонов».

– Есть причина, по которой все эти существа обрели форму и остаются с нами по сей день. Так что если, как ты предлагаешь, принимать общепринятое знание за чистую монету, то нужно признать, что чудовища и призраки населяли наш мир с тех самых пор, как появились люди, которые о них рассказывали. Однако для современных людей, в число которых входишь и ты, для чудовищ нет места в их мире. Современный человек может читать записи и свидетельства, однако, хотя он и понимает, что именно в них написано, он не может принять ихсмысла. С другой стороны, Токугава Иэясу… он вполне согласуется с твоей картиной мира, он тебе понятен, и потому ты способен принять сведения о нем как достаточно достоверные. Это понимание рождает доверие. Это и есть тот самый метод, с помощью которого мы определяем, что достоверно и надежно, а что нет.

– То есть… ты хочешь сказать, что нет никакой абсолютной объективности или правды в отношении исторических записей – что истинность всего, что мы читаем, относительна? Все относительно? Ты это имеешь в виду?

«Этот человек… Сколько еще моих убеждений ему нужно у меня отнять, чтобы он наконец успокоился?»

– Именно. И поверь мне: для людей, которые жили в горных деревнях в эпоху Эдо и у которых не было совершенно никакого исторического образования, горная ведьмаямауба, грабившая и пожиравшая путников, была гораздо более реальной, нежели когда-либо был Иэясу. Я уверен: если б ты пришел к ним и спросил, что они думают про Иэясу, они бы ответили тебе, что «знать не знают никого с таким именем» и преспокойно вернулись бы к своим делам.

В конечном счете я должен был признать, что он прав. Мне было нечего на это возразить. Но, сидя там и чувствуя, будто меня тушат на медленном огне, я беспокоился не о том, что меня перехитрили или переспорили. Плохо было то, что я все еще невольно продолжал внимательно слушать этого человека.

– Слова по сути своей обманщики, – продолжал продавец книг. – Они с тем же успехом порождают массовые заблуждения, с которым рассказывают о знаменитом военачальнике эпохи Эдо. Но давай будем более точны: ставколлективным, заблуждение уже не может быть одинаковым для всех. Вот действительно захватывающая часть – бобовая паста мисо, растворенная в супе. Иллюзорная реальность – это совершенно индивидуальная вещь, единственная и неповторимая. Ее невозможно идеально точно воспроизвести в сознании другого человека.

– Но это ведь противоречит тому, что ты говорил ранее. Если ты не можешь разделить коллективное заблуждение, то оно остается всего лишь воображаемой реальностью одного конкретного человека – иными словами, всего лишь иллюзией.

– Как я и сказал, захватывающе! Это также применимо и к религии. Знаешь, как называют религиозного проповедника, у которого нет ни единого последователя? К сожалению, сегодня такого человека все считают безумцем. Религия не может существовать без верующих. Лишь когда заблуждение становится систематизированным, оно может стать и коллективным. Однако даже люди из одной и той же религиозной секты не могут переживать одну и ту же идентичную иллюзорную реальность. И в этом заключается истинная гениальность самой религиозной идеи. Несмотря на то что ее приверженцы могут иметь различный, индивидуальный религиозный опыт, религия убеждает их в том, что этот опыт одинаков и универсален. Таким образом, можно использовать одинаковые предпосылки для того, чтобы одновременно успокаивать напряжение и улаживать противоречия между мозгом и сердцами множества разных людей.Это и есть спасение. И главная роль во всем этом принадлежит словам.

– «В начале было Слово», ты это имеешь в виду?

– Превосходно!

Мой друг почему-то всегда хвалил лишь мои случайные замечания.

– В этом и есть самая суть. Историческая личность по имени Токугава Иэясу не тождественна тому «Иэясу», в которого ты веришь. Их связывают лишь письменные свидетельства, иными словами –слова. – Кёгокудо откашлялся, прочищая горло. – В конечном счете мозг – это всего лишь орган человеческого тела. Пока твой мозг может убедить душу в том, что он знает, о чем говорит, – никаких проблем не возникает. Но под действием силы слов память постепенно начала жить своей жизнью. Слова не только пробудили индивидуальное сознание – они же отправились во внешний мир и породили там оборотня по имени Общественное Сознание. Едва некий опыт преобразуется в слова, он перестает принадлежать индивидууму, который его пережил, и становится коллективным заблуждением. Индивидуальное понимание – способность отличить реальное от воображаемого – невозможно, даже если человек переживает нечто на личном опыте и получает знание из первых рук. Что же тогда насчет слов, которые вышли во внешний мир? Мы можем думать, что они заслуживают доверия, пройдя проверку такого большого количества мозго́в, но это не тот случай. Едва нечто превращается в общепринятую абстракцию, которой является язык, оно передается из уст в уста, пока не попадает в голову индивидууму, где вновь преобразуется в нечто определенное и конкретное. Но, опять же, человек не может с полной уверенностью сказать, было ли это второе – обратное – преобразование выполнено с какой-либо точностью или же нет.

– Я понял!

Удивительно, но на этот раз я действительно понял, куда вел свои рассуждения Кёгокудо, – прежде, чем он даже закончил свою фразу.

– Ты говоришь о том, как много информации может включать в себя одно-единственное слово и как меняются оттенки смысла. Например, говоря о тебе с другими людьми, мне пришлось бы сказать множество слов, чтобы описать тебя, если б я не мог сказать просто «Хозяин книжного магазина «Кёгокудо». Потому что если они тебя знают, то все, что мне нужно сказать, – это только «Кёгокудо», и они сразу точно поймут, о ком идет речь. С помощью одного-единственного слова они могут вызвать в своей памяти твой образ. Но Кёгокудо, которого представляю себе я, и тот Кёгокудо, о котором думают они, на самом деле немного отличаются – нет, в некоторых случаях они даже совершенно разные. Однако поскольку мы разделяем некую концепцию «Кёгокудо», то сможем продолжать наш разговор, а поскольку нам совершенно не известно, что на самом деле происходит друг у друга в головах, мы со спокойным сердцем полагаем, будто думаем практически об одном и том же.

– В конечном итоге лекарство подействовало, – мой друг улыбнулся. – Все именно так, как ты говоришь. Слова – это действительно основа всех заклятий. Как ты околдован заклятием под названием «Тацуми Сэкигути», так на меня наложено заклятие «Кёгокудо». Мы постоянно используем их, даже не задумываясь. Токугава Иэясу существовал, ночто мы знаем наверняка, так это то, что есть письменные свидетельства о человеке с таким именем, жившем много лет назад. Мы определенно не знаем самого человека. Это напоминает мне предписание дзен-буддизма о «независимости от слова и буквы». Даже если существование Иэясу – это непреложный факт, для нас Иэясу не является реальным. Да, иногда нам может казаться, будто мы знаем Иэясу, – мы переживаем некую разновидность галлюцинации. Этот сбой в нашей душе и разуме, несомненно, происходит оттого, что хранилище памяти, где находится информация, использующаяся в ответ на слово «Иэясу», – это то же самое хранилище, которое содержит воспоминания о наших собственных личных впечатлениях. Информация, полученная на основании слов, и информация, которую мы извлекли из личного опыта, – и та и другая становятся воспоминаниями, и эти воспоминания смешиваются друг с другом. Вот почему в один прекрасный день мы можем вдруг увидеть призрак «Великого бога-спасителя, что озарил Восток»[32], то есть самого Иэясу.

– Что ж, это существенно дополняет наш предшествующий разговор. Так ты хочешь сказать, что во всем этом непрерывном потоке информации, который мозг, как последняя сволочь, обрушивает на нас, возникают мелкие несоответствия и неточности – трещины в реальности, – которые проникают в наше сознание?

– Не стоит, пожалуй, называть собственный мозг «последней сволочью», – заметил Кёгокудо. – Впрочем, похоже, его акции в твоих глазах сильно подешевели. Но, действительно, с этой точки зрения Дайдарабоши – совершенно то же самое, что наш Иэясу. Если тебе вдруг понадобится, он возникнет перед тобой – такой же реальный, как ты или я. – Кёгокудо с радостным выражением лица потер пальцами маленькую баночку, которая теперь покоилась у него на коленях, – на протяжение всего разговора он вертел ее в пальцах, то ставя на стол, то вновь беря в руки.

Я почувствовал облегчение – правда, совсем незначительное.

– Ну уж нет; пройдет еще очень много времени, прежде чем мне понадобится увидеть кого-нибудь огромного, сидящего на вершине горы Фудзи и склонившегося вниз, чтобы помыть руки в озере Бива. Моя твердая вера в биологию тотчас встала бы на пути у такого видения. Можно сказать, я один изестественнонаучных литераторов.

Наконец-то я почувствовал себя вновь на своей территории и даже смог улыбнуться.

Однако Кёгокудо это не смутило, и он продолжил говорить, словно буддийский священник на проповеди:

– Что ж, если в этом все дело, тебе бы пошло на пользу время от времени грезить наяву. Ты утверждаешь, что ты литератор, но я вижу перед собой человека с хроническим недостатком воображения. Разве слова для грошовых писак вроде тебя – не главный товар, которым вы торгуете?

– Ты когда-нибудь можешь остановиться в нагромождении грубостей и унижении собеседника? Мое воображение подобно неиссякаемому источнику!

– Ну что ж, хорошо, уважаемый господин литератор,сэнсэй, в таком случае известно ли тебе, сколько в мире существует буссхяри?

На этот раз он, вне всяких сомнений, шутил. «Сэнсэй» –учитель – было вполне распространенным обращением к литераторам, однако Кёгокудо никогда не соизволял обращаться ко мне подобным образом, кроме тех случаев, когда его намерением было сделать из меня дурака.

–Буссхяри? Ты имеешь в виду те самые буссхяри, то есть кости Будды? Ну, по всей стране можно найти пагоды, в которых, как считается, хранится прах Будды, – возможно, даже не только в Японии. Даже не догадываюсь, сколько их на самом деле.

– Из достоверных источников мне известно, что, если ты попытаешься собрать все фрагменты тела Будды, которые хранятся во всех пагодах по всей Японии, вес собранных тобой костей будет примерно равняться весу скелета слона. Что ты думаешь об этом,сэнсэй?

– Что я думаю? Я думаю, что это звучит просто нелепо. Либо храмы, в которых они хранятся, так сильно хотели убедить всех в их подлинности, что сознательно пошли на ложь, либо кто-то специально потихоньку подсовывал лишние кости, либо…

Кёгокудо перебил меня, отрицательно встряхнув головой:

– Как я и сказал – никакого воображения. Почему бы не подумать: «Надо же, каким большим человеком был Будда!» – И засмеялся.

Мой друг был определенно очень доволен собой. А я, как всегда оказавшийся объектом его шуток, был сам виноват, что позволил этому произойти, и из-за этого чувствовал себя еще бо́льшим дураком. Но, едва представив себе огромного, как слон, Будду, поучающего своих учеников, похожих на крошечных муравьев, сидящих у его ног, я тоже рассмеялся.

– Кстати, что это за баночка, которую ты не выпускаешь из рук в течение всего последнего часа? – спросил я спустя мгновение. Уже некоторое время меня странным образом беспокоил этот вопрос.

– А это… Это урна с прахом. В ней хранятся кости Будды.

– Вранье! Откуда у тебя может взяться кость Будды? Ты продаешь книги, а в остальное время ты синтоистский священник, а не буддийский монах.

– Но это правда. – Кёгокудо открыл баночку и вытащил из нее маленький белый кусочек. – Хочешь попробовать? – С этими словами он закинул его себе в рот.

– Ты спятил! – испуганно вскрикнул я.

– А ты довольно доверчив. Тебе следовало бы быть внимательнее. Это сухое печеньехигаси из магазина сластей «Кангэцу-ан».

– Ну всё, – сказал я. – Ты – самый большой мошенник и обманщик из всех, кого я знаю. Больше никогда не поверю ни единому твоему слову. Ты намного хуже мозга, который продает ложь душе. И зачем, скажи мне, держать печенье в подобной баночке?

– Моей жене это тоже не очень нравится, но в эти дни, если оставить их открытыми, влага уничтожит печенья прежде, чем я успею их съесть. А эта баночка идеально подходит. – Кёгокудо вытащил еще одно печенье и с хрустом его разгрыз. – Но подумай вот о чем. Пока я не открыл крышку, внутри этой баночки могли быть кости, а вовсе не печенье.

– К чему ты ведешь на этот раз? Тебе придется очень постараться, чтобы меня удивить. – К тому моменту я вправду чувствовал себя готовым практически к чему угодно, что он еще собирался мне предъявить.

– Я просто подумал, что, раз наш разговор про мозг и душу и наш внутренний мир был не слишком понятным, – возможно, настало время поговорить про физический мир. Тебе известно что-нибудь про исследования в области квантовой механики?

– Жаль тебя разочаровывать, но нет, не известно. Ты говоришь про теорию профессора Юкавы?[33] Который получил Нобелевскую премию – когда это было, в прошлом году?.. Или два года назад?..

Кёгокудо покачал головой и пояснил, что теория Юкавы касалась мезонов.

– О квантовой механике впервые заговорили около двадцати или тридцати лет назад. Это теория структуры атома и взаимодействия частиц внутри него.

– И это имеет какое-то отношение к содержимому баночки?

– Самое непосредственное. Поскольку квантовая механика впервые выдвинула весьма необычный закон физики, который называется принципом неопределенности.

– Неопределенность в данном случае означает что-то, в чем ты не можешь быть уверен? – язвительно уточнил я.

– Именно, – ответил он не моргнув глазом. – Суть принципа неопределенности в том, что чем точнее ты можешь измерить одну характеристику элементарной частицы, тем менее точно ты можешь измерить вторую. То есть, пока ты измеряешь импульс или количество движения атома, его положение меняется, а когда пытаешься установить его положение, меняется его импульс.

– Разве нельзя измерить то и другое одновременно?

– Судя по всему, нет. В то мгновение, когда положение атома определено, его импульс совершенно неизмерим. А когда установлен его импульс, невозможно сказать, где он в данный момент находится. Но самое главное вот что: пока ты не измерил параметры атома и ничего о нем не выяснил, он вообще в действительности не существует тем предсказуемым, измеримым образом, каким существуют более крупные физические объекты. Если попробовать описать это иначе, то получится, что в то самое мгновение, когда наблюдатель измеряет параметры атома, этот атом впервые обретает измеримую форму и характеристики, но до этого самого момента он может быть описан лишь с точки зрениявероятностей. Необычная идея для естественных наук, не так ли? Следуя этой идее, мы можем сказать, что, лишь когда я открыл крышку этой баночки, ее содержимое обрело форму и содержание и превратилось в печенье.

– Ты уверен, что эту теорию выдвинул ученый? Если это правда, разве не делает это всю нашу повседневную жизнь ужасно нестабильной и беспокойной? Откуда нам знать, что происходит где бы то ни было, пока мы не смотрим? Это похоже на мир, сделанный из желатина.

Кёгокудо усмехнулся:

– Многие с этим не согласились, но, насколько мне известно, ни у кого не было достаточно убедительных аргументов, чтобы это опровергнуть. Я читал, что даже Эйнштейн не желал иметь с этим ничего общего. И все же я полагаю, что эта теория со временем разовьется в очень важную область исследований.

– Ну если даже Эйнштейн был против нее, то она, скорее всего, ошибочна. Это большое облегчение. Если мы не можем верить нашему мозгу и законам естественных наук, управляющим этим миром, точему вообще мы можем доверять и в чем можем найти опору?

– Заметь, что профессор Эйнштейн никогда не отрицал принцип неопределенности – он просто не хотел иметь с ним ничего общего. Я думаю, тот противоречил его эстетике. В любом случае квантовая механика впервые со времен Декарта создала ситуацию, когда мы не можем быть уверены, что наблюдателя и наблюдаемый объект возможно отделить друг от друга. Потому чтосам акт наблюдения влияет на объект – если вдуматься, то это становится очевидным. Так или иначе, наиболее точные результаты наблюдений можно получить, когда объект не осведомлен о том, что за ним наблюдают. Итак, мы можем сформулировать гипотезу, которая следует из квантовой механики, а именно: этот мир, включая прошлое, создается задним числом в тот момент, когда мы на него смотрим.

– Эй, постой! Это что, по-твоему, наука? – На мгновение мне показалось, что мы каким-то образом повторяем наш более ранний разговор. Разве до этого мы не обсуждали нашу осведомленность о мире и религию, которая рядится в одежды науки?

Кёгокудо настаивал, что это действительно наука.

– Просто взгляни на вселенную, которую мы знаем благодаря научным исследованиям, – требовательным тоном произнес он. – Она кажется донельзя подходящей для нашего выживания. Если б Земля была чуть ближе к Солнцу, все мы превратились бы в угли. Если б Луна была немного ближе, она врезалась бы в Землю, а если немного дальше – то улетела бы в открытый космос. Все кажется слишком уж удобным.

– Да, но тут уж ничего не поделаешь. Это реальность.

– Лишь когда мынаблюдаем это, оно становится реальностью.

– Опять ты за свое…

– Когда мы задаемся вопросом,почему мир представляется настолько удачно сконструированным, чтобы соответствовать нашим нуждам, этому может быть лишь одна причина: потому, что именно мы, люди, его наблюдаем. Если б на Земле не было ни единого человека, то не имело бы ровным счетом никакого значения, сколько времени эта планета будет существовать или насколько она удалена от Солнца. Все эти вопросы остались бы незаданными на протяжении всей вечности, и никому до этого не было бы никакого дела. Магия слов могла пробудить наш внутренний мир, но мир вокруг нас был пробужден магией науки. Мир без людей был бы, вне всяких сомнений, весьма неопределенным и смутным местом. Как это ни парадоксально, но теперь наука начинает догадываться, что именно таким он и является. – Кёгокудо немного устало вздохнул.

– Квантовая механика, – продолжил он спустя некоторое время, – приводит нас к развилке на пути теории: мы либо рассматриваем человека как часть мироздания, либо мироздание – как часть человека. Знаешь, я не был бы особенно удивлен, если б на микроскопическом уровне граница между нашим внутренним миром и внешним миром оказалась довольно размытой.

Произнеся это, он закрыл баночку с печеньем. Раздался глухой щелчок, когда крышка встала на место. Я представил, как печенье внутри превращается в кусочки белых костей.

– Так эта квантовая механика, – рискнул я спросить, – разве она в каком-то смысле не выходит за границы науки?

– Не говори глупостей, – наставительно сказал мой друг. – Если б она выходила за какие-либо границы, ее научный статус рассыпался бы в пыль и она более не считалась бы наукой. Все же, если ты не можешь доверять своим наблюдениям за объектом, то не можешь называть это наукой.


Рин… На улице снова зазвенел колокольчик-фурин.


По мере того как сгущались сумерки, мои тревога и смутное беспокойство усиливались.

Полные фантастических преувеличений невзыскательные истории, которые я писал для журналов – о кармическом долге, унаследованном от родителей, или о возмездии за совершенные злодеяния, – всегда представлялись мне абсолютно безобидными, потому что они не были правдой. Это был основной принцип, из которого я исходил, воспринимая их просто как выдумки. Но теперь мне казалось, что все мое мировоззрение и все ценности, которых я придерживался, сколько себя помнил, – все они были не прочнее, чем сахарная вата. Внезапно я понял, что не хочу больше писать все эти пошлые и банальные статьи.

Несмотря на то что в глубине души я был охвачен стыдом и смущением, мой друг – именно тот человек, который привел меня в это состояние, – пребывал в прекрасном расположении духа. Откровения этого дня ничего для него не значили – в конце концов, он-то знал все с самого начала.

– Подумать только, сколько уже времени… Ты, должно быть, голоден. Думаю, теперь я закрою магазин и схожу в лавку вниз по дороге, где торгуют едой навынос. Возьму тебетануки-собу, а себе – кицунэ-удон[34].

Даже не подумав о том, чтобы спросить меня, Кёгокудо определился с выбором нашего меню и отправился в лапшичную, чтобы сделать заказ. Он всегда сам решал, что я буду есть после наших небольших бесед, что было, пожалуй, к лучшему. В то время как я мог раздумывать над самым простым меню часами, мой друг всегда мгновенно принимал решение. Впрочем, мне не показалось совпадением, что на этот раз он выбрал блюда, названные в честь енотовидной собаки-оборотня и лисы – животных, которые известны своей способностью околдовывать людей.

По крайней мере, в сказках и преданиях.

Я остался один.

В комнате, где я сидел, была включена лампа, но я не знал, кем она была включена и когда – неожиданно это вызвало во мне беспокойство. Лакированный столик, покрытый красочными разводами цугару-нури, был весь замусорен свидетельствами прошедшего дня: пепельница с несколькими смятыми окурками, белая баночка-урна с квантовым печеньем внутри и пара каталогов призраков и демонов, в существовании которых, как выяснилось, я не имел достаточных оснований сомневаться.

Моя чашка слабого чая была совершенно пуста.

Я вдруг почувствовал невыносимую жажду и встал, чтобы налить себе еще чаю. Рядом с подушкой-дзабутоном[35], на которой сидел Кёгокудо, стоял поднос с пустым заварочным чайником, но необходимых элементов в виде банки чая и горячей воды нигде не было.

Пока я осматривался в их поисках, мой взгляд случайно упал на открытую книгу на столе.

На странице была иллюстрация – изображение женщины.

Ее грудь была обнажена, а вся нижняя половина туловища покрыта чем-то ярко-красным – вероятно, это была кровь.

Она держала на руках ребенка, тоже залитого кровью.

Вокруг нее простиралась поросшая чахлой растительностью болотистая пустошь.

С неба хлестал яростный дождь.

Одну руку женщина прижимала ко лбу, другой почти небрежно обнимала ребенка. Она выглядела так, словно собиралась отдать его кому-то.

Выражение ее лица было мрачным. Но вместе с тем оно не было ожесточенным, или грустным, или же исполненным злобной горечи.

Она просто выглядела… растерянной?

Если б ее лицо было яростным, картина была бы гораздо более пугающей. Но ее растерянное выражение делало ее какой-то другой.

Зловещей.

У иллюстрации была подпись – три иероглифа, складывавшиеся в слово, которое я не смог сразу прочесть:

## 姑獲鳥

Спустя некоторое время вернулся Кёгокудо с переносным деревянным ящиком с крышкой, которые используют для доставки еды.

Увидев перед собой мертвенно-бледного человека, держащего в руке ящик с лапшой, я невольно расхохотался.

– Только представь себе! – с возмущением выдохнул он. – Этот старик в лавке сказал мне: «Ты выглядишь голодным, я все сготовлю по-быстрому, просто подожди немного». Он мог сколько угодно притворяться любезным, но потом наотрез отказался брать на себя труд принести все это сюда. Так что мне пришлось нести все самому – какое мучение! Ты заказывал тануки-собу, верно?

«Я ничего не заказывал. Ты решил за меня, чем я буду ужинать. Я просто не стал возражать, потому что, откровенно говоря, мне без разницы».

– Я понимаю, что в наши дни кто угодно может продавать собу, но неужели они думают, что лапшичной легко выжить в месте вроде этого и сохранить свою клиентуру? К тому же они берут двадцать иен за порцию.

– Постой, ты говоришь, что у них неудачное место? Разве они находятся не прямо по соседству ствоим магазином? И они были здесь еще до войны, разве нет?

Я вспомнил, как приходил к нему в гости, будучи еще студентом, и останавливался в соседнем ресторане, чтобы заказать себе холоднойдзару-собы[36]. В то время одна порция стоила пятьдесят сэн[37].

– На самом деле, тот ресторан был одним из нескольких, которые сгорели во время сильного землетрясения. Этот район почти не пострадал, так что сюда перебрались множество людей из самых разных мест, – сказал Кёгокудо, не отвлекаясь от обжаренного во фритюре тофу. Затем взглянул на книгу, лежавшую на столе: – Кстати, я заметил, что ты рассматривал эту книгу, когда я вошел. С ней что-то не так?

– Нет, ничего особенного. Я просто размышлял, как правильно читается название этой картины. Последний иероглиф – «птица»,тё:, перед ним стоит «получать» или «похищать», каку, а первый, кажется, «свекровь» или «теща», ко? Может быть, кокакутё? Это какое-то привидение? Никогда о таком не слышал.

– А, нет. Этоубумэ, – сказал Кёгокудо, чавкая своим удоном.

– А, вот как… Проубумэ я слышал. Это призрак, который бродит повсюду и пытается отдать своего младенца кому-нибудь, кто сможет о нем позаботиться. Но почему эти иероглифы читаются как «убумэ»?

– Они так не читаются. Кокакутё – это демон из Китая. Иногда его называют «ночной куртизанкой» или «божественной небесной девой». Это оборотень. Когда она облачается в перья, то становится птицей, а когда сбрасывает их, то обращается призраком женщины. Об этом написано, в частности, в «Компендиуме лекарственных веществ» Ли Шичжэня. Я уверен, что в энциклопедическом справочнике эпохи Эдо под названием «Японо-китайский иллюстрированный сборник трех миров» также была статья, касавшаяся убумэ. Полагаю, что Сэкиэн позаимствовал название своего рисунка непосредственно оттуда, но что-то здесь не сходится. Считается, что китайская кокакутё похищает младенцев‐девочек и вскармливает и воспитывает их как своих собственных детей, что является полной противоположностью тому, как ведет себя убумэ, верно? Да, и еще обычно слово «убумэ» записывается как сочетание иероглифов «рожать» и «женщина»:

## 産女

Кёгокудо говорил, не переставая поглощать свою лапшу, но я всегда прекращал есть и откладывал в сторону палочки, когда разговаривал, так что моя соба вскоре остыла и размокла.

– Так убумэ – это призрак женщины, умершей при родах, правильно?

– Не призрак как таковой. Есть мнение, что этосожаления умершей при родах женщины, принявшие физическую форму. Идет ли речь о дочери семьи Ямада, живущей по соседству, или о знатной даме из богатой семьи, – если они умрут при родах, их сожаления вернутся и будут скитаться по миру. Вот почему, когда появляется одна из них, это верный признак того, что в чьей-то семье случилась трагедия. В пользу того, что они не являются призраками, говорит тот факт, что убумэ не приходят за каким-то определенным человеком, чтобы мучить его, и ты, должно быть, заметил, что выражение ее лица совсем не такое яростное, как у большинства призраков.

Конечно же, я тоже об этом подумал.

– Все же у современных людей недостает способностей извлечь смысл из этих записей, – задумчиво проговорил Кёгокудо. – Легко сказать: «Это сожаление женщины, умершей в родах, принявшее физическую форму», но что это за физическая форма – ответить на этот вопрос весьма затруднительно, не так ли?

– Ну разумеется. Сожаление ведь не имеет определенной физической формы, тут уж ничего не поделаешь.

– И все же мы изображаем нечто настолько сложное, как человеческую душу, в виде самого простого символа сердца. Возможно, он основан на форме соответствующего органа или на форме чашечки длясаке, но всякий, кто увидит этот символ, тотчас поймет, что это душа. Хотя у души нет никакой формы.

– Я полагаю…

– То же самое с убумэ – это символ. Просто в современном мире он не используется. Отчасти потому, что уровень смертности рожениц значительно снизился, но это не дает исчерпывающего объяснения. Сама область сверхъестественного стремительно уходит из повседневной речи и становится более личным опытом. Если сегодня люди и говорят об этом, то основной темой их разговоров становятся очевидцы и их истории. В рассказах о призраках и мстительных духах мы в конечном счете слышим о человеке, которого ненавидит призрак, а не об особенностях и судьбе самого призрака. Современная убумэ – это некая Хана Ямада-сан, умершая в результате врачебной ошибки, которая ночь за ночью, как на дежурство, является к изголовью кровати виноватого врача, чтобы изводить его плачем и угрожать предъявлением судебного иска. Вот в какое скучное и приземленное создание она превратилась.

– Ну я уверен, что в стародавние времена роды были гораздо более опасны для жизни, так что, когда что-то шло не так, некого было в этом винить. Женщина, которая, к несчастью, умирала, могла иметь сожаления, но, вероятно, у нее не было бы повода становиться разгневанным призраком.

Теперь мне совсем не хотелось прекращать наш разговор. Кёгокудо допил бульон от удона, затем, ворча что-то в ответ на мое последнее замечание, отправился на кухню, откуда вскоре вернулся с двумя чашками холодного ячменного чая –муги-тя. Одну из них он предложил мне. Затем пробормотал, больше обращаясь к самому себе:

– Однако почему вышло так, что кокакутё и убумэ смешались? Украсть ребенка и отдать ребенка кому-то другому – это совершенно разные вещи.

Доев наконец свою тануки-собу и все еще чувствуя жажду, я откинулся назад и выпил свой чай одним освежающим глотком.

– А что, кстати, делает убумэ после того, как отдала своего ребенка?

– Ничего. Некоторые говорят, что, если ты возьмешь у нее ребенка, тот будет становиться все тяжелее и тяжелее, пока не раздавит тебя, или ты заболеешь, но эти детали, скорее всего, были добавлены позже, чтобы сделать рассказы пострашнее. Согласно другим версиям, приемные родители обретают сверхъестественную силу, однако это уже больше похоже на истории о сказочных героях и их испытаниях. Для современного слушателя это уже совершенно не страшно. Но было еще кое-что… – Кёгокудо обернулся и бегло окинул взглядом книжную полку за своей спиной.

Однако, судя по всему, книги, которую он искал, там не было, так что спустя мгновение мой друг снова повернулся ко мне и продолжил свое объяснение:

– Сэкиэн создал свои лучшие работы в эпоху Анъэй[38], с тысяча семьсот семьдесят второго по тысяча семьсот восьмидесятый год, но если заглянуть еще на сто лет в прошлое, то в те времена страх перед убумэ был еще в самом расцвете. Думаю, это был третий год эры Дзёкё – то есть, по современному западному летоисчислению, тысяча шестьсот восемьдесят шестой год[39], чуть больше чем за сто лет до смерти Сэкиэна, – к этому периоду относится особенно примечательная запись об убумэ, опубликованная в «Рассуждениях о ста повестях о призраках».

Взгляд Кёгокудо остановился на воображаемой точке в воздухе примерно в трех дюймах над моей головой, и он начал зачитывать фрагмент из «Рассуждений о ста повестях о призраках» по памяти:

– «Из всех передаваемых из уст в уста таинственных историй те, что повествуют об убумэ, – самые противоречивые и пугающие. Говорят, когда умирает беременная женщина, ее привязанность к ребенку обретает физическую форму. Она становится призраком, чье тело от пояса и ниже залито кровью, плачущим подобно птице: «обаро-о, обаро-о». Ну, что скажешь? На мой взгляд, гораздо страшнее, чем эта картина. Впрочем, преобладающее отношение к сверхъестественному и загадочному, которое ты найдешь в «Рассуждениях…», – это отрицание.

– Ты слово в слово запомнил это описание? Тебе больше нечем заняться в свободное время?

– О, ну это довольно увлекательно, – Кёгокудо взял со стола книгу и медленно покачал ею в воздухе. – Прежде всего, убумэ, которую ты можешь обнаружить в народных преданиях – в некоторых регионах ее называют «угумэ», – такая же пугающая. Нижняя часть ее тела залита кровью, как в том описании, которое я тебе привел, либо покрыта незаживающими кровавыми ранами. Она на порядок страшнее, чем во всех этих более поздних описаниях. Если посмотреть на это изображение, то можно подумать, что она просто пошла искупаться и попала под дождь. Интересно, сделал ли это Сэкиэн намеренно?

– В смысле?

Что-то было не так.

– Но ведь на этом изображении нижняя часть ее туловища тоже вся красная от крови, разве нет?

«Я же это видел, я в этом совершенно уверен».

– Перестань грезить наяву. Это же черно-белая иллюстрация, как она может быть красной?

Кёгокудо отдал мне книгу.

Иллюстрация в ней была идентична той, что я видел ранее, за исключением того, что на женщине была традиционная нижняя юбкакоси-маки, обернутая вокруг талии. Присмотревшись, я также обнаружил, что ребенок выглядел довольно упитанным и вполне здоровым.

На них не было ни капли крови.

Однако на лице у женщины было все то же растерянное выражение, отчего сцена выглядела такой же жуткой.

Кёгокудо сузил глаза и произнес:

– Сэкигути-кун, ты, возможно, обладаешь теперь всеми необходимыми логическими инструментами, которые утратил весь остальной мир, чтобы понять природу убумэ.


Рин… На улице от дуновения ветра опять мелодично зазвенел колокольчик.


Продавец книг прибрал со стола оставшиеся после ужина миски, затем, открыв баночку с печеньем, предложил одно мне:

– Будешь кость Будды?

– Это богохульство. Ты наверняка попадешь за это в буддийский ад, – сказал я, беря один сухой кусочек.

Мой взгляд все еще был прикован к иллюстрации в книге. Странно, но она больше не казалась мне такой загадочной, какой была мгновения назад. Может быть, цвет, который я увидел, был всего лишь игрой света?..

Кёгокудо тоже взял одно печенье.

– Неужели? Я думаю, у меня хорошие шансы на спасение, учитывая, что я сделал доброе дело, – ответил он. – Между прочим, это печенье прожило удивительную жизнь Сиддхартхи Гаутамы – и его удивительное рождение, ты так не считаешь? Перед появлением на свет принца Сиддхартхи его матери, царице Махамайе, приснился сон, будто через ее правый бок в чрево вошел белый слон с шестью белыми бивнями, несший цветок лотоса; а на седьмой день после рождения Будды она умерла.

Мне потребовалось несколько мгновений, чтобы понять, о чем он говорит.

– Нет, постой, Будда – это не очень хороший пример, – продолжил мой друг. – Я знаю – как насчет Тайра-но Масакадо[40], императора-самозванца? Согласно «Беседам о Сутре Лотоса», он провел в утробе целых тридцать три месяца, прежде чем появиться на свет. К тому же в легендах говорится о том, что его мать была змеей, чья магия защищала его.

Как будто чудом, мы вернулись к первоначальной теме нашего разговора. Мой друг наконец решил обсудить историю про аномально длительную беременность, которая была истинной причиной, по которой я решил увидеться с ним в тот день.

– Мусасибо Бэнкэй[41] – другой известный пример, – говорил Кёгокудо. – Согласно героической поэме «Гикэйки», или «Сказанию о Ёсицунэ», ему потребовалось восемнадцать месяцев, чтобы родиться, а в одной из историй из «Отоги-дзоси», или «Занимательных рассказов», собранных в период Муромати[42], которая называется «История Бэнкэя», он оставался внутри в течение целых трех лет и трех месяцев и родился лишь на тридцать девятом месяце! Он появился на свет с волосами и полным набором зубов, то есть был настоящим «младенцем-демоном». Еще в «Собрании увиденного и услышанного в годы Кэйтё» есть история о бродяге и преступнике по имени Оотори Итибэ, который, когда он был наконец схвачен и брошен в темницу, утверждал, что провел в утробе матери восемнадцать месяцев. Конечно, это лишь его собственное свидетельство, так что это немного подозрительно.

– Но почему все они – злодеи? Ну, кроме Будды.

– Постой, воин-монах Бэнкэй вовсе не злодей. Ему просто нравилась каждая хорошая драка, в которой он мог продемонстрировать свои силу и неистовство. Однако насчет злодеев – это ты хорошо заметил. Действительно, Масакадо до сих пор считают самым дурным человеком на всем белом свете…

– Ну вот, он же злодей… – проговорил я, не вполне понимая, к чему ведет мой друг.

– Да, если говорить о злодеях, – продолжал Кёгокудо, – то «краснолицый демон», Сютэн-додзи с горы Ибуки – тоже отличный пример.

– Сютэн-додзи разве был не с горы Оэ на западной окраине Киото?

– Это просто более известная версия той же истории. В любом случае, ты знаешь, о ком я говорю, – тот главарь демонов‐они. Так вот, в истории «Додзи из Ибуки», или «Мальчик с горы Ибуки», тоже из «Отоги-дзоси», сказано, что он родился на тридцать третий месяц, а согласно «Дзэнтайхэйки», или «Повести о временах до наступления великого мира» о войнах периода Нара до наступления эпохи Хэйан, он был рожден на шестнадцатый месяц. Вообще-то, изначально Сютэн-додзи был человеком, только рожденным необычным способом и также появившимся на свет с длинными волосами и полным набором зубов. Но он стал демоном-они, когда сжег все любовные письма, присланные ему отвергнутыми им женщинами, – дым от сожженных писем окутал его и обратил в демона. Став демоном, он сколотил банду, бесчинствовавшую в Киото и похищавшую женщин, пока, по указанию оммёдзи Абэ-но Сэймэя, его не убил самурай Минамото-но Ёримицу.

– Но, Кёгокудо, – сказал я, – посмотри на эти цифры: шестнадцать, восемнадцать, тридцать три, три года и три месяца… Во все это довольно трудно поверить, не так ли? Такое ощущение, что эти цифры были придуманы постфактум.

– Разумеется, так оно и есть. Это случилось лишь тогда, когда все эти люди превратились в кровожадных и жестоких демонов, знаменитых преступников или прославленных героев, – именно тогдаих прошлое было создано задним числом.

– Похоже на квантовую механику.

– Действительно. Все демоны рождаются при необычных обстоятельствах – это издревле распространенное народное убеждение. В Японии данная идея особенно глубоко укоренилась. Обратное также справедливо: всякий, кто появился на свет необычным образом, должен непременно стать демоном, когда вырастет. Поэтому любой истории демона или выдающегося злодея, в которойотсутствует его необычное рождение, недостает убедительности. Причина и следствие здесь поменяны местами. Когда кого-то начинают считать демоном, то в ту же самую секунду отправляются в его прошлое, чтобы создать необычную и странную историю его прихода в этот мир. Таким образом, если ребенок действительно родился на свет необычным образом, это не дает нам ни единого доказательства того, что в будущем он обязательно станет демоном или злодеем.

– Но разве нет каких-нибудь примеров, чтобы кто-то, родившийся необычно, вырос, несмотря на это, обыкновенным человеком?

– Ни единого. Поскольку судьба детей, рожденных при подобных обстоятельствах, была хорошо известна, в стародавние времена таких детей всегда убивали.

– Но ведь Сютэн-додзи выжил, не так ли? Если б они действительно с таким рвением убивали всех подобных детей, на свете не было бы ни одного демона или знаменитого преступника.

– Как я тебе и сказал, истории Сютэн-додзи и подобных ему персонажейбыли созданы задним числом, когда их заклеймили демонами. В таком случае можно просто сказать, что родители не смогли убить своего ребенка и вместо этого бросили его, или что-нибудь в этом роде. И если по какой-то случайности найдется кто-то, кто был рожден необыкновенным образом, но о нем никто ничего не знал до той поры, пока он не вырос и не стал обыкновенным человеком, – факт о его необычном рождении будет просто стерт из его прошлого.

Я наконец понял, почему Кёгокудо потратил так много времени на то, чтобы разрушить мою основанную на общепринятом «здравом смысле» картину мира, прежде чем продолжить эту беседу. Теперь, когда он мне все объяснил, я прекрасно понимал конкретные логические предпосылки истории «необыкновенного появления на свет». Однако, если б он просто ответил на мой вопрос напрямую, когда я к нему пришел, все было бы совсем иначе. Я не только ровным счетом ничего не понял бы – я наверняка ушел бы от Кёгокудо с убеждением из народного предания, что у женщины, которая была беременна в течение целых двадцати месяцев, обязательно родится демон или злодей. Затем, вернувшись домой, я, возможно, написал бы статью, полную «научных доводов» и безвкусных нелепых гипотез, – даже не понимая, как то, что я написал, могло исковеркать жизнь любого ребенка, рожденного при столь необыкновенных обстоятельствах.

– Ну что ж,сэнсэй, похоже, ты пришел к некоторому осознанию. Мы можем быть неспособны понять коллективные заблуждения прошлого, ставшие частью нашей культуры, но это не значит, что мы имеем право свободно интерпретировать то, чего не понимаем, и делать вид, будто прекрасно знаем, о чем говорим. Современное общество неспособно даже в общих чертах понять идею рождения ребенка-демона – так, как ее воспринимали в прошлом. Конечно, в простом непонимании не было бы ничего дурного, однако выходит так, что ребенка-демона «понимают» таким превратным образом, что его история приобретает совершенно иное значение. Для меня непостижимо, как это можно допустить. Ты можешь писать свои статьи, как тебе заблагорассудится, но, как только ты отдаешь их в печать, статьи начинают жить своей жизнью. Я бы хотел, чтобы ты воздержался от того, чтобы написать нечто столь безответственное, что может обречь невинного ребенка на превращение в демона, змею или кого-нибудь похуже.

Кёгокудо как будто был способен читать мои мысли. Он сделал глоток ячменного чая.

– Не волнуйся, я уже давно потерял всякое желание писать об этом статью. Думаю, что, как ты и говоришь, это было бы еще большей безвкусицей, чем твоя баночка с печеньем.

Я говорил совершенно искренне.

Увидев мою неожиданную покорность, мой друг в некотором смущении потер пальцами подбородок, возможно, решив, что его лекарство подействовало чуть лучше, чем предполагалось.

– Кстати, кто рассказал тебе эту дикую историю? – спросил он неожиданно.

– Твоя сестра.

Услышав мои слова, произнесенные самым беззаботным тоном, на который я только был способен, Кёгокудо состроил кислую мину и проворчал:

– Ах вот как, эта негодная взбалмошная девица…

Я не мог удержаться от смеха, вспомнив, как совсем недавно его сестра точно так же говорила про старшего брата, что у него не все дома и что он совершенно безнадежен.

– Здесь нет причин для смеха, – сообщил мне мой друг, который теперь выглядел явно удрученным. – Как старший брат, я очень за нее беспокоюсь, – продолжал он, и по мере того, как он говорил, выражение его лица действительно становилось все более встревоженным.

Едва речь заходила о его младшей сестренке, мой всегда уравновешенный, логически мыслящий друг тотчас терял все свое хладнокровие.


Младшую сестру Кёгокудо звали Ацуко. Она была живой, жизнерадостной и энергичной девушкой – в противоположность своему вечно нездоровому брату. В то время как тот больше походил наружностью на бога смертисинигами, Ацуко была поразительной красавицей: большинство людей, которые не знали истинного положения дел, были уверены, что она принадлежит к семье его жены. Ацуко была примерно на десять лет его моложе – ей было около двадцати – и обладала независимым характером. Едва окончив старшую школу, она заявила, что начинает самостоятельную жизнь, и покинула родной дом. После этого устроилась на работу, чтобы скопить денег на колледж, самостоятельно усердно занималась и поступила, но вскоре бросила учебу, сославшись на невыносимую скуку, царившую в учебном заведении. Это, как ничто другое, было доказательством, что в ее жилах течет та же кровь, что и у Кёгокудо. В настоящее время она работала в издательстве в районе Канда, где одновременно занимала штатную должность редактора и корреспондента журнала. Поскольку мы были друзьями, я часто получал там работу благодаря ее содействию. Я всегда считал Ацуко удивительной девушкой и уважал ее за ту ответственность, которую она добровольно на себя взяла.


– Это никак не бросает тень на доброе имя твоей сестры. Ацуко даже не собирала материал про эту беременную женщину и вовсе не собиралась обнародовать эту историю, – пояснил я. – Твоей сестре никогда не пришло бы в голову написать нечто в столь абсурдно дурном вкусе. Она занималась историей о муже беременной женщины.

Мой чудаковатый и упрямый друг по-своему очень переживал и заботился о своей сестре, и у него всегда было собственное мнение насчет всего, что она делает. Я совсем не хотел, чтобы по моей вине они поссорились.

– А что случилось с ее мужем? – недоверчиво спросил Кёгокудо.

– Ну, судя по всему, он бесследно исчез примерно полтора года назад.

– В наши дни в подобном нет ничего особенно удивительного. Зачем она хочет написать об этом статью?..

– Дай мне закончить мой рассказ, – сказал я со значением. – Дело в том, чтоее муж бесследно исчез из запертой комнаты, как клуб дыма, рассеявшийся в воздухе. Разве это не загадочно? Это определенно стоит того, чтобы собрать материал для статьи.

– Ха! – Кёгокудо издал короткий смешок, скептически приподнял бровь и смерил меня взглядом, который предназначался для самых безнадежных и неисправимых идиотов. – Просто нелепо! – язвительно заметил он. – Так я и знал, что все это в итоге превратится в одну из твоих дешевых детективных историй. В конце концов выяснится, что там была потайная дверь или что он нашел оригинальный способ выбраться с помощью припрятанной веревки…

– Ты прав, это очень похоже на все эти истории, которые можно прочитать в романах, но я впервые услышал о чем-то подобном в реальной жизни. Пойми, не так важно, какой банальный трюк он использовал, чтобы выбраться, но, как реальный случай, это все равно заслуживает статьи. Так или иначе, поскольку раньше я уже писал детективные истории, твоя сестра обратилась ко мне за советом. Однако по мере того, как я слушал предысторию всего этого, мне все больше становилось интересно затруднительное положение его жены. Так что я начал расспрашивать об этом и обнаружил, что слухи распространились гораздо дальше, чем можно было предположить.

– Что, по всей видимости, учитывая твой дурной вкус, лишь еще больше растревожило струны твоего сердца. Ацуко, должно быть, до крайности требовался материал и у нее совсем не было выбора, раз она пришла за советом ктебе. Уличный фокусник из Асакуса – намного более надежный источник информации. Но теперь я по большей части все понял: муж отсутствует в течение полутора лет – конечно же, это должно означать, что его жена беременна уже в течение двадцати месяцев, в противном случае цифры не сходятся. – Кёгокудо взял чашку с уже, по всей видимости, согревшимся в тепле комнаты ячменным чаем, поморщился и сделал глоток. – Но, Сэкигути-кун, что, если эта женщина после исчезновения ее мужа встречалась с мужчиной, забеременела от него, а затем наврала с три короба, чтобы избежать позора? Такое суждение весьма правдоподобно.

– Однако утверждают, что ее беременность была обнаружена сразу же после того, как ее муж – который, кстати, согласно довольно распространенной практике, взял фамилию жены и был принят в ее семью в качестве приемного сына, – исчез. И к тому моменту она была уже на третьем месяце.

– Ах, так вот откуда взялась двадцатимесячная беременность. И все же… – Кёгокудо умолк. Его взгляд вновь рассеянно скользнул на веранду.

Мгновение поколебавшись, я решил посвятить его во все подробности слухов и сплетен, которые мне удалось собрать.

– Как ты сам понимаешь, бо́льшая часть всего этого не заслуживает доверия – и тем более невероятно, насколько широко разошлись слухи.

– Чем более невероятны слухи, тем больше они радуют толпу. Итак,сэнсэй, позволите ли вы мне узнать для моих дальнейших рассуждений, на что оказалась способна сила народного воображения?

В конце концов, Кёгокудо выказал интерес к этому делу. Очевидно, главной причиной этого было участие в нем его младшей сестры.

– Ну, значительная часть всего этого представляет собой банальные рассуждения о карме, о которых ты говорил раньше. Одна из идей заключается в том, что предок матери, живший много поколений назад, совершил детоубийство, и теперь призрак ребенка проклял женщину; или же что многие поколения назад бесплодная невеста одного из предков мужа подвергалась жестоким издевательствам и в конце концов была убита, и теперь ее призрак мстит потомку ее мужа. Разумеется, история, которая сразу пришла тебе в голову – о том, что женщина завела любовника, – тоже имеет место. Ею объясняют истинную причину исчезновения мужа женщины. Согласно этой версии, он не просто исчез, но был убит любовником и теперь его призрак мстит жене, наказывая ее столь долгой мучительной беременностью. По этой версии, отец ее ребенка – не пропавший муж, а любовник. Еще одна догадка предполагает, что ее муж все еще жив, но у него есть какая-то особенная причина, чтобы прятаться. В этом сценарии его жена была изнасилована вскоре после того, как он исчез, и в результате забеременела. Она хочет, чтобы ее муж, который ничего не знает о том, что произошло, вернулся домой, но, если она родит этого ребенка, то станет очевидным, что он не является отцом, так что…

– Так что она просто «сдерживается»? Хотел бы я посмотреть на того, кто смог бы так долго сдерживать хотя бы кишечные газы – не говоря уже о родах!

– Но это же просто сплетни, досужая болтовня. Ей не требуется логическая аргументация. Есть, однако, и еще более занятные. Например, что отец ребенка – обезьяна и женщина не хочет рожать покрытого мехом младенца…

– И поэтому она просто тянет время? Это уже полностью выходящая за границы здравого смысла демагогия. Я надеялся хотя бы на что-нибудь, имеющее в своей основекрупицу смысла, но все это просто безобразно. Из этой истории не сделать даже сценарий для комедийного фильма. Ей недостает как стиля, так и содержания.

– Пожалуй, это действительно так. Однако одна из сплетен показалась мне немного более интересной. В ней говорится, что исчезнувший муж во время войны отправился в Германию, где работал в нацистской лаборатории, разрабатывая секретное лекарство. Когда война закончилась, он привез это лекарство в Японию и использовал свою жену в качестве подопытной в своих экспериментах.

– Какого рода экспериментах? Что можно получить, задерживая роды? Тебе следовало бы найти что-нибудь получше, чтобы назвать это «интересным».

– Нет никакого смысла в том, чтобы сердиться наменя, ведь не я же распространяю эти слухи. В любом случае, согласно этой истории, эксперимент состоит вовсе не в том, чтобы задержать день естественных родов. Ее муж якобы пытался культивировать человеческие клетки, чтобы создать дубликат другого человека. Если так, то это звучит правдоподобно, как ты думаешь?

– Клонирование?.. Ну, теоретически, пожалуй, что да. Но точно не с сегодняшними технологиями. Для подобного потребуется еще сотня лет.

– Но мы ведь не обсуждаем сейчас реальную историю. Мы говорим о зародившейся в невежественной толпе дурацкой и безумной сплетне – сплетне, которая утверждает, что жизнь, растущая в утробе этой женщины, – это не кто иной, как самфюрер, Адольф Гитлер.

Кёгокудо закатил глаза к потолку и глубоко вздохнул. Затем он тихо рассмеялся, словно был поражен тем, насколько безнадежно жалкой оказалась моя история.

– Если б я знал заранее, что ты заставишь меня выслушать все это, я в ту же минуту закрыл бы магазин и лег спать. Когда я представляю себе людей, которые ходят по улицам, размышляя о подобных вещах, мне хочется умереть.

Действительно, пока я слушал сам себя, рассказывая все это, история становилась все больше похожей на самый низкопробный тип сплетен, безосновательных и бессодержательных. К тому же все это были клевета и злословие. Мне стало немного стыдно за то, что я счел все это интересным, когда впервые услышал.

– И кто же эта несчастная женщина, о которой люди говорят столь ужасные и жестокие вещи? – поинтересовался мой друг таким страдальческим тоном, словно ему была невыносима сама мысль об испытаниях, с которыми ей пришлось столкнуться.

– Как ты и предположил, это женщина, находящаяся в крайне затруднительном положении, поскольку ей необходимо проконсультироваться у хорошего врача, однако она не может этого сделать. Причина в том, что ее семья владеет собственной клиникой акушерства и гинекологии. Больше того, это их старинное семейное дело, которое они ведут со времен эпохи Эдо.

– О, я практически уверен, что в Эдо не было акушерства и гинекологии – трудно представить, чтобы они занимались этим так долго.

– Нет, все именно так. Согласно их родословной, глава семьи в те времена служил врачом у одногодаймё[43] на Сикоку. Иными словами, он был придворным лекарем. Когда произошла Реставрация Мэйдзи[44], преданный доктор последовал за даймё в Токио и в те смутные времена основал там большую клинику. Поэтому это их семейное дело. В ранние годы эпохи Сёва[45] клиника процветала, и они занимались разными направлениями, терапией и хирургией. Однако по какой-то причине, с началом Японо-китайской войны[46], их дела начали идти все хуже и хуже, и сейчас они занимаются исключительно акушерством и гинекологией. Судя по всему, в течение ряда лет во главе клиники не было ни одного выдающегося врача, и они не слишком далеко ушли от тех дней, когда доктор смотрел на твои вены и, подобно хироманту, читающему линии на ладони, угадывал, что с тобой не так. Не совсем тот подход, который может быть востребован в наше время. Как ты и говорил, сегодня медицина каждый день продвигается вперед.

Ты можешь подумать, что они могли бы нанять действительно способного и образованного доктора, но все не так просто. Они не могли позволить себе прервать фамильную линию, берущую начало от прославленного придворного врача. Так что в конечном итоге решили принять в свою семью сына – молодого блестящего специалиста, – выдав за него свою дочь, едва он окончил университет.

– Так он и есть тот самый пропавший муж?

– Да, именно. И теперь их дочь стала жертвой некоей необъяснимой мучительной болезни и никак не может разрешиться от бремени. Начинают ползти странные слухи. Но, будучи авторитетной клиникой, которая гордится своей историей, они не могут просто отправить свою дочь в какую-нибудь другую клинику, верно? Потому что это вопрос репутации. Если все выплывет наружу, они потеряют даже тех немногих пациентов, которые у них все еще есть. Их преследовало одно несчастье за другим, за каждым ударом судьбы следовало новое потрясение, так что они отступали все дальше и дальше, пока не оказались загнаны в угол…

Ответа не последовало. Кёгокудо молчал.

«Что ж, похоже, я наговорил слишком много».

В горле у меня пересохло. Однако ранее я выпил мой ячменный чай залпом, и чашка, стоявшая передо мной, была пуста. Я уже решил, немного поколебавшись, что попрошу у Кёгокудо еще одну, когда он наконец заговорил:

– Сэкигути-кун… Эта клиника, случайно, не клиника Куондзи на станции «Дзосигая»? А принятый в семью сын, который исчез, – его имя не Макио?..

Да, именно так оно и было.

– Так ты что, все это знал заранее? До чего же ты дурной человек… А я тут стараюсь изо всех сил и рассказываю тебе эту историю, проявляя чудеса красноречия, как последний дурак!..

Я почувствовал на себе его взгляд. Это был один из его испепеляющих взглядов.

– Ты!.. Так ты хочешь сказать, что действительно так и не понял – ни когда слушал эту историю, ни когда рассказывал ее, – о ком на самом деле шла речь? – требовательно спросил мой друг. Выражение его лица становилось все более суровым. – Если б я был на твоем месте, то полностью перестал бы доверять своему мозгу. Он, очевидно, совершенно не считает нужным вносить вещи и обстоятельства в хранилище памяти.

Я не представлял, о чем он говорит.

– Что… что ты имеешь в виду? Почему ты так сердишься?

– Так ты совсем не помнишь Макио Куондзи, до женитьбы – Макио Фудзино по прозвищу Фудзимаки? У тебя не сохранилось о нем ни единого воспоминания?

– А?..

Где-то на границе моей памяти возник смутный расплывчатый образ, и в то же мгновение он обрел форму: очки в толстой оправе, добродушное лицо, раздражающе замкнутый… Это было лицо нашегосэмпая[47], мечтавшего поступить на медицинский факультет.

–Тот самый Фудзимаки-сан? Нет… Но я думал, что он уехал в Германию. Разве он не…

– Так ты думаешь, что он поехал в Германию и просто оставался там в течение всей войны и после войны, живя в мире и спокойствии? Были ли вообще люди нашего поколения, которых быне призвали? Даже ты, которому полагалась отсрочка как студенту естественнонаучного факультета и будущему ученому, был послан в учебный лагерь из-за бюрократической ошибки.

– Это правда… Но ведьты не был призван, Кёгокудо, разве нет?

– Мы говорим не обо мне.

Кёгокудо покривил рот и наклонил свою чашку, чтобы допить последние остававшиеся там капли ячменного чая.

– Это правда, что Фудзимаки-си[48] отправился в Германию. Хотя неясно, какие у него там были связи и, если уж на то пошло, почему он хотел поехать именно в Германию. Но если я правильно помню, он вернулся год спустя после начала войны. То есть, можно сказать, тотчас после начала войны, поскольку события в любом случае начали разворачиваться лишь ближе к концу предыдущего года. После этого он поступил на медицинский факультет Императорского университета[49], где собирался окончить курс. Но когда спустя три года положение на фронтах ухудшилось, его призвали и отправили воевать в качестве рядового солдата. К счастью для него, война закончилась прямо перед тем, как его послали на передовую в Сибирь; он чудом был демобилизован, восстановился в университете, получил наконец ученую степень, о которой всегда мечтал, и врачебную лицензию…

– И был принят в семью Куондзи. Вот, значит, как все было…

– Слухи о связях с нацистами и прочем в этом роде, возможно, проистекают из его биографии. Я уже довольно долго ничего о нем не слышал, ноисчезновение… – Кёгокудо умолк, и слово «исчезновение» повисло в тишине.

Макио Фудзино учился на класс старше нас в нашей старшей школе старого образца[50]. Он был тихим мальчиком, застенчивым настолько, что это почти граничило с трусостью или малодушием, и всегда стремился стать врачом. Я не мог даже предположить, чтобы мой друг оказался в центре всего водоворота событий, о которых я собирал сведения, – какая слепота с моей стороны! Начать с того, что я совершенно не представлял, что происходило с ним после войны, а также не подумал о том, чтобы связать прозвище Фудзимаки с именем Макио Куондзи. Теперь же воспоминания о моем школьном товарище оживали одно за другим.

– Когда мы учились в школе, он, кажется, был влюблен в одну девочку, верно? Она была из такой семьи… я точно не помню… но они ведь тоже были врачами?

– Да, правильно. Летом тридцать девятого года мы все вместе отправились в храм Кисимодзин[51] на праздник. Там он встретил девочку из семьи Куондзи и простодушно влюбился в нее с первого взгляда. Вспомни, как мы подшучивали над ним из-за того, что он витал в облаках… Что ж, полагаю, он вернулся после войны и воплотил свои мечты в жизнь: получил диплом врача и любимую девушку.

Как можно было догадаться по тому, как Кёгокудо наизусть зачитывал отрывки из старинных книг, его память была поистине необыкновенной.

Что же до меня, то этот неожиданный поворот событий буквально лишил меня дара речи.

Кёгокудо сначала по привычке тер пальцами подбородок, но затем его рука постепенно поднялась вверх, и теперь он усердно чесал голову, запустив пальцы в длинные растрепанные волосы.

– Почему ты пришел ко мне с этим разговором? Разве я не живу здесь в уединении именно потому, что подобные вещи мне отвратительны?

Его рука снова вернулась к подбородку, и мой друг опустил глаза. Он выглядел точь-в‐точь как писатель Акутагава Рюноскэ на виденных мною фотографиях: задумчиво нахмуренные брови и взлохмаченная копна волос. Некоторое время Кёгокудо сидел так, не двигаясь.

Неожиданно он взглянул на меня и тихо произнес:

– Знаешь, что… – Сейчас мой друг был еще больше похож на Акутагаву. – Теперь, когда стало известно, что в центре всего этого происшествия – наш знакомый, мы больше не можем оставаться безучастными наблюдателями, верно? – Кёгокудо снова опустил глаза. – Но это… это не по моей части.

Он еще некоторое время размышлял с выражением Акутагавы на лице, прежде чем продолжить:

– Сэкигути-кун, ты ведь завтра свободен, верно?.. Ты мог бы съездить в частное детективное агентство в Дзимботё[52] за советом? Наш старый друг Энокидзу, который там работает, учился на один класс старше нас, в одном классе с Фудзимаки-си. Он наверняка знает больше нашего о его окружении и может располагать какой-нибудь важной информацией. Едва он услышит о произошедшем, то, я уверен, не останется в стороне. – Затем, с непроницаемым выражением лица, мой друг добавил: – Ты должен взять на себя эту ответственность.

На этом он закончил.


Было уже позже десяти вечера, когда я наконец попрощался с Кёгокудо. Снаружи уже совершенно стемнело, но почти не стало прохладнее.

Продавец книг предупредил меня, что в такой час я обязательно споткнусь и кубарем полечу с холма, и настаивал на том, чтобы я взял переносной бумажный фонарьтётин[53]. Я сказал ему, что взял бы карманный электрический фонарик, если б у него такой нашелся, но я буду чувствовать себя ходячим анахронизмом, спускаясь по дороге со старинным бумажным фонарем в руке.

– К тому же, – добавил я, – луна сейчас достаточно яркая, так что все будет в порядке.

– Просто смотри внимательно себе под ноги.

В ту ночь пологий склон, ведший от книжного магазина, был, как всегда, совершенно пустынным. Вдоль дороги не было ни единого фонаря, чтобы осветить путь, – только глинобитные стены тускло отсвечивали в лунном свете, простираясь вниз как будто до бесконечности. Вдали, куда они уходили, я ничего не мог разглядеть.

Я чувствовал себя странно.

Попытался вспомнить содержание нашей дневной беседы, но, сколько ни складывал вместе отдельные ее фрагменты, которые я помнил, сколько ни выстраивал их по порядку, смысл целого ускользал от меня. Я думал, что та часть, в которой было доказано, что я не могу различить реальное и воображаемое, была сначала. Или, может быть, это была та часть, в которой говорилось об относительной природе прошлого, увиденного через записи в памяти?

Но действительно ли там был такой вывод?..


Есть область физики, называемая квантовой механикой.

Мы не можем сказать, что происходит в мире, когда мы не смотрим. Например, что по ту сторону глиняной стены… Там может абсолютно ничего не быть. А эта дорога – куда она ведет? У меня возникло обманчивое ощущение, что земля под моими ногами становится мягкой.

Я споткнулся и едва не упал. На мгновение мне показалось, что воздух вокруг моих ног стал густым и вязким, – настолько, что я не мог с уверенностью сказать, где заканчивается поверхность дороги и где начинается воздух над ней.

Как темно… Я не вижу собственных ног.


Если я их не вижу, я не могу знать, что происходит там, внизу.

Что бы там ни было – все возможно.

Убумэ – нижняя часть ее тела поблескивает от крови, – она может стоять в темноте прямо за моей спиной.

И в этом бы не было ничего странного.


Она действительно там?


В то мгновение я почувствовал, что весь покрылся гусиной кожей, и задрожал от внезапно нахлынувшего ужаса. Я ведь мог просто обернуться и посмотреть, чтобы убедиться, что там ничего нет, что никто не стоит позади меня. Однако…


– Лишь когда мы наблюдаем, нечто обретает форму и свойства.


Мне вспоминались фрагменты рассуждений Кёгокудо.

Если так, то получается, что прямо сейчас… Она может стоять именно там, куда я не смотрю.


– Пока ты не смотришь, мир может быть понят лишь с точки зрения вероятностей.


Это означало, что былавероятность того, что убумэ там стояла.

Я зашагал быстрее.

Но чем больше я спешил, тем сильнее заплетались мои ноги.


– Вероятность того, что ты и весь мир вокруг тебя – лишь призрачная иллюзия, и вероятность того, что все настоящее, – совершенно равны.


Сколько же времени я уже спускаюсь по дороге с холма? Окружающий пейзаж нисколько не поменялся. Эта стена когда-нибудь закончится? И чтонаходится за ней?

Мир, который я вижу сейчас, – реален? Или это просто подделка?

Я весь покрылся потом. В горле пересохло.

Если мир действительно устроен именно так, произойти может что угодно.


– В этом мире нет ничего странного, Сэкигути-кун.


Так вот что он имел в виду.

Она стоит за моей спиной – убумэ. Она растеряна.

И лицо ребенка, которого она держит на руках…


Фудзимаки-сан…


Я уже прошел примерно две трети спуска с холма, когда ощутил внезапный приступ головокружения.

## 2

Когда утреннее солнце разбудило меня, часовая стрелка на циферблате только что прошла отметку одиннадцати часов. Все мои ощущения были притуплены, словно голова моя была заполнена свинцом.

Впрочем, они не притупились настолько, чтобы сделать меня нечувствительным к невыносимым жаре и влажности, царившим в спальне. Казалось, я находился в бане. Свет, лившийся в окна, был таким ярким, что слепил глаза.

Теперь, спустя ночь, все произошедшее вчера в книжном магазине «Кёгокудо», казалось далеким и нереальным, как сон.

Я медленно оделся и вышел из комнаты. Моя жена Юкиэ была на кухне: подвязав рукава кимоно, она делала рисовые клецкисиратама.

Когда я вошел, Юкиэ пожаловалась, что прошедшая ночь была по-настоящему тропической и я так стонал и ворочался во сне, что она совсем не выспалась. Жена действительно выглядела очень усталой и осунувшейся.

– Как там Тидзуко-сан? – поинтересовалась она, не поворачиваясь ко мне.

Тидзуко – это имя жены Кёгокудо. Наши жены удивительно хорошо ладили и, возможно, стали бы близкими друзьями, даже если б им не пришлось общаться из-за мужей. Я сказал ей, что его жены не было дома, и она, кивнув, предположила, что Тидзуко, по всей видимости, отправилась на фестиваль. Я не понял, что она имела в виду.

Я съел свой завтрак и подождал, когда полуденное солнце начнет свой путь к закату, прежде чем выйти из дома.

До ближайшей станции – Накано железнодорожной линии Кобу, которая теперь называется линией Тюо Национальной железной дороги, – идти было двадцать минут. С прошлого года вокруг станции развернулось бурное строительство, по большей части из-за близости к крупной узловой станции Синдзюку. Разведывательное управление при военной школе Императорской японской армии и многочисленные принадлежащие к нему строения, находившиеся здесь до войны, выглядели скромными и неброскими, но теперь здесь одна за другой появлялись торговые улочки, создавая ощущение, что квартал переживает настоящее возрождение.

К тому моменту, как пришел на станцию, я был уже весь в поту. Я обычно много потею, и в тот день поездка на поезде не принесла мне ничего, кроме страданий.

Я вышел в Канда и сначала отправился в издательство «Китанся», чтобы зайти к сестре Кёгокудо. Уцелевший после пожара реконструированный деловой центр, в котором располагался офис издательства, едва ли можно было похвалить за привлекательный внешний вид, но поскольку он целиком принадлежал издательской компании, то мог считаться роскошным.

Спустя семь лет после окончания войны издательская индустрия переживала бурное развитие. Экономия бумаги и цензура в период оккупации на некоторое время поставили бизнес в затруднительное положение, однако с завершением оккупации высоких продаж книг и журналов с лихвой хватило для компенсации потерь. Восстановление началось с репринтов книг, опубликованных до войны, и вскоре из типографий начали выходить одно за другим собрания сочинений и разнообразные словари, а в последние годы к ним добавились переводы зарубежных романов. Теперь в витринах магазинов гордо красовались даже произведения, описывающие разрушительные последствия войн, – до войны о подобном было невозможно даже помыслить.

Низкопробные развлекательные журналыкасутори, названные так в честь низкокачественного спиртного напитка, популярного среди маргиналов того времени, начали появляться один за другим тотчас после того, как перестали рваться бомбы. После какого-нибудь очередного выпуска следовал неизбежный запрет на публикацию того или иного издания, после чего наступал недолгий период затишья, и журнал вновь начинал выходить – так они и выживали, раз за разом проходя один и тот же повторяющийся цикл. Многие из них сохранились до сегодняшнего времени, хотя их названия и дизайн разительно поменялись.

Издательство «Китанся», однако, работало еще задолго до войны, благодаря чему стояло особняком среди множества появившихся в послевоенное время компаний, оседлавших новую волну свободы, подарившую журналам касутори их звездный час. Хотя «Китанся» и не было издательством первого ряда, это была стабильная средних размеров компания, и тогда выпускавшая три ежемесячных журнала.

Сестра Кёгокудо работала в редакции «Ежемесячника Китан» на третьем этаже. Как и следовало из его названия, это был журнал, с которого началась история издательства «Китанся», и он по сию пору оставался их главным изданием. Хотя продажи были довольно умеренными, тираж журнала в последние годы стабильно рос.

Основной миссией «Ежемесячника Китан» было освещение лучами разума и здравого смысла всех необыкновенных историй, удивительных рассказов и загадочных случаев, когда-либо происходивших в прошлом или имевших место в настоящем. И хотя название журнала[54] едва ли выделяло его среди множества наводнивших рынок изданий, гнавшихся за всем необычным и полных самых причудливых и странных сплетен, эротики и вульгарного гротеска, содержание его было весьма сдержанным. Редакторы тщательно избегали публикации дешевых сенсаций, которыми пестрили страницы журналов касутори. Главным образом «Ежемесячник Китан» содержал материалы на такие надежные и здравые темы, как история, общество и наука. Изредка в нем можно было прочитать статью о столь глубоко ненавидимой Кёгокудо парапсихологии, и время от времени редакторы могли рискнуть упомянуть об одном-двух случаях одержимости, но они были достаточно благоразумны, чтобы публиковать подобные материалы крайне осмотрительно и с большими перерывами. Это означало, что, хотя редкие статьи на эти темы и мало чем отличались от тех, что регулярно публиковались в касутори, основная редакционная линия журнала, сохранившаяся по сей день, четко отделяла «Ежемесячник» от подобных журналов, защищая его от цензуры и проблем с законом, от которых постоянно страдали его низкопробные собратья.

Двумя годами ранее, воспользовавшись весьма сомнительным предлогом дружбы с братом редактора «Ежемесячника», я добился того, чтобы быть представленным редакторам литературного журнала «Современная художественная литература», чья редакция находилась на втором этаже «Китанси», и с тех пор часто писал для него на заказ.

Посещение этой редакции, однако, было не единственной причиной, по которой я приходил в издательство. Несмотря на то что я предпочел бы не делать ничего другого, кроме как читать и писать про литературу, когда с деньгами бывало туго, мне приходилось выполнять совсем другую работу, которой я занимался с большой неохотой. Иными словами, я под разными псевдонимами писал крайне сомнительные статьи для журналов касутори. Поскольку количество этих третьесортных изданий было сравнимо с количеством молодых побегов бамбука после проливного дождя, они страдали от хронической нехватки писателей, так что, не проявляя особой разборчивости, всегда можно было найти себе массу работы.

Впрочем, хоть для меня и не составляло особенного труда так сильно смирять свою гордость, статьи на популярные в те времена темы – «разоблачение тайн» и «непристойные признания» – давались мне с большим трудом. Из-за этого мне в основном приходилось довольствоваться написанием статей о загадочных и необыкновенных происшествиях – той разновидностью историй, которая еще совсем недавно была популярна, но теперь находилась на грани выхода из моды. Самым сложным было то, что бо́льшая часть хороших историй в этом жанре была уже донельзя затаскана, и становилось настоящей проблемой найти свежий материал, достойный того, чтобы о нем написать. По этой причине я часто поднимался в редакцию на третьем этаже, чтобы с благодарностью принять ненужные им материалы. Когда мне везло и у меня получалось отыскать таким путем зерна истории, то, добавив в нее умеренную порцию драматизма, я мог сочинить достаточно зловещую статью. Поскольку мне все время приходилось преодолевать нехватку средств к существованию, я брал буквально все, что не хотел брать «Ежемесячник Китан», – это означало, что мнедействительно было нечего сказать в свою защиту, когда Кёгокудо ставил под сомнение мою работу и называл меня литературным поденщиком.

Когда я в тот день зашел в редакцию, главный редактор и основной автор журнала, мужчина по имени Макото Накамура, как раз был там и работал над рукописью.

– Тюдзэндзи-кун на месте? – спросил я после обычного вежливого приветствия.

Тюдзэндзи – это фамилия сестры Кёгокудо.

Настоящее имя Кёгокудо – оно у него, конечно же, имелось – было Акихико Тюдзэндзи, хотя мало кто называл его так, предпочитая, как я, использовать название его магазина. Не то чтобы это имело какой-нибудь особенный смысл. Изначально «Кёгокудо» назывался магазин сладостей в Киото, которым владела семья жены моего друга. Когда он открыл свой букинистический магазин, то просто взял это же название, и, если так посмотреть, оно и вправду идеально подошло.

– О, неужели это Сэкигути-сэнсэй? – главный редактор Накамура с улыбкой поднял на меня глаза. Он всегда был невероятно приветлив. – У вас к ней какое-то дело? Пожалуйста, скорее заходите. Там снаружи чересчур жарко. – Его глубокий низкий голос эхом разносился по коридору, приглашая меня зайти.

Я шагнул внутрь и сел в кресло для посетителей. Подошел Накамура, обмахиваясь свернутой в рулон рукописью, и сел в кресло напротив меня.

– Вы сейчас не очень заняты, редактор Накамура? Если я мешаю вашей работе, мне будет не трудно зайти в любое другое время.

– Нет, по правде, я сейчас не особенно занят. Я составляю план следующего номера, но он не слишком хорошо продвигается, так что я как раз думал для разнообразия пройтись по букинистическим магазинам. – Судя по всему, он происходил из региона Кансай[55], поскольку в его речи слышался легкий кансайский акцент. – Сэнсэй, насколько я помню, вы занимались исследованиями слизевиков. В таком случае вы должны быть знакомы с работами профессора Кумагусу Минакаты[56]. На самом деле я как раз планировал сделать специальный выпуск к тринадцатой годовщине его смерти[57] – возможно, вы бы хотели по такому случаю написать для журнала что-нибудь о слизевиках? Это ведь те самые занятные существа – наполовину животные, наполовину растения? Может быть, вам захочется рассказать об их уникальном положении в природе: «Таинственная связь между царством животных и царством растений», а?

– Ну конечно, – сказал я, застигнутый врасплох неожиданным предложением, – я буду рад написать что-нибудь… Но разве доктор Кумагусу умер не в сорок первом году? Кажется, сейчас еще немного рановато для тринадцатой годовщины.

Честно говоря, в те дни я уже не особенно интересовался слизевиками. На самом деле я и занялся-то этой темой в свое время лишь по просьбе своего научного руководителя, а не из большой любви к этим созданиям.

Главный редактор кивнул и тихо пробормотал, что он ошибся с подсчетами и это, должно быть, будет через год.

– Кстати, – спросил я, в свою очередь, – что-нибудь вышло из этого случая об исчезнувшем человеке, которым занималась Тюдзэндзи-кун?

– Ах, вот как… – Накамура приподнял бровь. – Сэнсэй, вы тоже этим заинтересовались? Я сам возлагал надежды на эту историю, но в итоге они не оправдались.

Я постарался спросить его как можно более небрежно, но, кажется, Накамура что-то заподозрил, потому что мгновение назад он казался удрученным и говорил вяло и нехотя, а теперь внезапно оживился, и его голос зазвучал бодро. Из-за этого я немного смутился.

– Не оправдались? Так это была просто сплетня?

– Нет, это было правдой. Судя по всему, молодой врач действительно бесследно исчез из запертой комнаты. Проблема в другом: Тюдзэндзи-кун сказала мне, что вокруг этой истории возникло множество отвратительных и зловещих слухов, и если мы напечатаем ее в нашем журнале, то, что бы мы ни написали, получится клевета. Уверен, что вы поймете нашу позицию.

– Так Тюдзэндзи-кун перестала собирать об этом материал?

Это было довольно неожиданно.

Накамура со смущенным видом почесал голову.

– Да. Должен сказать, что эта девочка обладает весьма упрямым характером. Действительно, жена этого человека, которую он оставил, остается беременной уже целых полтора года. Именно об этом распространяются слухи, и притом весьма скверные. Как бы ни пыталась Тюдзэндзи-кун разобраться с историей мужа, все так или иначе возвращается к жене, делая ее объектом нападок. Так что Тюдзэндзи-кун может написать настолько объективную статью, насколько это возможно, но это все равно закончится раздуванием пламени сомнительных сплетен. Мы ведь не какой-нибудь касутори-журнал, который живет по принципу «продай и беги», – добавил он с немного испуганной гримасой. – Мы не можем позволить себе поступать столь безответственно.

– Так получается, что история об исчезнувшем мужчине имела довольно неблаговидное дополнение, – ответил я, делая вид, что совершенно не в курсе ситуации. Неужели девушка двадцати лет могла обладать подобным благоразумием, в то время как я, не будь увещеваний Кёгокудо, вне всяких сомнений, принялся бы сочинять историю, пребывая в блаженном неведении относительно возможных последствий.

– Ох, я тоже сначала пытался с ней поспорить, – добавил Накамура со вздохом. – Я сказал ей, что этот неожиданный поворот делает все только интереснее. Я никогда в жизни не слышал о беременной женщине в подобном состоянии. Так почему бы не провести научное освидетельствование, а затем не увязать оба случая в единую историю? Бедная женщина, по всей видимости, пострадала от некоей психической травмы, когда ее муж исчез, и это привело к задержке беременности. Почему бы не написать об этом с правильной точки зрения? Если б она так поступила, это положило бы конец странным слухам… Ну, по крайней мере, я так думал.

– На мой взгляд, в этом есть некоторая доля истины. И что она на это сказала?

– Она сказала, что мы должны подумать о еще не рожденном ребенке.

«Каков брат, такова и сестра. Даже говорят одинаковыми фразами».

– Полагаю, она подумала, что, если отец ребенка действительно исчез, тому есть некая причина – точно так же, как есть некая причина появления этих слухов. Пусть даже ее история будет сфокусирована на исчезновении мужчины из запертой комнаты и в качестве дополнительного примечания в ней будут упомянуты «психологические эффекты подобного исчезновения на его жену», она не сможет написать всего этого, не касаясь скрытых глубинных причин, и вся эта история про необычную беременность неизбежно окажется в центре внимания. А как только статья написана, это уже навсегда, и невинному ребенку придется жить с этим всю оставшуюся его или ее жизнь… – Накамура покачал головой. – Я уже очень долго в этом бизнесе, и мой образ мыслей, возможно, стал немного меркантильным. Но я понял, что она права. Недостаточно того, чтобы журналы просто хорошо продавались. И лишь то, что ты собираешься подойти к этому серьезно, не означает, что ты можешь писать обо всем, о чем тебе заблагорассудится. Самая пустячная и незначительная статья может повлиять на жизнь человека – и даже всего общества. У меня такое ощущение, будто она соскоблила чешую, которой заросли мои глаза. Я должен признаться, что получил урок от ребенка.

Главный редактор Накамура, очевидно, чувствовал сильную потребность в том, чтобы кому-нибудь выговориться, потому что я никогда не слышал от него столь жаркого красноречия. Поскольку я совсем недавно пережил похожее душевное состояние, у меня было ощущение, что меня вновь отчитывают – опосредованно, но нисколько не мягче, – и на этот раз это делает младшая сестра Кёгокудо. Тем не менее я не мог не быть благодарным ей за то, что она решила отказаться от этой истории про исчезнувшего мужа, бросив свое расследование на середине, – в конце концов, под угрозой было будущее ребенка моего старого друга.

«Никогда бы не подумал, что в ней это есть: настолько упорно противостоять другому редактору – и своему прямому начальнику… Интересно, что подумал бы об этом ее дорогой братец?»

Мне действительно очень хотелось услышать, как бы он это прокомментировал.

– Одно я могу сказать с уверенностью, – продолжал главный редактор. – У Тюдзэндзи-кун есть целеустремленность, которую редко встретишь в девушке. В сравнении с ней сегодняшние молодые мужчины недопустимо слабы. Если честно, то, когда я впервые увидел ее милое лицо девочки, только что окончившей школу, я подумал: «Да справится ли она вообще с этой работой?» Но как же я ошибался! Онаможет работать, и притом отлично. Наших молодых сотрудников приходится всему учить, но многие из них ни на что не способны, даже когда им все подробно объяснили. Однако ей достаточно сказать одно слово – остальные десять, которые вы еще даже не собрались произнести, она поймет сама. Она совершенно самостоятельна. Да, невероятно талантливая девушка. Если вам не трудно, передайте это, пожалуйста, ее старшему брату от моего имени.

– Вы ее очень цените, – заметил я. – Но, как я понимаю, от нее самой вы это скрываете?

– Да, естественно. Я ведь должен сохранять достоинство, как главный редактор и ее начальник! – ответил он с добродушным смехом.

Рассудив про себя, что здесь я не узнаю больше ничего нового о клинике Куондзи, я решил уходить. Однако, едва начал подниматься со своего кресла с намерением попрощаться, главный редактор вдруг заговорил приглушенным шепотом:

– Понимаете ли, Сэкигути-сэнсэй, – он поманил меня рукой, – обстоятельства таковы, что нам пришлось отказаться от этой истории, однако из другого источника я слышал еще одну очень странную вещь…

Это была его обычная манера рассказывать мне об удивительных и таинственных случаях, которые не подходили его собственному журналу. Официально Накамура делал вид, будто ничего не знает о моей сторонней работе, но, конечно же, он был о ней прекрасно осведомлен.

– О той клинике, где произошло исчезновение, была еще другая сплетня. Дело в том, что незадолго до происшествия с исчезновением доктора там, судя по всему, один за другим исчезли несколько новорожденных младенцев. Разумеется, в клинике всё отрицают. Они заявляют, что дети родились мертвыми или что это были выкидыши… Но ужасные слухи о том, что есть свидетели, которые будто бы слышали плач новорожденных, или что медсестра, знавшая тайну происходящего, тоже пропала, – все эти слухи не прекращаются. Было также сообщение, что в какой-то момент в дело вмешалась полиция. И в такое-то время вдруг происходит инцидент с исчезновением молодого врача… На самом деле они еще даже не подали заявление о пропаже человека.

По всей видимости, на моем лице отразилось недоверие, и он, смущенно втянув голову в плечи, торопливо пояснил:

– Дело в том, что я сам провел небольшое расследование. Не рассказывайте, пожалуйста, об этом Тюдзэндзи-кун. Так вот… с этой клиникой определенно что-то не так. И я уже был близок к тому, чтобы разгадать, в чем там дело, как Тюдзэндзи-кун поставила мне подножку, и пришлось оставить это. Это тоже, пожалуйста, не говорите ей, ладно? – Накамура почесал голову и нахмурился. – Потому что, как главный редактор, я должен сохранять достоинство, – повторил он и вновь рассмеялся.


Покинув «Китанся», я направился прямиком к частному детективу в Дзимботё, к которому мне вчера посоветовал обратиться Кёгокудо. «Частный детектив» не было его шутливым прозвищем. Этот человек – Рэйдзиро Энокидзу – действительно был настоящим частным детективом. Впрочем, он был единственным специалистом подобного рода, которого я когда-либо знал.

Сначала я некоторое время шел не торопясь, заглядывая по пути в букинистические магазины, которыми славится район Дзимботё. Летнее солнце безжалостно жгло тротуар своими лучами. Мне вдруг пришло в голову, что вчера закончился сезон дождей. Я всегда предпочитал испепеляюще-жарким солнечным дням сырую погоду раннего лета. Не то чтобы это имело какое-то отношение к моим исследованиям слизевиков, но моему пристрастию к темноте и влажности я был даже обязан своим биологическим прозвищем: «криптогам» – растение, растущее только в тени и не имеющее цветков, – имя, которым Энокидзу окрестил меня много лет назад.


До войны Энокидзу учился на класс старше меня и Кёгокудо в нашей старшей школе старого образца.

Он был… весьма необычным человеком.

В те времена…

Энокидзу правил всей школой, подобно императору. Он был лучше всех во всем: в учебных дисциплинах, боевых искусствах и изобразительном искусстве, даже в любовных интрижках. И вдобавок к тому, что он превосходил всех и во всем, Энокидзу был красивым молодым человеком из знатной семьи. Он являлся объектом зависти своих одноклассников и предметом страстного обожания учениц расположенной неподалеку школы для девочек и даже привлекал сладострастные взгляды некоторых из наших старших товарищей, предпочитавших мальчиков прекрасному полу. Атлет, гений или плейбой – никто не мог сравниться с Энокидзу. Иными словами, он был полной противоположностью мне, вечно погруженному в меланхолию и едва способному поддержать даже самый простой разговор. Человеком, который познакомил меня и это воплощенное совершенство, был, конечно же, Кёгокудо – хотя в те времена никто не называл его этим именем. Я еще не слышал историю их знакомства, но сейчас, когда я оборачиваюсь в прошлое, мне кажется, что несравненный император Энокидзу сам был впечатлен Кёгокудо и стремился к дружбе с ним.

Но я совершенно не представлял, отчего Энокидзу проявил неожиданный интерес ко мне. По мере того как мы проводили всё больше времени вместе, каким-то непонятным для меня образом мы постепенно стали близкими друзьями. Возможно, быть объектом всеобщего восхищения и привязанности и все время находиться в центре внимания было, если взглянуть на это с другой стороны, очень одиноко.

Когда мы с Энокидзу впервые встретились, первыми его словами, сказанными мне, было: «Ты похож на обезьяну».

Когда кто-то столь возмутительно груб, на него трудно сердиться.

Услышав это, Кёгокудо предупредил его, чтобы он меня не подкалывал, сказав, что я страдаю от депрессии, а когда надо мной шутят, тотчас теряю дар речи; а поскольку сам Энокидзу, судя по его поведению, страдает некой формой мании, то он мог бы попробовать поучиться немного на моем примере… Или он дал ему какой-то другой столь же малопонятный совет.

В действительности у Энокидзу и правда было что-то вроде мании. Он всегда был жизнерадостным и веселым и чаще всего как будто пребывал в состоянии счастья. Он демонстрировал совершенно неслыханное для студента того времени легкомыслие, и его постоянно сопровождала целая свита щебечущих поклонниц. Вместе с тем, обладая совершенной естественной красотой, Энокидзу был наивным и неискушенным и отличался почти детским простосердечием – это меня в нем очаровывало. Когда мы общались, я часто забывал, что он был старшеклассником, а он редко обращался со мной или с Кёгокудо как с младшими, хотя мы таковыми являлись. В те времена старшая школа была варварским местом. Всем заправляли крутые парни, а слабые влачили жалкое существование и вовсе не считались за людей. В классах существовала жестко установленная иерархия, – тем более загадочным было поведение Энокидзу. Вспоминая об этом сейчас, я понимаю, что Энокидзу был одним из тех людей, которые – в самых разных смыслах – просто не способны существовать в тесноте сложившихся общественных рамок.

Или же, если сформулировать это иначе, он был чудаком. Если б странность была видом спорта, как борьба сумо, то Кёгокудо был бы в ней ёкодзуной востока, а Энокидзу – ёкодзуной запада[58]. Я говорил им это довольно часто, хотя оба яростно протестовали. По их словам, самым странным в школе был я.

В любую эпоху и в любом обществе всегда находятся люди, которые не вписываются в заданные нормы. В нашей школе такими людьми, пожалуй, были мы трое. Энокидзу, Кёгокудо и я являлись аутсайдерами тогдашнего студенческого общества.


Я свернул с большой улицы, по обе стороны которой тянулись свесы крыш букинистических магазинов. Перейдя переулок, беспорядочно загроможденный маленькими магазинчиками, вышел к основательному на вид трехэтажному зданию. Оно заметно выделялось среди соседних, по большей части одно- и двухэтажных строений с плоскими крышами.

Это здание было офисом и одновременно жилищем Рэйдзиро Энокидзу. Первый этаж снимал портной, а в подвале было что-то вроде бара. На втором этаже располагалась какая-то оптовая компания, а также то ли адвокатская контора, то ли офис налогового бухгалтера. Верхний же этаж был целиком занят детективным агентством. По тем временам использование целого этажа под офис могло показаться слишком роскошным, но на самом деле, поскольку Энокидзу владел целым зданием, речь здесь шла совсем не о роскоши. Он мог спокойно и безмятежно жить только благодаря доходам, которые ему приносили съемщики нижних этажей, – и именно благодаря этим средствам мог заниматься столь нелепым делом, как частный сыск.


Семья Энокидзу искони принадлежала к старинной японской аристократии – знаменитый род, чья история прослеживалась вглубь на множество поколений. Наивность и неискушенность моего друга, очевидно, отчасти проистекали из его воспитания и идиллического детства. Однако его отец обладал натурой на порядок более странной, нежели сын, и это определенно также в большой степени повлияло на Энокидзу.

Его отец, виконт[59] Энокидзу, был по призванию натуралистом и естествоиспытателем. Его энтузиазм в изучении дикой природы постепенно перерос в настоящую страсть, и в конце 20‐х годов он уехал на Яву, чтобы полностью посвятить себя своим экологическим интересам. К счастью, небольшой импортный бизнес, которым он начал заниматься в свободное время, пошел в гору и принес ему немалое состояние. И хотя виконт был в основном занят тем, что ловил рыбу и собирал коллекции редких насекомых, он, по всей видимости, был наделен достаточной дальновидностью, которая позволила ему избежать разорения и бедности, обычных для дворянства в те дни. Его семья, напротив, стала – и остается по сей день – чрезвычайно богатой. Пока состояния других благородных семей рассыпались и обращались в труху одно за другим, а сами семьи приходили в упадок, дом Энокидзу процветал все больше и больше.

Тем не менее было бы неправильно предположить, что благодаря отцовскому благосостоянию Энокидзу жил по инерции и делал все, что ему заблагорассудится. Когда дети виконта выросли, тот заявил, что они больше не нуждаются в заботе взрослых и что его обязательства в качестве их опекуна истекли, после чего поровну распределил свое состояние между сыновьями в тот самый момент, как они достигли совершеннолетия. Однако старший Энокидзу счел ниже своего достоинства передавать сыновьям семейный бизнес – это было невероятно смелое решение для тех времен, когда система наследования в Японии была укоренена столь прочно.

Так что, несмотря на то что он унаследовал значительную сумму денег, нельзя было сказать, что Энокидзу мог только благодаря этому жить спокойно и безмятежно.

У Энокидзу есть старший брат по имени Соитиро. Получив свою часть состояния, он открыл джаз-клуб и санаторий для солдат оккупационных войск, что обернулось грандиозным успехом. Все всяких сомнений, он унаследовал деловую проницательность своего отца.

Младшему брату, однако, достались лишь отцовские странности, так что в его случае все шло совсем не так гладко. Хотя он и быстро продвигался по службе в армии как талантливый молодой офицер, – вернувшись к гражданской жизни, он оказался совершенно к ней не приспособлен, и его полученное с таким старанием блестящее образование и прекрасная карьера оказались по большей части бесполезными.

На самом деле его самого это совершенно не беспокоило.

Художественно Энокидзу был весьма одарен, так что после возращения из армии некоторое время занимался рисованием иллюстраций для журналов и рекламой, но ни одна из этих его работ не продлилась особенно долго. После этого он играл на гитаре в джаз-клубе своего брата, однако вскоре начали распространяться скверные слухи, что он – один из многочисленных праздношатающихся бездельниковaprès-guerre[60], появившихся после войны, и в придачу, может быть, даже наркоман, зависимый от филопона[61]. Несмотря на его обычное пренебрежение мнением окружающих, Энокидзу был совершенно выбит из колеи этими несправедливыми обвинениями и в конце концов на остававшиеся у него деньги построил это здание и стал сдавать часть помещений арендаторам. Это произошло около полугода назад, и, поскольку сразу после этого он занялся частным сыском, его трудно было обвинить в недостатке деятельности.


Я прошел мимо окон ателье и на мгновение остановился перед входом. На двери висела медная табличка с гордо выгравированной на ней надписью: «Здание Энокидзу»[62]. Внутри жара ощущалась гораздо слабее, чем на улице. Широкие перила, тянувшиеся вдоль каменной лестницы, были приятно прохладными на ощупь. Единственным источником освещения на лестнице были небольшие узкие окна в стене, которые не пропускали бо́льшую часть прямых солнечных лучей. К моменту, когда я поднялся на третий этаж, я чувствовал себя почти посвежевшим.

В двери, к которой вела лестница, имелось окно с матовым стеклом. Надпись на нем золотыми буквами гласила: «Детективное агентствоRosen Kreuz».

Это и был офис Энокидзу. Название «Роза и Крест» всегда казалось мне смешным – конечно же, его работа не имела никакого отношения к знаменитому «Ордену Розы и Креста» – мистическому тайному обществу розенкрейцеров, имевшему огромное влияние в средневековой Европе. Сразу после того, как Энокидзу принял решение открыть детективное агентство, он случайно зашел к Кёгокудо, который в тот момент случайно читал переводную книгу о магических практиках в Европе, где и упоминалось это название. Никакого бо́льшего смысла в этом не было, но Энокидзу название очень понравилось.

Я открыл дверь, и внутри зазвенел колокольчик.

На одном из стульев для гостей, прямо перед входом, в одиночестве сидел Торакити Ясукадзу и пил кофе.

– О, сэнсэй, добро пожаловать!

Торакити был молодой человек с легким характером, сын одного из бывших наемных работников семьи Энокидзу. Много лет назад виконт Энокидзу заметил мальчика и оплатил его образование, включая среднюю школу, но учение было не для него, так что на полпути он бросил школу и стал подмастерьем плотника, изготавливавшего раздвижные двери и перегородки –сёдзи. Однако ремесло ему тоже не подошло, и в конце концов он нашел свое призвание в том, чтобы жить вместе с Энокидзу в качестве личного секретаря, исполняя его разнообразные поручения. Он был весьма дружелюбен и общителен, хотя его любопытство иногда доставляло проблемы.

– Чем занят господин детектив?

– Он все еще в постели, отдыхает. Вчера здесь был господин Кибасю, и они засиделись до рассвета. – Торакити изобразил, как правой рукой подносит к губам рюмку и опрокидывает ее в рот.

Так, значит, они выпивали всю ночь.

– Господин Киба был здесь? Да уж, ужасно…

Кибасю было прозвищем друга детства Энокидзу, Сютаро Кибы. Киба был настоящим следователем, служившим в центральном управлении Токийской полиции. Он также был моим армейским товарищем: мы служили в одном взводе и вместе ходили в бой.

Кибасю был без преувеличения горьким пьяницей. Когда он встречался с Энокидзу, который, по всеобщему мнению, пил, как мучимый жаждой бык, эти двое могли провести за алкогольными возлияниями сколь угодно долгое время. Поскольку моя склонность к спиртному была такова, что я мог выпить лишь чуть-чуть, у меня, разумеется, никогда не получалось выдержать подобные посиделки до конца, так что я мог только предполагать, что творилось здесь вчера и до чего в итоге дошло.

Я сел рядом с Торакити и вытер влажный лоб носовым платком.

– Да, сэнсэй, ночью здесь был настоящий спектакль, – сказал он. – Наш господин детектив так завелся, что со всей силы пнул вентилятор, взгляните сами… – Останки того, что, должно быть, когда-то было электрическим вентилятором, были сложены в углу комнаты. – Он отлично провел время, только вот что теперь делать с этой невыносимой жарой?

– Но все же какое-то время у вас все-такибыл вентилятор – а это уже роскошь, – я усмехнулся. – Что до меня, то, просто сидя дома взаперти, я так обливаюсь по́том, что, кажется, уже потерял за это лето не меньше двух килограммов. Кстати, как думаешь, он уже проснулся?

– Я слышал там, наверху, какое-то шуршание, так что, полагаю, проснулся, но пока не показывался. А ведь сейчас в любой момент может прийти посетитель! По правде сказать, господин детектив приходит в ярость, когда я бужу его, так что вы появились как раз вовремя, сэнсэй. Вы не могли бы поднять его с кровати вместо меня?

Энокидзу действительно ненавидел, когда его будили. Однако меня заинтересовало упоминание о возможном посетителе. Хотя он открыл свое дело уже полгода назад, я впервые слышал, что к нему кто-то должен был прийти.

– Посетитель? Ты имеешь в виду, клиент? Или к вам должен прийти мастер, чтобы починить сломанный вентилятор?

– Нет, боюсь, этот вентилятор уже отправился к Будде. И да, конечно же, я имею в виду, что к нам должен прийти клиент. К тому же это дама. Она только что позвонила, так что, полагаю, будет здесь в течение часа. За все время это лишь четвертый наш клиент, так что мне не хочется думать, что он все испортит. Но у него всегда было плохо с чувством времени. – Торакити говорил в точности как родитель, переживающий за отбившегося от рук ребенка.

Что до меня, то я был немного изумлен. Неужели сюда действительно придет реальный человек со своей реальной просьбой, как в обыкновенное детективное агентство? Но ведь, по словам Торакити, раньше сюда уже приходили трое клиентов! Это было просто откровением – но если это действительно так, то мне было очень интересно услышать о том, что за клиенты приходили к Энокидзу и с какого рода проблемами. Однако все же первым делом, как бы то ни было, я должен был разбудить нашего детектива.

Рядом с чайным гарнитуром для посетителей стоял большой стол, на котором красовалась трехгранная пирамида с надписью: «ЧАСТНЫЙ ДЕТЕКТИВ». То, с какой серьезностью ее там установили, было очень похоже на Энокидзу, но я не мог удержаться от смеха всякий раз, когда ее видел. Позади стола располагалась дверь, которая вела в жилую часть этажа. Я открыл ее и прошел по коридору к спальне. Когда легонько постучал в дверь, в ответ изнутри донесся звук, представлявший собой нечто среднее между плачем ребенка и воем какого-то животного, так что я решительно зашел внутрь. Энокидзу, скрестив ноги, сидел на кровати, созерцательно глядя на груду одежды, лежавшую перед ним.

– Эно-сан, ты проснулся?

– Ага, проснулся! – ответил он, не отрывая взгляда от беспорядочно набросанной одежды.

Я заметил, что, кроме женского нижнего кимоно –дзюбана ярко-пунцового цвета, небрежно болтавшегося у него на одном плече, – на нем не было ничего, кроме трусов. Он выглядел точь-в‐точь как какой-нибудь младший сын вассала сёгуна эпохи Эдо, только что вернувшийся домой из увеселительного квартала.

– Сидеть в кровати в таком виде не считается за «проснуться». С минуты на минуту к вам должен прийти клиент, а Кадзутора там один, и он окажется в весьма затруднительном положении. Только не говори мне, что ночью ты перепил. Ты ведь не провел всю ночь с проституткой, которая вытянула бы из тебя все силы, так что у тебя нет никаких оправданий. Ведешь себя как полный придурок.

– Без предупреждения врываешься к человеку в спальню и обзываешь его придурком – наглости тебе не занимать, Сэки-кун…

Энокидзу звал меня Сэки, сокращая мою фамилию. Это было пережитком манеры придумывания прозвищ, которая пользовалась популярностью среди товарищей Энокидзу в старшей школе. Из-за этого я привык называть Макио Фудзино Фудзимаки – это была их идея, и, хотя они не имели обыкновения придумывать подобные прозвища ученикам из нашего с Кёгокудо класса, почему-то именно меня одного стали звать сокращенным именем. Все началось с того, что один из моих друзей начал звать меня Сэкитацу, но, когда я пожаловался, что это прозвище звучит как имя какого-нибудь пожарного из эпохи Эдо, Энокидзу сократил старинно звучащее «-тацу», и с тех пор и по сей день я был просто Сэки. Впрочем, он не ограничивался сочинением имен только для своих одноклассников, – ему настолько это нравилось, что он также сократил Торакити Ясукадзу и Сютаро Киба до Кадзутора и Кибасю. Впрочем, в сравнении с Киба прозвище получилось даже длиннее настоящей фамилии, так что это совсем не было сокращением.

– Как бы там ни было, Эно-сан, я пришел сюда по делу, так что, может быть, ты перестанешь смотреть на меня, как Оиси Кураноскэ[63], только что вернувшийся из публичного дома, и мы поговорим по существу?

Однако же я сам называл его Эно-сан, так что не мне было судить о данных им прозвищах.

– Сэки-кун, ты тоже ничего не понимаешь. Если б решить, что надеть сегодня, было так просто, то мне не пришлось бы так часто менять работу.

– Ты что, хочешь сказать, Эно-сан, что запутался в выборе одежды?

– Я размышляю над этим уже два часа, но ничего не подходит. Легко быть писателем: ты можешь надеть спортивную рубашку или банный халат и все равно выглядеть как настоящий романист. Но я – детектив. Ты не можешь себе представить, какой тяжкий труд – одеться так, чтобы люди могли понять это с первого взгляда.

Что за ужасный человек… Он, конечно же, был абсолютно серьезен. Какое бы напряжение я ни испытывал, ворвавшись к нему в комнату, все обратилось в дурацкую шутку.

– Но если б люди могли сразу понять, что ты – детектив, просто взглянув на тебя, то как бы ты смог вести своерасследование? Мне это совершенно непонятно. Но если ты действительно хочешь выглядеть как настоящий детектив, то почему бы тебе не одеться как Шерлок Холмс? Раздобудь себе шляпу охотника за оленями и зажми в зубах курительную трубку…

– О, а это хорошая идея… – Энокидзу тотчас с серьезным видом принялся рыться в куче одежды в поисках шляпы охотника за оленями, но постепенно на его лицо вернулось хмурое выражение. – К сожалению, здесь нет ничего подходящего, – вздохнул он, даже не взглянув в моем направлении.

– Эно-сан, я понимаю, что ты очень занят, но есть кое-что, о чем мне нужно с тобой поговорить, и, хочешь ты этого или нет, я начну прямо сейчас.

Поскольку у меня не было выбора, я, все еще стоя посреди спальни, начал рассказывать все по порядку. Я бы куда-нибудь присел, но в комнате Энокидзу повсюду были разбросаны непонятные и неизвестно для чего нужные вещи, так что я боялся по невнимательности сесть на что-нибудь ценное.

В течение всего того времени, что я говорил, Энокидзу продолжал копаться в горе одежды, и на его лице попеременно появлялись то выражение полного изнеможения, то самозабвенной увлеченности. Лишь упоминание имени Фудзимаки заставило его бросить на меня краткий взгляд. Однако за исключением этого он ни разу не произнес даже обычных вежливых реплик для поддержания разговора, и к тому моменту, как я закончил, у меня было ощущение, что на меня совершенно не обращают внимания[64].

– Э… Эно-сан, ты не мог бы просто меня послушать, пожалуйста? Я знаю, что мы с тобой старые друзья и все такое, но я уже правда начинаю немного сердиться.

– Я разве тебя не слушаю? – сказал Энокидзу, наконец посмотрев на меня.

Правильное пропорциональное лицо. Огромные глаза темно-карего цвета. Кожа такая белая, что его едва ли можно принять за азиата. Волосы золотисто-каштанового оттенка, словно просвеченные солнечными лучами. Как будто он родился с меньшим количеством пигментов, чем все мы.

«Он похож на одну из этих европейских кукол из неглазурованного фарфора».

– Что у тебя с лицом, Сэки-кун? Если здесь кто и выглядит полным придурком, то это ты, – добавил он спустя мгновение. – Если б передо мной стояла миловидная девушка, мечтательно уставившаяся в пространство, я захотел бы с ней заговорить, но если возле моей кровати стоит заросший бородой мужчина с обезьяньим лицом и бессмысленно на меня таращится, то, скорее всего, я захочу врезать ему разок по физиономии.

Сжатый кулак Энокидзу, возникший у меня перед глазами, вернул меня к действительности. Я знал его многие годы, но его лицо, будто вылепленное искусным скульптором, до сих пор заставляло меня забыться в восхищении.

– Но ты совсем не слушаешь, что я тебе рассказываю.

– Не понимаю, каким образом это могло тебя так ошарашить.

– Я вовсе не ошарашен – просто удивился, когда ты так внезапно на меня обернулся.

«Почему я оправдываюсь?»

Отчего-то всякий раз, когда в разговоре с этим человеком возникал малейший признак разногласия, я обнаруживал, что начинаю делать все, чтобы сгладить противоречия. У меня была теория, что Энокидзу – и, если уж на то пошло, Кёгокудо тоже – обладал неким сверхъестественным обаянием, магическими чарами, к которым я был особенно восприимчив. Однако сами они об этом совершенно не подозревали, так что, с их точки зрения, я выглядел обыкновенным идиотом. В действительности, когда уходил из области действия этих чар, я сразу переставал быть идиотом и становился обыкновенным человеком, полноценным представителем общества. Но стоило мне вернуться, как все силы и способности так же внезапно оставляли меня, и я вновь обнаруживал, что нахожусь в затруднительном положении, вынужденный оправдываться за то, чего не совершал.

– Как бы там ни было, – сказал Энокидзу, – связи между фактами в твоем рассказе неопределенны и двусмысленны, их временна́я последовательность нарушена, к тому же ты все время перескакиваешь с одной точки зрения на другую – как из всего этого можно извлечь истинную суть всей истории? Зачем тратить время на уточняющие вопросы, если я могу сначала выслушать все, что ты имеешь сказать, и, лишь собрав все воедино и осмыслив, спросить тебя. И потом, когда я не смотрю в твою сторону, это ведь не значит, что я перестаю тебя слышать. Это же не то же самое, что зажать ладонями уши… впрочем, когда ты так без остановки тараторишь, я бы услышал тебя, даже если б не хотел.

Наконец, кажется, выбрав рубашку, он просунул руку в рукав.

– Это сложная история, поэтому я не был уверен, с чего лучше начать, – возразил я. – Ты бы мог хотя бы один раз ответить, чтобы показать, что ты меня слушаешь.

– Что такого сложного в этой истории? Вот же ты обезьяна… Ну хорошо. Фудзимаки женился на девушке из семьи врачей и был принят в эту семью, а затем бесследно исчез из запертой комнаты. На тот момент его жена находилась на третьем месяце беременности, и, несмотря на то что он уже отсутствует в течение полутора лет, ребенок так и не родился. Естественно, об этом начинают распространяться самые разнообразные слухи. Ацу-тян[65] собирала об этом материал для репортажа и обратилась к тебе за советом, но, поскольку ты не был способен дать ей никакого дельного совета, ты пошел поговорить с Кёгоку, и он порекомендовал тебе прийти сюда – это все, что ты мне рассказал. Для этого не требовалось и тридцати секунд.

– Но это ведь только вывод, а в истории множество разнообразных подробностей…

– Поскольку я знаю основной вывод, мне уже нет необходимости перечислять мелкие детали. Если б мне потребовалось что-нибудь уточнить, я бы задал тебе вопрос, – безапелляционно заявил Энокидзу. Затем, продолжая смотреть на меня и завязывая галстук, прищурился: – Так как называлась та клиника? «Идзюин», верно? Или «Кумамото»?

Энокидзу никогда не был способен запоминать названия. Но даже для него это было чересчур.

– «Куондзи». Ты ведьне слушал, да?

В тот самый момент, как я это произнес, Энокидзу внезапно громко рассмеялся и, не прекращая хохотать, позвал Торакити:

– Кадзутора! Кадзутора!

Пока я стоял там, совершенно сконфуженный, Торакити торопливо открыл дверь:

– Что-то случилось, господин Энокидзу?

– Нет, ничего; я просто хотел у тебя спросить, как зовут нашу гостью, которую мы ожидаем. Куно? Или Якусидзи?..

– Ой-ой! – Торакити удивленно нахмурил густые брови и посмотрел на меня обеспокоенно и немного жалобно, прежде чем перевести взгляд на Энокидзу: –Куондзи, господин. Пожалуйста, не ошибитесь в имени посетительницы, когда она будет здесь.

Я в очередной раз был потрясен.

– Вот видишь, Сэки-кун? Все же как хорошо, что ты пришел! Я в глубине души беспокоился о том, какое дело захочет поручить мне врач с таким странным именем… Они сказали что-то о происшествии с исчезновением человека, но, должен признаться, это не особенно меня заинтересовало. Однако теперь загадка полностью разгадана! Дама, которая сейчас должна прийти, собирается попросить меня выяснить местонахождение Фудзимаки-куна. Что ж, Сэки-кун… – Пытаясь повторно завязать галстук (первая попытка провалилась), Энокидзу продолжал оживленно говорить: – Я думаю, именно ты должен с ней побеседовать – ты определенно знаешь об этой ситуации гораздо больше, чем я. Ну что, попробуешь побыть детективом?

– Что за глупости ты говоришь?! Этоты – детектив, а я – грошовый писака.

– Даже если и так, это не имеет совершенно никакого значения, Сэки-кун. Важно то, что с ней будет говорить человек, который лучше знает предысторию всего дела. Уверяю тебя, так разговор пройдет гораздо более оживленно.

– Клиенту, который приходит к детективу за серьезным советом, не нужна оживленная беседа. Если б ты меня внимательно слушал…

– Но на это уже нет времени, Сэки-кун. Наша гостья появится здесь в любую минуту, а я не могу найти свои штаны. Ты, быть может, и не очень похож на детектива, но тебе, по крайней мере, не стыдно показаться на люди. Конечно, в выражении твоего лица есть что-то обезьянье, но с этим мы едва ли что-то можем поделать. К тому же ты располагаешь подробной информацией о деле, с которым, вне всяких сомнений, к нам придет наша посетительница. Будучи в курсе всей ситуации, даже уличная собака рассудила бы, что нет никого лучше тебя, чтобы принять эту даму. – Говоря это, Энокидзу снова развязал свой галстук.

Его аргументация выглядела совершенно бессмысленной и нелепой. Однако в действительности я уже начал чувствовать сильное искушение встретиться с человеком, лично заинтересованным в этом деле, раз уж мне неожиданно представилась такая редкая возможность. Тем не менее я продолжил сопротивляться:

– Но я не детектив, Эно-сан! Я ничего не смыслю в том, как вести расследование!

– Расследованиями пусть занимается полиция. По крайней мере, точно не я.

Определенно, Энокидзу не станет заниматься расследованием или чем-то подобным. Истинной причиной того, что мой друг решил открыть свое агентство, было то, что он мог исчерпывающе разобраться в любом деле на основании единственного предоставленного ему факта.

Его невероятная интуиция обнаружилась, кажется, в прошлом году, когда он играл на гитаре в клубе у своего брата. Его спрашивали о пропавших вещах или о разыскиваемых людях, а он точно указывал их местонахождение. Просто молча сидел на стуле, ничего больше не делая – не расспрашивая окружающих и не задавая дополнительных вопросов, – а потом давал ответ, причем настолько точный, что в это трудно было поверить, как будто он был настоящим экстрасенсом.

Из этого опыта и возник его нынешний детективный бизнес. Так что это не имело ничего общего с расследованием, осмотром места преступления или дедуктивной логикой. Это было всего лишь стечением обстоятельств. Но все же…

– В общем, – весело сказал Энокидзу, – когда ее история дойдет до самого интересного места, я браво ворвусь на сцену и раскрою дело, а тебе до этого момента нужно будет всего лишь сидеть молча и слушать рассказ нашей посетительницы. Этого будет вполне достаточно. Тебе не о чем беспокоиться. Итак, – Энокидзу дотронулся пальцем до подбородка, – ты можешь быть Сэки-сэнсэем, моим талантливым и компетентным помощником. Кадзутора, когда придет барышня, пожалуйста, представь его таким образом.

Продолжая весело болтать без умолку, Энокидзу снял с себя галстук. Он явно не владел мастерством их завязывания. Торакити и я некоторое время стояли с разинутыми от изумления ртами и вытаращенными глазами, но он тотчас выставил нас из комнаты, заявив, что предпочтет умереть, нежели позволит двум взрослым мужчинам смотреть, как он одевается.

В итоге, сам так и не поняв, почему и каким образом это случилось, я обнаружил, что играю роль помощника детектива.

«Вот что имеют в виду, когда говорят о неожиданном повороте событий».

Я обреченно прошел в офис и опустился на стул рядом с чайным столиком для посетителей.

– Господин детектив терпеть не может выслушивать долгие рассказы клиентов, – вновь тоном раздраженного родителя объяснил Торакити, наливая мне в чашку черный чай.

– И тем не менее он занимается этим делом… Как человек может быть детективом, не слушая того, что говорят ему люди?

– Я и сам не знаю, но он может. Наш первый клиент – он вошел сюда, и прежде, чем он успел что-либо сказать, начальник уже дал ему ответ. И он был прав, что, конечно, хорошо, но клиент, естественно, заподозрил, что мы проводили собственное расследование и следили за ним до того, как он к нам пришел.

– Ну разумеется.

– Следующего клиента он сначала попытался немного послушать. Но посреди рассказа господину Энокидзу стало скучно…

– Он раскрыл дело?

– Да, раскрыл. У клиента было два вопроса, и ответ на первый был немного неточным, так что это сгладило впечатление и не вызвало особенных подозрений, а со вторым он попал в самую точку.

– Разве это плохо? Не каждый может хорошо выполнять работу детектива, не вставая с дивана.

– Этоочень плохо. Господин Энокизду раскрыл дела, но клиенты не были довольны. Они хотели понять, каким образом он мог знать вещи, которых не знал никто, и в конечном итоге сам господин детектив стал подозреваемым. Полицейские даже приходили его допрашивать! – Торакити тяжело вздохнул. – Если б господин Киба не вмешался и не выручил нас, то не знаю, что могло бы произойти. Даже полицейские обратили на это внимание, что уж говорить об обычных людях… Большинство людей, когда говоришь им вещи, которых ты не можешь знать, пугаются или сердятся. Скажите, а у вас есть какие-нибудь соображения насчет того, как господин детектив это делает? Может быть, он кто-то вроде экстрасенса?

«Вот как…»


Честно говоря, я тоже считал это его свойство удивительным.

Скорее всего, у Кёгокудо была теория на сей счет – или, по крайней мере, я так думал просто потому, что это был Кёгокудо, но я никогда не пытался его расспросить, зная заранее, что у меня не хватит способностей понять суть его аргументов. Когда Энокидзу впервые заявил, что собирается стать детективом, практически все окружающие сказали ему, что вместо этого ему лучше сделаться предсказателем судьбы, – и лишь Кёгокудо имел противоположное мнение. «Энокидзу не может предсказывать судьбу. Он делает слишком много неверных предположений».

Так что это именно благодаря Кёгокудо Энокидзу стал тем, кем он являлся сейчас. В конечном счете это мнение вполне соответствовало действительности: судя по всему, его «озарения» были весьма избирательны. Он мог «видеть» только прошлое, ограничиваясь фактами и событиями. Эмоции людей и будущее полностью оставались за гранью его восприятия.


Прошло пятнадцать минут. Но мои до предела натянутые нервы сделали это краткое ожидание ужасно долгим.

Во мне боролись любопытство и стремление поскорее встретиться с женщиной из клиники «Куондзи» и противоположное ему беспокойное желание того, чтобы Энокидзу поторопился и наконец вышел из своей комнаты. С каждым мгновением эти чувства одинаково усиливались, пытаясь взять друг над другом верх. Если б кто-нибудь из них – гостья или Энокидзу – появился, это разрешило бы неприятную и неловкую ситуацию, в которой я пребывал, однако из комнаты Энокидзу лишь периодически доносились удивленные вскрики, разочарованные стоны и яростные возгласы. Не было и намека на то, что обладатель голоса имеет малейшее намерение показаться нам на глаза.

Динь!

Зазвенел дверной колокольчик.

От удивления я буквально подпрыгнул на стуле, обернулся к двери и увидел вошедшую в офис женщину.

Бледное лицо, правильные тонкие черты. Это была настоящая красавица.

На ней было шелковое кимоно-комон[66] с изящным узором синего цвета – настолько темного, что его практически можно было принять за траурные одежды мофуку. Белый зонтик от солнца, который она держала в руке, будто парил в воздухе. Казалось, она целиком соткана из света и тени, – образ, запечатленный на фотобумаге.

Ее шея была такой тонкой, что, казалось, могла переломиться в любое мгновение. Лицо напоминало филигранно вырезанное из дерева лицо декоративной куклы. Тонкие брови, словно вычерченные кистью. Возможно, так казалось из-за отсутствия макияжа или же темные одежды бросали отсвет на ее лицо, но она действительно не вполне походила на живого человека… да, пожалуй… ее лицо покрывала трупная бледность.

На кратчайший миг между бровями у нее появилась морщинка, как будто она испытывала боль.

Затем женщина вежливо склонила голову, хотя ее взгляд блуждал, а во всех движениях сквозило смутное беспокойство. Каждый ее жест был неторопливым и осмотрительным. Когда она подняла голову, одна из прядей ее волос выскользнула из прически и теперь змеилась вдоль ее лица.

– Я прошу прощения, это офис господина Энокидзу?

Потрясение от ее появления было таким сильным, что несколько мгновений ни я, ни Торакити не могли произнести ни слова; для нее отсутствие ответа с нашей стороны, должно быть, означало, что она ошиблась. Женщина неуверенно склонила набок голову и повторила свой вопрос:

– Я искала детектива, господина Энокидзу. Это…

– Да! Это здесь! – Торакити подскочил со своего стула, как внезапно ожившая деревянная марионетка; его движения казались механическими и дергаными. – К… уважаемая госпожа Куондзи, п… пожалуйста, присаживайтесь. – Он излишне торопливо указал на диван, стоявший напротив меня, в то время как я продолжал сидеть, погруженный в молчание, все еще не способный до конца осмыслить ситуацию.

Женщина вновь вежливо склонила голову и села на предложенное ей место, но все мое внимание было настолько неотрывно приковано к ее лицу, что я не сразу понял, что ее приветственный жест предназначался мне. Отчего-то мне было страшно опустить взгляд ниже ее груди: у меня не хватало смелости посмотреть, была ли она аномально беременна.

В конце концов я боязливо опустил глаза, чтобы увидеть то, чего не должен был видеть, – необыкновенный предмет всех этих отвратительных и зловещих толков. Но все мои ожидания абсолютно не оправдались. Женщина передо мной обладала совершенной нетронутой фигурой, у которой не было ни малейших признаков какой-либо патологии.

И она определенно не была беременна.

Если б я заранее немного поразмыслил об этом, то это стало бы для меня очевидным. Даже если женщина, беременная в течение двадцати месяцев, действительно существовала, она не смогла бы в одиночку проделать длительный путь до офиса Энокидзу. Скорее всего, она даже не смогла бы выйти из собственного дома.

– У господина детектива только что возникло срочное дело. Он старается решить его так быстро, как только возможно. Перед вами помощник господина детектива, Сэки-сэнсэй. Он выслушает ваше дело, так что, пожалуйста, расскажите Сэки-сэнсэю все, что вы собирались рассказать господину детективу, – скороговоркой выпалил Торакити, предварительно предложив даме чай и сев рядом со мной.

После того как я, в полном соответствии с инструкциями Энокидзу, был столь вежливо представлен даме, мне не оставалось ничего, кроме как принять мою новую индивидуальность.

– Я… Сэки.

Женщина ответила слабой улыбкой и поклонилась в третий раз:

– Мое имя Рёко Куондзи. Премного благодарю вас за то, что любезно согласились выслушать мою хлопотную просьбу. Ее изложение потребует некоторого времени, поэтому прошу вас быть ко мне благосклонным.

Она в очередной раз низко склонила голову.

Наконец я вспомнил, что должен поклониться в ответ. Мне вдруг пришло в голову, что она поклонилась уже несколько раз, а я все это время вел себя так, будто совершенно ее не замечаю, – но не потому, что я был невнимателен, а потому, что был потрясен. Но она, должно быть, подумала, что я невыносимо высокомерен.

Я почувствовал, как меня вновь охватывает стеснение.

Когда я смотрел на нее с такого близкого расстояния, Рёко Куондзи казалась мне очаровательной. В ее шелковистой коже и слегка обеспокоенном выражении лица сквозила какая-то опасная напряженность, которая делала ее только красивее – создавалось ощущение, будто вся ее воля была направлена на поддержание хрупкого неустойчивого совершенства. Она могла бы внезапно рассмеяться и все еще оставаться привлекательной, но нечто столь обыденное, как смех, неизбежно нарушило бы баланс, и ее тревожная красота растаяла бы и исчезла.

– Что же, давайте выслушаем ваше дело, – неожиданно произнес Торакити, слегка толкнув меня в бок. Я пребывал в прострации, не в силах оторвать восторженного взгляда от ее лица.

– Как, я не сомневаюсь, вам известно, моя семья практикует медицину в районе Тосима, в квартале Дзосигая.

– Да, я это знаю, но не от вашей семьи. Я однажды слышал… я хочу сказать… ну, эти слухи…

Я никогда не умел особенно хорошо разговаривать с людьми, и теперь, испытывая ужасное нервное напряжение, терял уверенность и запинался все сильнее. Я понимал, что было бы гораздо разумнее держать язык за зубами, нежели произносить нечто, о чем я потом пожалею, но я чувствовал, что должен вести себя как настоящий детектив, что в моем случае означало открывать рот и говорить первое, что приходило мне на ум.

– Ах, вот как… – Рёко Куондзи вопросительно посмотрела на меня, ее голос звучал удрученно. – Вы имеете в виду все эти дурные слухи, верно?

Торакити бросил на меня осуждающий взгляд и еще раз незаметно для женщины ткнул меня в бок.

– Да… дурные слухи. Но, глядя на вас, госпожа, я убедился, что все эти истории – всего лишь бессмысленная болтовня. Мы, конечно, пока не обсуждали ситуацию с исчезновением вашего мужа, но, видя вас, я должен сказать, что все эти слухи – или лучше назвать их клеветой и злословием… нет совершенно ничего, что говорило бы в их пользу. Все это лишь безосновательные обвинения самого низкого пошиба.

Это было все, на что хватило моих сил. Я сам не мог поверить в то, что говорю подобные вещи женщине, которую я только что встретил, не говоря уже о ком-то в ее положении.

На мгновение комната погрузилась в полную тишину. Некоторое время Рёко Куондзи не поднимала глаза; на ее лице застыло выражение долго испытываемой боли. Но, когда она заговорила вновь, ее речь была сдержанной и неторопливой.

– Я не предполагала, что слухи распространились так далеко. Из сказанного вами я могу сделать вывод, что в целом вы осведомлены о ситуации в нашей семье, Сэки-сама[67]…

– Но… но, однако… мне известно о слухах, это так, – запинаясь, проговорил я, – но, как уже сказал, я в них не верю. Сейчас, встретив вас, госпожа, верить в подобную клевету просто невозможно.

– Сэки-сама, я боюсь, что вы ошибаетесь. Мне доподлинно неизвестно, какие именно сплетни вы слышали, но в них, вероятно, может быть больше правды, чем вы думаете.

– Что?

«О чем она говорит?»

Неужели все эти возмутительные истории – клевета столь злонамеренная, что ее даже невозможно опубликовать, – действительно правда?

– Моя младшая сестра, Кёко Куондзи, действительно беременна уже больше двадцати месяцев, и нет никаких признаков приближающихся родов. Возможно, это именно то, что вы слышали – и что вы, по всей видимости, так затрудняетесь обсуждать, Сэки-сама. Это – и еще то, что муж Кёко, Макио, как судачат люди, пропал без следа.

Моим ушам стало так горячо, что у меня возникло ощущение, будто они действительно пылают. Уверен, что мое лицо было красным, как будто я напился саке. Боязнь общения с людьми, непреодолимая стыдливость, утрата дара речи – все это были мои самые характерные свойства, и теперь они проявились в полную силу. Для меня было неожиданностью, что человек, пришедший с просьбой разобраться в деле, не был сам в нем замешан, но теперь я с опозданием сообразил, что от имени попавшего в затруднительное положение человека скорее должен был прийти кто-то из его семьи – это было гораздо более естественным. Как же сильно я в тот момент хотел, чтобы Энокидзу с его сверхъестественными телепатическими способностями внезапно появился на сцене и с ходу раскрыл это дело.

Однако детектив не появлялся. Я угрюмо подумал, что к этому моменту у него уже было достаточно времени, чтобы надеть пятьдесят пар брюк.

– Фамильное имя Куондзи наследуется по женской линии. Мой дед и мой отец приняли это имя, женившись на девушках из нашей семьи и став приемными сыновьями. И, как и у моего деда, у моего отца нет детей мужского пола – только я и моя сестра.

Голос Рёко Куондзи доносился до меня как будто издалека, постепенно становясь все более ясным и отчетливым. Пока она говорила, я смотрел на круглую поверхность стола, разделявшую нас, и лишь теперь неуверенно поднял взгляд.

– Мне стыдно признаваться в этом, однако с младенчества я была болезненной и… – Ее голос прервался. Она выглядела так, будто испытывала сильнейшую душевную боль и могла лишиться чувств в любое мгновение. – Я не могу – и никогда не смогу – выносить ребенка. По этой причине моя младшая сестра должна была выйти замуж и родить наследника.

– В таком случае я был с вами чудовищно груб. Я должен…

– Пожалуйста, не беспокойтесь об этом. Вам не в чем себя обвинять. Мне скоро исполнится двадцать восемь лет. Трудно предположить, что в таком возрасте я все еще не замужем.

Что за невнимательным болваном я был?.. Сколько ошибок допустил… Из-за меня эта бедная женщина была вынуждена признаться в мучительном для нее факте бесплодия. И это еще не всё. Я дошел до того, что заставил незамужнюю женщину раскрыть мне свой возраст.

– А… – Рёко Куондзи как будто собиралась сказать что-то еще, но затем выражение невероятного одиночества исказило ее черты и она попросила прощения за то, что заговорила о своих личных делах, которые не были мне интересны. Ее руки, покоившиеся на коленях, крепко стискивали одна другую. Пальцы у нее были тонкие, как весенние веточки. Она была такой худой, что ее лицо должно было быть осунувшимся, а глаза – запавшими. Однако на лице с морщинкой между сосредоточенно нахмуренных бровей не было заметно никаких признаков болезни. Скорее, оно казалось почти детским, как будто в какой-то момент своей жизни эта женщина просто перестала взрослеть. Она совсем не выглядела на свои двадцать восемь лет. Если б она, например, отпустила челку, ее с легкостью можно было бы принять за семнадцати- или восемнадцатилетнюю девочку.

– Нет, я не имел права делать подобные поспешные предположения; пожалуйста, это вы простите меня. Но вы действительно не выглядите на свой возраст, госпожа. Можно легко подумать, что вы подросток…

Я опять сказал первое, что пришло мне на ум, и тотчас после того, как произнес это, я чудовищно устыдился и раскаялся в том, что вообще заговорил. Рёко Куондзи опять опустила взгляд в пол, а Торакити посмотрел на меня слегка презрительно – нет, скорее пренебрежительно, – как будто хотел сказать мне: «Давай уже переходи к сути дела!»

Мне мучительно хотелось все бросить и убежать оттуда куда глаза глядят, размахивая в воздухе руками.

Однако затем, к моему изумлению, Рёко Куондзи, не поднимая головы, начала смеяться. Когда она наконец подняла взгляд, ее глаза вопреки всем ожиданиям были ясными.

– Простите меня, я не должна была смеяться, в подобной ситуации это весьма безрассудно. Но вы такой удивительный человек, сэнсэй… Всю дорогу сюда я мучилась мыслью, с каким лицом мне придется рассказывать о позоре, обрушившемся на нашу семью, и не представляла, как я буду это делать, но вы совершенно меня освободили. – Сказав это, Рёко Куондзи пусть и немного грустно, но все же улыбнулась.

Однако даже после этих слов у меня продолжало слегка звенеть в ушах, и мне потребовалось некоторое время, чтобы преодолеть робость и встретиться с ней взглядом.

Ее история по большей части совпадала с тем, что мне уже было известно. Что я узнал нового, так это то, что отношения Фудзимаки с его женой до его исчезновения были, судя по всему, натянутыми, и в ту ночь, когда он пропал, между ними произошла яростная ссора. Что касается образа Фудзимаки, сохранившегося в моей памяти, то он совсем не походил на кого-то, кто мог бы ввязаться в перебранку с женой, так что для меня это было полной неожиданностью. Как бы там ни было, мы с Фудзимаки никогда не были настолько близки, а семейный быт и взаимоотношения мужа и жены часто совершенно непостижимы для окружающих, и я решил, что у меня нет никаких оснований сомневаться в том, что она мне сказала.

Естественно, я не сообщил ей, что пропавший мужчина, ее зять и приемный брат, был моим давним знакомым. Это являлось, в конце концов, чистым совпадением, и не было никакого смысла в том, чтобы давать ей повод для подозрений – к тому же в ходе нашего разговора не представилось и удобного случая об этом упомянуть.

– Была ли какая-то причина, которая могла вызвать между ними размолвку?

– Ну, пожалуй… это была только сплетня, но, по всей видимости, Макио-сан несправедливо ее подозревал.

– Несправедливо подозревал ее? В чем?

– Он полагал, что был другой мужчина… что Кёко, моя младшая сестра…

– Была ему неверна? – неожиданно выпалил Торакити, как будто все это время он молча ожидал своего часа и мы наконец дошли до чего-то, что было ему понятно.

– У него были на то какие-нибудь основания? – спросил я, возвращая разговор в прежнее русло. Я стремился избежать того, чтобы дискуссия стала грубой. Рёко Куондзи с таким трудом разговорилась, и я боялся, что неловко сказанное слово может заставить ее вновь замкнуться.

– Нет, никаких. По крайней мере, моя сестра в этом клянется.

Это был очень скверный ответ.

– Получается, что Макио-си подозревал вашу уважаемую сестру без всяких на то оснований?

– Я не знаю, можно ли это считать за основания, но есть некоторые обстоятельства, которые, возможно, заставили его думать, что что-то было не так… – Взгляд Рёко Куондзи на какое-то мгновение стал отрешенным; затем, все еще выглядя немного растерянной, она продолжила: – Есть один врач-практикант по имени Найто, который живет и работает в клинике. Моя мама заметила его способности, когда он был еще очень молод, и многие предполагали, что именно он войдет в нашу семью и примет фамилию Куондзи.

– Ха-а! – вмешался Торакити. – И тут вдруг появляется Макио-сан и похищает у бедного Найто-сана его будущее – подобно черному коршуну вырывает у него прямо из рук кусок обжаренного в масле тофуабураагэ! Так мало этого, похититель еще и ревнует…

Я наступил Торакити на ногу, чтобы прекратить его болтовню.

– Таким образом, Макио-си подозревал вашу сестру в свя́зи с доктором Найто, в этом все дело?

– Да. В действительности иногда можно было заметить, что в глубине души Найто чувствует себя несправедливо обиженным тем, как все повернулось. Однако я не могу понять, как бы он мог улучшить свое положение, если б…виделся с моей сестрой. Напротив, если б они были обнаружены, он, вне всяких сомнений, лишился бы места в клинике. Так что…

– …во всех этих слухах нет ни слова правды, – закончил я за нее.

– Полагаю, что да.

– Именно умные и серьезные люди наиболее глубоко страдают от ревности, – заметил Торакити, снова перебивая нас. – Такое несчастье для вашей сестры, быть вынужденной пройти через все это…

Я искоса бросил на него пронзительный взгляд, затем вновь повернулся к нашей посетительнице.

– Касательно того дня, когда исчез Макио-си… Не могли бы вы немного более подробно описать ситуацию? Знаете ли вы еще что-нибудь о том, что произошло в тот день?

– Меня не было дома, так что сама я ничего не видела, но, судя по всему, ночью имела место чрезвычайно громкая ссора, и ближе к рассвету Макио-сан закрылся в комнате и запер дверь на ключ.

– У каждой двери в доме есть замок? – спросил Торакити. С каждым вопросом его тон становился все более фамильярным.

Но Рёко Куондзи не ответила ему.

– Затем… когда наступило утро, он не вышел, – продолжала она. – Моя сестра, конечно же, очень волновалась. Она посоветовалась с нашим отцом, и тот сказал ей, что Макио-сан рано или поздно обязательно выйдет и они должны просто оставить его в покое. Так они и поступили. Но наступил полдень и затем вечер, и моя сестра все больше тревожилась, так что в конце концов она стала стучать в дверь и звать его, чтобы он вышел.

– Там нет никакого окна или чего-нибудь подобного? Не было никакой возможности заглянуть внутрь?

– Нет. Это помещение хотя и называется комнатой, изначально это была палата для лечения пациентов. Она была частью клиники – до той поры, пока мы не потеряли половину здания из-за авианалетов. После войны мы использовали ее под библиотеку. Эта комната имеет две двери, и обе были заперты изнутри.

– И как тогда поступила ваша сестра?

– Кто-то, кажется, предположил, что он мог повеситься там, внутри. Моя сестра не смогла этого больше выносить и попросила Найто и одного из наших наемных работников сломать дверные петли. Так им и удалось ее открыть.

– И его там не было?

– Не было.

– Он не мог как-то выбраться… возможно, когда все спали?

– Дверь, которую они сломали, открывается в спальню моей сестры. Но в ту ночь она была слишком взволнована, чтобы задремать хотя бы на мгновение, так что он не мог выйти тем путем. Вторая дверь ведет в подсобное помещение – это очень тесное пространство без окон, как фотографическая мастерская. И оттуда нет выхода. Но в любом случае комната была заперта изнутри. Даже если б он нашел какой-то способ оттуда выбраться, как бы ему удалось запереть за собой дверь? И, даже если б Макио-сан нашел способ, как это сделать,зачем бы он стал это делать?

Рёко Куондзи нахмурилась и с горечью посмотрела на меня. Признаться честно, я был совершенно сбит с толку и не нашелся, что сказать ей в ответ.

– Вне зависимости от того, что произошло, с тех пор о моем зяте Макио не было никаких известий. Из-за потрясения от его исчезновения моя сестра слегла, и вскоре была обнаружена ее беременность. На сегодняшний день, как вам известно, прошло уже полтора года, а моя сестра все еще не встает с постели. С каждым днем ужасные слухи распространяются все дальше и дальше, и мне страшно подумать, скольких пациентов мы потеряли, не говоря уже о сестринском штате.

– Я очень сожалею.

«Какой нелепый ответ».

– Но… я уверена, что все эти вещи со временем разрешатся сами собой, – продолжала она. – Истинная причина, по которой я пришла сюда, состоит в том, что у меня есть предчувствие, что семья Куондзи –моя семья – может распасться.

На ее лице ясно отразилось, что ей нужна хоть какая-нибудь надежда, за которую она сможет ухватиться. Однако женщина не заплакала. Мне казалось, будто она изо всех сил сопротивляется некоей мучительной внутренней боли.

– Все эти слухи со временем утихнут. Говорят, людская молва живет лишь семьдесят пять дней, – сказала Рёко Куондзи после паузы. – Что бы ни говорили люди, пока наша семья вместе и мы верим друг другу, мы можем пережить любые невзгоды. Но если начнем сомневаться друг в друге… я почти уверена, что это будет конец.

– О каких сомнениях вы говорите? Это что-то конкретное?

– Отец подозревает мою младшую сестру и Найто. Он думает, что они сговорились совершить преступление – иными словами, что они замышляли убить Макио-сана. А моя мать считает, что Макио-сан жив и что он наложил заклятие на мою сестру, проклял ее. Сопротивляясь безумным предположениям отца и матери, моя младшая сестра отказывается от какого бы то ни было лечения. Из-за этого она с каждым днем становится все слабее…

– Да, я хорошо это понимаю, – сказал я, уверенно кивнув. – Было бы жестоко расспрашивать вас и дальше об этой истории. Я думаю, что теперь мы должны встретиться с вашей семьей.

Я действительно уже больше не мог смотреть на ее исполненное мучительной горечи выражение лица. К тому же Энокидзу все еще не показывался, а я чувствовал, что мои способности вести дискуссию достигли своего предела. Я подумал, что лучше всего остановиться на этом и сделать перерыв на день. Я смогу поговорить с Энокидзу и обсудить с ним, как лучше взяться за это таинственное и сложное дело и нащупать путь к выяснению действительного положения вещей. В любом случае у меня было ощущение, что, если я продолжу расспрашивать ее в той же манере, для нее это будет равносильно пытке.

– Удобно ли будет, если детектив и я нанесем визит в ваш дом завтра или в другой день?

Я совершенно не представлял себе, как частный детектив Энокидзу, который не занимался расследованиями и не прибегал к логическим рассуждениям, воспримет мое решение, но он сам был виноват в том, что не выходил из своей комнаты, пока клиент находился в его офисе.

– Так, значит, вы действительно решили взяться за это дело?

– Вы хотите, чтобы мы выяснили местонахождение Макио-сана, я правильно вас понял?

– Нет – больше, чем разыскать его, я хочу узнать, жив он или мертв, и если он жив, то в чем была причина его исчезновения. Узнать об этом было бы для меня достаточно. Где он находится, что он теперь делает и прочее; иное меня не заботит. Я лишь хочу узнать, что с ним случилось, чтобы засыпать землей трещину, разделившую нашу семью. И что бы вы ни выяснили о случившемся с этим человеком, мне будут необходимы доказательства.

– Будут ли вам нужны доказательства даже в том случае, если то, что мы обнаружим, превратит эту трещину в пропасть? Вы все равно этого хотите? – неожиданно спросил голос прямо позади меня. Я обернулся.

Энокидзу стоял за складной ширмой, установленной за гарнитуром для посетителей.

Выражение его лица было необычайно серьезным. Он пристально смотрел на Рёко Куондзи, его губы были сжаты в строгую горизонтальную линию.

Мой друг походил на греческую скульптуру.

Что до нее, то Рёко Куондзи ни в коей мере не выглядела изумленной внезапным появлением детектива. Она сидела с прямой спиной и решительным выражением лица; ее взгляд, которым она смотрела на Энокидзу, был абсолютно непроницаем, подобно взгляду маски театра Но.

Словно зажатый между ними двоими, я ощутил странное чувство, будто нахожусь среди фигур в восковом музее.

– Прошу прощения, но каким образом мне следует это понимать? – спросила она наконец.

– Я имею в виду именно то, что сказал.

Восковые фигуры беседовали на языке, понятном лишь им одним.

– Я доверяю моей семье.

– Разве Макио-кун – не часть вашей семьи?

По какой-то неясной для меня причине обеспокоенное выражение лица Рёко Куондзи на мгновение сменилось слабой улыбкой.

– По крайней мере, в настоящее время это не так.

Затем восковые фигуры снова застыли, вернувшись к своему неорганическому бытию.

– Что все это значит, Эно-сан? И когда ты, кстати, вышел из комнаты? – Я повернулся на стуле, чтобы обратиться к моему другу.

Но Энокидзу не отвечал. Его взгляд не отрывался от Рёко Куондзи – или, скорее, от невидимой точки в воздухе в трех или четырех дюймах над ее головой.

– У меня только два вопроса, – резко произнес детектив. Бестолковый, дурашливый тон, который я совсем недавно слышал в его спальне, сменился уверенностью и строгостью. – Чьей вообще идеей было предложить мне это дело?

– Моей. Мой знакомый – военный корреспондент оккупационной армии – слышал о вас хорошие отзывы.

– Вот как… – Энокидзу нахмурился. Судя по всему, это был неожиданный для него ответ. – Еще один вопрос. Вы не лгали?

– Что ты… как грубо! – с раздражением выдохнул я. – Перед тобой человек, пришедший к тебе с просьбой. Зачем бы ей понадобилось нам лгать? Разве она только что не раскрыла весьма откровенные и тяжелые обстоятельства, касающиеся ее собственной семьи? Разве не совершенно очевидно, что она пришла сюда, потому что хочет решить это дело?

– Сэки-кун, – спокойно сказал Энокидзу, – эта женщина не сказала ни единого слова о том, что хочет решить это дело. Она лишь просит добыть для нее некие доказательства.

– Разве это не то же самое?! – воспротивился я. Но когда обернулся к Рёко Куондзи за поддержкой, она выглядела совершенно невозмутимой и вовсе не пыталась опровергнуть резкие слова детектива. Скорее напротив, казалась еще более спокойной и хладнокровной, чем раньше.

– Вы находите что-то подозрительным или вызывающим недоумение в том, что я вам рассказала? – ровно поинтересовалась она.

– Нет. Я просто подумал,что вы были знакомы с этим мужчиной раньше.

«Да что он вообще такое говорит?! С каким мужчиной? Со мной? Но я ведь не знаю ее! Откуда бы я мог ее знать?»

– Эно-сан, ты что, сошел с ума? – требовательно спросил я. – Что за вздор ты несешь? Я впервые вижу эту женщину! Ты что, даже меня подозреваешь?

– Нет, но ты забывчив. Я не могу доверять твоей памяти. – Он снова повернулся к Рёко Куондзи: – Так что же? Вы ведь знаете… Сэки-куна?

На этот раз ее опровержение было недвусмысленным и категорическим:

– К сожалению, мы не знакомы. По всей вероятности, вы ошиблись в своих рассуждениях.

– Понятно. Что ж, достаточно. – С этими словами Энокидзу развернулся, ушел в свою комнату и закрыл за собой дверь.

Не обращая внимания на Торакити, который сидел с открытым от удивления ртом, я рассыпался в вежливых извинениях перед нашей клиенткой. Было непросто придумать хоть какие-нибудь оправдания бестактному и эксцентричному поведению детектива. Что бы я ни говорил, оно выглядело непростительным. Я не мог даже представить, как она все это восприняла.

Я продолжал бормотать извинения, когда Рёко Куондзи неожиданно накрыла обеими ладонями мои руки, чтобы успокоить меня, и подняла на меня до того опущенный в пол взгляд. Ее лицо все еще выглядело обеспокоенным, но при этом она ласково улыбалась.

– Пожалуйста, не тревожьтесь об этом. Мой знакомый предупредил меня о нестандартных методах работы и эксцентричных манерах детектива Энокидзу. Я уверена: нечто, что он сейчас сделал, было очень важно для его расследования. Сначала я немного удивилась, но, поскольку это было необходимо, тут ничего не поделаешь.

«Это невероятно. Она совершенно не выглядит потрясенной. Но как такое возможно?»

Моя голова все еще шла кругом, когда я пообещал ей, что буду в клинике «Куондзи» к часу пополудни следующего дня. Она сообщила мне адрес и объяснила простой способ, как до него добраться, затем поклонилась.

– Я буду ждать вас. Большое спасибо за то, что выслушали меня сегодня.

Вежливо попрощавшись, Рёко Куондзи неторопливо и церемонно покинула наш офис.

Динь! – звякнул дверной колокольчик.


Призрачная аура одиночества, окутывавшая Рёко Куондзи, после ее ухода еще некоторое время присутствовала в воздухе, словно частицы скорбной атмосферы остались вокруг дивана, на котором сидела госпожа Куондзи, и в дверном проеме, где она задержалась, прощаясь. Некоторое время мы просто стояли молча, потерянные в этом постепенно угасающем впечатлении – послеобразе, следе исчезнувшего изображения, тающем на сетчатке.

Наконец Торакити, который неподвижно стоял с полуоткрытым ртом с момента неожиданного появления Энокидзу, так же внезапно пробудился к жизни и принялся болтать:

– Ого-о, я впервые в жизни видел настолько красивую женщину! А я повидал немало красавиц, да и жена старого букиниста, и ваша, сэнсэй, – обе настоящие красотки!

«Старым букинистом» Торакити обычно называл Кёгокудо, хотя я никогда не мог понять, имеет ли он в виду, что мой друг старый или же что он продает старые книги.

– Нет никакой необходимости в лести. Пожалуй, ни жена Кёгокудо, ни моя Юкиэ не смогут с ней сравниться.

– О нет, это совсем не лесть. Просто госпожа Куондзи – она относится к какому-то редкому типу женщин, которых я еще никогда не встречал. Как будто она не из этого мира. Быть замотанной в кимоно, когда на улице так жарко, и при этом даже не вспотеть! Как вы думаете, люди, которые так потрясающе выглядят, знают какой-то секрет, чтобы не обливаться по́том?

– Если ты так говоришь – возможно, так оно и есть.

Я и не обратил на это внимания.

– И она такая невероятно худая, но при этом остается обольстительной, верно? Не годится закутывать в кимоно такое красивое тело.

На это я тоже не обратил внимания.

По какой-то причинея не мог думать о ней таким же образом, как думал о ней Торакити. Нет, скорее, я чувствовал, что не должен так думать.

– Торакити, когда ты видишь перед собой женщину, ты что, способен смотреть на нее лишь с этой точки зрения? Это совершенно невежливо. И кстати, к слову о невежливости: что там делает наш детектив? Он доблестно появился на сцене, как обещал, но я не понимаю, что начало твориться потом. – Почувствовав, что больше не хочу продолжать разговор о женщине, я решил сменить тему разговора на Энокидзу.

Торакити начал что-то говорить, но я, не слушая его, молча прошел к двери комнаты Энокидзу и крикнул:

– Эно-сан! Что все это значило? Объяснись, пожалуйста!

Ответа не последовало.

Не обратив на это внимания, я распахнул дверь.

Энокидзу стоял возле окна, задумчиво глядя на уличный пейзаж. Для человека с таким маниакальным темпераментом, как у него, он выглядел мрачным и меланхоличным. Возможно, он сожалел о том, что недавно сказал. Несмотря на то что я самовольно вошел к нему, я не решался повысить на него голос. Смотря на него, я чувствовал, как мой гнев постепенно утихает; в конце концов я подошел к детективу и тихо произнес:

– Пожалуйста, сделай завтра все как следует.

– Что именно?

– Твою работу детектива. То, что случилось только что, было слишком жестоко.

– Ты действительно совсем не помнишь эту женщину?

– Что?..

Энокидзу встряхнул головой и пробормотал себе под нос:

– Ну что же… пожалуй, чтоон мертв. Да, несомненно, мертв.

– Кто мертв?

– Фудзимаки, кто же еще. И эта женщина тоже, очевидно, это знает.

– Ты снова в чем-то ее подозреваешь? Я, конечно, не детектив, но у меня есть некоторый жизненный опыт. И на основании этого опыта я могу уверенно утверждать, что она не лгала.

– Может быть, и так. Но она могла просто забыть.

Сказав это, Энокидзу умолк.

Не зная, как вести себя с этим странным человеком, и теряясь в догадках, я развернулся и вышел из комнаты. Затем, уговорив сопротивлявшегося Торакити пообещать мне, что он проследит за тем, чтобы Энокидзу был завтра на месте вовремя, я с чувством глубокой неуверенности покинул офис детектива.


В моих мыслях царил полный беспорядок, и настроение было отвратительным. Я решил еще раз навестить Кёгокудо, чтобы подробно рассказать ему о событиях этого дня. В конце концов, именно он посоветовал мне отправиться в детективное агентство – может быть, он сможет разобраться в том, что произошло…

К тому моменту, как я сошел с поезда, солнце уже клонилось к закату, воздух был почти прохладным, и настроение у меня чуть улучшилось. В отличие от прошлой ночи этим вечером поднялся ветер. Все еще пребывая в немного смятенном душевном состоянии, я начал долгое восхождение по пологому склону.

Книжный магазин был уже закрыт. Я несколько раз позвал Кёгокудо, но ответа не последовало, так что я прошел к жилой части дома. Снаружи не было понятно, есть ли кто-нибудь внутри, так что я приоткрыл дверь и заметил в прихожей-гэнкане[68] пару женских туфель, стоявших рядом с деревянными гэта[69] хозяина букинистического магазина. Должно быть, его жена вернулась. Из гостиной до меня доносился монотонный наставительный голос Кёгокудо. Он тоже был дома. Решив, что это не будет особенной бестактностью, я вошел.

– Эй, Кёгокудо! Это я! Извини, что так врываюсь…

Я открыл раздвижную перегородку сёдзи, и ко мне обернулась женщина, которая вовсе не была его женой. Это была его младшая сестра, Ацуко Тюдзэндзи.

– Надо же, какая неожиданность! Сэкигути-сэнсэй!

Ее зрачки удивленно расширились, и она с кошачьей грацией повернулась всем телом, чтобы оказаться со мной лицом к лицу. В отличие от своего малоподвижного брата Ацуко Тюдзэндзи всегда была полна энергии, и каждое ее движение было стремительным и точным. Будучи маленькой, она носила длинную прямую челку, прямо как у японских куколитимацу[70], но, начав работать, состригла ее, и, поскольку она редко носила юбки, у нее был довольно мальчишеский вид.

– А, это ты, Ацуко-тян… Я подумал, что Тидзуко вернулась.

– Эй, следи за своим языком. Я не позволю тебе путать эту норовистую кобылу с моей Тидзуко, – заявил Кёгокудо, такой же мрачный и сердитый, как и всегда. – С какой стороны ни посмотри, у них нет ничего общего.

Ацуко в возмущении вздернула бровь и устремила на своего брата пронзительный взгляд. Несмотря на то что в их лицах не было ни капли сходства, некоторые их манеры были очень похожи.

– Очень мило с твоей стороны говорить подобные вещи про твою любимую заботливую сестру, когда я проделала весь этот путь только для того, чтобы приготовить для своего старшего братика ужин, – ты ведь не способен даже заварить себе чашку чая, когда твоей жены нет дома.

– Я что, просил тебя приходить? Да и кому захочется есть хоть что-нибудь из того, что ты приготовила? И вообще, яспособен заварить себе чай, и довольно неплохо. Между прочим, я заваривал чай для нашего достопочтенного сэнсэя не далее как вчера.

– Да, – вставил я, – хотя он был больше похож на горячую воду, чем на настоящий чай.

Ацуко Тюдзэндзи звонко рассмеялась.

– Кстати, о Тидзуко-сан, – продолжал я, – где она? Только не говори мне, что она в конце концов разлюбила своего помешанного на книгах мужа и сбежала из дома.

– Если твоя Юкиэ-сан может выносить тебя, то почему моя Тидзуко должна от меня сбежать? И я хотел бы заметить тебе, что среди продавцов старых книг считаюсь весьма преданным и любящим мужем.

– Если оставить в стороне профессиональный мир, то для общества в целом ты скорее преданный и любящий читатель, – возразил я, садясь на мое обычное место – туда же, где я сидел днем ранее.

– Моя невестка сейчас у себя дома в Киото, – сказала Ацуко, все еще смеясь, – на фестивале Гион[71], сэнсэй.

– А, вот как…

Так, значит, фестивалем, о котором моя жена говорила утром, был летний праздник Гион-мацури. Я удивленно кивнул.

– Сразу после войны ежегодные празднества в Киото не проводились, но сейчас, кажется, там довольно оживленно. Когда в шествии принимают участие праздничные повозки от каждого района, ничьи готовые помочь руки не будут лишними, – пояснил Кёгокудо. Затем выражение его лица изменилось: он вздернул бровь точно так же, как его младшая сестра, когда она в возмущении уставилась на него, и смерил меня подозрительным взглядом. – Кстати, чему мы обязаны тем, что ты почтил нас своим визитом в столь поздний час? Что стряслось? Судя по твоему виду, ты бегом бежал всю дорогу вверх по холму. Ты совсем запыхался.

– Ну, на самом деле, по твоему совету, я был сегодня у нашего друга-детектива.

– По поводу дела клиники «Куондзи»?

Лишь заговорив, я осознал, что в присутствии Ацуко может быть неудобно обсуждать эту тему. Я совершенно позабыл о том, что именно она, рассудив по совести, приняла решение прекратить собирать материал по этому делу. Теперь же, вспоминая нравоучение, которое от нее пришлось выслушать главному редактору Накамуре, я умолк, растерянно подыскивая следующую фразу. Мне стало любопытно, сколько раз за один день человек может утратить дар речи?..

– Всё в порядке, Сэкигути, – сказал Кёгокудо. – Я только что объяснил ей все обстоятельства этого дела. В конце концов, все началось именно с того, что эта непоседа пришла к тебе за советом. Впрочем, судя по всему, она решила отказаться от своего журналистского расследования. Так и что же сказал наш чудаковатый друг-детектив?

Удивительным образом получив от Кёгокудо спасательную шлюпку, я справился со своей немотой и подробно по порядку рассказал, что произошло за сегодняшний день. Пока я говорил, Кёгокудо сидел молча и неподвижно, подобно каменному изваянию Дзидзо[72], а его сестра слушала с величайшим вниманием, так что я смог спокойно рассказать свою историю, не мучаясь чувством отчужденности, которое испытал ранее, разговаривая с Энокидзу.

Мне пришло в голову, что вот уже два дня я не делаю ничего, кроме как обсуждаю это дело. Говоря о нем, я все больше поддавался превратному ощущению, будто все это более не было чем-то, произошедшим с другими людьми, но напрямую касалось меня самого.

– Кхм, – неожиданно перебил меня Кёгокудо, – ты испытываешь к этой женщине какие-то особенные чувства?

Я удивленно моргнул.

– В смысле? Почему ты так решил? Несомненно, она очень красива, но ведь я не тот человек, который мог бы обзавестись безответным запретным увлечением.

– Нет, к счастью, для подобного ты не настолько неосмотрителен. Однако, когда ты начал говорить об этой Рёко Куондзи, твои выражения стали весьма… абстрактными, я бы даже сказал – литературными. Как будто слушаешь, как читают вслух неумело написанное любовное послание. Это было довольно неловко.

– Ты опять говоришь такие скверные вещи, братик, – пожурила его Ацуко Тюдзэндзи. – Ведь Сэкигути-сэнсэй – литератор: когда говорит о чем-то прекрасном, он не может удержаться от поэтических сравнений, тут уж ничего не поделаешь. Верно, сэнсэй?

Отчего-то то же мучительное чувство всепоглощающего стыда, которое я испытывал, сидя напротив Рёко Куондзи, вновь внезапно поднялось из глубин моей души и охватило меня. Из-за этого я опять онемел и не смог подобающим образом ответить на любезные слова Ацуко Тюдзэндзи.

– Ну хорошо, – хмыкнул Кёгокудо, – как бы там ни было, что сказал в заключение этот болван Энокидзу?

Обрадовавшись, что разговор ушел от обсуждения Рёко Куондзи, я немного успокоился.

– Он пробормотал что-то о том, что он… мертв… судя по всему, имея в виду Фудзимаки-сана. И еще он несколько раз повторил, что это была не первая моя встреча с госпожой Куондзи.

Вновь приняв позу Акутагавы Рюноскэ времен расцвета его творчества, Кёгокудо задумчиво потер пальцами подбородок.

– Что ж, судя по всему, эта женщина видела труп Фудзимаки или же Фудзимаки, который выглядел так, будто он умер. Но если мы доверяем твоему личному опыту и верим в то, что эта женщина говорит правду, то она, должно быть, совершенно об этом забыла – и точно так же забыла, что когда-то в далеком прошлом виделась с тобой.

– О чем ты говоришь? Я совершенно ничего не понимаю. Как такое возможно? Я точноне знаю эту женщину, а если б она видела какой-то труп, то зачем ей было идти к частному детективу? Я думал, что ты слишком разумный человек, чтобы придавать так много значения диким домыслам Энокидзу.

– Почему всякий раз, стоит лишь упомянуть эту женщину, ты реагируешь так эмоционально? Разве нет вероятности того, что она могла забыть, что вы встречались когда-то в прошлом? Что же касается трупа, то можно предположить, что если она обнаружила нечто, что приняла за него, но затем поняла, чтов действительности это было вовсе не мертвое тело, то успокоилась и тоже об этом забыла. Или же могла видеть нечто, что напоминало труп, и даже не осознать этого – в таком случае она вовсе не стала бы связывать это с каким-либо загадочным исчезновением, верно?

Голова у меня пошла кругом.

– Послушай, я хотел бы понять, каким образом мог Энокидзу знать нечто, что ни я, ни Рёко Куондзи – именно те самые люди, к которым это предположительно относилось, – не могли вспомнить? Либо он это просто выдумал, либо проделал какой-нибудь спиритический трюк из тех, что ты так презираешь, или я ошибаюсь?

Внезапно я осознал, что в какой-то момент разговора начал вести себя наступательно, и теперь мое обычное «я» – немного замкнутое и отчужденное – смотрело на ставшего эмоциональным и агрессивным меня ледяным взглядом.

Возможно, я ивправду испытывал к Рёко Куондзи какие-то особенные чувства, как предположил Кёгокудо. Но чем бы они ни были, они совершенно точно не имели ничего общего с любовью, или сексуальным влечением, или чем-либо еще, что обычно возникает между мужчиной и женщиной. Напротив – я ощущал в своем сердце строжайшее табу на любые подобные чувства по отношению к этой женщине.

Пока я лихорадочно размышлял, Ацуко Тюдзэндзи вновь пришла мне на выручку:

– Послушай, старший братик, мне тоже было бы очень интересно услышать объяснение. Откуда Энокидзу-сану могут быть известны подобные вещи?

– Все потому, что у него плохо с глазами. Он может видеть воспоминания других людей.

– Что?! – почти одновременно спросили я и Ацуко.

– Ну же, Кёгокудо! Пожалуйста, объясни это так, чтобы мы могли тебя понять, я очень тебя прошу. Он что, может читать мысли? Он – телепат, спиритуалист, ясновидящий или кто-то в этом роде? И какое это имеет отношение к тому, что у него плохо с глазами?

– Сэкигути-кун, ты что, забыл наш вчерашний разговор?

– Как я мог его забыть? Конечно, я его помню.

– Ну да, ну да… – Продавец книг покачал головой, пробормотал что-то себе под нос, приподнялся на подушке, чтобы устроиться на ней поудобнее, и посмотрел на меня так, словно давать какие-либо разъяснения по этому вопросу было для него самой тягостной и обременительной задачей из всех, которые его когда-либо просили выполнить.

– «Как я мог его забыть?» – заявляешь ты, весьма довольный собой, – и тотчас предполагаешь такой идиотизм, как чтение мыслей? Когда говорил с тобой вчера, я, по мере возможности, почти не использовал трудные профессиональные термины, чтобы тебе было проще понять. Я, чего бы мне это ни стоило, пошел на значительные сокращения и обобщения и избавил тебя от самых запутанных и сложных рассуждений; ради простоты изложения я сделал несколько огромных пропусков и преувеличений, уделив особенное внимание лишь самым ключевым моментам, и сверх того добавил несколько шуток для твоего развлечения, а также метафор и аллегорий. Я так старался… и разве ты сам не сказал мне, что тебе былипонятны основные выводы и заключения моей теории? Но если теперь ты рассуждаешь о телепатии и экстрасенсорных способностях – если ты не можешь полностью освободиться от подобного образа мыслей, – тогда, слушая меня, ты просто впустую потратил время.

По всей видимости, именно так оно и было. Вчера вечером, спускаясь с холма, я не мог ясно припомнить ни одной фразы из нашего разговора. А завтра я должен был заниматься детективным расследованием вместе с Энокидзу. Но если за всеми его кажущимися бессвязными и непоследовательными словами и поступками скрывался какой-то рациональный метод, а в его кажущихся случайными действиях был какой-то смысл, то я хотел сделать все, что было в моих силах, чтобы разобраться в этом.

– Ты придаешь своим словам так много значения, Кёгокудо, но есть ли у тебя на то действительные основания? Легко сказать, что наш друг «видит чужие воспоминания», но стоит Ацуко-тян или мне попросить тебя объяснить, что все это значит, как ты начинаешь обвинять нас в том, что мы сами виноваты, что ничего не понимаем, и уходишь от ответа.

Я и сам осознавал, что это было не так. Если уж этот человек пришел к какому-то умозаключению, он не привел бы ни единого довода, если б считал, что в нем содержатся противоречия, на которые мог бы указать его собеседник. За все долгие годы нашего знакомства я ни разу не видел, чтобы Кёгокудо проиграл спор или в разгар дискуссии начал бы приводить аргументы, лишенные оснований.

Но, несмотря на все это, я все равно его провоцировал. Мое настоящее «я», загнанное в угол, мало-помалу теряло присутствие духа и боязливо пыталось спрятаться из виду.

Кёгокудо потер пальцами нахмуренные брови, бросил на меня вопросительный взгляд, затем коротко вздохнул и произнес:

– Как бы там ни было, просто перестань, пожалуйста, думать про спиритуализм, телепатию и ясновидение.

– Откуда у тебя такое предубеждение против телепатии? Или ты просто не веришь в существование души и других явлений за пределами физического мира? Тогда как прикажешь все это называть? Сверхъестественными феноменами? Паранормальными явлениями?

– Это ещехуже, – проворчал Кёгокудо с таким выражением лица, будто он только что попробовал какое-то омерзительное на вкус блюдо. – Это ведет прямиком к рассуждениям о существовании души или духа, что является полнейшим вздором и бессмыслицей.

– Неужели? – Ацуко Тюдзэндзи хихикнула, как ребенок, задумавший шалость. – Но даже ты, старший братик, говоришь, что в мире все же происходит очень много такого, что представляется физически невозможным. Большинство людей, утверждающих, что душа существует, пытаются доказать свою точку зрения, приводя в пример всевозможные чудеса, такие как предчувствия и мистическая связь между членами семьи, действующая на огромных расстояниях, реинкарнация и воспоминания о прошлых жизнях, плачущие каменные статуи, ясновидение, мыслеграфия или психокинетическая фотография и многое другое. На сегодняшний день естественные науки не могут объяснить ни одно из этих явлений. Если когда-нибудь в будущем удастся доказать, что в действительности они физически возможны, то это будет означать победу противников теории существования души; но если окажется, что их физическую возможность доказатьнельзя, то противникам этой теории также придется смириться с тем фактом, что есть некая иная – не физическая – сила, которая не может быть описана с помощью научных методов. Какой бы позиции ты ни придерживался, эта дискуссия вовсе не выглядит бесплодной, разве нет?

– Но она бесплодна, – настаивал Кёгокудо. – Взять хотя бы эти приведенные тобой примеры, которые не может объяснить современная наука, – я признаю́, что они имеют место. Однако как называют их люди, которые верят в существование души?

– Как я и сказала – чудесами.

– Верно, чудесами, – продолжал Кёгокудо. – И я не сомневаюсь в том, что они радостно повторяют при этом: «О, как это удивительно!» или «Разве это не загадочно?». Что, конечно, вовсе не является каким-либо объяснением. Но если мы называем чудочудом, то мы подразумеваем, что чудеса – это не то, что происходит обычно, – вот какое мировоззрение ты таким образом одобряешь. И это довольно сомнительно. Те же, кто отрицает чудеса, просто полностью отвергают все, что не вписывается в рамки их привычного здравого смысла – узкого, как муравьиная спинка. Они просто выбрасывают это из головы, не обращают на это внимания либо полагают, что все это какая-то ошибка. Разве это не глупо? Как я уже сказал вчера Сэкигути-куну, нечто может казаться удивительным и загадочным лишь потому, что оно случайно не соответствует современным представлениям о мире и выходит за пределы современных научных знаний. Но вещи, которые не могут произойти, не происходят. Я придерживаюсь такой теории. Если что-то случилось, то нельзя говорить, что это невозможно. Называть же нечто сверхъестественным или паранормальным – это весьма неопределенно и расплывчато. Это вовсе не означает, что подобные явления противоречат природе или же находятся за пределами области познания.

– Я понимаю, о чем ты говоришь, но не думаю, что разговор об этом не имеет смысла.

– Душа, духи и призраки – это всего лишь символы, условные обозначения, изобретенные для того, чтобы сделать сложные понятия более простыми. Иными словами, они как цифры. В природе не существует «единицы». Но ведь на этом основании мы не утверждаем, что цифр не существует, – это было бы просто ошибкой. Однако противоположный взгляд – что «единица» существует, даже если мы не можем ее увидеть, – тоже смехотворен. Точно так же душа не является чем-то, чтообладает физической формой или не обладает ею. Попробуй представить, что мы для удобства называем «душой» некое свойство, присущее всему, что есть во вселенной.

– Погоди немного, старший братик, – вмешалась Ацуко. – Если все, что существует в мире, обладает душой, тогда не только люди, но и камни, и деревья – даже этот стол и эта подушка-дзабутон, на которой ты сидишь, – тоже ею обладают, верно? Это больше похоже на историю, которую можно услышать от какого-нибудь монаха в сельском храме, ты так не думаешь?

– Ацу-тян права, Кёгокудо, – сказал я. – У всего в этом мире есть душа, вот как… Но если так, то если я ударю эту подушку, она почувствует боль? Взрослые, которые хотят научить детей бережно относиться к вещам, часто рассказывают им подобные нравоучительные истории, но я совсем не ожидал услышать от тебя нечто в этом роде.

Наш теоретик нахмурился:

– Почему вы двое говорите иногда подобные глупости? Разве нельзя было обойтись без того, чтобы уподоблять человеку стол и приписывать душу подушке? Боль – это один из сигналов, который нервная система посылает в мозг. Это всего лишь одно из ощущений, созданных мозгом для защиты живых организмов от внешних стимулов, которых следует избегать. Я говорил совсем не об этом. Вот что… для начала нужно разобраться с тем, что такое время.

Мне стало немного стыдно за мое вульгарное предположение. Ацуко Тюдзэндзи, должно быть, чувствовала себя точно так же: она выглядела необычно притихшей и кроткой.

– Ты можешь объяснить мне, что такое время? – с недовольным выражением лица поинтересовался Кёгокудо.

– Время?.. Это поток… времени, и больше ничего, разве нет?

– Вот как… Удивительно, что мы, постоянно наблюдая за потоком времени, не способны объяснить его с объективной точки зрения. И по этой причине современная физика не знает способа, которым можно было бы вернуться назад во времени. Мы лишь слепо повинуемся его линейному течению. Вот почему когда возникает принцип неопределенности или нечто подобное, это сбивает нас с толку. Чтобы выразить время, мы начинаем составлять расписания и прочее в этом роде, и хотя все это очень полезно для планирования и управления временем, это ни в коей мере не отражает его истинной сути и не имеет отношения ко временикак таковому. Это очень похоже на тот путь, по которому мы идем, пытаясь понять природу души. Далее, Сэкигути-кун… что такое, по-твоему, память?

– Это… сохранение воспоминаний о том, что произошло в прошлом? Помнить – значит не забывать то, что с тобой случилось?

– Похоже на определение из толкового словаря. Однако, не умея дать точное определение «прошлому» и «событиям», можем ли мы дать правильное толкование памяти? Память – это «сохранение воспоминаний», и только?

– Старший братик, разве ты не можешь не подкалывать сэнсэя? – Ацуко нахмурилась. – Мы понимаем, что память – это одна из самых труднообъяснимых вещей. Но к чему ты клонишь?

Кёгокудо взмахнул рукой, призывая нас к терпению.

– Что ж, существует множество различных подходов к этому вопросу. Но что, если предположить, что память – это фактическидвижение материи сквозь время?

– В смысле?

– Вселенная состоит из бесконечного пространства, которое простирается в четырех направлениях сторон света, и времени – прошлого и настоящего. В японском языке слово «вселенная» записывается двумя иероглифами с одинаковым значением, первый из которых отражает пространство космоса, а второй символизирует время.

– Да… и что?

– Если мы поместим материю в пространство, то получим массу. Но что, если поместить материю впоток времени? К сожалению, на сегодняшний день мы не можем ни ясно выразить, ни понять подобную концепцию. Время – это часть нашего бытия, и оно просто безусловно и непрерывно течет – это все, что мы можем о нем сказать. Но что, если б мы представили это течение времени через пространство как некую темпоральную массу? Если б это действительно было так, то это и была бы память в ее первоначальной форме. Если взглянуть на это с другой стороны, то можно сказать, что вся материя, существующая во вселенной, обладает материальной памятью.

– Постой, Кёгокудо. Разве тогда не получается, что всё в этом мире – всё без исключения, каждое деревце и каждая травинка, – обладает собственной памятью?

– Это всего лишь одна из возможных точек зрения[73]. Просто метафора, если тебе так больше нравится. Если так, разве нельзя назвать эту материальную память – память в ее первоначальной форме – «душой» вещей? Если мы имеем в виду неодушевленную материю, то память, возможно, остается просто присущим ей физическим свойством. Однако мы говорим о живой материи, и в ее случае все иначе. Кстати говоря, в чем принципиальная разница между живым существом и неодушевленным предметом?

– Разница в том, обладают ли они жизнью или нет, – произнес я, бросив взгляд на Ацуко Тюдзэндзи в поисках поддержки.

Она тоже мельком взглянула на меня и дополнила мой скоропалительный ответ:

– Если говорить о материальном составе и структуре, то между живым и неживым разница не такая уж большая… Можно ли сказать, что «жизнь – это разница между мельчайшим примитивным организмом и простым неорганизованным набором аминокислот»?

У нее получилось выразиться куда как красноречивее, чем у меня.

Ее брат посмотрел на нее с одобрением, но и только, и произнес:

– Это хорошее сравнение, однако в качестве определения оно не работает. Все же чтотакое жизнь? Впрочем, полагаю, никто не может дать ясный ответ на этот вопрос. Но если б можно было взять материальную память, которую мы только что обсуждали, выстроить ее фрагменты в нужном порядке и связать их воедино, а затем каким-то образом активировать – разве не могли бы мы назвать ее состояние жизнью? Иными словами, жизнь – это единство и целостность души. Однако в природе подобная жизнь, состоящая из материальной памяти, будет чрезвычайно неустойчива и не сможет долго существовать. Она мгновенно умрет. Вот почему, чтобы эта активная материальная память могла сохраняться, ей было необходимо изобрести технологию самовоспроизводства.

– Почему?

– Потому что жизнь по своей сути – этои есть память. Как вам такой ответ? Она воспроизводит свою собственную историю, свою собственную структуру. Однако в отсутствие надежной системы записи воспоминания будут перепутываться, усложняться – и в конечном итоге разрушаться. К счастью, случайно в процессе эволюции возникли гены – эффективный метод передачи памяти будущим поколениям. Но, в свою очередь, это привело к тому, что память стала сохраняться в более сложном – зашифрованном – виде, и с каждым разом он все больше усложняется, так что получается замкнутый круг. В результате многочисленных причудливых эволюционных поворотов в конце концов сформировалась новая система хранения памяти, которую мы называем мозгом. И после этого постепенно возникло сознание. То, что я вчера называл душой, – это то же самое, что жизнь. А связь между душой или жизнью и мозгом – это сознание.

Я совершенно не представлял себе, что на это ответить. Однако его сообразительная сестра тотчас среагировала:

– Но если душа, иными словами, объединенная и связанная материальная память, – это и есть жизнь и если материальная память присуща каждому предмету, то не хочешь ли ты сказать, старший братик, что наши руки, ноги и внутренние органы – все они обладают фрагментами души?

– Да, пожалуй.

– Получается, что мои руки, мои уши и даже каждая моя волосинка в данный момент о чем-то думают?

– Мышление – это работа мозга. Ностремление размышлять – это свойство души. Душа – и жизнь – равномерно распределены в теле, а не привязаны к какому-то определенному месту. Если б мы сказали, что наша жизнь сосредоточена только в нашем сердце или в мозге, это бы означало, что, к примеру, наши ягодицы и бедра мертвы.

В этом был резон. Согласно кивнув, я взглянул на Ацуко, чтобы увидеть, что она ответит.

– Но ведь ты можешь отрезать свою руку и не умрешь. Если же ты потеряешь голову или сердце, то с тобой это неминуемо случится.

Она тоже была права. Чтобы показать, что прекрасно понимаю, о чем идет речь, я решительно вмешался в дискуссию:

– Это похоже на правду. Но все же трудно представить, чтобы душа и жизнь присутствовали в теле повсюду.

Кёгокудо рассмеялся в ответ на мое запоздалое выступление.

– Проще всего понять это, представив тело как сосуд, в котором содержится душа. Это точно такое жеупрощение, как расписание для объяснения времени. Плоть сама по себе и есть жизнь. Они неразделимы. Но, раз уж на то пошло, давай проведем небольшой мысленный эксперимент. Скажем, что здесь находится человек, чье сердце было насквозь пробито пулей. Как ты считаешь, он мертв?

– Разумеется, он мертв. Он же не Распутин и не Кохада Кохэйдзи[74]. Ну, возможно, он проживет несколько мгновений, но быстро умрет от потери крови.

– Возможно, как личность он не будет жив. Но что насчет частей его тела? Они будут продолжать жить. Ты можешь выпотрошить живую рыбу, удалить ее сердце и все внутренние органы, но она все еще будет дергаться. Ее мышцы все еще будут живыми. Люди устроены точно так же. Сердце может остановиться, но остальные органы будут продолжать жить в течение некоего неопределенного времени. В конце концов сердце – это всего лишь орган, обеспечивающий циркуляцию крови. Конечно, если случится такое несчастье, как прекращение тока крови, то к остальным органам перестанет поступать кислород и первым в результате этого погибнет мозг. После его смерти остальные органы тела лишатся возможности поддерживать обмен сложной информацией. Тело перестанет функционировать как высшая форма жизни. Некоторые органы будут продолжать работать, осуществляя жизненные процессы более низкого уровня, но поскольку они устроены таким образом, что зависят друг от друга, то один за одним также погибнут. Вот что такое смерть – это деактивация первичной материальной памяти, рассеивание единой и целостной души, которая составляет сущность жизни. Все постепенно возвращается к простой материи. Прах к праху. Вот почему, хотя мы и можем указать конкретный момент, когда у человека угасает сознание, не существует единого момента смерти. Человек умирает медленно, часть за частью.

– Мне от этого как-то не по себе, – Ацуко Тюдзэндзи поежилась. – Мертвое тело, чьи отдельные части все еще продолжают жить…

– Печень живет еще довольно долго. То же самое можно сказать о костях и коже. Что же касается волос, то им для жизни достаточно только снабжения кислородом. Именно поэтому даже волосы трупа будут продолжать удлиняться.

– Это напомнило мне историю о кукле, чьи волосы продолжали расти, которую я однажды написал, – сказал я.

– Кажется, речь в ней шла о мстительном призраке умершего ребенка, который вселился в куклу?

Да, именно так оно и было.

– Считается, что, когда человек умирает, его душа расстается с телом – это утверждение не кажется тебе несколько странным? А что насчет все еще продолжающих жить частей – представляют ли они собой некое другое существо? Можно предположить, что, возможно, душа покидает тело постепенно или же что душа и тело отдельны друг от друга, так что для души не так уж важно, живо тело или мертво, – но все это лишь пустые рассуждения. Однако стоит только признать, что душа есть, в сущности, материя, – и круговорот рождений и смертей, буддийская сансара и концепция реинкарнации тотчас станут само собой разумеющимися. Все умирает и возрождается, принимая разнообразные формы в бесконечной природной пищевой цепи перерождений. Живое существо включает в себя новую материю, делая эту материю и ее материальную память частью себя самого. А когда это живое существо возвращается в простую неодушевленную материю, приходит другое живое существо и забирает ее себе, и так далее…

Кёгокудо прервался, внимательно посмотрел мне в лицо и с улыбкой продолжил:

– Ну, по крайней мере, все это звучит довольно правдоподобно. Вы можете сами решить, верить вам в это или нет.

– Это что, какое-то твое очередное мошенничество? – с подозрением спросил я.

– О чем ты, какое мошенничество? С того самого дня, как появился на свет, я не произнес ни единого слова лжи или выдумки, – беззастенчиво солгал он с самым невинным видом. – Я всего лишь предлагаю точку зрения, которая может пригодиться тебе для понимания способностей Энокидзу.

А я уже почти забыл, зачем хотел с ним увидеться.

– Давайте пока остановимся на этом. – Ацуко Тюдзэндзи поднялась со своего места и отправилась на кухню, чтобы спустя некоторое время вернуться с заваренным чаем. – Смиренно прошу простить меня за беспокойство, сэнсэй, – произнесла она с немного наигранной торжественностью, предлагая мне чашку.

Я так давно привык наблюдать ее отважно работающей бок о бок с мужчинами, что теперь, увидев ее женственные манеры, не удержался от улыбки. В сравнении со вчерашним так называемым зеленым чаем это был прекрасно заваренный чай сорта «Яшмовая роса»[75] с восхитительным богатым ароматом. Отпив его, я почувствовал, что возвращаюсь к жизни. Кёгокудо тоже сделал глоток, затем с закрытым ртом недовольно что-то промычал – по всей видимости, с его стороны это следовало считать одобрением.

– Итак, из всего вышесказанного следует, что мозгне является хранилищем памяти. Скорее, это место, где можно воспроизвести и отредактировать воспоминания.

– Вчера ты назвал его таможенным инспектором.

– Но, старший братик, – вмешалась Ацуко, – я слышала, что недавно ученые, которые занимаются физиологией высшей нервной деятельности, по большей части установили, какие области мозга активны, когда мы занимаемся теми или иными вещами – например, вспоминаем информацию. Возможно, им уже даже известно, где конкретно и каким образом хранятся воспоминания.

«Его младшая сестренка такая же упрямая, как и он сам».

– Да, это действительно так. Ученые обнаружили, где происходят некоторые мыслительные процессы, однако наука пока что совершенно не имеет представления о том,каким образом сохраняются воспоминания. Количество воспоминаний, которые нужны человеческим существам для того, чтобы жить, просто колоссально – вне зависимости от того, насколько рационально их хранить. Трудно представить, чтобы все они помещались в столь крохотном сосуде. – Мой друг указал пальцем на свою голову. – Давайте для начала предположим, что вся повторяющаяся информация удаляется. Когда я смотрю на тебя, я узнаю́ тебя, не проходя всю цепочку рассуждений: «Итак, это животное. Примат. Обезьяна?.. Нет, человек. Японец. Мужчина. Мой друг. Сэкигути». Вся информация, предшествующая «Сэкигути», без сожаления отбрасывается.

– Да, разумеется.

– Теперь взгляни на нее. До определенного предела она ничем от тебя не отличается. Я сокращаю все до того момента, когда вижу, что она девушка, несмотря на то что выглядит она как мальчик.

Ацуко Тюдзэндзи нахмурилась.

– Ты мог бы еще кое-что сократить, старший братик.

– Вернемся к Сэкигути. Вчера твои брюки и рубашка были мятыми, но сегодня вся одежда выглажена. Вчера ты проснулся в восемь, а сегодня встал где-то после одиннадцати.

«Так и есть».

– Откуда ты это узнал? Теперьты у нас занимаешься прорицаниями?

– Совсем нет. Все дело в щетине на твоем лице. Иными словами, чтобы отличить тебя сегодняшнего от тебя вчерашнего, мне достаточно посмотреть на отрастающую бороду, которая покрывает твой подбородок подобно черной плесени, и на количество складок на твоей одежде. Я могу отбросить все остальное, и все же у меня останется вполне приемлемое изображение «сегодняшнего Сэкигути», которое я могу сохранить в воспоминании.

– Ясно. Потому что вся остальная информация обо мне уже есть в твоем хранилище памяти.

– Верно. Хотя на самом деле она гораздо подробнее. Например, информация, которую мы получаем через наши глаза, – формы, цвета, углы… все это тщательно анализируется по отдельности, повторы сокращаются, а затем полученный образ соотносится с нашими прошлыми воспоминаниями и выстраивается заново.Это и есть реальность, которую мы наблюдаем в данный момент. Каким бы ни был окружающий пейзаж, который мы видим перед собой, мы никогда не видим его таким, каков он в действительности. Мы видим образ, который создает наш мозг после того, как он проанализировал полученные данные, отбросил ненужное и сконструировал реальность заново. Наши глаза – это не окна из прозрачного стекла. Мы никогда не сможем увидеть мир непосредственно – таким, какой он есть. В любой момент времени обязательно происходит строгий и тщательный процесс отбора. Если б его не было, мы не были бы в состоянии ничего осознать…

Кёгокудо ненадолго умолк, прежде чем продолжить.

– Это справедливо не только для зрения, но и для других органов чувств: слуха, осязания, вкуса. Но только подумай: в одиночку разбирать всю поступающую информацию на элементарные составляющие и последовательно анализировать ее часть за частью – поразительный объем работы. Конечно, это гораздо более эффективно, нежели пытаться запоминать все подряд, но все же… Это настоящая головная боль для исследователей физиологии высшей нервной деятельности. Но если мы примем теорию о том, что память присуща организму в целом, то нагрузка на мозг существенно снизится – и вот, пожалуйста, больше никакой головной боли.

– Что ж, твоя гипотеза о материальной памяти кажется мне очень рациональной. Но если все так, то для чего нам вообще нужен мозг? Разве этой памяти самой по себе не достаточно?

– Дурак. Эта память фрагментарна, закодирована – мы не можем пользоваться ею в подобной сырой форме, и даже если б мы смогли получить к ней доступ, она была бы бесполезна. Нам нужен мозг для того, чтобы обрабатывать ее и расшифровывать, в противном случае она не представляет для нас никакой ценности, – сказал Кёгокудо, сделав особенное ударение на слове «дурак». – Даже сейчас твой мозг работает изо всех сил. Он обращается к самым разным образцам воспоминаний и сортирует их – быстрее, чем твои глаза могли бы их увидеть. Он перестраивает реальность, создавая таким образом сознание. Но у мозга есть и другая работа, а именно – воспринимать ту реальность, которую ты наблюдаешь сейчас – весь новый опыт, всю новую информацию, которая к нему поступает, – разделять ее на фрагменты и преобразовывать в материальную память. И сверх того, независимо от твоей сознательной деятельности он должен осуществлять взаимодействие между всеми остальными органами и частями тела и консолидировать их работу. Он постоянно получает запросы вроде активации выработки адреналина корой надпочечников, чтобы повысить частоту сердцебиения, и так далее – у него нет ни минуты покоя. Заставить его одновременно хранить и весь объем твоей памяти было бы довольно жестоко.

– Да, но ведь, кроме мозга, выполнять эту работу некому.

– Именно поэтому всем животным требуется сон. – Кёгокудо сделал еще один глоток чая. – Чтобы рассортировать и упорядочить всю информацию, которую он день за днем получает от органов чувств, а также от внутренних органов – вроде сердечного ритма и всего остального, – мозгу необходимо некоторое время побыть в одиночестве, чтобы тело и сознание не мешали ему. Вот для чего нужен сон. Если б он требовался для того, чтобы отдохнуло тело, то подобная частичная остановка физиологической деятельности, которой является сон, была бы довольно неэффективной. Когда ты спишь, твои внутренние органы и мышцы выполняют примерно ту же работу, которой они занимаются во время бодрствования. Сон необходим мозгу для того, чтобы проделать важную работу по упорядочиванию и редактированию воспоминаний о событиях прошедшего дня. Однако, когда это происходит, душа все же не отключается полностью. Вот почему сознание время от времени проявляет себя во время сна.

– Ты имеешь в виду сны?

– Да, сны. Память содержит огромное количество информации, которую мозг не допускает в область сознания, пока ты бодрствуешь. Во время своей работы по сортировке и редактированию он также задействует множество старых воспоминаний. Вот почему в сны периодически вплетаются, словно из ниоткуда, возникшие события и ситуации, которых ты никогда не видел, вызывая ощущение неправильности происходящего.

Это в корне отличалось от общепринятого представления о снах. Однако мне казалось логичным его толкование, из-за чего мои собственные убеждения представлялись мне теперь несколько сомнительными. И если он все же был прав, это определенно могло бы приподнять мистическую завесу тайны над теми часами, которые мы проводим во сне.

– Но если все именно так, то толкование снов и все в этом роде – не более чем обыкновенное надувательство.

– На самом деле это не так. Интерпретация снов может быть очень точной, особенно если она проведена с надлежащей тщательностью. Но если ты имеешь в виду предсказания будущего, то в таком случае, используешь ли ты для этого сны или нет, – все это вздор. Ну, возможно, за исключением некоторых астрологических прогнозов. Кстати, почему большинство животных закрывают глаза, когда спят?

– Возможно, потому, что количество информации, которую они получают посредством зрения, гораздо больше, чем от других органов чувств, и она более сложна для обработки и интерпретации? – предположила Ацуко.

– Да, верно. Как вы помните из нашего разговора о постепенной смерти, можно представить, что наши внутренние органы – это самостоятельные живые организмы. То же относится к нашим глазам и зрительным нервам. Они продолжают проводить в мозг информацию вне зависимости от того, хотите вы этого или нет, пока не окажутся разобщены с внешним миром. Но даже после этого останутся сложности, потому что они продолжат функционировать, даже будучи отделенными от реальности…

– И поэтому мы видим сны?

– Именно. Конечно, в снах присутствуют также звуки, запахи и вкусы, но все же визуальная составляющая в них играет центральную роль. Это происходит потому, что нос, уши и кожа также продолжают проводить информацию во время сна. Невозможно закрыть свои уши так же, как можно закрыть глаза.

Это я уже где-то слышал.

Я испытал странное чувство дежавю – и почти тотчас вспомнил, что то же самое сегодня днем говорил Энокидзу.

– Собственно говоря, – продолжал Кёгокудо, – остальные органы чувств сравнительно более древние, чем зрение, так что, полагаю, по этой причине мозгу не требуется прилагать так много усилий, чтобы обрабатывать поступающую от них информацию.

– То есть другие органы чувств появились в эволюции раньше?

– Да. Но как ты думаешь, что произойдет, если, видя сон, ты внезапно откроешь глаза?

– Наверное, я испытаю замешательство.

– Да, пожалуй. Но представь, что ты смотришь пленочный кинофильм – которые раньше еще называли «движущейся фотографией» – в кинотеатре, и вдруг кинотеатр вокруг тебя неожиданно растворяется в воздухе – что случится тогда? Вот в чем вопрос.

– Ну, я больше не смогу смотреть фильм. Невозможно смотреть пленочный кинофильм при включенном свете.

– Верно. Потому что образы реального мира сильнее и ярче тех, что запечатлены на кинопленке. Точно так же реальность затмевает образы, созданные во внутреннем мире. Все равно как солнце, которое днем делает звезды невидимыми. Очевидно, поэтому животные выбирают для сна ночь – потому что ночью меньше света. Ночью они, даже если откроют глаза посреди сна, почти ничего не увидят. Кстати, Сэкигути-кун, можешь ли ты назвать что-нибудь еще, что по своему устройству очень похоже на сон, как я его только что описал?

– Ты… снова говоришь об иллюзорных реальностях, верно?

– Да, точно. Получается, что сны и воображаемые реальности, за исключением одного ключевого различия, необыкновенно похожи. И те и другие включают вещи, которых не существует, и события, которые не происходили, но входят в область сознания в форме, совершенно не отличимой от той, которую в сознании принимаетреальность. И сны, и иллюзорная реальность происходят из одного источника – нашей памяти. Но может ли твое сознание точно и безошибочно отличить их от настоящей реальности? Сны отличаются от иллюзорной реальности тем, что от них ты можешь проснуться и найти из них обратный путь в реальность.

– Поэтому большинство призраков и чудовищ являются людям ночью, когда меньше света?

По-видимому, благодаря полученному днем тревожному опыту я мог наконец следить за ходом его рассуждений. Однако мне было интересно, что из всего этого понимала Ацуко Тюдзэндзи.

Кёгокудо кивнул.

– Итак, нужно, чтобы ты сейчас хорошенько припомнил все про устройство снов – иначе запутаешься.

Сказав это, он молча повернулся к своей сестре, чтобы та налила ему еще одну чашку чая.

– Зачем? Ты хочешь сказать, что сны все же имеют какой-то реальный смысл?

– Если мы согласимся с тем, что память не хранится в мозге, ноявляется свойством материи как таковой, тогда нетрудно представить, что наши воспоминания как бы просачиваются в воздух, землю под нашими ногами и другую окружающую нас материю.

– То есть мои мысли в какой-то форме перетекают к тебе и к Ацуко-тян? Как это может быть… я ведь совершенно не представляю, о чем вы думаете!

– Разумеется.

– Но, Кёгокудо, разве ты сам себе не противоречишь? Ты ведь недавно сказал, что чтение мыслей – это чепуха и вздор!

– Да, это чепуха, – мой друг вздохнул. – То, что мы обычно называем «душой», «разумом» или «мышлением», – это в действительностисознание. Сознание, которое рождается в процессе взаимодействия души человека и его мозга. Я же говорю о воспоминаниях, а вовсе не о сознании. Сознание другого человека, возникающее в процессе взаимодействия между мозгом другого человека и душой другого человека, невозможно увидеть со стороны.

– Так, значит, никакого чтения мыслей…

– Но, старший братик, что произойдет, если воспоминания человека «просочатся наружу»? – спросила Ацуко.

– Наш мозг воспримет эти пролившиеся наружу чужие воспоминания и воссоздаст их в сознании. Однако, как и в случае со снами и с пленочным кинофильмом…

– А-а, я поняла! Мы не можем увидеть их в сиянии реального мира. Он слишком яркий.

– Да, не можем; но мы можем почувствовать их. Это все равно как ощущать чье-то присутствие, не видя его. Мы называем это «предчувствиями». Это не то, что можно доказать физически, но у всех нас есть подобный опыт. Теперь представим себе человека, который получает крайне малое количество информации от своих глаз. Когда все вокруг него погружено в темноту, что он увидит на киноэкране?

– Так, значит, Энокидзу…

– Да, ты все правильно понял. От него столько хлопот… Он смотрит на человеческие воспоминания и восстанавливает их.

Наконец Кёгокудо пришел к заключению, абсолютно противоречащему здравому смыслу.

С этим нелегко было сразу согласиться. Это настолько не вписывалось в мои узкие представления о здравом смысле и общепринятых фактах, что казалось мне ненамного достовернее и убедительнее спиритуализма и экстрасенсорных способностей.

– Невероятно! – выдохнула Ацуко. – Так получается, что Энокидзу-сан не читает чужие воспоминания, он ихвидит?

– Верно. Как я уже много раз повторял, бо́льшая часть того, что содержится в памяти, никогда не достигает области сознания. Взять, к примеру, тебя, Сэкигути-кун: ты постоянно все забываешь. Когда твой мозг пытается воспроизвести какое-нибудь воспоминание, то происходит сбой, не позволяющий этому воспоминанию войти в твое сознание. Большинство потерянных вещей были потеряны тем самым человеком, который их ищет, так что мозг человека прекраснознает, где лежат очки для чтения, – просто он не может получить эту информацию там, где она должна храниться.

– Так вот почему Энокидзу может сказать, где находятся чьи-то потерянные вещи…

– Да; но, разумеется, в некоторых случаях он ошибается.

– Мне понятно то, что ты рассказал, старший братик, – произнесла Ацуко со вздохом, – но все это вызывает у меня довольно странное ощущение.

Я был того же мнения.

Кёгокудо по очереди посмотрел на нас обоих.

– Есть заболевание, описанное у людей с поврежденной роговицей, которое называется синдромом Шарля Бонне. Люди с этим синдромом видят вещи, которых нет – крошечных демонов, призраков, все, что угодно, – даже при свете дня. Однако в отличие от того, что происходит во снах, эти люди прекрасно понимают, что они видят галлюцинации. И в отличие от тех, кого вводят в заблуждение иллюзорные реальности, они точно знают, что того, что они видят, не существует. Возможно, это близко к тому, что чувствует Энокидзу.

– Тогда почему эти люди с синдромомшансона, или как там его, не могут видеть чужие воспоминания так же, как видит их он?

Мне подумалось, что они должны были бы их видеть, если нарушение зрения было единственной необходимой предпосылкой.

– Что ж, подобного рода способность, по всей видимости, зависит от самых разных факторов. Локализация повреждения, наследственная предрасположенность, правый это глаз или левый – и прочие тонкие различия.

Кёгокудо также заметил, что это едва ли была такого рода способность, которой хотели бы обладать большинство людей, поскольку ви́дение чужих воспоминаний практически гарантированно осложняло бы нашу жизнь.

На этом его лекция была окончена.

У меня возникло ощущение, будто я стал жертвой какого-нибудь высококлассного мошенника. Кёгокудо опять пытался практиковать на мне свой изощренный экзорцизм?..

Ацуко Тюдзэндзи тоже погрузилась в глубокую задумчивость.

– Что ж, как бы там ни было, – спустя мгновение сказал продавец старых книг, – я должен сказать, что на сегодняшний день это одна из моих любимых гипотез. Она прекрасно подходит для внятного объяснения самых разных вещей.

– Это весьма оригинальная концепция. Как ты пришел к ней, Кёгокудо?

– Оригинальная? Вот, значит, как… – Кёгокудо вытащил из кармана самокрутку. – В детстве я жил на севере, на полуострове Симокита, в префектуре Аомори.

– Это там, где гора Осорэ-дзан[76], верно?

Я не был в курсе подробностей, но из того, что я помнил, Кёгокудо родился на горе Осорэ-дзан и жил на полуострове Симокита примерно до семи или восьми лет.

– На Осорэ-дзан живет множествоитако – служительниц местного религиозного культа. Они занимаются тем, что проводят различные ритуалы призвания духов усопших, слушают и передают голоса мертвых, – иными словами шаманизмом, – и большинство из них слепы или близки к слепоте. Я не знаю, передается ли их слепота по наследству, но вне зависимости от этого – не кажется ли тебе необычным, что так много людей одной профессии разделяют один и тот же недуг? На самом деле если начать в этом разбираться, то можно обнаружить, что слепота довольно распространена среди медиумов и предсказателей. Уважаемый профессор Кунио Янагита пишет в одной из своих статей о «хитоцу-мэ кодзо», или «одноглазом мальчике» – популярном персонаже историй о привидениях, – который, по мнению профессора, является древним собирательным образом нищего странствующего монаха. Господин Янагита приводит истории об одноглазом мальчике как намек на существовавшую среди служителей культа традицию выдавливать себе один глаз, чтобы яснее видеть духовный мир, – эта идея, как мне кажется, хорошо согласуется с описанной мною физиологией зрения и памяти.


Рин… Звякнул колокольчик-фурин.


– Я могу предположить, что в тот самый момент, когда Энокидзу появился перед вами в офисе, чтобы одним махом раскрыть это дело, он увидел в памяти той женщины более молодую версию тебя. Затем он увидел тебя сегодняшнего, сидящего напротив нее. Пока пытался это осознать, он был потрясен образомчего-то, напоминавшего труп, лежавшего на полу, и решил, что это мертвое тело Фудзимаки. Но Энокидзу мог только увидеть все это, не понимая, что все это означает. Так что он начал задавать ей вопросы. Он хотел выяснить, кто попросил его клиентку прийти к нему…

– Он должен был подумать о том, что если б она была в чем-то виновна, то не попросила бы провести расследование.

– …Однако она заявила, что пришла к нему по собственной воле. Вот почему затем он спросил ее, не лжет ли она. А потом… – Кёгокудо указал на меня, – он спросил ее про тебя.

Должен был признать – это было первое из всего, что я слышал, что хоть как-то проливало свет на странное поведение Энокидзу. Возможно, это вообще былаединственная правдоподобная теория, объяснявшая тот чудной спектакль, который я наблюдал в его офисе.

– Зрение у него было слабым с самого детства, и изредка Энокидзу виделнекоторые вещи. Сначала он думал, что в этом нет ничего необычного, но с годами понял, что отнюдь не все могут видеть то, что видел он. Я был единственным, кто распознал эту его способность, благодаря чему мы и сблизились. Во время войны осветительная ракета едва не попала ему в голову – именно тогда в результате контузии Энокидзу практически перестал видеть. Конечно, он достаточно хорошо справляется и ведет обычный образ жизни, но я почти уверен, что наш друг слеп на левый глаз. По иронии судьбы утрата зрения привела к тому, что постепенно он стал видеть другие вещи все более отчетливо.

Действительно… Энокидзу проделывал трюки с предсказаниями в баре для оккупационных войск у своего брата лишь после того, как был демобилизован. Он никогда не занимался ничем подобным до войны.

Кёгокудо умолк, отвернулся к веранде и сощурился, вглядываясь в даль.

– Я несколько раз пытался объяснить ему происхождение его способности, но он не понял ни слова из того, что я ему говорил.

«Как это похоже на Энокидзу…»

Мы оба одновременно невольно улыбнулись. Но все же… где-то в глубине моей души затаилось какое-то смутное непроницаемое беспокойство, которое было не прогнать смехом.

– Кёгокудо, – осторожно произнес я прозвище моего друга, – как ты думаешь, то, что Энокидзу увидел в памяти Рёко Куондзи… что это было на самом деле?

Вот в чем она заключалась – истинная причина моего беспокойства.

– Я этого не знаю, Сэкигути-кун. Как я сказал в самом начале, можно предположить самые разные варианты. Если только не…

– Если только не что?

– Если только не… ты, случайно, не знаешь, нет ли в ее родословнойцукимоно-судзи – наследственной одержимости? Если есть, то это все осложняет.

– Одержимости?..

Уже не в первый раз я с изумлением подумал, как необычно работает у моего друга голова. Какое отношение к злоключениям семьи Куондзи могла иметьодержимость?

– Что ж, думаю, бессмысленно проводить расследование, чтобы это выяснить, – заключил Кёгокудо, дотянулся до стоявшей на столе баночки с костями-печеньем, взял одно и закинул себе в рот. Затем, не закрывая крышки, предложил печенье мне.

– Кстати, Сэкигути, что ты собираешься делать с этой историей? – строгим голосом поинтересовался он.

– Ну что ж… – Я взял из баночки одно печенье и на одном дыхании произнес: – Я хочу раскрыть это дело.

Нахмурившись, Кёгокудо некоторое время помолчал.

– Ты не можешь полагаться на Энокидзу. Он только все еще больше запутает. – Он закрыл баночку крышкой и задумчиво и медленно поводил по ней кончиками пальцев. – Сэкигути-кун, помни о том, что сам процесс наблюдения оказывает воздействие на наблюдаемый объект.

– Только в физике элементарных частиц, верно?

– Это принцип неопределенности. Самые точные наблюдения могут быть сделаны, лишь когда за объектом не ведется наблюдение.

– Но какое это имеет отношение к этому делу?

– Послушай, Сэкигути… Ты не можешь разделить наблюдателя и наблюдаемый объект – не существует идеального наблюдателя. Твое вмешательствонеизбежно повлияет на это дело и каким-то образом изменит его ход. Ты больше не будешь являться благонамеренным третьим лицом. Напротив – ты, судя по всему, настойчиво стремишься оказаться в самой гуще событий. Однако некоторые несчастные случаи никогда не произошли бы, не вмешайся в дело детектив. Даже если детектив не был частью истории с самого ее начала, он совершит большую ошибку, если не проявит должной осторожности. Помни: есть вероятность того, что это сухое печенье стало тем, чем оно является, лишь в тот момент, когда я открыл крышку этой баночки. То же и с этим делом.


Рин… Снова зазвенел колокольчик-фурин на улице.


Кёгокудо и его сестра сидели молча, не спуская с меня внимательных взглядов.

– Но… но я не могу просто взять и оставить все как есть.

Мне больше нечего было сказать.

Кёгокудо скрестил на груди руки.

– Что ж, если слабохарактерный человек вроде тебя может решиться на подобное, кто я такой, чтобы тебя отговаривать? Очевидно, что по какой-то причине ты буквально одержим этим делом – и этой женщиной, Рёко Куондзи.

Я не стал этого отрицать.

– Но что бы ты ни предпринял, не позволяй своему зрению затуманиться. Стоит упустить из виду происходящее – считай, что все это могло с тем же успехом никогда не происходить. Или даже хуже, – предостерег он, – если ты, будучи заинтересованной стороной с неким предвзятым мнением об этом деле, подступишься к нему неправильно – что ж, тогда, боюсь, может произойти какая-нибудь трагедия.

«Значит, я должен подступиться к этому делу правильно».

Но как мне было это сделать?

– Что ж, – спустя мгновение добавил мой друг неожиданно добродушным тоном, из которого улетучилось всякое дурное предчувствие. – В конце концов, это именно я посоветовал тебе взять на себя ответственность, а эта девчонка-сорванец виновата в том, что втянула тебя во все это, так что не переживай слишком сильно. Итак, если ты такой смелый, то как насчет того, чтобы поужинать тем, что приготовила моя младшая сестренка, больше похожая на моего младшего брата?

Кёгокудо медленно поднялся на ноги. Я немного поколебался, но Ацуко Тюдзэндзи присоединилась к словам своего брата, так что в конце концов я принял их приглашение к ужину.


Как и следовало ожидать, кулинарный талант Ацуко Тюдзэндзи в значительной степени помог успокоить мои расстроенные нервы. Ее упрямый и чудаковатый брат, конечно же, не проронил в течение всего ужина ни единого комплимента.

После еды я помог им повесить на окна москитные сетки. Как и прошлым вечером, было уже далеко за десять часов, когда я наконец начал собираться домой.

Когда я уже надевал в прихожей свои туфли, на деревянный порог вспрыгнула кошка с горы Цзиньхуа и приветственно мяукнула. Я рассеянно играл с ней, когда в коридоре появилась Ацуко Тюдзэндзи.

– Сэнсэй… – произнесла она тихим голосом. Затем талантливая младшая сестра моего друга на цыпочках торопливо подошла ко мне и заговорила еще тише: – По правде говоря, у меня к вам есть просьба.

– Просьба? Ко мне?

– Я хотела поинтересоваться, можно ли мне завтра присоединиться к вам?

Это был неожиданный поворот.

– Ацу-тян, ты разве не решила прекратить собирать материал по этому делу?

– Нет-нет, я хочу пойти не ради сбора материала. Возможно, с моей стороны это безрассудно, но вся эта история правда очень меня заинтересовала – я не настолько самонадеянна, чтобы полагать, будто я могураскрыть это дело, но мне хотелось бы проследить за ним до самого конца, чем бы все это ни закончилось. Но, конечно, я понимаю, что мне не следует идти. Это ведь не развлечение, – добавила Ацуко, сама ответив на собственный вопрос. Ее живые внимательные глаза блестели, когда она это говорила. Вне всяких сомнений, в ее крови было то же неутолимое интеллектуальное любопытство, что и у ее брата. Только, пожалуй, ее интерес можно было назвать более здоровым.

– На самом деле я буду очень тебе благодарен, если ты пойдешь, – искренне признался я. – Как бы ни храбрился я перед Кёгокудо, честно сказать, я все же немного побаиваюсь идти туда вдвоем с Энокидзу. – Пожалуйста, идем вместе с нами – если тебе позволит твоя работа, конечно.

Лицо Ацуко осветилось улыбкой, которая мгновенно сменилась испуганным выражением.

– Пожалуйста, не говорите ничего об этом моему старшему братику и редактору Накамуре. Брат будет в ярости, а после всего того, что я так дерзко высказала главному редактору Накамуре, я не смогу смотреть ему в глаза, если он узнает, что я вернулась к этому делу, – он ведь должен думать о своем положении и сохранять достоинство, как мой начальник…

Я с трудом удержался от смеха, услышав, как она произнесла в точности те же слова, которые я слышал вчера от редактора Накамуры. Я кивнул ей. Ацуко снова улыбнулась; затем, вспомнив, зачем пришла, протянула мне бумажный фонарь, который все это время держала за спиной.

– Он вам понадобится, когда вы будете спускаться с холма. Братик сказал, что вчера вы ушли без него. С вами все было в порядке?

По правде сказать, вчера вечером я едва ли был в порядке, но я соврал ей, сказав, что все было отлично. Однако, не желая повторить вчерашний неприятный опыт, на этот раз я смиренно принял фонарь. Это был странный фонарь: с одной стороны на нем была изображена черной краской пятиконечная звезда, острием направленная вверх.

Ацуко Тюдзэндзи любезно проводила меня до дороги и некоторое время постояла, глядя мне вслед.

«Должно быть, она остается на ночь у брата».

Луны на небе видно не было. Ясная погода, стоявшая днем, сменилась хмурой и облачной.

«Видимо, сезон дождей еще все-таки не закончился».

Наверное, завтра пойдет дождь.

«Все же, что это за странный символ?»

Меня заботили вещи, не имевшие никакого значения.

В моем сознании роилось множество мелких несущественных вопросов, но они не могли заглушить притаившегося где-то в глубине моего существа и постепенно разраставшегося предчувствия несчастья.

«Я знаю. Этомаёкэ – талисман, оберегающий от злых духов». Я слышал о чем-то подобном, когда служил в армии. Что звезды на рубашках офицеров сухопутных войск, обозначавшие их звания, в действительности отводили от них пули.

«Хоть какое-то утешение, – настойчиво произнес мой внутренний голос. – Хотя они носили на себе звезды и все равно погибали от пуль. Я освещаю себе путь этим фонарем, но у меня все равно может закружиться голова, и я упаду».

Однако в тот вечер, пока я спускался в полной темноте с холма к станции и ехал домой, со мной не произошло ничего дурного.

## 3

Это место было похоже на пустыню – или, быть может, это было морское побережье.

Я шел по песку. Женщина вела меня за собой, держа за руку.

Это был день летнего фестиваля. Я слышал доносившийся издалека бой большого барабана тайко.

Дон… Дон…

Как неловко, что меня вели за руку в таком возрасте.

«Все хорошо, – подумал я, – сейчас я всего лишь ребенок».

Мне стало легко на сердце.

Вдоль берега стояли несколько буддийских монахов в черных одеяниях, державших в руках посохи с металлическими кольцами. Лица монахов были исполнены благочестия. Когда они потрясали своими посохами, кольца звенели и бряцали. Это зрелище показалось мне настолько захватывающим, что я не мог отвести от него глаз. Но женщина потянула меня за руку настойчивее, насильно таща меня на праздничную ночную ярмарку. Она непрестанно повторяла что-то вроде: «Взгляни, тебе нравится? Ну разве это не прелестно?»

Но я хотел еще посмотреть на монахов. Лицо женщины скривилось в неприязненной гримасе.

«Я должен перед ней извиниться», – подумал я. Но не знал, как к ней обратиться. Это было странно, учитывая, что благодаря ей я появился на свет. Это была моя мать. Я должен был произносить ее имя бесчисленное множество раз.

Я что-то промямлил. «Она ненавидит, когда я мямлю». Я знал, что теперь она меня накажет.

«Что ж, ничего не поделаешь…»

Женщина ударила меня по лицу, швырнула на землю, вдавив мое лицо в песчаную дюну. Она кричала на меня, как разъяренная ведьма, но песок насыпался мне в уши, и я почти ничего не слышал.

«Почему я не могу закрыть свои уши?»

Песок продолжал сыпаться в мои ушные каналы, делая голову невыносимо тяжелой.

Я вывернул шею и увидел, что подол ее кимоно распахнулся, обнажив белую кожу ее голени.

«Я не должен смотреть».

Я попытался отвернуться, но она давила на мою голову слишком сильно, и я не мог пошевелиться.

Монахи насадили на концы своих посохов большую рыбу и подняли ее высоко в воздух, издавая радостные крики.

«Они радуются, потому что поймали рыбу.

Но нет, это не рыба».

Один из монахов сказал:

– Подобные прискорбные вещи тоже случаются.

Они держали на своих посохах новорожденного младенца.

Женщине не нравилось, что я смотрю на них. Она недовольно нахмурилась и быстро зашагала между рядами торговых прилавков. Это было похоже на настоящий базар в пустыне, где торговцы предлагали самые разные вещи – от выкрашенных в яркие безвкусные цвета тканей до африканских бычьих лягушек.

Я хотел позвать ее, остановить, но отчего-то не мог вспомнить, как ее звали.

От мысли, что я останусь один, у меня сжималось сердце.

«Я все еще лишь маленький мальчик».

Она не любит, когда я мямлю. Она говорит, что накажет меня.

Она бьет меня по лицу и швыряет на песчаную дюну.

Песок обжигающе горячий и кишит сенокосцами. Это очень неприятно.

Меня облепляют сотни проворных созданий; они суетливо ползают по моей спине и моему животу, щекочут меня своими ножками.

Будет ужасно, если они заберутся ко мне в уши.

Превозмогая боль, я поднял голову. Женщина была очень сильной, так что это было трудно, и, когда я наконец все же оторвал лицо от земли, ее обнаженная шея оказалась прямо перед моими глазами, и я еще больше засмущался.

В вороте ее кимоно виднелись белые выпуклости грудей, и, хотя я знал, что не должен смотреть, я не мог зажмурить глаза.

«Что ж, ничего не поделаешь…» – подумал я и выскользнул из ее хватки, собираясь пойти в гостиную. Сделал два или три неверных шага через песчаную дюну…


Я отодвинул в сторону затянутую бумагой раздвижную перегородку-фусума и увидел мою жену, читавшую газету.

Она взглянула на меня недоверчиво. По-видимому, это было неизбежно. Но что такого я натворил? В конце концов, я был всего лишь ребенком, наказанным матерью.

Я совсем не хотел, чтобы сенокосцы попали на мою подушку для сидения, поэтому тщательно похлопал по своей одежде, чтобы стряхнуть их с себя прежде, чем садиться. Песок из моего уха не должен был посыпаться, так что с этим все было в порядке. Моя жена нахмурилась:

– Что случилось? Ты еще не вполне проснулся?

– Нет, конечно же, нет. Это просто… у меня так сильно болит шея…

– Ты, наверное, плохо спал. Ты опять мучился всю ночь кошмарами, а под утро наполовину сполз на пол с футона. – Она пристально посмотрела мне в лицо.

Я подумал, что, наверное, по моему лицу ползают сенокосцы – и стоило мне так подумать, как внезапно оно так сильно зачесалось, что я принялся с отвращением тереть его обеими руками.

– Дорогой, твое лицо все в красных полосах от татами. У меня все начинает чесаться от одного только взгляда на него…

«Так, получается, никаких сенокосцев нет?

Да и откуда здесь взяться сенокосцам?»

Внезапно я понял, что неоткуда.

«Конечно же, нет».


– Мама!


Затем я неожиданно вспомнил это слово. Но почему я его забыл? Нет, почему я не мог его вспомнить?

– Что случилось с твоей мамой? – спросила моя жена.

«Нет, ничего не случилось».

Я не виделся с мамой с тех пор, как мы вернулись домой на Новый год. Но сейчас я припомнил, что – возможно, потому, что мама проработала многие годы школьной учительницей, – она никогда не носила кимоно, что было довольно необычным для женщины ее поколения. Единственной японской одеждой, которую я на ней видел, были женские рабочие штанымомпэ, которые все носили во время войны.

При чем тут японская традиционная одежда?

«Что это была за женщина, которая носила кимоно?»


– Рёко Куондзи.


Наконец я пробудился от сна.

Моя жена удивленно округлила глаза и сказала:

– Тацу-сан, – она всегда называла меня так, когда мы были наедине, – пожалуйста, объясни толком: кто такая эта Куондзи? – В ее голосе послышалось подозрение.

Услышав имя «Куондзи», произнесенное моей женой, я почувствовал сильное смущение, хотя и сам не понимал почему. Я уклончиво пробормотал что-то, похожее на извинение.

Моя жена Юкиэ была младше меня всего на два года, то есть ей было двадцать восемь или двадцать девять лет. Я совершенно безразличен к возрасту – я и свой-то собственный называю неуверенно. Юкиэ, впрочем, выглядела старше своих лет. Полагаю, про нее можно было сказать, что она выглядела «остепенившейся», но в действительности виной всему, думаю, была ее тяжелая жизнь. Она часто уставала. Когда мы впервые встретились, Юкиэ была девочкой восемнадцати или девятнадцати лет, так что это не бросалось в глаза, но в последнее время я все чаще видел ее вымотавшейся и измученной. Торакити намедни расточал ей комплименты, и действительно, временами я все еще бывал заворожен ее красотой, но в другое время ее внешность казалась мне самой заурядной. Это были те самые моменты, когда Юкиэ была ужасно уставшей, так что я всегда чувствовал некоторую свою ответственность.

Сейчас жена тоже выглядела уставшей.

– Ты не ребенок, чтобы продолжать видеть сон, уже проснувшись, – сказала она со смехом и налила мне чашку горячего чаябантя[77].

Искренний смех моей жены всегда приводил меня в чувство. Но все же в то утро даже с веселыми морщинками, собравшимися в уголках ее глаз, она выглядела осунувшейся и изможденной.

– Скажи мне, Тацу-сан, чем ты в последнее время занят? Ты каждый день куда-то уходишь и с каждым днем выглядишь все хуже и хуже.

– Что? – возразил я. – Это же не история про Пионовый фонарь или что-нибудь в этом роде. Не стоит беспокоиться. Я собираю материал для нового романа.

На самом деле это действительно походило на известную историю XVII века про Пионовый фонарь, в которой мужчина влюбляется в прекрасную женщину и проводит с ней ночь, чтобы наутро обнаружить, что занимался любовью со скелетом. Не в силах избавиться от чар и понимая, что с каждой ночью силы оставляют его, он окружает себя защитными талисманами и заклинаниями, чтобы защититься от призрака, но однажды забывает о них – или, в другой версии истории, его предают, – и впоследствии его мертвое тело обнаруживают в могиле в обнимку с костями его призрачной возлюбленной.

Однако по какой-то мне самому не ясной причине я не рассказал моей жене об этом деле. Не потому, что я не хотел волновать ее, – скорее, я испытывал из-за всего этого чувство некоей стыдливости.

Но все же, что это был за кошмар, который я только что увидел? Сколько ни старался, я не мог заставить себя вспомнить никаких подробностей, но я был практически уверен, что видел Рёко Куондзи. Теперь, хотя всего лишь за мгновение до того, как сесть на эту подушку, я пребывал во сне, воспоминания о нем казались такими расплывчатыми и зыбкими, словно это произошло столетие назад. Конечно, я мог быть уверен, что все этоничего не значило, поскольку накануне Кёгокудо с легкостью развеял последние остатки мистического тумана, окутывавшего сновидения. Но все же еще некоторое время я не мог избавиться от отголосков этого сна.

К счастью, Юкиэ была не из тех жен, которые любят поговорить с мужем о его работе, так что в то утро я смог покинуть свой дом без дальнейших объяснений. Я не мог заставить себя избавиться от ощущения, что каким-то образом обманываю ее или утаиваю от нее что-то, но решил об этом не беспокоиться – ведь, в конце концов, я ей не изменял.

Однако, хотя мне и удалось ускользнуть из дома беспрепятственно, – едва выйдя на улицу, я тотчас оказался в несколько затруднительном положении, поскольку совершенно не представлял себе, как добраться до квартала Дзосигая. С тех пор как я ездил в район Тосима на северо-западе города, прошло много лет, и я не мог припомнить, чтобы когда-нибудь бывал там со времен той студенческой поездки с друзьями на праздник в храм Кисимодзин. Даже до войны это место не произвело на меня хорошего впечатления. Там находилась лечебница для душевнобольных в Сугамо, и еще тюрьма. Кроме того, там были сплошные кладбища. Такое у меня сложилось впечатление.

Конечно, был еще университет Гакусюин в Мэдзиро, в южной части района – прекрасное частное образовательное заведение, открытое в эпоху Мэйдзи специально для потомков японской аристократии, – а в Икэбукуро находился университет Риккё; но ни одно из образовательных учреждений никогда не занимало сколько-нибудь заметного места в моем мысленном образе Тосимы.

Вдобавок к этому во время войны район сильно пострадал от бомбежек – я слышал, что он практически полностью сгорел. А из его пепла восстали черные рынки. Они разрастались и процветали, подобно сорнякам на плодородной выжженной земле, один за другим возникали из-под обломков, пользуясь кратким периодом, пока еще не восстановились закон и порядок. Я слышал, что во времена их расцвета по всей стране насчитывались десятки тысяч таких мест.

Черные рынки были мне ненавистны. Полное отсутствие порядка, грубый гомон буйной толпы: каждый стремится самоутвердиться, взяв верх над другими, борясь за свое право выжить в этом клокочущем хаосе, – все это вызывало во мне отвращение. По этой причине я ни разу в жизни не посещал черный рынок.

Конечно, некоторые утверждали, что подобные рынки были единственным местом, где можно было увидеть изначальную природу и силу человека. Возможно, они и правы. Без жизненной энергии черных рынков наше нынешнее экономическое восстановление было бы невозможным. Но все же мне все это казалось не вполне человеческим… впрочем, я и сам не мог сказать, что значило для меня «жить по-человечески».

Во время войны мы отнимаем чужие жизни против нашей собственной воли и желания. Можно сказать, что на поле боя нет ничего человеческого. Однако если мы предполагаем, что людьми нас делает то, что отличает нас от животных, то постоянно повторяющаяся противоестественная бойня и жестокие убийства себе подобных в войнах должны называтьсячеловеческими. Эти размышления приводили меня к мысли, что я на самом деле не понимаю, что вообще значит быть человеком. На поле боя я всегда дрожал от страха смерти, как бездомная собака, и именно это, полагаю, было моим самым человеческим поступком.

Сущность моего отвращения к черным рынкам заключалась не в чувстве отчужденности, которое мог бы испытывать иностранец, оказавшийся в непонятном ему мире, и не в страхе маленького животного, тонущего в бездонной трясине. Эта ненависть коренилась в тревожном предчувствии, что стоит мне прийти в этот маргинальный мир, как таящаяся внутри меня самого тьма может каким-то образом проявиться. Именно это предчувствие и заставляло меня держаться от них подальше.

Я знал, что ношу в себе собственную противоположность. Аморальность. Жизненную силу, которая питает извращенную склонность к тьме. Я хотел накрыть ее крышкой и спрятать подальше. Черные рынки и все в этом роде привлекали меня – так же, как свет лампы влечет к себе ночных мотыльков, – поэтому я изо всех сил избегал подобных мест, – просто чтобы жить своей обыденной жизнью с собственным черным рынком, надежно запечатанным в глубине моей души.

Сразу после окончания войны черные рынки попали в поле зрения властей и были объявлены вне закона, однако это, напротив, привело лишь к стремительному усовершенствованию их подпольных методов. В частности, рынки в Икэбукуро, казалось, лишь уходили тем глубже, чем большее административное давление на них оказывалось. Так что постепенно район Икэбукуро стал для меня особенным местом, к которому мне было существенно труднее приблизиться, нежели к Уэно или Симбаси. В результате направление района Тосима казалось мне несчастливым и подобным дьявольскому направлениюкимон[78] в представлениях даосов, так что я упорно продолжал избегать его любой ценой.

В прошлом году черный рынок в Икэбукуро наконец исчез. Хотя следы этой тьмы еще не были окончательно уничтожены, я слышал, что сейчас перед станцией заканчивали строительство аккуратной и чистой площади. Так что у меня больше не было причин избегать этого места.

Неуверенный в том, каким транспортом мне следовало воспользоваться, чтобы добраться до моего пункта назначения, и даже не вполне представляя себе нужное направление, я шел к станции, когда на остановке рядом со мной весьма кстати остановился автобус. На табличке спереди было написано: «Университет Васэда».

Университет Васэда располагался примерно в том же направлении, куда мне было нужно, так что я сел в автобус.

Внутри было довольно много пассажиров. Немного поколебавшись, я решил спросить пожилого мужчину, сидевшего на первом ряду, как мне лучше добраться до Дзосигая. Сначала он, казалось, немного растерялся, но затем любезно объяснил мне дорогу. Этот автобус, как выяснилось, был не самым лучшим способом туда доехать.

Я последовал совету мужчины и на станции Васэда пересел на трамвай «Тодэн»[79]. Эта часть города не слишком сильно отличалась от привычных мне улиц Накано, но мне не очень нравился здешний рельеф. Вместе с тем я почему-то находил привлекательным пейзаж.

«Интересно, какое впечатление я произвел на пожилого пассажира в автобусе?»

Почему-то это очень меня заботило.

С самого детства я не мог преодолеть беспричинного ощущения неполноценности, возникавшего у меня в присутствии других людей. Нет, скорее, это было не ощущение неполноценности, но чувство какой-то давящей обреченности и вынужденного смирения перед судьбой. Был даже период, когда я страдал от нелепой и дикой фантазии, будто я был сумасшедшим, а окружающие, испытывая ко мне жалость и сострадание, говорили со мной с осторожностью. Возможно, это было пугающе негативным способом психологической самозащиты. Когда мои родители или мои учителя ругали меня, я всегда думал – как могут они ругать сумасшедшего? «Разве они не видят, насколько я жалок? Разве у них не находится ко мне хоть капля сострадания?» – спрашивал я себя. В другие моменты я думал: «Ведь я сумасшедший; что им еще остается, кроме как ругать меня?» От этих мыслей мне становилось легче – вот почему я так любил свои бредовые заблуждения, предпочитая их более реалистичному взгляду на человеческое общество. Однако в какой-то момент понял, что мое бегство от действительности в конечном счете вело меня в тупик, потому что бо́льшую часть своего времени я посвящал бесплодным раздумьям о том, действительно ли я странен и правда ли отличаюсь от всех окружающих, и был вынужден проводить день за днем в тревоге.

По этой причине моя повседневная жизнь была постоянно наполнена беспокойством и чувством неловкости. Я всегда начинал волноваться, стоило чужому взгляду обратиться ко мне. Из-за этого я испытывал трудности в общении и не умел искать расположение собеседника. Я был в состоянии достичь лишь внутренней гармонии и быть в ладу с самим собой – но, куда бы ни пошел, для внешнего мира я оставался чужаком. Из-за этого я оборвал все мои связи с окружающими, найдя спасение в защитной скорлупе депрессии. И лишь благодаря усилиям Энокидзу, Кёгокудо, других моих друзей и, конечно, моей жены эта скорлупа была в конце концов сломана.

«Тот пожилой мужчина в автобусе – подумал ли он обо мне как о нормальном человеке?»

Мне вдруг пришло в голову, что эта ситуация уже случалась со мной когда-то давным-давно.

Трамвай остановился у храма Кисимодзин.

Я точно бывал здесь раньше. Но хотя я помнил об этом, абсолютной уверенности у меня не было. Бо́льшая часть района была перестроена после бомбежек – очевидно, из-за этого я не мог его узнать.

Рёко Куондзи сказала, что клиника находится с восточной стороны храма Хомёдзи. Я не знал, было ли «Хомёдзи» другим названием храма Кисимодзин. Сейчас я удивлялся своей вчерашней нетерпеливости. Неужели я действительно думал, что смогу распутать это дело? Только теперь, уже приехав сюда, я впервые испытал сожаление. Пока я ехал в трамвае, события вчерашнего дня казались мне такими же туманными и нечеткими, как мой странный утренний сон.

Но все это не было сном. Когда я прибыл на наше условленное место встречи – территорию храма Кисимодзин, – Ацуко Тюдзэндзи уже была там, ожидая меня – беспомощного помощника детектива.

– Сэнсэй!

На Ацуко была серая охотничья шапка c узором «гусиные лапки» и такой же расцветки брюки с кожаными подтяжками, как у мальчика-подростка. Однако высовывавшиеся из закатанных рукавов белой рубашки изящные запястья делали ее одновременно странно похожей на маленькую девочку, отчего складывалось несколько загадочное общее впечатление.

– Простите, что уговорила вас взять меня с собой, – сказала она и склонила голову – одновременно беспечно, как мальчик, и скромно, как девушка.

– Тебе удалось увильнуть от твоего пугающе проницательного брата? Он ничего не заподозрил? – спросил я так, будто мы были любовниками на тайном свидании. Отчего-то в тот самый момент, когда я увидел ее лицо, беспокойство и сожаление, терзавшие меня изнутри, немедленно меня покинули. Весь мой путь от дома сюда представлялся мне теперь лишь призрачным сном.

В одно мгновениея сегодняшний вновь обрел связь с собой вчерашним.

Ацуко показала язык и сказала, что он ее раскусил.

– Сразу после того, как вы ушли, сэнсэй.

– Он что, видит всех насквозь? Если это действительно так, то его трудно одурачить… Он тебя ругал?

– Всё в порядке, – сказала она, по-девичьи рассмеявшись, и беззаботно кивнула. – И, сэнсэй, у меня для вас сообщение.

– От Кёгокудо?

«Что на этот раз?» – мысленно спросил я себя.

– Он сказал мне передать вам, что нужно поискать дневник и любовное письмо.

– Это что, какая-то загадка? Почему он ничего не может сказать напрямую?

– На самом деле мне показалось, что он и сам не особенно хорошо помнит все обстоятельства дела. Но он сказал, что уверен, что Фудзимаки-сан написал любовное послание. И что вы можете что-то об этом знать.

Я не представлял, что он имел в виду.

– Да, и еще он сказал, что Фудзимаки-сан всегда как одержимый вел свой дневник; если эта его привычка сохранилась, то, возможно, имеются и недавние записи.

– Что ж, если подобная вещь действительно существует, то это важный ключ… Я уверен, что он не писал ничего в ночь своего исчезновения, но все, что предшествовало этому, могло бы пролить свет на произошедшее.

– Но если б Фудзимаки-сан планировал исчезнуть, вы думаете, он оставил бы подобное свидетельство? Вдобавок мой брат сказал, что если мы найдем какие-нибудь дневники, то должны искать тот, что был написан примерно двенадцать лет назад – именно он важен. Что все это может значить?

– Если даже ты, его сестра, не понимаешь этого, то я и подавно.

Чтобы не продолжать разговаривать стоя, мы прошлись по территории храма и нашли в углу забытую кем-то скамейку, на которой и устроились, чтобы дождаться Энокидзу. Договоренность была встретиться в половине первого, и до этого времени оставалось еще пять минут.

Хотя день был не праздничный, вдоль дороги, ведущей к храму, стояли несколько работавших ярмарочных палаток. Мы также видели людей, пришедших помолиться, но чайный домик был закрыт и на территории было поразительно тихо.

– Я слышала, что этот район жестоко пострадал во время авианалетов, но это место, по всей видимости, избежало пожаров.

– Вот как?..

– Только взгляните на эти дзельквы[80] по обе стороны храмовой дороги – на вид все они довольно старые. Такое ощущение, что вот это дерево стоит здесь уже по крайней мере несколько столетий.

Действительно, могучие деревья с пышными кронами не могли бы вырасти здесь за пять или шесть лет.

Послышался крик сорокопута – сейчас для них был не сезон.

– Как думаете, Энокидзу-сан придет? – неожиданно спросила Ацуко.

Честно признаться, меня это тоже заботило.

– Я думаю, что, как сказал Кёгокудо, нам не следует слишком на него полагаться. Подождем до без двадцати час, и если он не придет к тому времени, нам придется пойти в клинику без него. Нельзя заставлять нашу клиентку ждать.

Я был примерно наполовину уверен, что он не явится. Естественно, в условленное время детектив не появился. Затем часы показали двенадцать сорок. В ту самую секунду, когда мы уже поднимались со скамейки, чтобы двинуться в путь, у входа на территорию храма внезапно раздался ужасный грохот и скрежет. До того момента было слишком тихо, так что, не понимая, что это за звук, мы рефлекторно обернулись в сторону, откуда он исходил.

Какой-то мужчина, одетый в точности как пилот американских вооруженных сил, спрыгнул с лежавшей посреди дороги черной глыбы и теперь стоял подле нее.

– Ой, это же Энокидзу-сан, сэнсэй!

– Что?..

Мужчина принялся пинать черную глыбу ногами.

Пока пожилые монахи, сидевшие в ярмарочных палатках, и немногочисленные посетители храма издалека с удивлением наблюдали за происходящим, мы поспешили к предмету всеобщего внимания.

Это был Энокидзу, яростно пинавший нечто, что при ближайшем рассмотрении оказалось завалившимся набок мотоциклом с большой коляской. Мой друг попеременно выкрикивал ругательства вроде «срань!» и «дерьмо!».

– Эно-сан, что ты творишь?!

Заметив нас, Энокидзу прекратил пинать мотоцикл.

– А-а! Вы пришли! – воскликнул он и помахал нам рукой. – А я думал, кто это с тобой, а это, оказывается, Ацу-тян… Хорошенькая, как и всегда.

– Прошу прощения, я попросила сэнсэя позволить мне пойти с вами. Я не помешаю?

Энокидзу громко расхохотался.

– Помешаешь? О чем ты говоришь? Я уже трижды за это утро помышлял повеситься от одной только мысли о том, что мне придется пойти в какую-то мрачную клинику на пару с этим обезьяночеловеком. А если б вместо тебя явился Кёгокудо, то это мог бы быть самый мрачный день на моей памяти, – но тебе, Ацу-тян, я готов оказать самый радушный прием. Что касается тебя, Сэки-кун, если хочешь, ты можешь прямо сейчас вернуться домой, – жизнерадостно добавил он.

Я сердито посмотрел на Энокидзу. Удивительно, но на его лице не было ни малейшего следа вчерашней меланхолии. Он казался совершенно другим человеком – и нисколько не был похож на детектива. Как ни посмотри, он походил на летчика-истребителя. Если это, как и вчера, тоже было результатом его двухчасовых раздумий над тем, как должен выглядеть настоящий детектив, то критерии его суждений были явно абсурдными.

– Что ты тут устроил, Эно-сан? Что это такое?

– Вот эта штука, Сэки-кун, называется коляской. Благодаря ей на одном мотоцикле можно ехать вдвоем.

– Я… я вовсе не об этом тебя спрашиваю, – пробормотал я.

Ацуко Тюдзэндзи начала тихонько смеяться.

– Что, в самом деле? Ты ведь наверняка помнишь тот случай, когда парень из военной полиции едва не переехал меня на своем джипе. В общем, он – кажется, его фамилия была Хэйс или что-то в этом роде – в качестве извинения подарил мне этот армейский мотоцикл. Я долго на нем не ездил, так что он совершенно перестал заводиться, но сегодня утром я его починил, и все шло отлично, пока я не добрался сюда. Теперь он снова заглох.

– Почему именно в этот день тебе нужно было приехать сюда на подобной штуке?

– Я подумал, что так будет быстрее… Кстати говоря, нам нужно двигаться. Вперед, в клинику!

Сказав это, Энокидзу зашагал по дороге, представления не имея, куда нам нужно идти.

– Эно-сан, – окликнул я его, – а что с твоим мотоциклом? Его ведь украдут!

Детектив развернулся ко мне и улыбнулся:

– Ты ошибаешься. С этого самого момента любой человек, который сядет на этот мотоцикл и поедет на нем домой, будет не тем, кто его украл, но тем, кто егоподобрал. Потому что я только что попросту его выбросил.

Он снова рассмеялся. Ацуко Тюдзэндзи и я одновременно пожали плечами и тряхнули головами, как делают в таких случаях иностранцы.

По словам Ацуко, буддийский храм Хомёдзи и синтоистский храм Кисимодзин были отдельными зданиями и официально Кисимодзин располагался на территории храма Хомёдзи. Однако буддийский храм и Кисимодзин находились друг от друга на довольно значительном расстоянии. Более того, между ними было разбросано несколько рощ и частных домов, из-за чего сложно было определить, где заканчивалась храмовая земля и начинались частные владения. Еще – опять же по словам Ацуко Тюдзэндзи, которая, судя по всему, просто повторяла слышанное ею от Кёгокудо, – с восточной стороны храма, где находилась клиника Куондзи, также должно было располагаться большое кладбище.

Кладбище Дзосигая было одним из семи кладбищ, учрежденных в Токио в 1872 году в эпоху Мэйдзи, и занимало площадь более 95 тысяч квадратных метров[81]. Скорее всего, это было то самое кладбище, чей туманный образ возникал у меня в сознании, когда я думал про район Тосима и о котором говорила Ацуко Тюдзэндзи.

Дорога к храму петляла и путалась среди деревьев, отчего возникало ощущение, будто мы пробираемся по лабиринту, который, как я теперь не сомневался, заканчивался прямо посреди кладбища. Отчего-то мысль о том, чтобы прямо сейчас идти на кладбище, внезапно показалась мне крайне отвратительной, и я почувствовал, как мои ноги словно становятся тяжелее.

Но до того как достигли кладбища, мы обнаружили на нашем пути густые заросли из разнообразных деревьев, окружавшие храм и полностью загораживавшие проход.

– Мы как будто оказались в настоящем лесу, – сказал я. – Если там, впереди, кладбище, тогда клиника должна быть в городе – за домами на другой стороне.

Через дорогу от леса находились несколько частных домов и узкая торговая улица, вдоль которой выстроились ряды магазинов. Если б мы не свернули к ним и продолжали идти в обход через лес, то спустя некоторое время наверняка оказались бы посреди того огромного кладбища. Я был в этом практически уверен.

Но Энокидзу не обратил на мои слова никакого внимания, продолжив идти вперед.

– Эно-сан, эта дорога ведет прямиком к могилам. Ацуко-тян разве только что не сказала, что кладбище огромно? Оно должно занимать всю восточную часть храмовой территории.

– Та дама ясно объяснила, что клиника находится на восточной стороне. Не говори мне, что ты забыл инструкции, которыми она любезно нас снабдила, мой обезьяноподобный друг. Я думаю, нужно верить человеку, который здесь живет, как ты считаешь?

– Верить, говоришь? Да ты ее даже не слушал, Эно-сан.

– Зная о твоей хронической забывчивости, я расспросил Кадзутору. Смотри, вон там есть проход.

В плотных зарослях был просвет, через который вело узкое ответвление дороги, по которой мы шли.

– Говорю же тебе, там, за поворотом, – кладбище.

«А я ни за что не пойду ни на какое кладбище», – почему-то подумал я.

Я был уверен, что прямо за поворотом раскинулось громадное поле смерти. Мне представился пустынный пейзаж и унылые ряды надгробий.

– Ой, до чего ты упрямый, Сэки… Ты что, испугался?

«Может быть, и так».

– Здесь нет никаких могил, сэнсэй! – крикнула Ацуко. Я думал, что она идет сразу за нами, но девушка каким-то образом проскользнула вперед и уже была на той узкой дорожке. – Могилы находятся на холмах за железнодорожными путями. Здесь только деревья и дома.

«Неправда. Здесь только и есть, что могилы, тюрьмы и лечебницы для умалишенных».

– Сэки, Сэкигути! Возьми себя в руки, – сказал Энокидзу, хватая меня за руку и таща к той запретной тропе.

«Точно как в моем сне. Теперь я буду наказан…»

Я закрыл глаза.

Если я их открою, то увижу нечто, что мне видеть не следует.

«Ее белые голени, белые груди…»

– Сэнсэй? Сэнсэй, с вами всё в порядке?

Это был голос Ацуко Тюдзэндзи.

«Это не сон».

Я медленно открыл глаза.

И увидел клинику.


«Я бывал здесь раньше».

Это не было дежавю: я отчетливо помнил вид, представший перед моими глазами. Большое каменное строение. Сложенная из кирпича стена вдоль дороги. Лес.

Даже галька, которой была выложена дорожка к воротам, выглядела знакомой.

Когда мы приблизились к ним, я заметил, что местами кирпичная стена была сильно повреждена – возможно, шрамы от бомбардировок.

Я был уверен, что она не выглядела поврежденнойв прошлый раз.

«Когда был этот прошлый раз?»

Я вспомнил звон в ушах.

Мы подошли к передней: перед нами возвышались створчатые двери с большими панелями из матового стекла. Иероглифы надписи «Клиника Куондзи» были наполовину стерты перемежающимися сезонами дождя и снега.

Всё казалось таким же. Я открыл двери. За столом, похожим на стойку ресепшена, никого не было.

Там не было никого итогда.

– Прошу прощения! – громко произнес Энокидзу.

Из глубины здания появилась Рёко Куондзи.

Увидев ее, я пришел в себя.

– Прошу простить меня за то, что вам пришлось проделать такой долгий путь.

Слегка волнистые волосы Рёко Куондзи были собраны в пучок на затылке; на ней была тонкая белая блузка и узкая черная юбка. Хотя ее наряд был совершенно не похож на вчерашний, она произвела на меня такое же впечатление: женщина на черно-белой фотографии, застывшая во времени.

– Нет-нет, это я должен извиниться за мое вчерашнее поведение, – Энокидзу склонил голову в поклоне. – Я полагаю, госпоже известно, что подозревать людей – это работа детектива. К сожалению, наши клиенты – не исключение. Я боюсь также, что мне, возможно, придется задать сегодня несколько бестактных вопросов о вашей семье – но, пожалуйста, будьте уверены, госпожа, что это будет служить всецело для того, чтобы как можно скорее раскрыть это дело. Я буду счастлив, если вы сможете заблаговременно предупредить об этом ваших родных.

Я не ожидал, что Энокидзу проявит подобную тактичность. Впрочем, Ацуко, по всей видимости, тоже. Она выглядела ошеломленной, как голубь, в которого попали из игрушечного ружья, стреляющего горохом.

– Конечно, – ответила Рёко Куондзи. – Я тоже должна заранее перед вами извиниться. Мои родители по натуре весьма старомодны и временами могут быть чересчур прямолинейны. Покорно прошу вас не принимать это на свой счет. – Она также склонила в поклоне голову. Мне подумалось, что восковые фигуры вновь ведут свой непостижимый диалог. Женщина повернула ко мне свое кукольное лицо и слабо улыбнулась: – Благодарю вас за то, что тоже проделали этот трудный путь, Сэки-сама. И ваша компаньонка…

– Это моя вторая способная помощница, ее зовут Тюдзэндзи-кун, – незамедлительно ответил Энокидзу. – Гораздо более способная, чем Сэки-кун…

Судя по всему, Ацуко чувствовала себя потерянной в странной атмосфере, возникшей между этими двумя. Она торопливо представилась.

– Я… приятно познакомиться.

На лице Рёко Куондзи на мгновение отразилось замешательство, но ее мягкое и ласковое выражение быстро к ней вернулось.

– Надо же, я никогда не слышала о девушке-детективе… Мое имя – Рёко Куондзи. Мне также приятно познакомиться.

Я ощутил слабую ауру напряжения, возникшую между этими совершенно не похожими друг на друга женщинами.

– Также… – неожиданно вмешался Энокидзу, и я, стоявший до этого в напряженной неподвижности, случайно пнул собственный ботинок, который только что снял, – я должен предупредить вас и извиниться за то, что, вероятно, буду вынужден вас покинуть в любой момент в течение нашего разговора. Это один из приемов, присущий моему стилю детективного расследования, поэтому не удивляйтесь. Даже если я должен буду откланяться, пожалуйста, не беспокойтесь – двое моих помощников останутся здесь, чтобы продолжить расспросы. Я надеюсь на ваше понимание.

– Конечно, я не возражаю… – произнесла Рёко Куондзи, по-видимому, затрудняясь с подходящим ответом.

Просьбу Энокидзу можно было бы счесть шуткой, но он оставался совершенно серьезен. В его случае подобное являлось вполне возможным, так что с его стороны было очень правильно заранее предупредить нас об этом.

Как бы там ни было, Рёко Куондзи проводила нас в гостиную в жилой части клиники. Это была роскошная комната. Мебель и предметы старые, но все – высочайшего качества и подобранные с большим вкусом. Однако часть комнаты выглядела так, будто была наспех перестроена – по-видимому, из-за разрушений здания во время войны. Более новые, отремонтированные участки стен выделялись на фоне основательной старой конструкции.

Рёко Куондзи вежливо попросила нас немного подождать и вышла из комнаты. Мы присели на обширный диван и некоторое время ждали в молчании, как студенты, ожидающие своей очереди на устном экзамене.

Что это было за чувство, которое я испытал в момент нашего прихода сюда?..

У меня вновь возникло ощущение, что я уже бывал здесьраньше.

Тогда я тоже ждал в этой гостиной. Но когда это было?

Я не мог придумать ни одной возможной причины, по которой мне понадобилось бы приходить в эту клинику.

– Она – настоящая красавица. Теперь я понимаю, почему вы не могли удержаться от поэтических сравнений, когда описывали ее, сэнсэй. – Говоря это, Ацуко Тюдзэндзи оглядывала комнату широко распахнутыми глазами, словно ожидая увидеть в ней что-нибудь диковинное. Спустя несколько мгновений ее взгляд обратился к полке над камином в правой части комнаты. – Взгляните, та фотография… как вы думаете, на ней – Рёко-сан?

Изображение, обнаруженное Ацуко, было старой кабинетной фотографией в позолоченной рамке. На ней были запечатлены две стоящие рядом, очень похожие друг на друга девочки. Обе были худенькими и очень красивыми, с волосами, спускавшимися до плеч. Обе были одеты в одинаковую европейскую одежду. Одна улыбалась, брови другой были тревожно нахмурены.

– Надо же… Похоже на то, что они близнецы, – заметил Энокидзу. – Может быть, тут сделана многократная экспозиция? Однако… да, я уверен, что улыбающаяся девочка – это наша клиентка.

– Действительно?.. – сказала Ацуко Тюдзэндзи, слегка склоняя набок голову. – Но я подумала, что девочка с другой стороны – та, что хмурится, – это как раз Рёко-сан.

Эта черно-белая фотография… где-то раньше я уже видел это встревоженное выражение лица. Ацуко была права: та девочка, которая не улыбалась, была Рёко Куондзи. Вне всяких сомнений, это был ее портрет в школьные годы. Однако если это было так, то сейчас она была намного красивее. А другая девочка, которая улыбалась, была, очевидно, ее младшей сестрой – Кёко Куондзи.

«Нет, я помню улыбающуюся девочку. Я точно ее знаю.

Тогда я встретил ее. Девочку с фотографии. Я встретил ее, когда приходил сюда раньше».

Белые голени. И красное, красное…


–Оставь его в покое. Он, верно, сумасшедший, сбежавший из лечебницы в Сугамо.


Я вспомнил. По пути сюда я остановился, чтобы спросить у них дорогу.

Один из двоих мужчин был пожилым, второй – средних лет. Я совершенно заплутал и спросил их, как мне пройти к большой клинике, которая находилась где-то в том районе.

– Клиника? Здесь в округе нет ничего подобного.

– Да. Здесь вокруг ничего, кроме могил, сынок.

– Что это с ним? Он ничего не отвечает. Тебя что, не учили хорошим манерам?

–Оставь его в покое. Он, верно, сумасшедший, сбежавший из лечебницы в Сугамо.

– Здесь поблизости есть только одна большая клиника.

– Вот как… Так он просто хочет вернуться домой.

В это мгновение я почувствовал, что мою голову охватывает жар. Я что,действительно был сумасшедшим? Так это не было просто моей бредовой фантазией? Я не мог произнести ни слова. Пот ручьями стекал по моему лицу, и перед глазами у меня все потемнело.

«Я не сумасшедший. Я здоров. Я просто притворялся».

– Он умалишенный.

В одно мгновение я все понял. Лишь для того, чтобы забыть единственное слово, произнесенное человеком, у которого я случайно спросил дорогу, я полностью спрятал воспоминание отом дне – запечатал его на черном рынке своей памяти. Мало этого, после того случая я выдумал и взращивал в своей душе никак не связанное с ним отвращение к черным рынкам Икэбукуро – чтобы больше никогда сюда не возвращаться. Скорлупа моей депрессии вовсе не была разбита. Я просто насильно натянул на нее тонкий покров нормальности. Я…

Любовное письмо.

Затем я вспомнил все.


В тот день Макио Фудзино говорил со мной.

– Сэкигути, ты ведь тоже слышал о том, что я влюблен? Конечно, ты не мог не слышать, как они надо мной смеялись.

– Я серьезно, Сэкигути. Я не могу заснуть по ночам, думая о ней. Я не могу заниматься учебой. Я даже есть не могу.

– Ты единственный, кто надо мной не смеется. Остальные постоянно надо мной потешаются. Но мне все равно.

– Я говорил с Тюдзэндзи. Тот посоветовал мне написать ей письмо. Он тоже один из тех, кто серьезно отнесся к моим словам. Однако обо мне он не слишком высокого мнения. Ну конечно, шестнадцатилетняя девочка завладела моей душой, а я даже не могу ей в этом признаться, как последний трус… И даже сейчас я волнуюсь о том, что из этого выйдет и не испорчу ли я все этим письмом. Я не знаю.

– Мне потребовалось целых две ночи, чтобы написать это, – нет, даже три ночи. Но я все равно не уверен, хорошо ли у меня получилось. Я потерял счет разорванным в клочья и выброшенным страницам.

– Я долго раздумывал, отправить ли его по почте или просто отдать ей в руки. Но я не могу позволить, чтобы кто-то из ее семьи увидел меня. Я несколько раз ждал ее на дороге, но так и не смог заставить себя вручить ей письмо.

– Пожалуйста, я хочу, чтобы ты отнес ей это письмо.

– Теперь ты станешь презирать меня за то, что я поступаю не по-мужски?

Откуда такому, как я, было знать, что значит поступать по-мужски? Все, что я понимал, – это что передо мной мой старший друг и что он глубоко страдает.

– Это всего один раз. Если ты сочтешь, что даже однажды попросить о подобном другого человека недостойно мужчины, – просто откажись, и мы забудем об этом. Если только она ответит, обещаю, что в следующий раз я поступлю как мужчина.

– Обязательно передай его ей, и только ей.

– Кёко Куондзи.

В те годы я не понимал, что означало быть мужчиной – и, если уж на то пошло, что означало быть человеком. Нет, более того: в первую очередь меня не волновало, что с точки зрения общества хорошо, а что – нет. Поэтому я согласился выполнить его просьбу и отправился по указанному им адресу.

– Он умалишенный.

Я бросился бежать, словно это могло отменить то, что было мне сказано. Я больше не мог найти успокоения в том, что сам воображал себя сумасшедшим. Шкатулка моего душевного спокойствия, которую я так долго украдкой изготавливал, была с легкостью открыта абсолютно незнакомым мне человеком, и ее содержимое высыпалось на землю.

– Я здоров. Это вы – безумцы…

Успокоившись, я обнаружил, что стою на том самом перекрестке, от которого отходила узкая дорога, ведущая к клинике.

За стойкой ресепшена никого не было. В этом не было ничего удивительного. Наступили сумерки. Приемные часы давно уже прошли. Я не подавал голоса, чтобы сообщить о моем приходе, однако из глубины клиники поприветствовать меня вышла девочка с двумя косичками.

– Кто ты? Ты кого-то ищешь?

– Хозяев нет дома.

Ее белая кожа казалась отлитой из воска.

– Это письмо?

– Кому оно адресовано?

Я не решался взглянуть ей в глаза. Вместо этого как завороженный смотрел на ее губы, извивавшиеся на ее лице подобно отдельному живому существу, говоря со мной.

– Что случилось? Тебе плохо?

– Я не могу вручить это письмо никому, кроме его адресата. Я дал обещание, – сказал я ей. И, не поднимая глаз, показал ей лицевую сторону запечатанного письма.

– Тебе повезло. Этот адресат – я.

Почему-то я не мог отдать ей письмо. Я стоял неподвижно, уставившись в пол.

– Это письмо адресовано мне. Могу я его получить?

Мне представилось колдовское движение ее губ.

– Может быть, это любовное письмо?

Бездумно я поднял глаза.

Девочка улыбалась.

Ее белые пальцы протянулись ко мне и забрали письмо из моей руки.

– Оно от тебя?

Ни слова не говоря, я вновь опустил глаза. Белая блузка. Темная юбка. Видневшиеся из-под нее белые ноги.

Струйка яркой красной крови стекала по одной из ее белых голеней.

Как во сне, я посмотрел на ее лицо.

Она смеялась – странный чарующий звук.

Мм хмм хм.


Сумасшедший –

Я не сумасшедший.

Передо мной стояла вовсе не красивая девочка.

– Тебя что-то напугало? Школьник-сан…

Она подошла ко мне вплотную и прошептала мне в ухо:

– Поиграем?..

Затем укусила меня за мочку уха.

Я бросился бежать изо всех сил.

В ушах у меня звенело. Мое лицо горело. Что со мной только что произошло?Я не сумасшедший. Это все вокруг безумцы. Эта девочка – она…

Я не смел обернуться. Она смеялась. Белые ноги. Красная кровь.

– Он сумасшедший.

– Мм хмм хм.


– Сэнсэй, вы побледнели…

Ацуко Тюдзэндзи внимательно смотрела на меня.

Крышка шкатулки с запретными воспоминаниями, которую я запечатал больше двенадцати лет назад, была открыта, а сам я оказался лицом к лицу с реальностью, в настоящем времени.

– Я… я просто вспомнил любовное письмо. Давным-давно… еще учась в школе, я однажды уже приходил в эту клинику. Я сделал это по поручению Фудзимаки-сана.

От произнесения только этих слов у меня перехватило дыхание.

– Сэки-кун, тебе что, пришлось так сильно напрячься, чтобы вспомнить лишь это? С тебя пот градом льет, – сказал Энокидзу. – Так, значит, действительно было любовное письмо?

– Да, было. Удивительно, что Кёгокудо о нем вспомнил.

Детектив прижал руку ко лбу и произнес глубоко удрученным голосом:

– Сэки-кун, спасибо тебе, что ты так усердно старался, чтобы вспомнить, но это никак не поможет нам продвинуться в нашем деле. Единственное, что это доказывает, – это что у тебя действительно невероятно плохая память.

– Но это не так, – возразил я.

Так вот оно что… Я встретил вовсе не Рёко Куондзи, а ее младшую сестру Кёко. Теперь мы знали, что в юности Рёко и Кёко Куондзи были очень похожи – то есть получается, что вчера Энокидзу увидел вовсе не воспоминания Рёко Куондзи, а мои собственные. Если это было так, то подозрения, падавшие на Рёко Куондзи, немного ослабевали. Ведь это означало, что она действительно не была знакома со мной до нашей встречи в офисе частного детектива.

Я объяснил ход моих мыслей Ацуко Тюдзэндзи. Энокидзу слушал молча, не спуская с меня скептического взгляда. Судя по всему, он совершенно не представлял, о чем я говорил, не понимая сущности своего собственного дара.

– Я не знаю точно, что такое память, Сэки-кун, но ты вроде как ошибаешься, – произнес он, пожимая плечами.


Ёситика Куондзи, бывший одновременно директором клиники и главой семьи Куондзи, выглядел совершенно не так, как я его себе представлял. Он был лысый, с широким лбом, большим, мясистым красным лицом и глазами, погруженными в складки плоти. Остатки волос на его висках были совершенно белыми. Он уселся, широко расставив ноги; белый врачебный халат распахнулся у него на груди.

Его жена, Кикуно Куондзи – управляющая делами клиники, ответственная за финансы, своей гордой осанкой и аристократической наружностью напоминала супругу знатного самурая из постановки театра кабуки. В молодости она, без сомнения, была ослепительно красива, хотя сейчас ее красота несколько потускнела.

– Что все это значит? Я не понимаю, зачем нужно было приводить в наш дом этих незнакомцев. Ты хочешь, чтобы мы унизились до того, чтобы советоваться с подобными людьми о частных делах нашей семьи? – натянуто поинтересовалась мать, не сводя с дочери пронизывающего взгляда. Она сидела неподвижно, ни разу не пошевелив даже мизинцем.

– Матушка, не будьте грубы. Господин Энокидзу здесь по моему приглашению.

– Япрекрасно об этом осведомлена.

– О чем… – сидевший до этого молча доктор наконец заговорил; для пожилого человека голос у него оказался неожиданно высоким. – О чем тебе рассказать, детектив‐сан? – Он по-стариковски склонился на сторону и отвесил нижнюю челюсть. – Как видишь, у нас здесь довольно пустынно – как говорится, в этих стенах раздается только голос кукушки. Сегодня у нас не приемный день. Да и к тому же у нас нет новых пациентов. Наши медсестры работают посменно, так что сегодня в клинике присутствует только одна из них. А наша единственная госпитализированная пациентка, которая тоже сейчас находится в клинике, – это женщина на последнем месяце беременности. Считай, я не врач, а повивальная бабка. Как это глупо, – усмехнулся он сам над собой, а затем громко рассмеялся.

Его жена, которая так и сидела не шелохнувшись, строгим тоном оборвала его смех:

– Разве можно говорить подобное посторонним людям?

– Да какая разница? Это ведь правда. У меня полно свободного времени. Я отвечу на твои вопросы, господин детектив.

Энокидзу улыбнулся и заговорил прежде, чем жена доктора вновь вмешалась:

– На первый взгляд эта клиника кажется очень большой, и здание просто роскошное. Но вы тем не менее занимаетесь только акушерством и гинекологией?

– Ну-у, не суди по внешнему облику. До войны мы занимались хирургией, терапией, педиатрией – всеми направлениями. Но, видишь ли, в войну у нас забрали всех наших врачей. А потом начались бомбардировки. Практически всё в этом районе сровняли с землей…

Пожилой мужчина сузил свои и без того узкие глаза, и они еще глубже ушли в мясистые складки его лица.

– Они сбрасывали на жилые дома зажигательные бомбы – варварский метод ведения войны. Из-за этого начались пожары. Но у американцев, видимо, была плохая разведка: они по ошибке решили, что наша клиника – это военный объект. Так что они сбросили на нас бомбы. Попали в два из трех наших зданий. Стены все еще стоят, но внутри они почти полностью выпотрошены и совершенно непригодны к использованию. Мы не смогли их отремонтировать, да и что можно было сделать в послевоенные годы? Немного, вот что. Так вот, они до сих пор в таком виде. Все, что было в наших силах, – это привести в порядок жилые помещения и одно здание, которому был нанесен относительно небольшой урон, – то самое, через которое вы сегодня пришли.

– Почему вы выбрали акушерство и гинекологию, а не хирургию или терапию?

– Семья Куондзи в течение многих поколений занималась акушерством и гинекологией, – холодно ответила Кикуно Куондзи.

Доктор фыркнул.

– Ну, вообще-то, я начинал как хирург. Но ты тоже взялся бы за гинекологию, будь ее альтернативой безработица. Экономический кризис пощадил только гинекологию и похоронное дело. Так что остается либо провожать людей на тот свет, либо принимать их на этом.

Он поджал губы, а затем снова громко рассмеялся. На этот раз его жена не стала его останавливать и просто пристально на него посмотрела. Дождавшись, когда он перестанет смеяться, она продолжила своим прежним строгим тоном:

– С тысяча семьсот семнадцатого года и до Реставрации Мэйдзи в тысяча восемьсот шестьдесят восьмом году врачи из семьи Куондзи оставались преданными придворными лекарями клана одного могущественного даймё, пользуясь его безграничным доверием. Даймё взял нас под свое покровительство после того, как врач из семьи Куондзи помог благополучно появиться на свет его наследнику после сложной беременности его супруги.

– Даймё с острова Сикоку, верно?

– Сануки[82].

– Кстати, вы когда-нибудь ездите в семейные путешествия?

Застигнутая врасплох неожиданным вопросом Энокидзу, хозяйка дома не сказала ничего из того, что собиралась произнести, и удивленно на него посмотрела.

За нее ответил доктор Куондзи:

– С тех пор как закончилась война, такого не случалось. Думаю, что в последний раз мы куда-либо отправлялись в тридцать девятом или сороковом году. Я помню, что это были трудные времена – все старались жить экономно из-за войны с Китаем. Если память мне не изменяет, мы ездили на горячие источники в Хаконэ.

– Вы помните эту поездку, госпожа? – спросил Энокидзу, поворачиваясь к Рёко.

Она нахмурилась и, немного подумав, начала отвечать:

– Я…

– Она всегда была слишком слабой для путешествий, – вмешался ее отец. – Так что бедняжка всякий раз была вынуждена оставаться дома.

– Простите меня за бестактность, но в чем именно заключается болезнь вашей дочери?

– В чем именно, ты спрашиваешь… Я бы сказал, что во всем. У нее хилая конституция, можно так сказать. У нее легкая патология сердца, и она склонна к астматическим приступам. Ей строго запрещены любые физические упражнения. Кожа у нее тоже слабая и не выносит солнца. Вдобавок к этому у нее наблюдается дисфункция вегетативных нервов. Признаться, мне самому удивительно видеть ее такой здоровой, как сейчас. – Врач – ее отец – сообщил эти серьезные сведения с совершенно невозмутимым выражением лица.

Я посмотрел на Рёко Куондзи, испытывая смешанные чувства. Ее глаза были темны.

– Я могу умереть в любой момент, – сказала она неожиданно.

– Что же, – сказал Энокидзу, – полагаю, на этом можно закончить нашу светскую беседу. У моего помощника есть к вам несколько вопросов. Сэки-кун, если ты не возражаешь…

У меня возникло ощущение, что Энокидзу задавал исключительно не относившиеся к делу вопросы и оставил мне всю существенную работу. Но я не видел другого выхода, кроме как сделать все, что было в моих силах, чтобы подменить безответственного детектива.

Сначала я задал вопрос про ночь исчезновения – не будучи даже вполне уверенным, что это было именно то дело, ради которого мы сюда пришли.

– Наш дом, в котором живем мы с женой и Рёко – наше довоенное жилище, – до сих пор остается по большей части разрушенным. Конечно, мы восстановили всё, что смогли, однако это не слишком много. К тому же здесь довольно тесно. Мы постеснялись предлагать молодоженам жить вместе с нами, поэтому отремонтировали старое педиатрическое отделение и предложили им поселиться там. Думаю, немного позже Рёко проведет вас по клинике, и вы увидите, что оно довольно далеко отсюда. Если там выстрелить из пушки, здесь мы ничего не услышим. Так что я ничего не знал о произошедшем, пока утром не пришла Кёко.

– Что вам тогда сказала Кёко-сан?

– Не слишком много. Она сказала только, что между ней и Макио-саном произошла ссора, что он закрылся в комнате и не выходит. Я ответил ей, что, если ему хочется строить из себя дурака, не нужно мешать ему это делать.

– Вы придерживались такого же мнения, госпожа?

– Кёко никогда не советуется со мной о подобных вещах. Так что я ничего об этом не знала, пока после полудня не увидела Токидзо и Найто, направлявшихся в сторону педиатрического корпуса с инструментами в руках.

– Токидзо был наемным рабочим, который жил в клинике до весны прошлого года, – добавила Рёко, поясняя сказанное.

– Так, значит, вы не слышали никакого подозрительного шума? Никаких спорящих голосов или чего-то в этом роде?

– Если б я их слышала, то лично во всем разобралась бы. Нам не пришлось бы обращаться за помощью ни к какому детективу! – бросила старшая госпожа Куондзи.

Говоря, она смотрела прямо перед собой, не удостоив ни единым взглядом меня или Энокидзу.

Мне в голову больше не приходило никаких вопросов.

– Прошу прощения… – «более-способный-ассистент-детектива-чем-я», Ацуко Тюдзэндзи, пришла мне на помощь. – Что вы и вы, господин директор клиники, думаете обо всем произошедшем? У вас есть какие-нибудь версии? – Ее взгляд перемещался между директором клиники и его женой.

– Я полагаю, совершенно ясно, что здесь происходит, – не задумываясь, ответила женщина. На этот раз она смотрела на Ацуко Тюдзэндзи в упор. – Этот человек проклял нашу семью!

–Проклял?

– Он затаил против семьи Куондзи несправедливую обиду и, чтобы навредить нам, с помощью женитьбы вошел в наш дом. Прямо сейчас он где-то прячется, подглядывает и проклинает нашу бедную Кёко. Он радуется, слушая отвратительные злобные сплетни, которые распространяются о нашей семье. Мерзкий человек! Это – единственное объяснение. – К тому моменту, как госпожа Куондзи произнесла последнее слово, ее голос дрожал от ярости. Затем она почему-то бросила на свою дочь пронзительный взгляд.

– У вас есть какие-нибудь предположения относительно причины, по которой он мог бы иметь злой умысел против вашей семьи?

– Я… – Женщина вновь повернулась к Ацуко, выражение ее лица выдавало растерянность. Затем, еще раз мельком посмотрев на Рёко Куондзи, впервые заговорила более мягким тоном: – Я совершенно не представляю. Несправедливая обида может возникнуть без всяких на то оснований, на то она и несправедливая. Как бы то ни было, какое другое объяснение можно найти, когда кто-то исчезает из комнаты, рассеявшись подобно дыму, – за исключением черной магии?

– Я с этим не согласен, – на этот раз пожилой доктор перебил свою жену. – В этом мире не происходит ничего странного, вот что.

Я был потрясен, услышав знакомые мне слова.

– В конце концов, я врач. Я не верю в заклятия и призраков. Если человек умер, на этом все и заканчивается. Не происходит ничего такого, что было бы физически невозможно. Из этого и следует ответ.

– В чем заключается этот ответ? – уточнила Ацуко Тюдзэндзи.

– А ты сама подумай. Человек не может выйти из комнаты, не открыв дверь. Так что, если он вообще был внутри, он должен был открыть дверь и уйти. Другими словами, свидетельство о том, что онне открывал дверь, было ложью. Только так может рассудить здравомыслящий человек.

– Но Кёко-сан была в смежной комнате, верно?

– Вот именно, что была, и из этого ясно следует…

– Как ты смеешь подозревать нашу собственную дочь при чужих людях! – оборвала его речь жена, снова вспыхивая от гнева. – У тебя что, совсем нет стыда? К тому же Найто и Токидзо тоже сказали, что комната была заперта изнутри на ключ!

– В таком случае, может быть, они были в сговоре. Почему нет? Меня там не было, и я ничего не видел. И вы обе тоже – что, разве не так?

– Перестаньте оба, пожалуйста. – Рёко Куондзи уже некоторое время смотрела на своих родителей нахмурившись, с выражением страдания на лице – по всей видимости, ее терпение наконец иссякло и она решила вмешаться.

На какой-то краткий миг в гостиной воцарилась тишина. Нарушила ее Ацуко Тюдзэндзи:

– Есть ли у вас какие-либо основания, чтобы считать, что этот человек… Найто-сан и ваша дочь Кёко-сан могли сговориться и дать ложные показания?

– Нет-нет. Это не более чем предположение. Один плюс один всегда равняется двум. Я не знаю, сговорились ли Кёко и Найто и сделали ли они что-то с Макио-куном, или же Макио-кун сам пытался скрыть нечто, что он совершил. Все это лишь логические рассуждения – я не настолько безрассуден, чтобы настаивать на своей правоте.

– Знали ли вы о том, что у них был разлад в отношениях? – задал я наконец пришедший мне в голову подходящий для детектива вопрос.

– Макио-кун всегда был тихим юношей. Я ничего не знал об их семейной жизни. Что до супружеских размолвок, то это ведь у всех бывает.

– Я знала, – сказала жена доктора, – хотя Кёко никогда ничего об этом не рассказывала. Бедное дитя… Жить такой трудной жизнью и в конце концов быть так жестоко проклятой! Если б мы просто приняли в семью Найто, все было бы хорошо… – Она пристально посмотрела на своего мужа. – Это все твоя вина.

– Теперь уже поздно сожалеть об этом, к тому же Найто даже не настоящий врач! Ты хотела бы принять такого человека в нашу семью?

По словам пожилого мужчины, доктор Найто – вернее, врач-стажер Найто – трижды проваливал государственные экзамены и у него до сих пор не было диплома и необходимой врачебной лицензии, чтобы быть лечащим врачом. До войны этого вполне хватило бы – тогда было достаточно просто освоить программу и выпуститься из медицинского университета, но в сентябре 1946 года закон изменился и сдача государственных экзаменов стала необходимой.

– Макио-кун, как и было обещано, пришел к нам с лицензией на медицинскую деятельность. Ты же сама согласилась на эту женитьбу!

– «Как и было обещано»? Что это значит? – спросила Ацуко.

– Ну, это долгая история, но если попробовать рассказать ее коротко, то первый раз он пришел просить руки нашей дочери Кёко больше десяти лет назад, еще до войны.

Если сказанное было правдой, то получалось, что Фудзимаки-си сделал брачное предложение, будучи еще школьником. Это точно произошло после того, как я передал его любовное письмо. Но я полагал, что он отправился в Германию всего за полгода до начала боевых действий в Тихом океане.

Я посещал клинику за год до того, как он уехал за границу – еще стояли жаркие дни, – думаю, это был конец августа или начало сентября. Если память меня не подводила, то между этими событиями прошло не больше семи месяцев. Я не мог представить, как робкому и застенчивому мальчику, который не находил в себе смелости даже самостоятельно отнести письмо, удалось так быстро принять решение жениться, отправиться в дом возлюбленной и сделать предложение.

– Помню, на улице было холодно – кажется, стоял февраль, – когда он попросил меня о встрече; и мы встретились. Он был еще школьником, вот как. Говоря, что хочет сделать Кёко своей невестой, он выглядел так, будто для него это был вопрос жизни и смерти. Заявил мне, что есть какая-то причина, по которой он должен непременно на ней жениться.

– И вы дали свое согласие?

– Хотел бы я посмотреть на такого отца, который смог бы без колебаний отдать свою дочь восемнадцатилетнему или девятнадцатилетнему юноше, которого он впервые видит… Конечно, я сразу же ему отказал. Но он не ушел и стоял на своем, словно обратившись в камень. Я спросил его, что у него за причина такая, и он заявил мне, что не может сказать. Мне не оставалось ничего другого, кроме как ответить ему, что если его намерения так серьезны, то ему придется для начала выучиться и получить работу, прежде чем возвращаться. Тогда он сообщил, что сам мечтает стать врачом, что собирается для этого поступить в университет, но что он не может ждать так долго. Я не понимал, как этот серьезный молодой человек мог так обезуметь от любви. Что мне оставалось делать? Я объяснил ему, что врач, который женится на моей дочери, станет преемником семьи Куондзи и продолжит наш род – таков заведенный порядок. И, чтобы достичь этого, он должен отвечать всем требованиям. «Я не знаю твоего происхождения и способностей, – сказал я ему, – но нам понадобятся все необходимые документы. Тебе нужно будет пройти обучение в Европе или блестяще окончить университет, всё в таком роде».

– Должно быть, он был разочарован…

– В конце концов я сказал ему, что он, по крайней мере, должен вернуться с врачебной лицензией, и тогда мы поговорим. – Пожилой врач опустил голову и почесал лысину. – Говоря по совести, не то чтобы я в тот момент особенно думал о продолжении нашего славного рода или о наших требованиях к подходящему кандидату. Уверен, что моя жена рассердится на меня за то, что я так говорю. Но я просто пытался заставить юношу отказаться от его намерений.

Жена доктора сидела с удрученным видом.

– Если так посмотреть, я и сам учился в Германии, – продолжил он, – и предыдущие поколения врачей из семьи Куондзи тоже. В эпоху Мэйдзи, с тысяча восемьсот шестьдесят девятого года Германия считалась золотым стандартом обучения медицине. Вот что я сказал мальчику. Я надеялся, что это заставит его сдаться – и это действительно стало для него тяжелым ударом. Честно говоря, он выглядел настолько подавленным, что я даже забеспокоился, не покончит ли он с собой или что-нибудь в этом роде. Представьте же себе мое удивление, когда спустя десять лет он вернулся – с медицинской лицензией в руках, вот как. Он выполнил свое обещание. И это еще не всё. Хотя война и вынудила его все бросить и вернуться домой, онпоехал в Германию, чтобы там учиться.

Как раз в то время у меня в штате не было ни одного врача. Найто, на которого мы возлагали все наши надежды, провалил государственные экзамены. Возвращение Макио Фудзино все изменило. Любой на моем месте рассудил бы так же. После того как я легкомысленно сказал все эти вещи, чтобы заставить мальчика уйти, он принял все близко к сердцу и потратил десять лет на исполнение сказанного.

Было ли это возможно, чтобы человек на целых десять лет столь безраздельно посвятил всего себя тому, чтобы добиться осуществления чего-то столь незначительного, как школьная влюбленность? Старик хотел всего лишь пошутить над молодым поклонником своей дочери, но вместо этого отправил его в долгое путешествие в Германию. Но Фудзимаки-сан сделал даже больше этого. Он также сдержал свое обещание, данное мне.

– Если она только ответит, обещаю, что в следующий раз я поступлю как мужчина.

Стало быть, она ответила. И вот он пришел сюда, как мужчина, чтобы продемонстрировать свою решимость жениться на девушке.

Решимость, которая стоила ему десяти лет.

Мне стало грустно от этой мысли.

– Твоя глупая сентиментальность разрушила жизнь нашей драгоценной дочери. Вот что произошло, – бросила хозяйка, снова глядя прямо перед собой.

Рёко Куондзи сидела молча, печально потупившись. «И она хочет наладить отношения в этой семье, – мысленно сказал я себе. – В семье, у членов которой не находится друг для друга ни единого слова утешения, которая уже распалась». Несомненно, когда-то давно между ними были хорошие, теплые отношения.

«Неужели?»

Скверная мысль пришла мне в голову.

Развета девушка могла быть воспитана в сердечной, любящей семье? Нет, что-то изначально было неправильно в этом доме. Какая девушка, воспитанная любящими родителями, стала бы делать нечто подобное?

Действительно ли Фудзимаки-сан был влюблен в ту девушку? Неужели он посвятил свою жизнь противоестественному созданию, которое могло развратно улыбаться абсолютно незнакомому человеку, когда менструальная кровь струилась по ее ногам? Разве только… разве только весь этот случай не был некоей иллюзорной реальностью – моей собственной безумной фантазией, которую видел только я один.

– У Макио-сана, должно быть, имелись какие-то очень серьезные основания для того, чтобы так отчаянно добиваться этого брака?..

Ацуко Тюдзэндзи озвучила вопрос, который я больше всего хотел задать. Однако она, конечно же, не виделатогда той девочки, так что ее мотивация для этого вопроса была, очевидно, другой.

– Например, мог ли он стремиться войти в вашу семью для того, чтобы завладеть состоянием этой клиники, или…

Пожилой доктор громко расхохотался.

– Не выдумывай глупостей, юная барышня! Просто оглянись вокруг. Где ты тут видишь состояние? Может быть, мы и обладали чем-то до войны, но сейчас прозябаем в бедности, – он горько усмехнулся. – Да и к тому же Фудзино – Макио-кун – принес с собой свои собственные деньги, когда пришел к нам.

– Принес свои собственные деньги?

– Да. Целых пять миллионов иен, куда уж больше…[83] Я был поражен.

– Сумму можно было бы и не называть, – сделала ему замечание сидевшая рядом с ним супруга.

Как бы то ни было, это была чудовищная сумма. Я с трудом представлял себе мужчину, который захотел быть принятым в другую семью, когда его собственное состояние определенно превосходило их. Это было за пределами здравого смысла.

– Откуда у него могло быть такое огромное количество денег?

Мы были в растерянности. Пожилой мужчина поджал губы, взглянул на нас, закатил глаза и тяжело вздохнул.

– Детективы всегда пытаются найти преступления – даже там, где их нет, – сказал он и рассмеялся так сильно, что все его тело затряслось. – Что ж, он происходит из состоятельной семьи из префектуры Яманаси[84]. Все его родственники погибли на войне, и он стал наследником довольно крупной горы. Распродал землю за бесценок, но это все равно принесло ему значительную сумму. Ее он и принес с собой.

Неожиданно его веселость сменилась подозрительностью, и в его глазах сверкнул вызов:

– Что, думаете, с чего это старик говорит, что мы живем в бедности, получив в руки такие большие деньги?

Мы растерялись, не зная, как ответить. Выражение лица доктора под его блестящей лысиной еще некоторое время оставалось мрачно-серьезным, но затем он снова рассмеялся.

– Что ж, мы их подчистую потратили! Отремонтировали здание – и денег как не бывало. Да уж… – Он повернулся к своей жене, ожидая, видимо, что та поддержит его, но она смотрела в сторону, словно это совершенно ее не заботило.

Мне было интересно, что из сказанного им было правдой, а что – просто попыткой оправдаться. Ацуко Тюдзэндзи, очевидно, интересовало то же, и она бросила на меня озадаченный взгляд.

– Это имеет отношение к делу? – вдруг произнес молчавший до этого Энокидзу.

Его вопрос прозвучал довольно резко, и на мгновение в гостиной воцарилась тишина.

– Нет… полагаю, что особенного отношения к делу это не имеет, – сказал пожилой врач после паузы. – Это были просто воспоминания – или, скорее, жалобы… Верно ведь, госпожа Главный Администратор?

Он вновь повернулся к своей вспыльчивой лучшей половине в поисках поддержки, однако госпожа Главный Администратор сидела с холодным выражением на бледном лице и хранила молчание.

Действительно ли деньги, которые принес с собой Фудзимаки-си, не имели никакого отношения к произошедшему? Я никогда не строил собственного дома, так что даже приблизительно не представлял, во сколько могло обойтись восстановление такого здания, как клиника «Куондзи». Но все же я подумал, что она не выглядела настолько хорошо отстроенной, чтобы это стоило целых пять миллионов иен.

– Прошу прощения… – тихо сказала Рёко Куондзи. – Если вы не возражаете, может быть, нам уже следует двигаться дальше?

– Вам ведь хочется взглянуть на место происшествия, верно? Да уж, сколько бы мы, старики, ни рассказывали, все это только бесполезная болтовня, так что довольно. Тебе самое время изучить реальные факты, детектив‐сан. Да и к тому же мы с женой немного устали. Рёко, будь добра провести их…

Пожилой доктор начал подниматься со своего места раньше, чем его дочь успела ответить.

– Только один последний вопрос, – сказал Энокидзу, останавливая его. Ацуко Тюдзэндзи и я невольно затаили дыхание, ожидая услышать, что детектив скажет дальше.

– Где вы останавливались, когда ездили в Хаконэ?


Я в буквальном смысле разинул рот от изумления.

Что это был за неуместный вопрос? Пожилой врач тоже, похоже, на мгновение смутился, однако затем ответил на этот нелепый вопрос совершенно серьезным тоном:

– Когда ездим в Хаконэ, мы всегда останавливаемся в гостинице «Сэнгокуро». Она была основана еще в эпоху Эдо. Хотя с тех пор, как мы в последний раз там бывали, уже немало песка просыпалось.


После того как ее родители нас оставили, Рёко Куондзи повела нас на место бесследного исчезновения Фудзимаки-си – или его побега, – в зависимости от того, как обстояло дело.

По ее словам, здание, в которое мы попали через главный вход клиники, было самым старым строением во всем комплексе и соответственно называлось «старым зданием». Оно было построено в эпоху Мэйдзи в конце прошлого столетия. Жилые помещения, где мы только что встречались со старшими Куондзи, присоединялись переходом к западной стороне старого здания. Чтобы пройти к нужному нам месту, мы должны были сначала вернуться в старое здание, затем пройти через его восточный флигель и оттуда перейти в «новое здание», построенное в конце эпохи Тайсё[85] в 1920‐е годы. Старое здание, флигель и новое здание были напрямую соединены друг с другом открытой галереей. Между ними располагались небольшие внутренние дворики, заросшие густой растительностью. С первого взгляда было понятно, что они давно нуждались в заботе садовника.

Каменные конструкции переходов между зданиями немного напомнили мне церковь или мавзолей, а мы шли друг за другом, подобно христианским мученикам или монахам в похоронной процессии.

Изнутри флигель, судя по всему, совершенно не ремонтировался. Даже из галереи мне были видны дыры в крыше и трещины в стенах.

– Флигель по большей части в руинах. Однако примерно половина комнат в новом здании остались нетронутыми и могут использоваться. Именно там жили Найто и наши наемные работники – в настоящее время их здесь нет. Лаборатория Макио-сана также находилась в новом здании.

– Макио-сан проводил какие-то исследования? – спросила Ацуко Тюдзэндзи.

– Я не знаю, что именно он исследовал, но, судя по всему, он был весьма увлечен своей работой.

Отвечая на вопрос Ацуко, Рёко Куондзи говорила рассеянно, как будто ее сознание витало где-то далеко отсюда. Затем, словно спохватившись, она вдруг обернулась и сказала:

– А не хотите ли вы встретиться с Найто?

Идя позади нее, я восхищенно любовался ее фигурой, так что теперь поспешно отвел взгляд в сторону внутреннего двора. В зарослях травы и кустарников покачивались белые цветы. Они странным образом притягивали внимание: казалось, что кусты, на которых они цвели, были единственные из всех растений хорошо подстрижены, или же эти цветы были срезаны где-то еще и специально приклеены к ветвям. Они были слишком далеко от нас, чтобы можно было понять, что именно это были за цветы.

В необычно высоком потолке холла первого этажа нового здания зияла огромная дыра с рваными краями, оставшаяся от бомбы, прошившей здание насквозь. Косые лучи послеполуденного солнца проникали сверху, пронизывая полосами света сумрачное помещение. Мое ощущение вновь изменилось – это было не мавзолеем, но старинной европейской готической часовней, в которую мы пришли помолиться.

Мы поднялись по лестнице – неожиданно роскошной для больницы – и оказались на втором этаже. Как я и думал, здесь в потолке тоже была дыра – естественно, располагавшаяся точно над такой же огромной дырой, зиявшей в полу. Мы без какой-либо определенной цели подошли к ее краю.

– Ого, они здесь серьезно постарались, верно? Ну, ничего себе… – глупо сказал Энокидзу, и Рёко Куондзи грустно кивнула. В ее глазах, как мне показалось, отразилась печаль о минувшем прошлом ее дома.

– Молодая госпожа! Это и есть те самые детективы, о которых вы говорили? – неожиданно раздался низкий голос с противоположного края пробитой бомбой дыры.

Там стоял высокий мужчина со смуглым решительно-бесстрашным лицом.

Рёко Куондзи повернулась к нему, бросила на него краткий взгляд, произнесла: «Это Найто» – и вновь отвернулась. Ее лицо приобрело привычное страдальческое выражение.

Мужчина – доктор Найто – без колебаний направился к нам, обходя дыру. В холле раздавался стук каблуков его ботинок по каменному полу.

Спустя несколько мгновений он стоял перед нами.

– Я видел отсюда, как вы пришли. Я с самого утра строил догадки, каким человеком окажется детектив, – но нет, ни одно из моих предположений не оправдалось.

Голос Найто звучал слишком громко в просторном холле.


Новое здание было наполовину разрушено с западной – ближайшей к флигелю – стороны, но восточная его часть оставалась практически невредимой. Там для Найто была выделена комната на втором этаже. Для бывшей больничной палаты она была довольно просторной и, судя по всему, раньше использовалась как отдельная палата для пациентов в тяжелом состоянии. Мебель и вся обстановка в ней отличались чрезвычайной роскошью. Из окна также открывался неплохой вид.

– Ну да, говорят, эта комната была палатой для пациентов в критическом состоянии, но в основном ее обычно занимали богатые капризные старики. Некоторые люди путают больницу с домом отдыха или загородной виллой, – не заботясь о том, слушаем ли мы его, без остановки говорил Найто, приглашая нас в свое жилище.

Его глаза были широко распахнутыми, с налитой кровью сеточкой сосудов. Кривую складку его рта с опущенными уголками окружала неряшливая трехдневная щетина. То, что издалека представлялось выражением бесстрашия и непреклонности, с близкого расстояния выглядело как свидетельства беспорядочного и бурного образа жизни. Найто был примерно одного со мной возраста или немного моложе. Мне пришло в голову, что в действительности он мог быть гораздо моложе меня.

Мы сидели на предложенных нам стульях, а Найто – на своей кровати.

– Что ж… и чем я могу вам помочь? – спросил он дерзко.

Уже не обращая внимания на Энокидзу, Ацуко Тюдзэндзи задала первый вопрос:

– Где вы были в ночь происшествия?

– Как по мне, не было никакого «происшествия», но если вы говорите о громкой ссоре между молодым доктором и госпожой Кёко, то в то время я был здесь.

– Вы не считаете, что случилось происшествие? Что вы хотите этим сказать?

– Когда кого-то убивают или что-то похищают – тогда можно говорить, что случилось так называемое «происшествие», разве нет? Молодой доктор просто исчез, вот и всё.

– На мой взгляд, когда человек бесследно исчезает, нельзя исключать возможности… происшествия – как и отрицать вероятность того, что было совершено преступление.

– Преступление действительно произошло. Лучше сказать, что оно происходит в настоящее время. – Найто расставил ноги шире и наклонился вперед. В его глазах читался вызов.

– Что вы имеете в виду?

Найто слегка улыбнулся, вытащил из кармана своего измятого белого халата сигарету и зажал ее в зубах.

– Этот доктор пропал, и поэтому все ошибочно полагают, что он – жертва преступления. Но это не так. Онзлоумышленник. Нет ничего необычного в том, что преступник скрывается.

– Что, по-твоему, совершил Макио-сан? – спросила Рёко Куондзи неожиданно жестким тоном. – Ты не должен говорить подобные вещи, не имея никаких доказательств.

Найто сузил глаза, взглянув на Рёко, и углы его рта, сложенного в едва заметной улыбке, еще немного приподнялись.

– Госпожа, какое доказательство может быть убедительнее состояния вашей младшей сестры? Она ведь страдает не от обычной болезни, не так ли?

Рёко Куондзи пристально смотрела на него, не произнося ни слова.

Затем Найто отвел взгляд от ее лица и продолжил, глядя на Ацуко и меня:

– Скажем прямо: этот человек использовал Кёко-сан в качестве подопытной морской свинки в своих бесчеловечных экспериментах – а затем исчез.

– Зачем ему понадобилось делать подобное?

– Ради мести. Его отношения с Кёко-сан охладели до точки замерзания. Впрочем, они с самого начала не были теплыми. Но конфликт усугублялся день ото дня, пока не превратился в полномасштабную войну. Как бы это сказать… Кёко-сан весьма темпераментная и страстная девушка, и этот нерешительный гений просто не мог с ней совладать, так что их совместный быт был настоящим адом. Они оба яростно ненавидели друг друга. Что тут скажешь… их постоянные ссоры были наказанием для обоих, и ни одного из них нельзя в этом винить. Но он хотел свести счеты и оставить последнее слово за собой. И выбрал самый омерзительный и ужасающий способ.

– Все это… необоснованная и беспочвенная клевета! Кёко всем сердцем ждет того дня, когда Макио-сан вернется. Она никогда…

– Я не знаю, что она сказала вам, молодая госпожа, – громко заявил Найто, прерывая поток ее яростных возражений. – Господа детективы, пожалуйста, посмотрите на улицу из того окна. Видите крышу ближайшего к нам здания? Это старый педиатрический корпус – иными словами, жилище супружеской пары.

Сидя, я не мог увидеть здание, но когда встал, то сразу же увидел из окна его крышу.

– Когда окно открыто, если кто-нибудь там, внизу, кричит или происходит что-то такое, здесь их слышно так же отчетливо, как если б они находились прямо в этой комнате. Я каждый день слышал, как они спорили.

– Втот день тоже?

– Да, тот день был особенно ужасным.

Найто поднялся и, подойдя к окну, посмотрел на педиатрический корпус.

– Кёко-сан была в истерике. Я уже почти решился пойти туда, чтобы попытаться остановить их, но, знаете ли… – Он оглянулся, и его рот скривился в ухмылке: – Нет ничего отвратительнее супружеских ссор. Про такое говорят, что это и бродячая собака жрать не станет.

– Должно быть, это довольно страшное для тебя воспоминание, – неожиданно произнес Энокидзу.

– Страшное? Воспоминание? О чем это вы, я не понимаю.

– Эта… Кёко-сан, должно быть, выглядела ужасно. К тому же…

– Погодите-ка немного. Это что, наводящий вопрос? Меня там не было. Я сказал вам, чтослышал их голоса. Я не знаю, как они при этом выглядели!

Найто явно был в замешательстве. Энокидзу что-тоувидел. Ацуко Тюдзэндзи, судя по всему, тоже это поняла, потому что она стояла молча, так же, как и я: мы затаили дыхание, наблюдая за развитием ситуации. Однако казавшийся многообещающим ход Энокидзу обернулся чем-то невразумительным.

– Ах, вот оно что… И Макио-кун сам закрыл дверь?

– Д‐дверь? Какую дверь?

– Дверь библиотеки, которую ты потом сломал с помощью кувалды.

Лицо Найто застыло и приобрело пепельный оттенок. Уголок его рта слегка подергивался.

– Г‐господин детектив, – заикаясь, пробормотал он, – вы говорите какие-то чудны́е вещи. Я н‐не знаю, о чем вы…

Энокидзу стоял неподвижно, как резная статуя. «Что отразилось в бледных предрассветных сумерках, в которых он видит мир? Что он рассмотрел своими подслеповатыми глазами?» – подумал я, невольно глядя на полуприкрытые веки его больших глаз и ожидая, что что-то должно сейчас случиться.

Детектив заговорил:

– Так ты считаешь, что Макио-кун жив?

– Разумеется! Поэтому я прошу вас, найдите его как можно скорее! Поставьте точку в этом отвратительном преступлении! – Неожиданно лицо Найто приобрело скорбное выражение, а в его голосе зазвучала мольба. Мне показалось, что лишь в этих его словах отразились его истинные мысли.

– Эти… отвратительные эксперименты над человеком, о которых вы говорили, Найто-сан, что это конкретно были за эксперименты? Вам известно, что за исследования проводил Макио-сан? – спросила Ацуко.

Судя по всему, Найто удалось немного успокоиться, и он снова сел на кровать. Однако его взгляд продолжал лихорадочно блуждать, пока наконец не остановился на Энокидзу. В глазах Найто был страх, как будто он увидел нечто ужасное.

– П‐подробностей я не знаю. Однако этот человек, вероятно, пытался создатьгомункулуса.

– Гомункулуса? Что это?

На вопрос Энокидзу ответил я:

– Это искусственный человек, результат алхимической работы. В стеклянном сосуде смешиваются различные элементы, чтобы создать жизнь. Но это…

«Это не наука. Это магия».

Найто подхватил мое объяснение:

– Я немного слышал об этом от самого молодого доктора. Однажды он спросил меня: «Ты смог бы полюбить ребенка, рожденного не от естественной связи мужчины и женщины?» Если вы сомневаетесь в моих словах, то осмотрите его лабораторию. Он оставил там все свои записи о результатах, и с тех пор они лежат нетронутые.

Если это было правдой, то это просто ужасно. Я не хотел даже представлять моего друга, который исступленно трудился ночь за ночью, создавая в своей лаборатории искусственного человека, как какой-нибудь средневековый европейский чародей.

– Он еще кое-что сказал. Что ему действительно удалось создать такого ребенка, «зачаток искусственного младенца», но главной проблемой оставалось помещение его в материнский организм, чтобы он смог нормально развиться…

– Так, значит, ребенок, которого носит Кёко-сан…

– Несомненно, это не его ребенок. Да и как могло быть иначе? Эти двое ведь ни разу не вступали в супружеские отношения.

– Найто! Достаточно строить предположения о вещах, о которых ты не знаешь! – яростно крикнула Рёко Куондзи. Все это время она хранила молчание, но теперь ее терпение, похоже, достигло предела. Посередине ее мертвенно-бледного лба просвечивала вена.

– Но это правда. Я узнал об этом напрямую от Кёко-сан. Вы можете сами ее спросить.

– Разве можно задавать подобные безнравственные вопросы? Какое бесстыдство!

– Гм, что в этом такого безнравственного? Для нее это очень серьезный вопрос. Однако, наверное, о подобных вещах невозможно говорить с собственной семьей… Кёко-сан никогда не была бесстыдным человеком, поэтому она не могла позволить себе пожаловаться своим родителям на то, что муж не приходит в ее спальню и не исполняет свои супружеские обязанности. Тем более она не могла открыться кому-то настолько близкому, как ее старшая сестра. Но я – посторонний человек. И во всем этом доме я был единственным, с кем она могла поговорить. Она страдала и отчаянно нуждалась в ком-то, кому могла бы довериться. Строгая мать, рациональный отец, у которого на все найдутся логические аргументы, и вы…

– Достаточно. Я прошу тебя, прекрати. – Рёко Куондзи трясло. Судя по всему, за словами Найто скрывались какие-то намеки. Испытывая к ней жалость, я хотел что-нибудь сказать, чтобы разрядить ситуацию, но мне ничего не приходило в голову.

Первым заговорил Энокидзу:

– Так, значит, ребенок все-таки твой…

Все хранили молчание.

– Эт-то нелепо! Что вы вообще такое говорите?!

– Я ошибаюсь? – спросил Энокидзу, невозмутимый до равнодушия.

Найто застыл. Рёко Куондзи не отрываясь смотрела на его профиль.

– Действительно, именно об этом повсюду шепчутся в сплетнях. Я верю моей сестре – но, если ты правда ни в чемне виновен, пожалуйста, скажи это сейчас ясно. – На этот раз вопросы задавала Рёко Куондзи.

– Все это… все это беспочвенные и бездоказательные слухи! Госпожа, прежде всего это неуважение к вашей младшей сестре. Я невиновен. И к тому же… – Взгляд Найто беспрестанно блуждал, лоб блестел от выступивших капель пота. – Если это было действительно так… – Он беспокойно взглянул сначала на Энокидзу, затем на Рёко, опустил глаза и проговорил: – Если… если это так… если этот ребенокдействительно мой, то почему он не может родиться обычным образом?!

Поведение Найто было определенно странным. У меня возникло ощущение, что онхотел бы, чтобы это был его ребенок.

– Пусть это мой незаконный ребенок, – продолжил он, – в случае обыкновенной беременности младенец рождается, когда его матери приходит срок рожать. Если б только обвинение меня в том, что я был ее любовником, и мое бесчестие могли дать внятное объяснение сложившемуся положению дел… но ведь совершенно очевидно, что так просто эту ситуацию объяснить невозможно! Если у вас есть свободное время подозревать меня и ее в прелюбодеянии, то почему бы вам не потратить его на поиски этого человека, чтобы положить конец этому ужасающему преступлению? Проявите сострадание к ней… к Кёко-сан!

Плотина его молчания словно прорвалась, и, выпалив все на одном дыхании, он медленно поднял глаза.

– Судя по тому, как ты говоришь, Найто, ты признаешь эту связь, – тихо произнесла Рёко, глядя на что-то вдалеке за окном.

– Думайте, что вам угодно. – На лицо Найто вновь возвратилась его дерзкая улыбка.

Неловкое молчание нарушила Ацуко Тюдзэндзи:

– Ранее вы упомянули, что Макио-сан оставил все записи о своих исследованиях. Почему вы не изучили их, Найто-сан? Возможно, удалось бы найти какой-нибудь способ лечения…

Я размышлял о том же самом. Это была клиника, и, даже если у него не было лицензии, Найто был врачом. Если все данные исследований остались, то, изучив их, наверняка можно было что-нибудь придумать.

– Да, это так. – Найто повернулся, пристально посмотрел на Ацуко, и его голос повысился почти что до крика: – Я ничего в них не понимаю! Не могу понять! Я, как вам известно, трижды провалил государственные экзамены и не могу называться врачом. За прошедший год я множество раз пытался читать его тетради. Их целых пятьдесят штук. Я прочитал треть из них, прежде чем мне пришлось признать, что я ничего в них не понимаю, и сдаться. Он, должно быть, это предвидел. Почему бы еще он мог оставить все результаты своей работы, когда сбежал? Просто бросил свои тетради с записями в высокомерной уверенности, что у такой бездарности, как я, нет никакой надежды на то, чтобы их расшифровать…

Что-то в его собственных словах раздражало Найто, потому что постепенно он приходил все в большее возбуждение и в конце концов подошел к Ацуко Тюдзэндзи, глядя на нее с вызовом.

– А что насчет господина директора клиники? Может быть, он смог бы в них разобраться? – осторожно спросила Ацуко. Она отступила ко мне, чтобы быть подальше от Найто.

– Директор клиники? Конечно, я советовался с ним и показывал ему тетради. Но этот человек не верит ничему из того, что я говорю. Я никогда не пользовался его доверием. Он меня презирает. Что поделать, я ведь трижды провалил экзамены…

После того что недавно рассказал нам директор о своем отношении к раздражительному врачу-стажеру, у меня также возникло впечатление, что он ему не доверяет. Значит, это действительно было так.

– И что сказал директор?

– Он сказал мне, что это самое обыкновенное эмбриологическое исследование. «Этот честный юноша не стал бы заниматься дьявольскими изысканиями, о которых ты говоришь», – вот что он сказал. Он ни во что меня не ставит и отнесся с пренебрежением к моим словам. Заявил мне, что все это дикие фантазии и бредовые идеи, что я провалил экзамены из-за того, что постоянно размышляю о вещах, которые не имеют ничего общего с реальностью. Что мне нужно остыть и начать все с чистого листа – так будет проще. Он просто отмахнулся от меня.

Найто выглядел так, будто был готов заплакать.

– Вне зависимости от того, насколько это соответствует действительности, я понимаю, о чем вы говорите. Однако в связи со сказанным вами я хотел бы спросить только одну вещь…

Ацуко практически дрожала, Энокидзу молчал, так что я, видя, что делать нечего, взял на себя инициативу. В словах Найто было кое-что, с чем я никак не мог согласиться.

– Предположим, что, как вы и говорите, Найто-сан, отношения Макио-сана и Кёко-сан были настолько напряженными, что не оставалось никакой надежды на их восстановление. Предположим также, что он и в самом деле проводил какие-то дьявольские научные исследования. Однако, хотя он и был принят в семью, в наше время, если отношения супругов настолько испортились, люди обычно просто разводятся. Я не вижу причины, по которой ему потребовалось бы применять насилие и доводить все до таких причудливых крайностей.

Найто молчал.

– Найто-сан, вы сказали нам, что Макио-сан жаждал «отомстить» Кёко. Но, говоря о выяснении отношений между супругами, «месть» все же кажется мне слишком сильным словом. Недавно госпожа жена директора клиники также сказала нам, что Макио-сан затаилнесправедливую обиду против семьи Куондзи. Его приемные родители или его жена Кёко-сан причинили ему какой-либо вред, который мог бы заставить его искать жестокого отмщения?

Найто на некоторое время погрузился в раздумья. Выглядело так, будто он подбирает правильные слова. Немного позже этот похожий на уличного преступника врач-стажер заговорил. Его голос звучал несколько тише, чем раньше; он отвечал на мой вопрос медленно и взвешенно:

– Я не могу судить о мыслях старшей госпожи Куондзи. Я использовал это слово – «месть» – просто потому, что не мог подобрать более подходящего слова, так что здесь нет никакого скрытого смысла, господин детектив. Можно назвать это вымещением гнева и недовольства. Самым ужасным, отвратительным вымещением гнева, – добавил он с гнусным смешком.

«Гнусный» – это слово идеально характеризовало Найто. Этот гнусный человек что-то скрывал – я был в этом убежден. Чем больше он оправдывался, чем больше притворялся и отрицал, тем более очевидно фальшиво звучали его слова.

– Вот как. Тогда… – Должно было оставаться что-то, о чем я еще не спросил. Например: – Вы не могли бы рассказать немного больше о том дне, когда исчез Макио-сан?

Найто уставился на меня своими бегающими, налитыми кровью змеиными глазами, и углы его рта приподнялись в гадкой ухмылке.

– Верно, верно. Это ведь ваша работа – выяснять факты и докапываться до истины, господин детектив… Вы задаете вопросы не из пустого любопытства и необоснованной подозрительности.

– В какое примерно время в ту ночь вы услышали, как супруги ссорятся?

– Ну… это было после одиннадцати – немного раньше полуночи, наверное. До этого времени молодой доктор работал, закрывшись в своей лаборатории. Когда он вернулся в спальню, там его поджидал театр военных действий.

– Вы слышали, что они говорили?

– По большей части я все забыл. Что случилось с ребенком, как поступить с наследником, что-то такое… Кёко-сан говорила так взволнованно, что я не мог ясно ее расслышать; она кричала: «Убирайся!», «Я бы хотела, чтобы ты умер!» – все это было довольно сумбурно. Еще был слышен звук швыряемых и разбивающихся предметов – грязная супружеская склока…

– Сколько времени это примерно продолжалось?

– Ну, как вам сказать… Вскоре все закончилось. К двум часам ночи уже было тихо. Когда ранним утром следующего дня ко мне с бледным лицом пришла Кёко-сан, я крепко спал, так что мне неизвестно, что происходило между двумя часами и рассветом.

– Когда наступило утро, Кёко-сан пришла сюда?

– Да, потому что Макио-сан не выходил. Она пришла, чтобы сказать мне об этом.

– И после этого вы сразу же пошли выламывать дверь?

– Нет, я сказал ей, что сначала она должна посоветоваться со своим отцом. В конце концов, Макио-сан был его любимчиком.

– Так получается, что Кёко-сан сначала пришла за советом к вам, Найто-сан, раньше чем к кому-нибудь другому в этом доме? – спросила Ацуко.

– Да, похоже, именно так она и поступила, – ответил на ее вопрос Энокидзу.

Как будто сознательно избегая говорить с ним, Найто продолжил:

– Я пришел на место происшествия чуть позже часа дня. Дверь в библиотеку была плотно закрыта, изнутри не доносилось ни звука, Кёко-сан начала плакать, и я не представлял, что мне делать. Примерно в то же время Томико-сан принесла нам поздний обед.

– Томико – это жена Токидзо; она также жила в клинике и была наемной работницей, помогавшей по дому, – пояснила Рёко Куондзи.

– Томико-сан лучше было помолчать, но она принялась наобум причитать: «Госпожа, он, верно, там повесился! Молодой хозяин умер!», и все в этом роде. Кёко-сан и так была в полном отчаянии, но после всех этих слов она больше не могла сдерживаться – плакала, кричала и металась, умоляя хоть что-нибудь предпринять. Так что я позвал Токидзо, и он пошел в главное здание за инструментами, чтобы выломать дверь.

– Дверь сломал Токидзо-сан?

– Я этого не запомнил. Мы вместе ее ломали. Это здание было построено на совесть. Замки очень прочные, так что для того, чтобы открыть дверь, нам пришлось разбить дверные петли.

– Но, вероятно, последний удар нанес ты и именно ты открыл дверь, – вставил Энокидзу.

– К‐как я уже сказал, я не помню. Может быть, так оно и было. Какое это имеет значение? Как бы там ни было, когда мы открыли дверь, внутри никого не оказалось.

– Кто первым вошел в комнату?

– Кёко-сан. Она протиснулась мимо меня, чтобы попасть внутрь.

– А Токидзо-сан и его жена?

– Ну-у, мне кажется, что они просто стояли снаружи и наблюдали. – Найто глубоко затянулся своей сигаретой, затем яростно затушил окурок в стоявшей на столе пепельнице.

После этого мы немедленно попрощались с ним и покинули его комнату.


– Вот что это за человек, – сказала Рёко Куондзи. Судя по выражению ее лица, она едва могла выносить присутствие Найто. – Я слышала, что его родословная восходит к тому самому могущественному даймё, которому изначально служили врачи из рода Куондзи, но в действительности его предки были лишь его дальними родственниками. Тем не менее подобные вещи очень важны для матушки, и она всегда повторяла, что мы не имеем права обращаться с этим человеком непочтительно… – Она немного помолчала. – Однако еще в младенчестве он потерял обоих родителей, и, насколько мне известно, у него было весьма безрадостное детство. Возможно, именно по этой причине у него такой предвзятый и искаженный взгляд на вещи. Он живет у нас в доме уже примерно десять лет, но я все никак не могу привыкнуть к этому человеку и подружиться с ним.

Затем Рёко Куондзи добавила таким тихим голосом, что только я мог ее расслышать:

– Этот человек мне отвратителен.

Почему-то от ее слов мое сердце неистово забилось.


По предложению Ацуко Тюдзэндзи, следующей мы решили посетить лабораторию. Она находилась там, где раньше располагалась комната ночного дежурного, на первом этаже нового здания точно напротив комнаты Найто.

Я рисовал в своем воображении подземелье старинного европейского замка, заполненное дымящимися мензурками и колбами и странными приспособлениями, испускающими электрические дуги, так что был немного озадачен тем, что мы обнаружили. Ну, конечно, ведь пользовавшийся лабораторией Фудзимаки – Макио Куондзи – был обычным ученым, а не средневековым алхимиком, так что в этом не было ничего удивительного. Должно быть, овладевший мною образ черного мага возник из слова «гомункулус», которое использовал Найто, – оно и направило мою фантазию по ложному пути. Разумеется, там не было никаких ядовитых насекомых или лекарственных растений, не говоря уже о философском камне.

Возле стены стоял единственный книжный стеллаж. Стол и стул. Лабораторный шкаф с чашками Петри и стеклянными колбами. В остальном это была скромная, простая комната. На полках книжного стеллажа стояли несколько десятков медицинских книг, альбомы и тетради наподобие тех, которые используют студенты университетов для конспектов лекций. Плотно стоявшие тетради были рассортированы по годам: на корешок каждой наклеена аккуратно подписанная этикетка.

Я взял с полки одну из тетрадей, открыл и наскоро пролистал. Она была написана полностью на немецком: узкие буквы, в идеальном порядке выстроившиеся на страницах. В студенчестве мне плохо давался немецкий язык, так что я сдался после попытки разобрать две или три строчки.

Для начала мы решили взять первые три и последние два исследовательских журнала, которые, по словам Найто, содержали записи пропавшего доктора о его экспериментах по созданию искусственного человека. Я хотел забрать их домой под предлогом дальнейшего изучения – хотя если собиравшийся стать врачом Найто не сумел в них разобраться, едва ли дилетант вроде меня мог продвинуться хотя бы немногим дальше.

– Сэнсэй, дневники!

Ацуко Тюдзэндзи обнаружила, что вся нижняя полка стеллажа была занята личными дневниками. Они были расставлены по годам справа налево.

– Он был таким аккуратным человеком. Дневники начинаются с двадцать шестого года, первого года эпохи Сёва…

В 1926 году Фудзимаки-си был еще ребенком. Какой силой воли нужно было обладать, чтобы в течение более чем двадцати лет, не пропуская не единого дня, вести дневник? Я вытащил дневник с левого края полки – самый новый.

Почти все страницы в нем были чистыми.

Мои руки дрожали. Если страницы были чистыми, не значило ли это, что это был самый последний дневник?

– Рёко-сан! – В волнении я назвал Рёко Куондзи по имени; впервые за все время я обратился к ней подобным образом. – Известна ли вам точная дата, когда исчез Макио-сан?

На какое-то мгновение показалось, что женщина потрясена моим фамильярным обращением, но она тотчас совладала с собой и ответила спокойным голосом:

– Это было в прошлом году – в тысяча девятьсот пятьдесят первом. Восьмое января тысяча девятьсот пятьдесят первого года – точнее сказать, перед рассветом девятого января.

Я украдкой взглянул на дату последней записи в дневнике.

8 день 1 месяца 26 года эпохи Сёва.

8 января 1951 года.

День его исчезновения.

Я слышал биение собственного сердца, однако не был уверен, связано это с тем, что я нашел дневниковую запись, сделанную в тот самый день, когда исчез Фудзимаки, или же с тем, что я назвал Рёко Куондзи по имени.

Меньше всего мне тогда хотелось прямо там читать эту страницу. Как бы то ни было, Кёгокудо вроде бы говорил, что более ранние дневники также очень важны, так что в конце концов мы решили на время забрать их все. Поначалу Рёко Куондзи колебалась, не уверенная в том, имеет ли она право по собственному усмотрению одалживать настолько личную собственность другого человека – даже в подобных обстоятельствах. Но мы настояли на важности такого свидетельства для нашего расследования, и, помедлив, она все же уступила.

Ацуко Тюдзэндзи, которая, судя по всему, ожидала подобного развития событий, вытащила из своей сумки заранее приготовленную веревку и ловко перевязала дневники и исследовательские журналы, так что получилась аккуратная плотная пачка.

Энокидзу, как всегда бесполезный, был занят перебиранием колб и пробирок в лабораторном шкафу, одновременно расточая похвалы Ацуко за ее дальновидность и тщательную подготовку и беспрерывно бормоча себе под нос невразумительные фразы вроде: «Как и следовало ожидать, ты намного лучше этого человека-обезьяны, Ацуко-тян» и «ты обладаешь глубокой проницательностью, а у него только шерсть глубокая», как вдруг он внезапно заорал на пределе силы своего голоса, так что я чуть было не подпрыгнул от изумления:

– А-а-а, дохлые мыши!

В стоявшем на полке стеклянном террариуме действительно лежало несколько белых мышиных трупиков.

– Надо же, я понятия не имела, что они были здесь… – Рёко нахмурилась. – Должно быть, их держал Макио-сан. Бедняжки… Если б я знала, то, по крайней мере, кормила бы их.

– Никто не знал про этих мышей? – поинтересовался Энокидзу.

– Нет… полагаю, единственным человеком, который приходил сюда, был Найто.

– Если это так, то мыши должны были умереть уже довольно давно. Я бы не удивился, если б от них остались только кости и высохшие шкурки. Но они даже не начали разлагаться, как будто умерли всего два-три дня назад. Может быть, господин На… как там его звали… кормил их? – Энокидзу задумчиво склонил набок голову.

За террариумом обнаружилось еще несколько заспиртованных образцов в стеклянных банках.

– Здесь только мыши. Мыши, да…

Это было очень похоже на Энокидзу. «Почему он всегда ведет себя как полный идиот и придурок, которому обязательно нужно говорить что-нибудь бессмысленное?» – подумал я. Возможно, потому, что сам я в тот момент был довольно сильно взволнован; именно тогда его поведение раздражало меня больше обычного, и я отчего-то начал злиться.

– Кому есть дело до каких-то мышей? Полагаю, хватит с нас этой лаборатории. Может быть, нам пора идти? – Мои мысли были уже далеко отсюда; мне хотелось как можно скорее оказаться на месте исчезновения – которое, возможно, было местом преступления.

– Разве тебе не интересна загадка мышей?

Несмотря на упорство Энокидзу в его стремлении заняться мышами, мы решили не обращать внимания на его мнение, которое осталось в меньшинстве, и направиться на место происшествия.

– То здание, которое виднеется из окна, – это старый педиатрический корпус, где жили моя младшая сестра с мужем, – сказала Рёко Куондзи, указывая пальцем.

Из комнаты Найто можно было увидеть только крышу находившегося во дворе корпуса, в то время как лаборатория располагалась прямо напротив него. Я был слишком увлечен тем, что нам удалось обнаружить на полках книжного стеллажа, чтобы обратить на это внимание. Однако в окнах здания висели плотные занавески, так что невозможно было разглядеть, что находилось внутри.

Пройдя коридор, располагавшийся перед лабораторией, и повернув направо, мы оказались перед выходом из нового здания. Я открыл застекленную дверь. На улице было необыкновенно жарко.

Наконец-то! Теперь от места, где все случилось, нас отделял лишь узкий клочок открытого пространства, и вскоре перед нами должна была открыться полная картина произошедшего. Здание было совсем небольшим, однако его каменная кладка выглядела основательной, а оконные рамы и отделка дверей говорили о его почтенном возрасте. Позади него виднелась небольшая роща.

– Это здание старше, чем флигель. Семья Куондзи специализировалась на акушерстве со времен старого сёгуната[86], и следующей областью, которой занялись наши предки, была педиатрия, – пояснила Рёко Куондзи. – Насколько мне известно, до постройки флигеля и нового здания на всей этой территории находились только старое здание, педиатрический корпус и между ними – большой сад.

Войдя в корпус, мы обнаружили стоявшие в прихожей потрепанный диван и стол. Чувствовался сильный и резкий запах дезинфицирующего средства. Маленькое окошко регистратуры, которое когда-то служило посетителям, теперь было закрыто и плотно задернуто белой занавеской. Наверное, из-за того, что снаружи было так жарко, воздух внутри здания казался прохладным.

– Вы хотели бы первым делом встретиться с Кёко? Или же…

– Пожалуйста, покажите нам сначала здание, – сказал я, стремясь задержать кульминацию нашего визита.

Энокидзу, разумеется, не стал протестовать, и у Ацуко также, судя по всему, не было возражений.

– Как вы уже, очевидно, поняли, раньше здесь находился приемный покой.

Если б пол приемного покоя был застлан татами, то его площадь равнялась бы примерно двадцати татами[87]. Напротив входной двери располагались три двери, которые вели в глубину здания. Рёко Куондзи открыла крайнюю левую из них.

– Эта большая комната – бывшая больничная палата.

Я заглянул внутрь и увидел восемь маленьких – на вид детских – кроватей, двумя идеально ровными рядами стоявших по обе стороны комнаты. Все кровати были укрыты снежно-белыми покрывалами, похожими на покровы, наброшенные на гробы. Также с потолка спускался белый занавес, который полностью закрывал большие окна в одной из стен: проникавшие сквозь него солнечные лучи рассеивались и наполняли все пространство тусклым сиянием. На полу лежал тонкий слой пыли. Если б кто-то входил или выходил из комнаты, на нем обязательно остались бы следы.

– Как вы можете видеть, в настоящее время комната не используется, – оставив дверь открытой, Рёко Куондзи подошла к следующей, располагавшейся прямо напротив входа в прихожую. – Здесь находятся палаты поменьше, – она открыла дверь, за которой виднелся полутемный коридор.

По левой стороне коридора на равных расстояниях друг от друга располагались еще три двери. Его правая стена была пустой, за исключением единственной картины маслом, висевшей посередине. Заканчивался коридор задней дверью, сквозь стеклянную панель которой виднелся залитый солнечным светом уличный пейзаж.

Рёко Куондзи открыла ближайшую к нам дверь. Та вела в маленькую – площадью не больше восьми татами[88] – больничную палату с двумя койками. Они тоже были укрыты белыми покрывалами. Комната производила впечатление заброшенной. На полу лежал слой пыли, свидетельствовавший о том, что сюда уже долгое время никто не входил.

Заметив направление моего взгляда, Рёко Куондзи пояснила:

– Кёко стало трудно передвигаться, поэтому здесь никто не прибирается.

Палата за следующей дверью выглядела точно так же и была такого же размера, как первая. За последней дверью находился туалет. Энокидзу, проговорив что-то вроде «мне нужно ответить на зов природы, прошу прощения», быстро направился туда. Судя по всему, он долго терпел. Мы вернулись в приемный покой.

– Здесь находится смотровой кабинет, переоборудованный в спальню супругов, – сказала Рёко Куондзи, указывая на дверь слева от маленького окошка регистратуры. Когда ее ладонь легла на дверную ручку, мое волнение достигло крайнего предела. Однако в этот момент появился Энокидзу, стряхивавший с пальцев капли воды, и сообщил:

– Что ж, по крайней мере, в отхожем месте уборку делают.

Стоило ему это сказать, как мое нервное напряжение мгновенно рассеялось.

Дверь открылась.

Комната за ней была почти такой же просторной, как приемный покой. Справа от двери находилась обратная сторона окошка регистратуры, под которым был стол, но стул отсутствовал. В центре комнаты на полу лежал выцветший ковер, на нем стояла очевидно не больничная, изысканно декорированная кровать. Однако на кровати не было ни шерстяного одеяла, ни даже матраса. Создавалось впечатление, будто мы вошли туда тотчас после переезда хозяев.

– С тех пор как развилось состояние Кёко, она находится в соседней комнате – в библиотеке, откуда исчез Макио-сан. Эту комнату также больше никто не использует. – Рёко взяла со стоявшего возле окна чайного столика вазу для цветов.

Естественно, цветов в вазе не было.

В стене со стороны окошка регистратуры было три окна и встроенная аптечка. На стене, примыкавшей к приемному покою, также висела картина маслом в массивной раме, на которой был изображен яркий пейзаж, а под ней стоял старый на вид комод с резными ножками в виде кошачьих лап. Противоположная стена вся целиком была занята окнами, вытянувшимися от пола практически до потолка и тоже закрытыми длинным белым занавесом. Судя по расположению комнаты, это были те самые окна, которые мы видели из нового здания.

– Итак, – сказал Энокидзу беззаботным тоном, – эта комната и большая комната, в которой мы были, расположены симметрично относительно приемного покоя, верно? – Затем он добавил: – Так, значит, здесь разыгралась трагедия…

Я удивленно моргнул.

– Трагедия? В смысле? Ты имеешь в виду супружескую ссору?

Как будто не услышав моего вопроса, Энокидзу подошел к кровати и спокойно проговорил:

– Что ж, можно и так сказать. Итак, этот парень был на кровати. И в этот момент вошел муж… – Он наклонился перед кроватью.

– «Этот парень»? О ком ты сейчас говоришь?

– О том, с которым мы только что разговаривали. Утида, или Сэйто, или как там его… тот эмоционально нестабильный человек.

Вероятно, он говорил про Найто.

– Найто-сан был в этой комнате и при том на этой кровати? Но когда именно? – спросила Ацуко, наклоняясь к Энокидзу и вопросительно заглядывая ему в лицо.

– Для тебя это было бы слишком сильным потрясением, Ацу-тян.

Сказав это, Энокидзу выпрямился и решительно направился в сторону окна – но поскольку на нем были мягкие больничные тапочки, вместо звука шагов слышалось только их шлепанье по полу. Стоя возле окна, он развернулся, чтобы окинуть взглядом все помещение. Затем прошел вдоль стены и остановился перед дверью, через которую мы вошли.

– Определенно он пытался сбежать.

Все, что нам оставалось, – это наблюдать за действиями детектива, сдерживая наше изумление. Затем Энокидзу начал двигаться боком вдоль противоположной стены, как краб, и неожиданно сел на пол под висевшей на стене картиной.

– Здесь ему стало страшно.

С меня было достаточно всего этого. Я подскочил к Энокидзу и строгим тоном сказал:

– Эно-сан! Объясни толком, чтобы мы могли тебя понять. Когда и что именно здесь произошло?

– А-а, вот и пятно крови. – Не ответив на мой вопрос, он указал на край ковра.

– Что?

Оставив сидевшего у стены детектива, мы все втроем поспешили туда, куда он показывал. Действительно, край ковра был окрашен чем-то черным.

– Это… кровь? – Ацуко достала из кармана носовой платок, аккуратно взялась им за край ковра и с трепетом приподняла его над полом.

Под ковром также растеклось застывшее черное пятно.

– Судя по всему, это действительно кровь.

Рёко Куондзи побледнела.

– Но… но чья это кровь? Откуда? И как до сих пор никто ее не заметил…

– Что ж, кто-то тщательно вымыл от крови весь остальной пол. Однако хотя этот человек и очень старался навести здесь порядок, должно быть, он очень торопился, поэтому не обратил внимания на кровь, которая впиталась в ковер, и не успел ее убрать. Не заметил он и того, что кровь просочилась сквозь ковер и запачкала пол. Из-за темно-коричневого цвета ковра пятно крови на нем трудно увидеть – чтобы его рассмотреть, нужен довольно необычный угол зрения, – продолжая сидеть на полу, жизнерадостно сообщил Энокидзу. – Судя по всему, вы ничего об этом не знали, госпожа.

– Конечно же, нет! – Не взглянув на Энокидзу, Рёко Куондзи продолжала безотрывно смотреть на кровавое пятно. Видимо, она была глубоко потрясена.

– Чья это кровь? – спросила Ацуко Тюдзэндзи.

– Разумеется, она принадлежит исчезнувшему Макио-куну, – хладнокровно ответил Энокидзу.

– Погоди, Эно-сан. Ты хочешь сказать, что Макио-сан был здесь убит?

Энокидзу уперся руками в пол, чтобы подняться. Затем он похлопал ладонями по своим брюкам, отряхивая их от пыли.

– Я ведь не говорил, что его убили. Я только сказал, что этоего кровь. – Затем, после краткого раздумья, он радостно добавил: – К тому же это не имеет никакого отношения к нашему делу!

– Как это «не имеет отношения к нашему делу»? Для чего ты вообще сюда пришел, Эно-сан? Ты что, забыл, о чем нас просила Рёко-сан? – Моему терпению пришел конец.

– Я – забыл? Иногда ты говоришь очень странные вещи, – Энокидзу посмотрел на меня с досадой. Я отвел взгляд. – Госпожа хочет узнать,что случилось с Макио-куном, – именно так она сказала, когда пришла ко мне. В случае, если он жив, она хочет узнать, почему он исчез, – так она сказала. Я правильно говорю, госпожа?

Рёко, похоже, слишком глубоко потрясенная, чтобы говорить, слабо кивнула в знак согласия.

– Вот именно. Так что это имеет отношение к нашему делу, – продолжал настаивать я.

– Почему? Она ведь не просила нас узнать, что произошло здесь. Макио-кун, вне всяких сомнений, покинул эту комнату, так что вопрос в том, что произошлопосле того, как он вышел отсюда. Какая бы трагедия ни разыгралась здесь, это было всего лишь одно из событий, предшествовавших его исчезновению, не более того, Сэки-кун. Вот почему нам нет необходимости разбираться с этим дальше. – После этих слов лицо Энокидзу приобрело удрученное выражение, и он добавил: – С самого начала нам не стоило разговаривать с семьей. Теперь я об этом сожалею.

– Но ведь если б мы не расспросили семью, то ничего не узнали бы.

– Почему?

– Почему? Ты еще спрашиваешь? Как можно заниматься расследованием, не выслушав людей, которые в курсе обстоятельств дела? Разве выяснение мотивов исчезновения Макио-сана не является частью просьбы, с которой к нам обратились?

– Сэки-кун, я не занимаюсь расследованиями. Я лишь делаю заключения.

Это действительно было так. Энокидзу не был обычным детективом. У меня закончились аргументы.

– Так или иначе, Сэки-кун, ты ошибаешься. Госпожа попросила нас выяснить его мотивы лишь в том случае, если он жив. Если же он мертв, то его мотивы не имеют значения. Я правильно говорю, госпожа…

– Да, все верно, – ответила Рёко прежде, чем Энокидзу попытался вспомнить ее имя. – Именно в этом состояла моя просьба к вам, Энокидзу-сама.

– Вот видишь? Именно поэтому я и решил взяться за это дело. Я не хочу строить логические рассуждения о чем-то настолько расплывчатом, как человеческие чувства. Если он жив, то лучше всего найти его и спросить напрямую, почему он сбежал. И прежде всего нам нужно выяснить, что с ним произошло.

– Но, Эно-сан, ты ведь что-товидел, верно? – Постаравшись произнести эти слова настолько внушительно, насколько был способен, я подошел к нему ближе: – Я слышал от Кёгокудо. Что ты видел, Эно-сан?

Лицо Энокидзу вмиг стало бессмысленным.

– Если ты что-то видел, пожалуйста, расскажи нам. Пусть даже это не имеет никакого отношения к нашему детективному расследованию.

Энокидзу некоторое время молчал. Затем он неожиданно произнес:

– Что ж, Сэки, если тебе так нужно это знать, то я видел лягушку.

– Что?

– Лягушачье лицо… у человеческого младенца.

В то мгновение, когда Энокидзу произнес это, Рёко пошатнулась.

– Рёко-сан! – вскрикнул я, но Ацуко уже ее подхватила.

Казалось, что она удерживает хрупкое, словно готовое в любой момент переломиться тело Рёко одним лишь душевным усилием, но сейчас эта душевная сила растягивается, становясь тонкой, как шелковая нить. Энокидзу безучастно посмотрел на нее и рассеянно пробормотал:

– Да, именно, лягушку. – Затем он опустил взгляд в пол. – В мире есть вещи, которыене следует видеть, Сэки-кун.

Затем он замолчал. Ацуко помогла Рёко сесть на стул. Глаза госпожи Куондзи были пустыми и безжизненными. Ацуко заботливо стояла рядом с ней, готовая в любой момент снова ее поддержать. Я пребывал в ужасном смятении, хотя и сам не смог бы сказать почему.

Рёко с болезненным выражением лица надавила пальцами на уголки глаз, затем заставила себя слабо улыбнуться и поблагодарила Ацуко Тюдзэндзи:

– Большое вам спасибо. У меня немного закружилась голова… но теперь всё в порядке. – Ее лицо вновь приобрело выражение, похожее на застывшую маску театра Но; она посмотрела на Энокидзу и проговорила слабым голосом: – Господин Энокидзу, вы обладаете способностью видеть вещи, которые не принадлежат этому миру, не так ли?

– Нет. Я вижу лишь то, что принадлежитэтому миру.

Рёко Куондзи еле заметно улыбнулась, или мне так показалось.

– Например, младенца с лицом лягушки?

– Конечно. А что тут такого?

– Вам известно, что произошло здесь в ту ночь?

– Я знаю, что видел здесь тот мужчина, с которым мы недавно разговаривали, но не знаю причин этого и чем это закончилось.

Восковые фигуры вновь беседовали друг с другом. Мои смятение и растерянность быстро превратились в чувство отчужденности. Мне это было досадно, и я решил вмешаться в их разговор:

– Расскажи мне все, что ты видел! Макио-сан умер в этой комнате?

Энокидзу взглянул на меня так, будто с него спало заклятие, и с улыбкой ответил:

– Нет, по крайней мере, не здесь. Ведь он пошел в следующую комнату и закрыл за собой эту громадную дверь.

Сказав это, Энокидзу указал пальцем. Там находилась черная тяжелая дверь.

– Это…

– Да, именно. – Рёко поднялась со стула и подошла к двери. – Здесь находится рабочий кабинет, как мы его называем, или, иначе говоря, библиотека. Изначально эта комната была операционной, в которой проводились простые хирургические операции и оказывалась первая помощь. Макио-сан, если верить тому, что рассказала моя младшая сестра, исчез именно оттуда. – Говоря это, Рёко смотрела на меня.

Дверь библиотеки была изготовлена из твердого толстого дерева – если бы крупный мужчина разбежался и изо всех сил попытался высадить ее плечом, эта дверь, возможно, даже не дрогнула бы, настолько она выглядела прочной. Вся конструкция была массивной и основательной, в щели не прошла бы и волосинка. Сломанные петли были искусно отремонтированы.

– Вопрос в том, что произошло после того, как он вошел сюда, господин Энокидзу?

– Да. Так было с самого начала, однако сейчас я ничуть не ближе к решению, чем тогда, потому что яеще не был внутри той комнаты. С того момента, как пришли сюда, мы нисколько не продвинулись. Единственный, кто думает, что мы чего-то добились, – это ты, Сэки-кун.

Сказав так, Энокидзу засмеялся. Я как раз раздумывал над подходящим возражением, когда Ацуко Тюдзэндзи, склонившаяся перед дверью, чтобы ее осмотреть, спросила:

– С этой стороны нельзя запереть дверь на ключ?

– Верно. Что касается ключа, то на самом деле замок больше похож на маленькую задвижку. Его невозможно открыть или закрыть снаружи комнаты.

На металле круглой дверной ручки было довольно много глубоких царапин. По всей видимости, они были оставлены инструментами, которыми Найто и рабочий пытались взломать дверь.

Ацуко достала из своей сумки записную книжку, вырвала из нее одну страницу и стала пытаться просунуть ее в щель между дверью и краем стены. Однако зазор был настолько маленьким, что в него не проходил даже листок бумаги. Обычные двери стараются устанавливать с довольно большим зазором между нижним краем и полом, чтобы дверь могла легко открываться и закрываться, не задевая за небольшие неровности пола; что же касалось этой двери, то дверное полотно и порог были плотно пригнаны друг к другу, как фрагменты узора на деревянной шкатулке, и бумага просто сгибалась, но не проходила внутрь.

– Даже одинарный листок не проходит. Полагаю, это исключает трюки с ниткой и прочее в этом роде, – сообщила талантливая помощница детектива, сминая в ладони страницу из записной книжки.

Я собрался с мыслями, прежде чем заговорить:

– В современных преступлениях не используются трюки, о которых можно прочитать в обычных детективных романах, где происходят убийства за закрытыми дверями. Почти всегда имеется дубликат ключа или что-нибудь настолько же прозаическое. Однако при наличии задвижки не может быть никакого дубликата ключа. Если кто-то вышел оттуда, он не мог выйти через эту дверь.

На лице Ацуко Тюдзэндзи отразилось легкое недовольство.

– Сэнсэй, прежде всего, у этой двери былживой замок – здесь находилась Кёко-сан, так что само по себе предположение, что можно было выйти через эту дверь, бессмысленно. Даже если б эта дверь не была заперта на ключ или на задвижку – если мы принимаем в расчет свидетельские показания Кёко-сан, что он не выходил отсюда, то получается, что мы имеем дело с запертой комнатой.

– Ну так и что, как ты думаешь, здесь произошло?

– Что, если Макио-сан вообщене входил в библиотеку? – Сказав это, Ацуко Тюдзэндзи немного приподняла бровь. – Это классическое противоречие, которое часто встречается в детективных романах и которое можно назвать «убийством в запертой комнате»: мертвое тело обнаруживают в комнате, куда невозможно проникнуть снаружи и откуда невозможно выйти изнутри – это непременное условие завязки действия. Однако в этом случае стоит только найти простой и ясный ответ на вопрос, каким образом можно попасть внутрь и выбраться обратно, как противоречие перестает быть противоречием, а запертая комната – запертой. Именно так в конце концов всегда и происходит в романах. Но данный случай несколько отличается… – Ацуко Тюдзэндзи сделала паузу, чтобы немного перевести дух, и продолжила свое рассуждение: – В этом деле внутри комнаты не было мертвого тела. Там вообще ничего не было – никаких следов присутствия в ней пропавшего человека. В этом случае возможных вариантов объяснения три. Первый – что есть какой-то способ, которым можно, находясь в закрытой комнате, выйти из нее наружу. Второй – что Макио-сан находился внутри комнаты и действительно исчез по каким-то сверхъестественным причинам. И последний – что он вообще не был в этой комнате.

– Получается, ты считаешь, что свидетельские показания Кёко-сан были ложью, так, что ли?

– Причина не обязательно в этом. В данном случае, чтобы можно было говорить о наличии загадки, должны выполняться три обязательных условия: Макио-сан находился в комнате; комната была заперта изнутри; когда дверь открыли, внутри никого не оказалось. Основаниями для первого условия являются показания Кёко-сан, а для второго и третьего – взятые все вместе показания трех человек: Кёко-сан, Найто-сана и Токидзо-сана. Лишь в том случае, если мы доверяем всем этим показаниям, загадка становится загадкой.

Ацуко коснулась рукой двери библиотеки, и ее глаза на мгновение расширились.

– Излишне говорить о том, что бесследное исчезновение человека из запертой комнаты является противоречием. Прежде чем мы начнем проверять различные теории о способе, каким он мог бы оттуда выбраться, нам необходимо установить, действительно ли это противоречие имело место. Для начала допустим, что, как утверждает директор клиники, все свидетели дают ложные показания. В таком случае наша загадка разрешается очень просто. Но в этом случае остается множество вопросов к мотивам подобной лжи. Далее, порассуждаем, что произойдет с нашим противоречием, если лжет только кто-нибудь один из свидетелей. Если лжет только Найто-сан или только Токидзо-сан, то не существует запертой изнутри комнаты. Однако случай Кёко-сан – особый…

– Верно. Ее показания…

– Да. Она – единственный свидетель того, что Макио-сан вошел в библиотеку. Нужно сказать, что ее ложь требует соблюдения одного условия – возможности запереть комнату снаружи. Если этовозможно, то все, что нужно было сделать Кёко-сан, – это запереть пустую комнату, куда не заходил Макио-сан, прежде чем позвать Найто-сана и других. В этом случае ни Найто-сану, ни наемному рабочему не пришлось бы лгать, чтобы возникло основное противоречие дела – отсутствие человека там, где он должен был находиться. Иными словами, это и есть наше третье возможное объяснение – в комнату никто не входил. Конечно, остается также вероятность того, что один из мужчин – либо Найто-сан, либо Токидзо-сан – в сговоре с Кёко-сан. Однако в этом случае точно так же понадобился бы способ запереть замок снаружи комнаты.

– Ты – настоящая сестра своего брата! То же красноречие и безупречная логика, – перебил ее Энокидзу.

Пока я слушал ее ясное и блестяще логически выстроенное объяснение, у меня тоже возникло ощущение, будто я слушаю Кёгокудо и младшая сестра походит на своего брата, как отражение в зеркале. Кровь – это то, что не обманешь.

Красноречивая сестра моего красноречивого друга с немного загадочным выражением лица заключила:

– Однако похоже на то, что эта дверь не может быть заперта снаружи. Исключая ситуацию, что все трое свидетелей лгут, это означает, что с Кёко-сан снимаются подозрения. А это значит, что, как и сказал Энокидзу-сан, Макио-санбыл в этой комнате.

– Именно. Он был в ней. Ваша младшая сестра и тот мужчина, с которым мы недавно говорили, в общем и целом не лгут, – сказал Энокидзу, глядя на Рёко.

– Но если так, то это означает, что действительно произошло исчезновение человека. Он что, растаял, как лед, а затем испарился?

В ответ на мои слова Ацуко бросила на меня слегка обеспокоенный взгляд. Затем она также повернулась к Рёко:

– Вы говорили, что внутри есть еще одна дверь. Мы не сможем сказать ничего определенного, пока не осмотрим ее.

– Что ж, давайте зайдем внутрь и всё выясним, – сказал Энокидзу, подходя к двери библиотеки.

– Подождите немного, – остановила его Рёко.

Она выглядела совершенно измученной. Словно тревожась за нее, Ацуко Тюдзэндзи сделала шаг вперед и встала перед Энокидзу.

– Можно ли нам войти внутрь? – спросила она тихим голосом.

– Дело в том, что…

– С этим есть какие-то затруднения? – осведомился Энокидзу.

– Как я уже сказала ранее… в этой комнате находится Кёко.

– Состояние здоровья вашей младшей сестры не позволит ей впустить нас?

– Да… Дело в том, что прошло уже больше года с тех пор, как она прикована к постели, и в последнее время это стало сказываться на ее нервах. Случается, что она не может отличить реальность от своих бредовых видений. Даже самые малейшие и незначительные вещи могут привести ее в сильное возбуждение, и я боюсь, что в этом состоянии она может нанести себе какой-либо вред.

Слушая, как говорила Рёко-сан, я думал о том, что она может находиться в большей опасности, нежели ее сестра. Ее бледное лицо побелело еще сильнее, а ее черты еще больше напоминали отлитую из воска маску.

Точно как у той девочки, которую я встретил тогда в холле клиники.

– Неужели, проделав весь этот долгий путь, мы не сможем встретиться с вашей сестрой? – немного шутливым тоном спросил Энокидзу.

– Нет, ведь именно за этим вы сюда и пришли, и я хочу, чтобы вы встретились с Кёко, но, как я только что сказала, она до крайности ослаблена. Она очень пугается, когда в комнату входит кто-либо, кроме меня. К ней нельзя заходить даже медсестрам. Я искренне прошу у вас прощения за это неудобство, но если возможно, то я попросила бы вас не входить всем одновременно. Если возражений нет, то пусть кто-нибудь один пойдет вместе со мной, – пояснила Рёко.

Мы с Ацуко молча обменялись взглядами – каждый из нас размышлял, кому следует пойти. Мы могли бы послать туда Энокидзу. С его необыкновенными способностями он, возможно, действительно смог бы раскрыть все дело, едва войдя в эту дверь. Однако в случае если б этого не произошло, шансы на то, что он провел бы тщательное расследование, необходимое для решения загадки запертой комнаты, стремились к нулю. Если нашей целью было собственно расследование, то самой подходящей кандидатурой была Ацуко Тюдзэндзи. Однако я вдруг почувствовал слабо теплящееся желание увидеть ее снова: девушку, которую я встретил в тот день, – Кёко Куондзи.

– Разумеется. В таком случае я пойду.

Вопреки нашим ожиданиям Энокидзу вызвался идти, как будто это было само собой разумеющимся. Трудно было поверить в то, что совсем недавно он и слушать не желал других членов семьи. Исходя из ситуации, я предполагал, что он доверит это мне. Честно признаться, я даже надеялся на это, – но, как выяснилось, я ошибался.

– Что ж, тогда я осмотрю здание снаружи, – тотчас предложила Ацуко Тюдзэндзи, словно и не ожидала ничего иного, и, не дожидаясь ответа Рёко, быстро и грациозно повернулась, как кошка, и вышла из спальни.

Мне оставалось только стоять, растерянно глядя в пространство. Теперь я не мог ни последовать за Ацуко, ни протолкнуться вперед Энокидзу, чтобы попасть в комнату. Так что я просто нелепо торчал на одном месте и ждал.

Рёко, не произнеся ни слова, слегка кивнула и, даже не постучав, тихо повернула дверную ручку. Я увидел, как напряглись мышцы ее изящной белой руки. Однако дверь отворилась с трудом. Причина была не в поврежденных петлях и не в том, что дверь была перекошена, – просто сама она была настолько тяжелой и так плотно – буквально герметично – закрывалась.

Рёко страдальчески нахмурилась, на ее лице отразилась гримаса прилагаемого усилия. С характерным деревянным скрипом дверь «запертой комнаты» открылась, вызвав в комнате слабое движение воздуха.

– Кёко-сан, я вхожу, – сказала Рёко в приоткрытый дверной проем. Затем она распахнула дверь настежь и вошла в комнату.

Энокидзу последовал за ней.

– Угх!..

Войдя в комнату, детектив издал странный сдавленный стон. Дверь за ним еще не закрылась. Мгновение я пребывал в нерешительности, но затем, прежде чем сам осознал это, подошел к дверному проему.

– Что случилось? – прошептал я в спину Энокидзу, загораживавшему вход.

Он повернулся ко мне, зажимая рот дрожащей ладонью. На лице его ясно читалось недомогание.

– Сэкигути, посмотри на это! – шепотом произнес он в ответ.

Энокидзу крайне редко называл меня моим полным именем. Встревожившись, я боязливо заглянул через его плечо внутрь комнаты.

Перед кроватью стояла Рёко. Позади нее горой вздымалось белое покрывало, а за ним виднелось чудовищно изможденное лицо женщины с совершенно опустошенным взглядом.

Никто не произносил ни слова. Никто не двигался. Я вновь чувствовал себя так, будто тайком пробрался в запретный музей и заблудился среди восковых фигур. В комнате царил полумрак и было неожиданно очень холодно. Она была довольно просторной. Насколько я мог видеть, стены с трех сторон были целиком заняты возвышавшимися до самого потолка гигантскими книжными стеллажами. На противоположной стене виднелась другая дверь, которая вела в подсобное помещение.

Энокидзу неожиданно резко развернулся, вышел из комнаты и закрыл за собой дверь.

– В чем дело, Эно-сан? Что произошло?

– Это была моя реплика, Сэки-кун. Хотел бы я знать, что здесь произошло… Ты ведь тоже это видел, а? Просто жуть! – грубо сказал Энокидзу.

Подумав о том, что Рёко может случайно это услышать, я испытал приступ паники.

– Как ты можешь говорить подобные недопустимые вещи?!

– Недопустимые? Что в них такого недопустимого?.. С меня хватит, я ухожу. Все это просто жутко и отвратительно!

– Эно-сан, тебе не кажется, что ты ведешь себя просто безобразно? Я не представляю, что там тебе привиделось, но что они о нас подумают, если услышат тебя?

– Да не могут они меня услышать. Когда эта дверь закрыта, здесь можно хоть стрелять из огромной пушки – внутри будет тишина.

– Я не об этом с тобой говорю!

Какие тревожные мысли могли сейчас посещать двух несчастных сестер, находившихся там, внутри? Что, если бы Рёко заподозрила неладное и открыла дверь? Как бы она огорчилась, услышав, что двое коллег-детективов, вызвавшихся ей помогать, спорят друг с другом столь непотребным образом…

– Мы говорим с тобой о том, Сэки-кун, что мне невыносимо смотреть на подобное.

– Ты знал о состоянии Кёко-сан еще до того, как пришел сюда! Теперь уже поздно…

– Да кто говорит о ее беременности? Ты это видел?! Не смей говорить, что не видел. Что бы ты ни сказал – я знаю, что это не так.

– К несчастью, я ничего такого не видел. Я совершенно обычный человек. Я не вижу вещи, которые не могут увидеть другие люди, как это можешь делать ты, Эно-сан!

Вероятно, Энокидзу увидел нечто особенное – то, что я действительно никак не мог увидеть.

– Что за бессмыслицу ты говоришь? Неужели ты не заметил? Этого не может быть… ты правда этого не видел?

– Не видел чего? О чем ты говоришь? Опять о младенце с лягушачьим лицом? На самом деле это ты все время, пока мы здесь, несешь всякую бессмыслицу! – В возмущении я мало-помалу повышал голос.

– Сэкигути… с тобой действительно всё в порядке? – спросил мой друг с явно озадаченным выражением лица.

– Уже в порядке. Больше я ни о чем тебя не попрошу, Эно-сан. Все остальное я сделаю сам.

– Что ты собираешься сделать? Здесь уже ничего не поделаешь. Единственное, что нам остается, – все, что мыможем сделать, – это вызвать полицию!

– Вот оно что… Позовем полицейских, которых ты всегда высмеивал и называл дураками, и попросим их провести расследование? Это единственное, что ты можешь предложить? Если так, то зачем ты с самого начала решил взяться за это дело?

– Расследование? Да что тут расследовать?

– Как бы то ни было, я на тебя уже не надеюсь, Эно-сан. Я сам раскрою это дело. – Я говорил все громче, как будтохотел, чтобы находившаяся в комнате Рёко меня услышала.

Энокидзу некоторое время ошеломленно вглядывался в мое лицо, после чего сказал обессиленно:

– Сэкигути, ты в своем уме? Я не знаю, что ты хочешь предпринять, но люди в этой семье – они все сумасшедшие. В зависимости от твоих намерений ты и сам можешь входить в их число. Ты – тоже сумасшедший?

– Он сумасшедший.

– Этот парень сбежал из лечебницы для душевнобольных в Сугамо. Он безумец.

Я ощутил охватывающий меня изнутри жар. Перед глазами у меня все побелело.

– Я не сумасшедший! Скорее ты свихнулся! – заорал я. Впрочем, язык у меня заплетался, и я не был уверен, что Энокидзу правильно расслышал мои слова. Он испуганно посмотрел на меня и отступил на пару шагов.

– Как бы то ни было… я сделал все, что было в моих силах. Слушай, Сэкигути, мой тебе совет – поговори с Кибой.

– Я не нуждаюсь в твоих указаниях, Эно-сан! Я не сумасшедший. И эти люди, вне всяких сомнений, тоже! – продолжал кричать я.

Энокидзу посмотрел на меня с грустью и молча вышел из комнаты.

Но, несмотря на это, я продолжал еще некоторое время бормотать себе под нос:

– Сумасшедший ли я?.. Нет, я не сумасшедший… Сумасшедший…


По спине у меня побежали мурашки от внезапно охватившего меня ощущения, похожего на страх. Я рефлекторно обернулся. Дверь была открыта. На меня пристально смотрела женщина с мертвенно-бледным лицом.

– Что-то случилось? Энокидзу-сама, он… я сказала что-то, что его оскорбило?

«Как долго Рёко там стояла?»

Я не мог подобрать слов. По моему лбу стекали ручейки пота. Мое лицо пылало.

– Что такое? Сэки-сама… нет, Сэкигути-сама – ведь это ваше настоящее имя, верно?

Буквально перед тем, как Рёко назвала меня моим настоящим именем, мое волнение достигло крайнего предела – но как только она произнесла его, напряжение тотчас рассеялось и неожиданно на душе у меня стало легко.

– Как детектив и предупреждал в самом начале, он неожиданно ушел. Могу ли я рассчитывать на то, что с этого момента вы поручите мне дальнейшее расследование этого дела?

Кто это говорил? Был ли это действительно я? Мое сознание внезапно ушло куда-то очень далеко, и теперь какой-то другой человек управлял моими действиями.

– Я понимаю. Я буду очень вам признательна, Сэкигути-сэнсэй, – сказала Рёко.


В нос мне ударил сильный запах дезинфицирующего средства. К нему примешивался еще какой-то аромат. Возможно, здесь жгли благовония – или же это был запах медикаментов… Что бы это ни было, оно наполняло библиотеку густыми едкими миазмами. К тому ж температура в комнате была необыкновенно низкой. Несмотря на то что стояло лето, здесь можно было практически замерзнуть. Вглядываясь в тусклое голубоватое освещение, я совершенно утратил ощущение того, какой сейчас был сезон.

Количество книг в этой личной библиотеке поражало воображение. Кроме двух дверей, стены были целиком заняты высокими, до отказа заполненными книгами стеллажами, почти достигавшими потолка. На этих стеллажах я заметил стоявшие вперемежку японские, китайские и западные тома.

«Если б Кёгокудо это увидел, у него слюнки потекли бы от радости…» – подумал я.

Нет, впрочем, зная его, можно было безошибочно предположить, что он, скрежеща зубами от ярости, принялся бы наводить здесь порядок – этот человек просто не переносил вида нерассортированных и неклассифицированных книг и имел обыкновение мгновенно впадать от него в бешенство. Однако даже ему, пожалуй, потребовалось бы два или три дня, чтобы просмотреть каждый том из собранных в комнате и расставить их в нужном порядке.

Мысли, не имевшие никакого отношения к делу, одна за другой проносились в моей голове.

Чтобы доставать книги с верхних полок, в одном из углов комнаты стояла стремянка.

«Если подняться на эту стремянку, можно, пожалуй, достать до самого потолка».

Может быть, под потолком и находился тайный выход из комнаты…

Я посмотрел вверх.

В центре потолка был подвешен большой крестообразный светильник с люминесцентными лампами, больше похожий на светящийся потолочный вентилятор. На вид он был закреплен крайне непрочно, так что я забеспокоился, что он может в любой момент упасть на стоявшую под ним кровать. От его центра отходили четыре пары светящихся трубок – всего восемь штук, – которые тонкими шнурами соединялись с креплениями в потолке.

Потолок образовывал невысокий куполообразный свод. У этого архитектурного стиля есть какое-то специальное название, но это за пределами познаний такого невежды по части архитектуры, каким являюсь я. Тем не менее сам потолок был покрыт какой-то твердой на вид штукатуркой, выглядел весьма надежным и основательным, и в нем не было никаких потолочных окон, потайных отверстий и прочих путей наружу – по крайней мере, я не смог обнаружить ни одного. Впрочем, светилась лишь половина из люминесцентных трубок, так что бо́льшая часть комнаты и потолка оставались погруженными в полумрак, и мне пришлось сощуриться и изо всех сил напрячь глаза, чтобы рассмотреть детали.

Мой взгляд скользил от потолка вниз по стенам.

Книжные полки высились до самого верхнего края стены, но из-за кривизны потолка между ним и стоявшими на верхних полках книгами имелось пустое пространство – впрочем, явно недостаточное для того, чтобы там мог спрятаться человек. Мне также стало понятно, что даже если кто-нибудь и поднялся бы на самый верх стремянки, он не смог бы дотянуться до потолка. Ему пришлось бы встать на цыпочки и вытянуться изо всех сил, только чтобы достать книги с верхних полок. Такому невысокому человеку, как я, едва ли удалось бы и это.

– Сэкигути-сама…

Голос Рёко вернул меня к реальности. В то же мгновение я опустил взгляд.

В самом центре комнаты, точно под крестообразным светильником, находилась большая кровать с металлическим каркасом. Слева от нее располагались буфет и инфузионная стойка для капельницы. Перед буфетом стояла Рёко. В кровати, обхватив руками свой огромный живот, полулежала Кёко Куондзи.

– Моя младшая сестра.

Мое поле зрения словно внезапно сузилось, как если б я вглядывался в тоннель. Я повернул голову, пытаясь наконец увидеть несчастную сестру Рёко.

На нее жалко было смотреть, настолько она была изможденной и осунувшейся. Ее глаза запали, провалившись в глазницы, кожа была сухой, а губы – бескровными. Длинные волосы липли к коже, как будто были влажными. Сходство двух сестер лишь усиливало впечатление от ее состояния, и от вида Кёко буквально кровь стыла в жилах.

«Кёко Куондзи…»

Тщательно подбирая в голове слова, я направился к ней. «Что… о чем ее спросить?» – не переставая крутилось у меня в мыслях. Там стоял большой стол. Я никак не мог сосредоточиться. Всего спустя мгновение я буду стоять перед ней. Но что это… боковым зрением я заметил на полу какой-то блестящий предмет. Кто-то обронил нож для фруктов или же это…

Без предупреждения Кёко Куондзи вдруг резко подалась вперед, схватила меня за руку и с огромной силой потянула к себе.

– Макио-сан, Макио-сан, куда же ты ушел, я… взгляни на меня, я беременна… тебе не нужно больше беспокоиться, у тебя есть наследник, твой ребенок… посмотри, какой он стал большой, я больше никогда не стану делать подобных ужасных вещей, пожалуйста, прости меня! Прости меня, прости меня!

Некоторое время я не понимал, что происходит. Кёко Куондзи сдавливала мою руку пальцами будто в тисках, пронзительно крича и умоляя и пытаясь прижать мою ладонь к своему вздутому животу и налитым грудям. Ее сила была просто невероятной. Потрясенный, я не мог ей сопротивляться, но, едва наконец осознал, что происходит, – понял и то, что совершенно не представляю, как следует действовать в подобной ситуации. На помощь мне пришла Рёко.

– Кёко-сан! Кёко! Очнись, прошу тебя! Этот человек – вовсе не Макио-сан. Это Сэкигути-сама – он разыскивает для нас Макио-сана! – Она взяла Кёко за плечо и слегка встряхнула ее.

Кёко отпустила мою руку и несколько мгновений лишь бессвязно всхлипывала. Затем выражение ее лица внезапно изменилось и она посмотрела на Рёко испуганными и потерянными глазами бездомной собаки.

– Старшая сестра… прости меня, прости меня. Я… я… больше так не буду.

Не произнося ни слова, Рёко встала между нами и заботливо и бережно расправила смявшуюся ночную рубашку своей младшей сестры. Взглянув на нее еще раз, я вдруг понял, что, кроме белой хлопковой ткани, обернутой вокруг талии, на больной женщине не было больше никакой одежды, и Кёко лежала в кровати полуобнаженная. Через плечо Рёко я мельком увидел сеть голубых вен, проступавших на ослепительно-белой груди.

Я отвел взгляд.

– Приношу извинения за состояние моей сестры. Она очень расстроена… но сейчас всё в порядке. Всё ведь в порядке, Кёко-сан? – Рёко вновь повернулась к своей сестре, словно желая удостовериться в том, что приступ миновал. В ответ Кёко вновь посмотрела на нее все теми же печальными глазами бездомной собаки и кивнула.

– Я… Кёко Куондзи. – Она неестественно, как механическая кукла, повернула голову и посмотрела на меня. – Я приношу глубочайшие извинения за то, что только что произошло. Пожалуйста, простите меня. – Когда она успокоилась, ее голос практически невозможно было отличить от голоса Рёко. – Я… мне ужасно стыдно за то, что вы вынуждены видеть меня в таком состоянии, прикованную к этой кровати. К тому же после всех тех непристойностей, что я вам наговорила… вы, должно быть, думаете, что я безумна.

Она как будто испытывала физические страдания, просто разговаривая. Чудовищная сила, которую Кёко продемонстрировала мгновения назад, покинула ее, и теперь произнесение обычных слов было для нее мучительно. Но все же в ее взгляд вернулся свет рассудка.

«Ты что-нибудь ей скажешь?»

– Меня… меня зовут Сэ… Сэкигути. Пожалуйста, не беспокойтесь. Вы не сделали ничего неподобающего. – Я молчал все время с того момента, как вошел в эту комнату, и постоянно пребывал в нервном напряжении, так что во рту у меня пересохло, и теперь я тоже с трудом произносил нужные слова. – Все это время… вы находитесь в этом кабинете – в этой библиотеке – все это время? Разве вам не было бы гораздо спокойнее и комфортнее в одной из больничных палат старого здания?

Кёко стыдливо опустила глаза.

– Да, конечно же, вы совершенно правы… но это именно та комната, из которой исчез мой муж, и я не могу перестать думать о том, что если он когда-нибудь вернется, то вновь появится здесь, в этой комнате… потому я все это время остаюсь здесь. Это глупо, не так ли?.. Смейтесь надо мной, если хотите.

Я представил себе Фудзимаки-си, который внезапно появляется из ниоткуда в пустом пространстве… Смех – это было последним, о чем я мог бы сейчас подумать.

– Здесь так много книг… Они все принадлежали Макио-сану?

– Нет. Я думаю, что среди всех этих книг нет ни одной, которая принадлежала бы моему мужу. Это собрание передавалось в моей семье из поколения в поколение… что звучит весьма торжественно и заставляет думать о его невероятной ценности, но в действительности библиотека медленно и постепенно пополнялась, начиная с эпохи Эдо, на протяжении эпох Мэйдзи, Тайсё и включая эпоху Сёва. В нее входит личная библиотека нашего отца, но мой муж точно не прибавлял к этому собранию свои книги.

– Первоначально библиотека находилась в жилой части старого здания, – добавила Рёко. – Правда, в то время это было больше похоже на книгохранилище, нежели на настоящую библиотеку. Когда в войну начались ожесточенные бои и наш дом оказался под угрозой, отец перенес все книги в бомбоубежище. Он сказал, что эти книги – самое ценное из всего, чем владеет наша семья. Благодаря этому наша фамильная библиотека была спасена, когда само ее помещение сгорело дотла. Впоследствии из-за угрозы обрушения бомбоубежище было засыпано – к тому времени, как это произошло, в жилой части нашего дома уже не оставалось места, где можно было бы разместить такое огромное количество книг. Так что, отремонтировав это здание, мы оборудовали новую библиотечную комнату здесь.

Меня удивляло, что такая огромная коллекция книг была размещена в здании, специально отремонтированном и подготовленном для молодой супружеской пары, – но с таким объяснением можно было согласиться. Теперь становилось ясным и то, почему во время ремонта старого здания было сделано так немного. По-видимому, чтобы изготовить все эти книжные стеллажи, потребовалось гораздо больше расходов, нежели для того, чтобы обустроить спальню для молодоженов. Теперь, когда я размышлял об этом, оно показалось мне весьма странным.

– Могу ли я спросить о вашем муже? О ваших… отношениях с вашим мужем – с Макио-саном?..

– Честно признаться, я не могу сказать, что мы жили в согласии.

– Что это означает?

– Мой муж был молчаливым человеком, поэтому мы не разговаривали так, как должны разговаривать муж с женой… конечно, я не знаю, как общаются между собой в быту другие новобрачные… но, как бы то ни было, он редко говорил со мной, а когда говорил, то не слишком много.

Говоря, Кёко неотрывно смотрела на дверь, через которую мы недавно вошли, как если б Фудзимаки-си стоял там.

– Я прошу прощения, если вам трудно об этом рассказывать, но я вынужден задать вам этот вопрос: насколько мне известно, между вами нередко происходили ссоры…

– Да, это так… однако это я постоянно бросала в лицо моему мужу горькие упреки. Он же терпеливо выслушивал мои жалобы и придирки – и никогда не говорил мне ни единого резкого слова, тем более ни разу не поднимал на меня руку. Он был как добродетельный святой. Этот человек…

– Но в чем была причина этих ссор?

– Что ж… я полагаю, что какой-то действительной причины у них не было. Неправильно сказанные слова, неверно понятые чувства… подобные мелочи, нагромождаясь друг на друга, становились причиной ссор – думаю, именно так это и происходило. Теперь, думая об этом, я понимаю, что из-за этих никчемных причин возникла вся эта жуткая ситуация, и проклинаю собственную глупость. Я так раскаиваюсь… все, что случилось, – моя вина.

Когда Кёко-сан говорила, по ее щекам катились крупные слезы, а когда закончила, то вновь опустила глаза.

– То есть вы считаете, что причина исчезновения вашего мужа заключается в ваших собственных действиях?

Мои вопросы стали больше походить на расспросы соцработника клинической психологической службы, сидящего у постели больного, нежели на вопросы детектива. Когда мне пришло это в голову, у меня стало немного легче на душе. Играть роль психолога подходило мне гораздо больше, нежели пытаться изображать из себя детектива.

– Этот человек – мой муж – никогда не сопротивлялся. Я… наверное, я всегда была очень избалованной. Но какие бы жестокие и несправедливые вещи я ему ни говорила, он всегда сжимал зубы и проглатывал готовые вырваться в ответ слова, терпеливо выслушивая все мои требования. Тогда я считала его слабым и безвольным, но теперь, оглядываясь назад, понимаю, какой ужасной женой я ему была… я бранила и проклинала его, замахивалась на него… А затем я сделала нечто ужасное…

– Нечтоужасное? О чем вы говорите?

Вздрогнув, Кёко подняла глаза. Затем украдкой взглянула на свою сестру.

– Все хорошо, Кёко-сан. Ты должна рассказать Сэкигути-сэнсэю все, не пытаясь ничего скрыть, – сказала Рёко, подобно матери, наставляющей своего ребенка.

– Да… старшая сестра. – Лицо Кёко выглядело еще более изможденным и страдальческим, чем раньше; она потупилась. Затем, немного подумав, медленно и с трудом заговорила: – Я… совершила нечто совершенно непростительное. Но… конечно же, вам нужно знать больше этого, не так ли… На самом деле… был период, когда я… когда я подозревала, что между моим мужем и моей старшей сестрой что-то есть.

Она снова бросила испуганный взгляд на свою сестру, но Рёко хранила молчание.

– К‐конечно, все это было лишь моими дикими фантазиями, – торопливо добавила Кёко, как будто пытаясь опровергнуть собственные сказанные ранее слова. – И я сама знала это лучше всех. Что бы я ни говорила, мой муж никогда на меня не сердился, а я лишь хотела сказать что-нибудь такое, чтобы наверняка его разозлить. Даже если б небо и земля вдруг поменялись местами, ни моя сестра, ни мой муж ни за что не стали бы заниматься подобным беспутством, они совсем не такие люди. Но, несмотря на это… несмотря на это, я…

Выговорив это, Кёко снова начала плакать.

– Есть вещи, которые вы не можете произнести перед посторонними, не так ли? – успокаивающим тоном сказал я. – Вы можете не вдаваться в подробности. Однако как ваш муж, на ваш взгляд, воспринимал подобное обращение? Вы не могли бы рассказать об этом?

– Я не уверена, что вполне это понимаю. Должно быть, это было для него тяжело. Думаю, он сожалел о том, что женился на мне. Но этот человек… он никогда не сердился на меня – до самого конца.

– До самого конца?

– Да. До того самого момента, как он вошел в эту комнату.

– Вот как… Кстати, почему ваш муж вообще пошел в эту комнату?

Кёко погрузилась в задумчивость примерно на полминуты, прежде чем ответить:

– В тот день… тогда еще продолжались новогодние выходные, и я помню, что было довольно холодно. Мой муж никогда не праздновал ни Обон[89], ни Новый год, – он всегда работал в своей лаборатории. Каждый день после ужина и до отхода ко сну он имел обыкновение запираться в лаборатории – в тот день было так же. Мне кажется, было около полуночи, когда он вернулся в нашу спальню.

– Вы не заметили в его поведении ничего необычного? Он не показался вам задумчивым или чем-то обеспокоенным?

– Нет, напротив… он был в прекрасном расположении духа. Но я хотела, чтобы он прекратил работать хотя бы на новогодние праздники… поэтому была рассержена.

– У вас есть какие-нибудь предположения относительно того, почему ваш муж был в хорошем настроении?

– Я не знаю. Хотя он сказал что-то о том, что его исследования завершены, но я должна признаться, что совершенно не представляю, что он исследовал.

– Завершены? Так он сказал?

– Да… мне кажется, что да.

Означало ли это, что он создал гомункулуса? Неужели Фудзимаки-си собственными руками совершил столь богопротивное деяние – создал искусственного человека? Изготовил живую куклу в пробирке?.. От отвращения каждый волосок на моем теле встал дыбом.

– Что произошло потом?

– Потом… воспоминаний до того момента, как началась наша ссора… их у меня нет.

– У вас нет воспоминаний? Вы хотите сказать, что забыли об этом?

– Люди, которые… которые часто пьют саке… у них бывает так, что они теряют воспоминания о том или ином месте или моменте времени. Возможно, со мной произошло нечто подобное. Есть промежуток времени, воспоминания о котором выпали из моей головы, как выпадают волосы. Я ничего не могу вспомнить.

Я пришел в отчаяние от этого признания. Самая важная часть истории была скрыта в тумане забвения. Действительно ли она утратила воспоминания или же просто молчала об обстоятельствах, которые хотела скрыть, – об этом я никак не мог судить наверняка. Но, как бы то ни было, не обладая способностью Энокидзу к зрительным галлюцинациям, которые можно было назвать «отражениями воспоминаний», я никак не мог выяснить, что произошло в ночь исчезновения Фудзимаки.

– Я помню… испуганное лицо моего мужа, когда он входил в эту комнату, как будто спасаясь бегством… как он торопливо закрывал за собой дверь. Вокруг были в беспорядке разбросаны вещи… вероятно, это я их швыряла… но затем, сколько бы я его ни звала и ни стучала в дверь, он мне не открывал. Мне кажется, в ту ночь я впала в безумие и пребывала в нем до того самого момента, когда утром пошла посоветоваться с моим отцом и Найто-саном.

– Ваш муж сам закрыл за собой дверь?

«Я уже слышал этот вопрос раньше…»

– Да. Он все время повторял: «Почему? Почему?»

– «Почему?», вы говорите? Что это значило?

– Я совершенно не понимаю.

– Почему?.. Вот как.

Мне показалось странным, что человек, закрывавший за собой дверь, чтобы запереться в комнате, задавал подобный вопрос… в этом было что-то неестественное.

– На полу… в вашей спальне были следы крови. Вам об этом что-нибудь известно? В соседней комнате на ковре под кроватью была обнаружена кровь.

– Неужели… я ничего об этом не знаю. И у меня нет на этот счет никаких предположений. Возможно, в какой-то момент мой муж или я поранились. Когда я пришла в себя и успокоилась, то заметила, что все мое тело было покрыто синяками… и, хотя мне кажется, что я стирала что-то похожее на кровь с пола, прибираясь в разгромленной комнате… я не могу припомнить этого отчетливо.

– Когда вы прибирались в комнате?

– На следующее утро. Поскольку муж не выходил из библиотеки… моя тревога достигла своего крайнего предела… думаю, я начала делать уборку, чтобы отвлечься. Возможно, я полагала, что, если все приберу и подожду, он выйдет.

Что я мог на это ответить? Было совершенно очевидно, что в момент произошедшего Кёко была не в себе. Когда же рассудок и спокойствие вернулись к ней, она собственными руками уничтожила все вещественные свидетельства, которые могли бы помочь ей вспомнить, что произошло.

Все, что сказала Кёко после этого, по большей части совпадало с показаниями Найто. Когда она протиснулась мимо Найто и вбежала в библиотеку, то обнаружила, что в комнате никого не было, – и все, что ей оставалось, это застыть посреди пустого пространства в ужасе и изумлении.

Я не мог заставить себя спросить, были ли между ней и Фудзимаки-си какие-либо супружеские отношения. Не потому, что мне было неловко, но из-за того, как Рёко на меня смотрела – ее пристальный взгляд останавливал меня. Разговор, по всей видимости, отнял у Кёко много сил: ее дыхание было затрудненным и хриплым, плечи поднимались и опускались в такт вдохам и выдохам.

У меня закончились вопросы, и при этом я нисколько не продвинулся в расследовании.

«С того момента, как пришли сюда, мы нисколько не продвинулись. Единственный, кто думает, что мы чего-то добились, – это ты, Сэки-кун».

«Что ж, давайте зайдем внутрь и всё выясним…»

Вот как, выясним? Я открыл дверь, но мне ничего не открылось.

Что могло привидеться Энокидзу? Он действительно всевыяснил?

Что ж, у меня оставался еще всего один вопрос.

«Нет, я не могу спросить об этом».

Но я должен был.

«И все же…»

– Кёко-сан, я задам вам один-единственный, последний вопрос. Вы не помните… десять лет тому назад… как вы получили любовное письмо?

Налитые кровью глаза Кёко расширились.

– Любовное послание… любовное письмо! Аа… почему вы спрашиваете меня об этом?! Почему вы спрашиваете о том же,о чем спрашивал он?!

Я понял, что проблеск разума, который на время вернулся в ее взгляд, внезапно померк.

Она пристально смотрела на меня пустым взглядом трупа. Я содрогнулся от ужаса.

– Что вам известно?! Тот человек… почему вы спрашиваете меня о том же, о чем спрашивалтот человек – о том, что знает только он! Я не помню никакого любовного письма! Я никогда не получала ничего подобного! Я никогда его не видела! Почему вы меня допрашиваете?! Почему так настаиваете?! Что связано с этим любовным письмом?!

Ее лицо было похоже на маску демона. В испуге я отступил назад на несколько шагов.


– Должно быть, это довольно страшное для тебя воспоминание.

– Эта… Кёко-сан, должно быть, выглядела ужасно. И к тому же…


– Нет, но… вы должны были получить письмо. Я знаю это. Потому что школьником, который вручил это любовное послание вам лично в руки…

Мм хмм хм…

– Этим школьником был я!

– Сэкигути-сама, вы…

Рёко, а вовсе не Кёко, удивленно вскрикнула.

Совершенно сбитый с толку, я пошатнулся и попятился. Однако библиотека была слишком большой: я мог отступать назад сколько угодно и так никогда и не упереться в стену. Шаг за шагом я продолжал отходить все дальше в потемки.

Комната перед моими глазами мерцала, будто снятая на старую восьмимиллиметровую пленку. Вот старшая сестра обхватывает младшую за ее судорожно приподнимающиеся плечи. Достает из стоящего на буфете металлического контейнера шприц. Ловко удерживая руку младшей сестры, привычным движением вонзает в нее иглу. Затем пауза. Как будто выпавшие кадры. После все продолжается как в замедленной съемке. Немного спустя приступ безумия оставляет Кёко – она начинает всхлипывать, как маленький ребенок, и постепенно успокаивается. Одновременно с этим я возвращаюсь в реальность.

– Я дала ей успокоительное средство. Через некоторое время она уснет. Можно ли… закончить на сегодня с вопросами?

Я не мог заставить себя ответить. Это вновь была афазия – моя обычная утрата дара речи. Рёко вернула шприц в контейнер, затем приблизилась ко мне.

– Судя по всему, моя сестра действительно ничего не знает о любовном письме. Однако… – Подойдя еще ближе, она посмотрела на меня ласковым, но печальным взглядом и тихо проговорила: – Вы – загадочный человек, Сэкигути-сама. Вы скрыли не только ваше настоящее имя… у вас ведь еще много секретов, не так ли?

– Я… я прошу прощения, – заикаясь, ответил я. – Я… у меня не было намерения ничего от вас скрывать. Макио-сан… Макио Фудзино-сан учился на класс старше меня в старшей школе старого образца. Он был моим сэмпаем. Но моя связь с ним в прошлом – не более чем совпадение. Мне не представилось удобного случая сообщить вам об этом. Я… я прошу прощения.

Рёко молчала.

– И… к тому же… я только сегодня вспомнил об этом любовном письме, когда пришел сюда.

За что я оправдывался? И кто на самом деле все это говорил? После того как я впадал в афазию, я обычно не мог открыть рот полдня или около того.

Не произнося ни слова, Рёко отступила от меня в сторону.

«Постой…

…я не хочу оставаться один. Без тебя я беспомощен».

Я хотел позвать женщину, остановить, но отчего-то не мог вспомнить, как ее зовут.

– А…

– Здесь находится вторая дверь.

Стоя перед дверью, находившейся в глубине комнаты, Рёко бесшумно обернулась.

Что, собственно, только что со мной произошло? Что это было за мимолетное чувство, пробудившееся в моей душе и тотчас угасшее, прежде чем я успел его осознать? Оно отличалось от одиночества и ощущения заброшенности – нет, это было что-то сладостное, что-то как будто дорогое и знакомое…

Тщетно пытаясь освободиться от него, я прошел через комнату к двери.

Она была изготовлена точно из такого же прочного материала, что и «первая дверь»; с тем же необыкновенным тщанием и вниманием к мельчайшим деталям, и установлена так же плотно, без единого зазора с каждой стороны. Однако она была довольно маленькой – ее ширина составляла не больше двух третей от ширины «первой двери».

– Замок на этой двери точно такой же, как на предыдущей: задвижка, которую можно запереть или отпереть, только находясь внутри комнаты, – не глядя мне в лицо, пояснила Рёко.

Слушая ее, я взялся за круглую ручку и попытался открыть дверь, но она как будто слилась со стеной и даже не шелохнулась.

– Но, если эта дверь может быть заперта только изнутри… а сейчас она заперта… не означает ли это, что внутри кто-то находится?

– Нет, это не так. Из соседней комнатыможно выйти на улицу. Там есть еще одна дверь, открывающаяся наружу. Так что в данный момент там никого нет.

«Но тогда…

Тогда эта комната вообще никогда не была заперта!»

– Но в таком случае… если эта дверь не была заперта, Макио-сан мог просто выйти на улицу.

– Это тоже не так, – Рёко объясняла медленно, нисколько не меняясь в лице. – Комната по ту сторону этой двери довольно маленькая, не больше четырех с половиной татами[90], – она использовалась для хранения лекарств, медицинских инструментов и прочего в этом роде. Насколько мне известно, этот педиатрический корпус был построен в конце эпохи Мэйдзи. Возможно, архитектор придерживался каких-то странных взглядов, или же он просто выбрал архитектурный стиль, с которым я не знакома… так или иначе, кроме наружных дверей, все двери внутри здания были сконструированы таким образом, что запереть их можно только изнутри комнат, в которые они ведут. Поскольку в случае больничных палат это опасно, мы сняли с их дверей все замки, но здесь двери остались такими же, какими были изначально. Так что как эта комната, так и подсобное помещение за этой дверью могут быть заперты, только если внутри находится человек. Однако, поскольку в маленькой комнате хранятся медицинские препараты, мы не хотели, чтобы туда мог зайти кто угодно, поэтому в нашей клинике было введено правило: после того как все дневные процедуры бывали завершены, дежурный врач запирал эту дверь изнутри, затем выходил на улицу и запирал за собой вторую дверь снаружи.

Рёко положила ладонь на дверь подсобного помещения, и на ее лице отразилась тоска о прошлом.

– Ответственный за эту комнату врач-педиатр – его фамилия была Сугано – погиб во время авианалета, и с тех пор подсобное помещение оставалось запертым, потому что егоневозможно было открыть.

– То есть Сугано-сан запер эту дверь изнутри, как было принято, затем запер за собой дверь, выйдя на улицу, – и после этого…

– Да. Он сгинул во время войны – вместе с единственным ключом от наружной двери.

– А замок на этой наружной двери…

– Это большой навесной замок, к которому точно нет другого подходящего ключа. Та дверь тоже очень прочная, и на ней отсутствуют какие-либо следы взлома… по крайней мере, на мой непрофессиональный взгляд.

– Получается, что, если бы по какой-тослучайности дверь с нашей стороны оказалась незаперта, Макио-сан все равно не смог бы выйти из подсобного помещения на улицу.

– Да… но если б это было так, тосейчас Макио-сан должен был бы находиться внутри маленькой комнаты.

Это были зловещие слова. Он мог умереть там внутри… эту возможность нельзя было полностью исключать. Однако для этого маленькая дверь должна была быть открыта, когда он сюда вошел, или же он должен был каким-то образом суметь ее открыть.

– Но… я слышала о том, что, когда здесь устанавливали книжные стеллажи, дверь в подсобное помещение было уже невозможно открыть, так что мне трудно представить, чтобы ее могли открывать с тех пор.

– Что ж, тогда получается, что подсобное помещение за этой дверью и есть настоящая «секретная комната».

– Именно. Никто не бывал в ней в течение семи лет, прошедших после войны.

Я испытал чувство, близкое к отчаянию.

Это былазапертая комната, спрятанная внутри другой запертой комнаты.

Я слегка поклонился спящей Кёко и покинул библиотеку, унося в своей душе тяжелое чувство, схожее с чувством поражения. Выходя, я задержался, чтобы еще раз как следует проверить щеколду на двери и окончательно убедиться в том, что ее невозможно было сдвинуть снаружи, используя струны или магнит. По крайней мере, это я выяснил наверняка.

Я вышел из спальни и прошел в приемный покой, где обнаружил Ацуко Тюдзэндзи, сидевшую, поджав под себя ноги, на потрепанном диване. Не знаю почему, но, увидев ее мальчишеское лицо, я тотчас успокоился.

– Я вызову для вас машину, – произнесла Рёко за моей спиной своим неизменно спокойным тоном. – Вы не могли бы подождать в холле старого здания?

Затем, как и в прошлый раз в офисе Энокидзу, она вежливо склонила голову и ушла, оставив после себя неуловимый шлейф одиночества.

Мы, нет, я – пришел сюда, чтобы дать ей надежду, но вместо этого принес только отчаяние и разочарование. От этой мысли у меня защемило сердце.

– Сэнсэй, что случилось с Энокидзу-саном? – дождавшись, когда силуэт Рёко окончательно скроется из виду, тихо спросила Ацуко.

– С ним? Он совершенно безнадежен. Я больше не хочу иметь с ним никаких дел, – бросил я беззаботно, но в глубине души я был весьма обеспокоен. На данный момент единственной нашей зацепкой были видения Энокидзу. Мог ли я надеться распутать это дело в одиночку?..

– Энокидзу-сан что-нибудь сказал? – поинтересовался я у Ацуко.

– Ну, он… – Ацуко нахмурилась, и выражение ее лица стало в точности таким же, каким бывало у ее брата. – Это было странно, – наконец произнесла она. – Я обследовала здание снаружи, и в этот момент на улицу вышел Энокидзу-сан, как будто в состоянии полнейшего шока. «Ох, видимо, случилось что-то серьезное», – подумала я и громко его окликнула. Он не ответил, так что я позвала его во второй раз и в третий, но он не отвечал и лишь на четвертый раз наконец обернулся и сказал: «Аа, Ацу-тян, сколько раз ты сейчас меня позвала?»

– А затем?..

– Я ответила, что позвала его четыре раза, и он сказал: «А-а, ну конечно» – и кивнул сам себе, как будто был очень доволен моим ответом.

– Что бы это могло значить?

– Затем он сказал: «Хотя невозможно закрыть свои уши так же, как можно закрыть глаза, я совсем тебя не слышал, – что ж, такое действительно иногда случается, с этим уж ничего не поделаешь». А потом добавил: «Ацу-тян, ни в коем случае не входи в ту комнату и как можно скорее вызови полицию»… Да, он сказал что-то в этом роде.

– И что же, ты позвонила в полицию?

– Конечно же, нет! Я ведь даже не знаю, где в этом доме находится телефон. Так что я никак не могла ее вызвать.

Слова и поведение Энокидзу становились все более и более загадочными. Какой толк был нам в его зрительных галлюцинациях, если их невозможно расшифровать? Может статься, вся эта теория о том, что он может видеть воспоминания других людей, была лишь запутанной софистикой Кёгокудо, а я принял ее как данность, не задавая вопросов. Возможно, в действительности Энокидзу был просто не вполне здоров и не мог вписаться в нормальное общество – вероятность этого была достаточно высокой.

Я вкратце рассказал Ацуко,что видел внутри, включая свидетельские показания Кёко, умолчав, однако, о пережитом мною смятении.

– Что ж, значит, дверь, которую я только что видела, – это наружная дверь второй запертой комнаты, – сказала Ацуко и согласно кивнула самой себе.

Она обошла здание с улицы и внимательно осмотрела наружную дверь подсобного помещения. Насколько она могла судить, та была надежно заперта и в последнее время ее ни разу не открывали.

Я решил пойти и посмотреть сам, чтобы убедиться в этом.

По пути я искал глазами лестницы на крышу, по которым можно было бы спуститься на землю, или отверстия в стенах, но при наружном осмотре здания мне не удалось обнаружить ничего такого, что вызывало бы хоть малейшие подозрения. Ацуко, по всей видимости, осмотрела стены тщательнейшим образом: от самого основания фундамента до свеса крыши. Кажется, она даже разыскала приставную лестницу и поднялась на крышу. Если б ее старший брат услышал об этом, он наверняка пришел бы в ярость, но ее дотошность заслуживала уважения. Однако единственным, что ей удалось обнаружить, были три вентиляционных отверстия, располагавшихся довольно высоко. Изнутри эти отверстия невозможно было заметить, поскольку их загораживали книжные стеллажи. Но через них едва ли смог бы пролезть и котенок, не говоря уже о человеке.

За зданием располагалось поле, заросшее густой травой, – с первого взгляда на нее было ясно, что люди здесь ходили нечасто. Наружная дверь подсобного помещения была того же типа, что и первые две двери внутри, и походила на дверь кладовой эпохи Эдо. От посторонних ее охранял огромный навесной замок, – по словам девушки, сколько она ни пыталась давить на дверь и тянуть ее на себя, та даже не шелохнулась.

– Ну что ж, – сказал я Ацуко, – судя по всему, из всех возможностей, которые ты предположила, остается только тот вариант, в котором все лгут.

– Это не так, сэнсэй. Обнаружение этой двери открыло еще одну возможность, – твердо, в сравнении с моим неуверенным тоном, возразила Ацуко. – У одного из троих людей, находившихся снаружи, мог быть ключ к этому замку – или, возможно, у самого Макио-си был сообщник, у которого был такой ключ.

Мы возвращались в старое здание в точности тем же путем, которым пришли в педиатрический корпус. По пути зашли в новое здание и заглянули в лабораторию, чтобы забрать оставленную там связанную стопку дневников и исследовательских журналов. Но когда Ацуко попыталась поднять со стола стопку тетрадей, взявшись за веревку, та странным образом искривилась, а затем рассыпалась.

– Как это странно – я ведь постаралась связать их как следует…

Наклонившись, чтобы заново перевязать стопку, Ацуко Тюдзэндзи попросила меня не ждать ее и идти вперед. Так и сделав, я вышел из комнаты, прошел через разрушенную, засыпанную осколками кирпича и мусора часть здания и оказался в галерее.

– Сэкигути-сама…

– А?

Сначала я подумал, что у меня слуховые галлюцинации. Кто-то звал меня по имени, но я не мог понять, откуда раздавался голос.

– Сэкигути-сама…

Это была Рёко. Она стояла во дворе, перед клумбой с белыми цветами, которые я видел издалека, когда мы шли сюда. Я поспешил выйти из галереи во двор и направился к Рёко, словно меня притягивала к ней некая невидимая сила. «Вокруг нее будто отсутствуют все цвета, – подумал я, – как на черно-белой фотографии». Белые цветы. Как раструбы духовых труб…

– Это дурман.

«Это ведь дурман».

– Вот как, эти цветы так называются? Я не знала. Я думала, что это асагао[91]. – Сказав так, Рёко взялась пальцами за гибкий стебель одного из самых крупных цветков и приблизила его к своему лицу – такому же белому, как лепестки дурмана.

– Не делайте этого. Они ядовитые. – Я схватил ее за запястье, останавливая движение ее руки.

Мои пальцы сомкнулись на изящной руке Рёко.

Дурман, или датура, который также называют «корейским асагао», относится к ядовитому семейству пасленовых. Растение содержит три психотропных алкалоида, из-за чего оно получило прозвание «безумный паслен»[92]. В цветках, листьях и семенах дурмана эти алкалоиды содержатся в самой высокой концентрации и при их употреблении внутрь могут вызывать бред и галлюцинации.

Старательно объясняя Рёко природу белых цветов, я не слышал свой собственный голос. Моя ладонь касалась ее кожи.

– Надо же… какие, оказывается, страшные цветы, – проговорила Рёко.

– Да, эти цветы ядовиты, – мои губы двигались сами по себе, отвечая ей.

– …Однако, если это настолько опасные цветы, зачем их здесь выращивали?

Мои пальцы слегка разжались.

– Д… дурман также имеет лекарственные свойства. В частности, его с давних времен использовали для приготовления снотворного, болеутоляющих и противосудорожных средств. Так что, если клиника находилась здесь исстари, нет ничего удивительного в том, что здесь выращивали это растение. Я уверен, что бо́льшая часть действующих веществ, входивших в состав первого в Японии наркоза, разработанного доктором Сэйсю Ханаокой[93], была получена путем очистки именно из этого дурмана – корейского асагао.

– Аа, вот оно что… – проговорила Рёко и повернулась ко мне. Моя рука все еще держала ее за запястье, и мы оказались лицом к лицу.

– До того как были построены новое здание и флигель, здесь находился большой сад – полагаю, в основном в нем выращивали лекарственные растения. Когда закон изменился и самостоятельное изготовление лекарств было запрещено, сад постепенно забросили. Этот двор – все, что от него осталось. Именно по этой причине здесь всегда росли лишь неприятные на вид и зловещие травы. Среди них единственными красивыми цветами были эти. С самого детства, не зная их природы, я любила только их. Поэтому, даже после окончания бедствий войны, лишь к ним я отчего-то испытывала сострадание, поливала и ухаживала за этой клумбой. Так, значит, это тоже лекарственное растение…

Не пытаясь освободиться от моей руки, сжимавшей ее запястье, Рёко придвинулась ко мне еще ближе. Ее белое лицо едва не соприкасалось с моим.

– У вас весьма глубокие познания в фармацевтике… Сэкигути-сама.

Взгляд Рёко впился в мои зрачки. Подобно лягушке, зачарованной взглядом змеи, я замер на месте, не в силах пошевелиться.

Все, на что я был способен, – это в ответ не отрываясь смотреть в ее глаза.

«Я не должен смотреть».

Я знал, что не должен был смотреть, но не мог заставить себя даже опустить веки.

Я…

– В студенческие годы у меня был период, когда я хотел стать неврологом или психиатром. По этой причине я обладаю хоть и ограниченными, но все же некоторыми познаниями в фармакологии, если дело касается самых простых вещей. Но я вовсе не эксперт.

На середине моей отчасти оправдательной, отчасти хвастливой речи Рёко внезапно покачнулась. Я в смятении обхватил ее рукой за талию – словно обняв.

– Сэкигути… сама…

Я не мог взглянуть ей в лицо – оно было слишком близко. Я повернул голову: прямо перед моими глазами покачивался огромный белый цветок дурмана.


Я слышал удары собственного сердца.


Перед глазами у меня все побелело.


Где-то внутри моей головы нарастал жар.


Я чувствовал дыхание Рёко в своем ухе, ее словно бы угасающий голос.


– Пожалуйста, спасите… меня.


Я не мог ей ответить.


Затем я ощутил сильное головокружение.

## 4

> 5 июня 1950 г. (25 г. эпохи Сёва), понедельник. Ясно, после полудня облачно.

> Формальная процедура внесения в посемейный список завершена. Родовое имя Фудзино, данное мне в младенчестве и принадлежавшее до сегодняшнего дня, будет отброшено, и я приму фамилию Куондзи. Что касается того дела, то пока я не смог выяснить ничего определенного. Вернее сказать, мне даже не представлялось удобного случая задать вопрос. Это причиняет мне страдания. Вдобавок ко всему, хотя само по себе это и было мелочью, она обернулась чудовищной ошибкой, и тот факт, что в течение столь долгого времени я пребывал о ней в полном неведении, вынуждает меня испытывать глубокий стыд и душевные терзания.

* * *

> 2 июля 1950 г. (25 г. эпохи Сёва), воскресенье. Облачно с прояснениями.

> Я наконец задал вопрос своей жене по поводу того дела, случившегося в былые дни. Однако она отказывается отвечать. Говорит, что совершенно ничего об этом не помнит. Возможно, у нее имеются некие провалы в памяти, или же она что-то скрывает, – у меня нет возможности это определить. Однако я должен выяснить детали того, что случилось с ребенком.

> Храм Кинкаку Рокуон-дзи сгорел дотла. Поджог[94].

* * *

> 3 августа 1950 г. (25 г. эпохи Сёва), четверг. Облачно, после полудня ясно.

> Моя недостойность и порочность была единственной причиной, повлекшей за собой безумие моей жены. Прискорбно, что, не в силах ничего предпринять, я могу лишь покорно сидеть сложа руки. Однако теперь я должен немедленно выяснить истину о произошедшем в прошлом, а также принести покаяние в моем первоначальном грехе и измыслить способ взять на себя ответственность.

> Администрация Токио начала нормированное распределение рисовых пайков.

* * *

> 23 августа 1950 г. (25 г. эпохи Сёва), среда. Ясная погода.

> Наконец состоялась личная беседа с профессором К., заведующим кафедрой акушерства и гинекологии медицинского факультета университета Кэйо[95]. Когда я сообщил ему, что наконец-то вижу результаты моих исследований, однако ожидаю впереди существенные затруднения, он любезно предоставил мне доступ к записям о его успехах за прошлый год и о методах, которые он использовал, – весьма драгоценные материалы. Помимо того, что я с благодарностью принял его очевидно глубокий интерес к моей работе и готовность помочь мне советом, я был глубоко этим тронут. Тем не менее, учитывая недостаточное количество сперматозоидов, вероятность успешного применения его методик для решения стоящих передо мной задач крайне низкая. По-прежнему требуются дальнейшие самостоятельные глубокие исследования.

* * *

– Гм, о погоде написано весьма подробно. У него значительный словарный запас, но он плохо умеет им пользоваться и составляет предложения весьма неумело. Содержание простое, но в его изложении слишком много воды, – небрежно проронил Кёгокудо и подул на облако лилового дыма от своей самокрутки, клубившееся над его головой. Дым рассеялся.

– Ну так что, ты что-нибудь понял?

– Сэкигути-кун, с того мгновения, как ты проснулся, я только и делаю, что слушаю твою безостановочную беспорядочную болтовню, и прошло не больше минуты с тех пор, как ты наконец отдал мне эти дневники. Я взял тот, что лежал сверху, и наугад бегло прочитал записи нескольких дней – какие выводы мог я сделать лишь на основании этого? К тому же я ведь только что сказал тебе,что на данный момент из этого понял.

– Нет, я вовсе не об этом. Ты разве ничего не понял из моего рассказа?

Прошлым вечером я не пошел домой. Я устал, но был слишком воодушевлен и совершенно не расположен тотчас отправиться домой и лечь спать. Поэтому, расставшись с Ацуко Тюдзэндзи на Синдзюку, сразу же отправился к Кёгокудо. К счастью, его жена еще не вернулась из Киото, так что в конце концов я остался на ночь. Я только позвонил своей жене, чтобы сообщить ей, где я нахожусь.

– Ты говоришь без остановки с прошлого вечера, но так и не подошел к сути вопроса. Конечно, после того как ты заставил меня выслушать твою историю множество раз, я по большей части ее усвоил… ну что ж, посмотрим…

Сказав это, Кёгокудо внимательно пролистал страницы дневника, который он держал в руке, затем деловито взял следующую тетрадь и, уточнив запись на ее корешке, открыл.

* * *

> 8 января 1951 г. (26 г. эпохи Сёва), понедельник. Ясно, после полудня плотный туман.

> Мои исследования почти завершены. Хотя я не могу искупить свою вину перед – теперь это уже несомненно – умершим ребенком, возможно, это послужит небольшим утешением и компенсацией для моей жены и для семьи Куондзи. Хотя найдутся люди, которые объявят это странным и заклеймят как посягательство на естественные законы природы, для попавших в подобные моим тяжелые жизненные обстоятельства и получивших боевые ранения солдат это станет приятным известием. Но превыше всего этого я безмерно счастлив, что моей жене можно будет помочь, не совершая столь унизительные и позорные действия. Я надеюсь на то, что безумие моей жены также может быть излечено благодаря успешному завершению моих исследований. Теперь я поделюсь с ней этими прекрасными новостями. Интересно, какой будет ее реакция.

* * *

– Это последняя запись.

– Да-а, – протянул я. – Судя по всему, его исследования, которые он называет «посягательством на естественные законы природы», были связаны с гомункулусом, как и сказал Найто. Хотя я не понимаю, почему это должно было стать «приятным известием» для раненых солдат.

– Мое внимание привлекло совсем не это. Эти дневниковые записи разоблачают истинное лицо одного человека – как говорится в расхожем выражении, выдают его лошадиные ноги, которые он прятал под одеждой. – Сказав так, Кёгокудо в очередной раз посмотрел на меня как на дурака, который сам не способен был этого заметить.

– О чем это ты? Я совершенно ничего не понимаю.

– Посмотри хорошенько, Сэкигути-кун. Здесь написано, что после полудня был плотный туман. Если память мне не изменяет, туман тогда продлился до следующего утра.

– Но что в этом не так?

– Ты сказал, что все комнаты педиатрического корпуса необыкновенно герметично закрываются, верно? Разумеется, это касается также и спальни?

Действительно, лишенное окон помещение библиотеки производило впечатление плотно запечатанного, практически удушающего пространства. Благодаря тому, что в спальне имелись окна, там в сравнении с библиотекой дышалось более свободно, но их воздухонепроницаемая, герметичная конструкция не слишком различалась. Я кивнул.

– И закрытые окна обеспечивают также хорошую звукоизоляцию, не так ли?

– Действительно, внутри было почти не слышно пения цикад. При этом на улице их стрекот был очень громким и докучливым.

– Что ж, разве ты все еще не понимаешь? Что сказал Найто? Согласно твоему рассказу, при открытых окнах ему в его комнате было слышно каждое произнесенное в спальне супругов слово, верно? Не сомневаюсь, что так оно и есть, но только полный придурок стал бы открывать окна в январе – в самое холодное время года, глубокой ночью, да еще и когда все вокруг окутывает густая пелена тумана. И тем не менее он не просто смутно припомнил – он в точности знал содержание ссоры. Даже если мы предположим, что Найто специально открыл свое окно, чтобы подслушать их, если б Кёко-сан и ее муж не открылиих окно, он никак не смог бы разобрать, о чем они говорили. К тому же именно этот фрагмент истории полностью отсутствует в воспоминаниях Кёко-сан, которая была непосредственной участницей событий. Так почему же о нем знает Найто, находившийся в другой комнате – и даже в другом здании?

– Действительно, ты прав. – Я испытал восхищение, смешанное с удивлением. Что-то в свидетельских показаниях Найто казалось мне несогласованным и не вполне понятным, но я никак не мог этого уловить. Так вот что это на самом деле было… – Выходит, что слова Найто про наследника… о том, что случилось с ребенком, как поступить с наследником… были ложью?

– Ты ошибаешься,сэнсэй. – Кёгокудо потер пальцами виски. – Какой смысл Найто лжесвидетельствовать о ссоре, содержание которой было ему неизвестно? Как сказал Энокидзу, в ночь происшествия Найто был в спальне вместе с Кёко.

– Но это означает, что у Найто и Кёко-сан была…

– …близкая связь, разумеется. Более того, весьма глубокая близкая связь. Иначе почему бы они, согласно словам Энокидзу, были вместе в кровати после полуночи? И в этот самый момент возвращается улыбающийся, пребывающий в прекрасном расположении духа супруг… странная сцена. – Кёгокудо опустил взгляд и на мгновение задумался. – Так или иначе, в этом дневнике тоже есть нечто необычное. Совсем не похоже на то, чтобы он проклинал семью Куондзи или затаил на них злобу, – напротив, все выглядит так, будто муж, принятый в семью жены, совершил против них какое-то преступление или нанес им вред. Кроме того, есть некое событие илипроисшествие в прошлом, о котором он не может сказать напрямую. Что это за «мелочь, которая обернулась чудовищной ошибкой»? И кто этот «теперь уже несомненно умерший» ребенок?

Кёгокудо вновь замолчал. Спустя некоторое время он поднял глаза и спросил:

– Кстати, Сэкигути, что ты думаешь о провалах в памяти у госпожи Кёко? В этом дневнике также написано, что у нее, судя по всему, и раньше случались «нарушения памяти». Возможно, она страдает каким-то заболеванием?

Я уже думал об этом.

– Я полагаю – но это лишь гипотеза, – что у нее может быть диссоциативное расстройство личности; то есть, возможно, у нее множественная личность, в ней как бы уживается несколько разных людей. Когда ее личность сменяется, она в большинстве случаев забывает обо всем, что делала, будучи предыдущей личностью. В моей голове не укладывается, как та разумная и рассудительная Кёко-сан, с которой я беседовал, могла быть той девочкой, которой я передал любовное письмо. Однако бьющаяся в истерике женщина, швырявшая предметы в своего мужа, была, должно быть, еще одной ее личностью. В обычном состоянии она, судя по всему, не помнит ни одну из других «себя».

– Умм… – задумчиво протянул Кёгокудо. – Что ж, то есть ты не думаешь, что у нее может быть временная потеря памяти, вызванная душевными переживаниями – иными словами,психогенная амнезия, – и подозреваешь хроническое расстройство множественной личности, которым она страдает с младенчества?

– У тебя на этот счет другое мнение? – поинтересовался я, делая глоток его фирменного безвкусного чая.

– Я полагаю, что это временная утрата воспоминаний, произошедшая вследствие насильственного вытеснения из сознания растущего чувства вины за некий проступок или же неприятных чувств и эмоций настолько сильных, что их невозможно было вынести. Она запечатала неблагоприятные для себя воспоминания – иными словами, это психогенная амнезия.

– Но за время нашей короткой беседы она дважды вела себя странно. Если б рядом не было ее старшей сестры, то, мне кажется, ее личности могли поменяться прямо во время разговора.

– Вот что… ты, кажется, упомянул, что в саду цвелдурман? Ты ведь знаешь о содержащихся в дурмане психотропных алкалоидах?

– Их три: скополамин, гиосциамин и атропин, насколько я помню. – Воспоминание о белых цветах тотчас воскресило во мне чувство, которое я испытал, обнимая Рёко за талию, и у меня начал немного заплетаться язык.

– В таком случае тебе известно, что их применение в медицинских целях также оказывает разрушительный эффект на сознание. Способность реагировать на внешние стимулы утрачивается, а иллюзии и галлюцинации из внутреннего мира множатся и вторгаются в сознание. Под действием алкалоидов человек внезапно начинает вести себя возбужденно, а его речь и поступки становятся непонятны для окружающих. Он впадает в бред или так называемый делирий.

– Но… постой, Кёгокудо, – так ты хочешь сказать, что в настоящее время Кёко-сан находится под действием алкалоидов дурмана? Кто-то их ей дает? Но с какой целью?

– Конечно, в качестве болеутоляющего средства.

– Погоди-ка. Но ведь она наотрез отказывалась от любого лечения, даже со стороны ее собственного отца. Так кто же применяет это обезболивающее?

Перед моими глазами возникло лицо Рёко. Ее привычное движение, которым она сделала укол Кёко.

– Рёко-сан ухаживала за этими цветами, не так ли? – произнес Кёгокудо и в третий раз замолчал.

– Но, Кёгокудо… – Я сознательно сменил тему разговора: – Как ты думаешь, Фудзимаки-си действительно пытался создать гомункулуса?

– Не говори глупостей, – с озадаченным лицом произнес Кёгокудо.

– Что в этом такого глупого?

– Это глупость, вот и всё. Что ж, позже я не спеша и как следует ознакомлюсь с этими исследовательскими журналами. Я не знаю, сколько месяцев провел над ними этот недалекий врач-стажер, но мне должно хватить одного или двух дней, чтобы полностью прочитать такую стопку. С волнением предвкушаю прекрасное времяпрепровождение.

Вне всяких сомнений, этот человек был способен прочитать все журналы к завтрашнему утру, если б он этого захотел.

– Но все же, Сэкигути, не в таком уж далеком прошлом к идее создания искусственной человеческой жизни относились вполне серьезно. В те времена она вовсе не считалась антинаучной. Например, Парацельс[96], родоначальник современной клинической медицины, пробовал в этом свои силы. Впрочем, он, конечно, был по большей части алхимиком. Однако алхимия внесла огромный вклад в современную науку, и, поскольку изначально это были две неразделимые части единого целого, в этом не было ничего неестественного.

– Я имею весьма смутное представление об этом предмете. Кажется, для создания искусственной жизни алхимики использовали человеческое семя?

– Да, верно. Они до краев заполняли герметично закрывающуюся стеклянную колбу человеческим семенем и затем оставляли ее при температуре тела лошади – около 38 градусов по Цельсию. Считалось, что, если так сделать, постепенно в колбе должна была появиться полупрозрачная человеческая фигура. Выкармливая ее свежей кровью, можно было вырастить нечто похожее на миниатюрного человека. Это существо называетсягомункулусом. Конечно, это просто старинное заблуждение – невозможно создать живое существо подобным образом. Однако в настоящее время людям известно, как происходит оплодотворение, и эта концепция вовсе не такая сырая, как раньше. Да, ведь совсем недавно… это, кажется, было в позапрошлом году, когда в университете Кэйо было произведено успешное искусственное оплодотворение. Что ж, на самом деле искусственной в нем является только доставка сперматозоида к яйцеклетке, то есть что-то вроде суррогатного полового сношения, после чего само оплодотворение происходит естественным путем… Постой-ка, ведь в дневнике было написано про недавнюю встречу с заведующим кафедрой акушерства и гинекологии университета Кэйо… – Кёгокудо деловито пролистал страницы. – Да, точно! Должно быть, он встретился с ним, чтобы расспросить о ноу-хау искусственного оплодотворения.

– Так все-таки онпытался создать гомункулуса?

– Эй-эй, почему ты делаешь столь скоропалительный вывод? Не торопись. Здесь содержатся все результаты его исследований. Как уже сказал, позже я внимательно их прочитаю.

Кёгокудо похлопал ладонью по лежавшей на столе стопке тетрадей, затем, проведя снизу вверх пальцем по их корешкам, отчего тетради издали тихий шелест, взглянул на меня.

– Кстати говоря, Сэкигути-кун. Почему в этой стопке отсутствует дневник первой половины пятьдесят первого года, двадцать шестого года эпохи Сёва – именно тот ключевой период, о котором я больше всего хотел прочитать? Его изначально не было? Часть жизни, которую он провел в Германии, а также годы военной службы здесь есть. Недостает лишь одного фрагмента. Это не кажется тебе странным?

– Это какая-то глупость… я, конечно, не проверял все настолько тщательно, но с чего вдруг мог исчезнуть фрагмент из середины?

– Но его нет.

Я внимательно проверил ярлычки на корешках каждого тома, просмотрев их от нижнего к верхнему, – действительно, одна тетрадь куда-то пропала.

– Едва ли это дело рук нашего методичного Фудзимаки-си, – а это значит, что тетрадь забрал кто-то другой. Кажется, когда вы вернулись в лабораторию, ты заметил, что веревка, скреплявшая пачку, была ослаблена, верно?

Я сам видел, как Ацуко Тюдзэндзи тщательно перевязала тетради. Однако затем веревка развязалась.

– Вот как… ты думаешь, что, пока мы были в педиатрическом корпусе, кто-то пришел и вытащил из стопки один из журналов? Но таком случае… в клинике есть человек, который не хотел бы, чтобы этот дневник был прочитан… так получается!

– Нет, ведь лаборатория не запирается на ключ, да и к тому же в крыше здания зияет огромная дыра, через которую в него легко проникнуть с улицы. Кто угодно, кто захотел бы его украсть, смог бы это сделать. Так что мы не можем с уверенностью утверждать, что это был человек, находившийся в клинике. Однако дневник этот не новый, а список людей, которые не хотели бы, чтобы кто-то ознакомился с записями десятилетней давности, довольно ограничен.

Кроме Кёко, мне на ум не приходило никого, кто принадлежал бы к клинике на данный момент и имел бы отношение к Фудзимаки-си в то время, когда была написана пропавшая тетрадь, – больше десяти лет назад. Впрочем, директор клиники тоже с ним встречался… Может быть, в то время произошло нечто плохое, что они предпочли бы скрыть?

– Кстати, Кёгокудо, почему тебя так интересует именно дневник сорок первого года?

– Потому что это именно тот период, когда Фудзимаки-си впервые вступил во взаимоотношения с семьей Куондзи. Ты доставил его любовное письмо шестнадцатого сентября сорокового года. В следующем году он отправился в Германию – в апреле сорок первого. Я хотел узнать, что произошло между этими двумя событиями.

– Как у тебя получается так хорошо запоминать даты? Я сам доставил то письмо, но забыл даже про его существование.

– Разве это не классический пример психогенной амнезии? Не ты ли сам говорил об этом прошлым вечером? Чтобы защититься от пережитой травмы, ты сознательно скрывал собственные воспоминания. Но знаешь ли ты о том, как тяжело пришлось тогда окружавшим тебя людям?

Я не понимал, о чем он говорит. Я полностью забыл все, что было после того, как я принес Кёко любовное письмо.

– В тот день ты вернулся в общежитие вечером около одиннадцати – с таким лицом, будто был одержим злым духом, и последующие две недели провел, запершись в своей комнате и ни с кем не разговаривая. Ты ничего не пил и не ел, так что я и Энокидзу, беспокоясь за тебя, каждый день навещали тебя и заставляли что-нибудь поесть. Я даже отвечал за тебя на перекличках в классе. Не говори мне, что ты все это забыл.

– Но я все забыл.

Я действительно ничего из этого не помнил. Нет… у меня было ощущение, что все это правда происходило, и когда мой друг говорил, я вспоминал описываемые им события, но у меня не возникало чувства, что все это действительно случилось сомной.

– Вот она, твоя благодарность… Если б не было нас – тебя, возможно, тоже сейчас не было бы на свете. Ты уже находился на грани распада своей личности, а поскольку ты ничего не рассказывал нам о том, что с тобой произошло, мы ничего не могли для тебя сделать. Однако Фудзимаки-си тогда по какой-то причине упорно настаивал на встрече с тобой. Но ты ни в какую не хотел с ним встречаться, и он поручил мне передать тебе устное сообщение.

– Ч… что в нем было?

– Это уже просто противно. Я же передал его тебе слово в слово. – Кёгокудо, сузив глаза, раздраженно посмотрел на меня.

– Не злись, пожалуйста. Так что он сказал?

– «Спасибо, благодаря тебе моя мечта исполнилась» – вот что он просил тебе передать.

Вот как. Так, значит, он все-такиполучил ответ от Кёко Куондзи. Более того, это был, судя по всему, благоприятный ответ. А затем Фудзимаки-си, чтобы сдержать данное мне обещание, как настоящий мужчина, отправился просить ее руки.

– Тогда я спросил его, что это вообще означает, но он лишь пояснил, что ты все поймешь, когда я упомяну тебе про письмо. Сопоставив все обстоятельства, я догадался, что упомянутое письмо не может быть не чем иным, как любовным посланием, – но, когда спросил тебя об этом, ты в ответ лишь застонал – по-видимому, уже тогда ты все забыл.

– Кёгокудо, но почему тебе пришло в голову увязать эти события с тем, что происходит сейчас?

– Как, он же сам рассказал мне, что был влюблен в девушку из семьи Куондзи. И я был тем самым человеком, который посоветовал ему написать ей письмо или как-то еще сообщить о своих чувствах.

«Точно, он сказал то же самое…»

Рассказывая о том, что с того времени потребовался целый год, чтобы прошла моя депрессия, Кёгокудо по очереди открывал и пролистывал дневники.

– А-а, вот оно.

* * *

> 15 сентября 1940 г. (15 г. эпохи Сёва), воскресенье. Облачно, после полудня ясно.

> Душевные терзания. Наконец по прошествии трех дней я закончил письмо, написанное по совету Акихико Тюдзэндзи-куна. Проведя целый день в беспокойстве и растерянности, я наконец решился доверить его Тацуми Сэкигути-куну. Ах, сам я пребываю в такой прискорбной нерешительности, что достоин лишь сожаления.

* * *

> 16 сентября 1940 г. (15 г. эпохи Сёва), понедельник. Погода неизвестна.

> Весь день пролежал в постели, чувствуя себя больным, и даже не посещал лекции. Поскольку не выходил и не смотрел на улицу, не знаю, какая сейчас погода. В настоящее время уже наступила глубокая ночь, однако Сэкигути-кун еще не возвратился. Беспокойство усиливается. Все же не следовало доверять другому человеку дело, которое я должен был исполнить самостоятельно, и теперь я не испытываю по этому поводу ничего, кроме раскаяния.

* * *

> 17 сентября 1940 г. (15 г. эпохи Сёва), вторник. Дождь.

> Тацуми Сэкигути-кун возвратился прошлым вечером в общежитие. Я трижды пытался навестить его, но мне было отказано во встрече. По словам Тюдзэндзи-куна, его состояние сейчас не вполне нормально. Быть может, он внезапно заболел и лежит в постели? Так или иначе, что-то случилось.

* * *

> 18 сентября 1940 г. (15 г. эпохи Сёва), среда. Дождь, после полудня облачно.

> Старик, представившийся посыльным, доставил мне письмо. Когда я распечатывал его, мое сердце билось так сильно, что я думал – оно разорвется. Содержание письма превзошло мои самые смелые ожидания. Хотя мне еще не исполнилось двадцати, я должен сказать, что сегодня – счастливейший день всей моей жизни. Сделав эту запись, я отправлюсь в назначенное место, к дереву гинкго – косадзукэ[97]. Однако мне до сих пор так и не удалось встретиться с Тацуми Сэкигути-куном. От этого у меня скверный осадок на сердце.

* * *

– Не могу сказать, что мне нравится подобное раскрытие секретов другого человека без его согласия… судя по всему, получив ответ, он немедленно отправился на тайное свидание. Это ведь то самое косадзукэ – дерево гинкго, которое растет на территории храма Кисимодзин? Вне всяких сомнений, он получил ответ от Куондзи. Ха-ха, в конечном счете ты сыграл роль Купидона, – шутливым тоном произнес Кёгокудо, еще раз внимательно перелистывая страницы дневника, как будто что-то уточняя. Спустя некоторое время он вновь поднял на меня глаза, – выражение его лица было загадочным.

– Начиная с восемнадцатого сентября он трижды встречался с ней в том же месяце, затем пять раз в октябре, восемь раз в ноябре и четыре раза в декабре. Да, наш друг был сильно увлечен, в этом нет сомнений. Помимо этого он не пишет в дневнике ни о чем, кроме погоды и того, что он ел. По-видимому, в те дни он был не слишком расположен вести дневник. Однако, Сэкигути-кун, он неоднократно упоминает о своих сожалениях по поводу того, что не смог встретиться с тобой.

«Верно».

Я вспомнил…

Я упрямо отказывался с ним встречаться. Нет, это не было упрямством – лучше сказать, что я был напуган. В конце концов, я так ни разу с ним и не встретился… а затем, кажется, он отправился в Германию?..

Впоследствии на долгое время само имяМакио Фудзино стало для меня табу. Если б не нынешняя странная и неестественная ситуация, заставившая мои воспоминания пробудиться, они, возможно, остались бы запечатанными навечно. И эта ситуация была целиком и полностью на совести сидевшего передо мной друга, а также моей жены, Энокидзу и всех остальных моих друзей, которые пытались до меня достучаться. Чтобы избавиться от прошлого, которое я был не в силах вынести, я должен был полностью вычеркнуть из своей памяти юношу по имени Макио Фудзино и девушку по имени Кёко Куондзи. Но мои друзья своими усилиями заставили пойти заново остановившееся время моей жизни, насильно вернули меня с того берега реки Сандзу, разделяющей мир живых и мир мертвых, на этот берег.

– Почему ты так побледнел? Ты вспомнил? То твое состояние… когда ты весь был как оголенный нерв, – ровным голосом сказал Кёгокудо.

Этот человек всегда был таким. Он всегда без обиняков и колебаний вторгался в мой внутренний мир с таким лицом, будто знал все на свете. В действительности я совершенно не представлял, что ему может быть известно, – и, вполне вероятно, обо мне ему не было известно вообще ничего. Но одной только видимости его всеведения, одной еговсезнающей позы было достаточно, чтобы совершенно зачаровать и пленить меня, чтобы я ощутил себя брошенным на произвол судьбы посреди бездонного моря, во власти бушующих волн, отчаянно цепляющимся за осколки разбитого судна. Поэтому в какой-то момент моей жизни я доверил этому человеку какую-то часть самого себя. Отделяя правильное от неправильного, он давал некоторую ясность тусклым и размытым контурам моей личности. Для меня, невзрачного и нескладного подростка с зачаточными навыками общения, это был очень простой выбор, и мой неприветливый, всегда хмурый и рассудительно-логичный друг взял на себя ответственность – и нес ее по сию пору – против моей собственной воли возвращать меня с другого берега реки Сандзу в реальный мир.

– Когда ты так мямлишь, с тобой становится невозможно разговаривать.

Сказав так, Кёгокудо прочитал вслух несколько страниц дневника, который держал в руке.

* * *

> 31 декабря 1940 г. (15 г. эпохи Сёва), вторник. Ясно.

> Поскольку у меня нет дома, куда бы я мог возвратиться, я встречаю Новый год в общежитии. В полдень доставили письмо. То, что ранее было лишь смутным страхом, наконец полностью воплотилось в реальность. Собственно, я даже не знаю, как приняться за решение этой проблемы. Душевные силы оставляют меня, и беспокойство, которое мне трудно выразить, постепенно овладевает мною. Ах, если б я мог просто отсюда исчезнуть!

* * *

– Да что это за дневник такой!.. Почему нельзя было написать ясно? Во всех этих записях нет никакого смысла. Хотел бы я знать, что это был в действительности за «смутный страх»! – зарычал Кёгокудо и в ярости швырнул дневник на стол.

– Ничего не поделаешь. Это ведь не протокол заседания и не официальный документ, а дневник. Он написан не для того, чтобы его кто-нибудь читал.

– Зачем тогда вообще было его писать? – возмутился Кёгокудо. – Пусть даже единственный предполагаемый читатель – он сам, в этом мире не существует текстов, которые были бы написаны без намерения, что их когда-нибудь прочитают. Но единственное, что ясно из этого дневника, – это то, какая была погода! Если на основании этих описаний он мог отчетливо вспомнить события прошлого, то прекрасно мог бы вспомнить их и без дневника! Зачем вообще нужен этот многословный расплывчатый текст?

– Не сердись. С дневниками всегда так. Людям твоего склада это, возможно, и непонятно, но дневник Фудзимаки-си – вовсе не самый плохой пример. Что касается меня, то я тоже начинал вести дневник, но не смог заниматься этим больше месяца. На мой взгляд, подобная сила воли – продолжать делать записи в течение двадцати лет без пропусков – достойна всяческих похвал, а не презрения.

– Какие безответственные вещи ты говоришь… Эти крохи – единственный ключ, который у нас есть. И откуда вообще взялись эти «двадцать лет», о которых ты говоришь, если в двадцать пятом году ему было всего четыре или пять лет? Это не тот возраст, в котором можно писать дневник. Вот именно. Это странно. Очень странно…

Кёгокудо энергично почесал голову, приведя в беспорядок волосы, и выдернул из стопки дневник двадцать шестого года – первого года эпохи Сёва. В это мгновение сложенные друг на друга дневники потеряли равновесие и рассыпались, отчего на столе образовалась небольшая гора тетрадей. Не обратив на это внимания, Кёгокудо положил взятый им дневник на самый верх этой горы и раскрыл его. Однако он прочитал лишь две или три строчки, прежде чем вновь его захлопнуть.

– А-а, зачем ты мне все это принес? Это было опрометчиво и безрассудно. Я не стану читать подобное. Они написаны матерью Фудзимаки!

Вот оно что… Если б я спокойно поразмыслил, то, вне всяких сомнений, понял бы это. Однако Кёгокудо сам сказал мне, что более ранние дневники наиболее важны. Когда я сообщил ему это в свое оправдание, мой друг скептически приподнял бровь и с раздражением произнес:

– Я говорил про дневники сорокового и сорок первого года, двадцать пятый и двадцать шестой годы эпохи Сёва. И в конечном счете под рукой у нас нет именно этой важнейшей части, не так ли? Я хочу прочитать егособственную исповедь, а не записи, сделанные его матерью. Все это хорошо для того, чтобы Фудзимаки тайно хранил это в своем сердце, но совершенно не предназначено для того, чтобы мы с тобой это читали.

Кёгокудо быстро выбрал из горы тетрадей несколько дневников, которые, как он счел, были написаны матерью Фудзимаки, и отложил их в сторону.

– Эта добросовестность и тщательность в ведении дневника была изначально заложена в Фудзимаки-си с младенчества и укреплялась по мере его взросления. В конце тридцать третьего года, в восьмом году эпохи Сёва… ему было одиннадцать лет, когда умерла его мать. Даже на смертном одре она продолжала вести этот дневник и в свой смертный час передала его Фудзимаки. Чтобы почтить ее память, он продолжал вести дневник как свой собственный – в течение последующих восемнадцати лет.

В это мгновение листок бумаги, вложенный между страницами одного из дневников, выпал из него и спланировал, трепеща, на поверхность стола. Это была старая фотография. Женщина, одетая в кимоно.

«Кимоно… Рёко Куондзи?»

– Э… это Куондзи…

– Мм? – перебил меня Кёгокудо. – Нет, это фотография его уважаемой матушки. Разве она похожа на дочь семьи Куондзи?

Посмотрев более внимательно, я понял, что ошибся: женщина на фотографии, показавшаяся мне похожей на Рёко, была мне не знакома. Элегантная дама, явно принадлежавшая к высшему обществу, державшая на коленях мальчика – по всей видимости, маленького Фудзимаки-си. Рассмотрев мельчайшие детали, я окончательно убедился в том, что между ней и Рёко нет ничего общего. Однако я не мог избавиться от мысли, что некоторое сходство все же присутствовало. Это было близкое сходство первого впечатления, которое они производили. У женщины на фотографии была та же аура очаровательной, изящной молодой красавицы, которая, возможно, роднила ее и Рёко.

Я поделился с Кёгокудо своим ощущением.

– Это не слишком-то определенно… На которую из них она похожа? На старшую сестру? Или, скорее, на младшую?

– Старшая и младшая сестры очень похожи между собой. Нет разницы, на которую из них она похожа, – ответил я уклончиво.

Нет… неправда.

Черно-белое изображение, запечатленное на фотобумаге.

Это… не может быть Кёко, лишь Рёко.

Кёгокудо поднял фотографию и бережно вложил ее в дневник, из которого она выпала. Почему-то выражение его лица было грустным.

– Гм… нельзя сказать, чтобы у него был Эдипов комплекс или что-то в этом роде, но Фудзимаки-си, которого я знал, действительно очень тосковал по своей матери. Возможно, это усугублялось тем, что в младенчестве он потерял отца и потому еще больше привязался к матери… Может быть, причина того, что он так добивался Кёко Куондзи, заключалась в том, что в чертах ее лица он видел напоминание о своей матери.


Рин… звякнул колокольчик-фурин.


Как по сигналу, на улице принялись хором стрекотать цикады. Некоторое время мы сидели молча.

Кёгокудо убрал со стола груду дневников, зажег сигарету и глубоко затянулся.

– Кстати, Сэкигути-кун, касательноубумэ, о которой мы говорили… – неожиданно сменил он тему. Быть может, ему захотелось отдохнуть от нашего разговора. – Запись слова «убумэ» с помощью иероглифов, сочетание которых читается как «кокакутё», очевидно, была позаимствована Сэкиэном из книги «Японо-китайский иллюстрированный сборник трех миров». Впрочем, в «Сборнике…» написано, что «кокакутё» должно читаться как «птица убумэ». Иными словами, это разновидность птиц. Это напомнило мне о старом народном предании, распространенном в провинции Хитати[98]: если оставить выстиранное белье для новорожденного младенца сушиться на улице ночью, то прилетит призрачная птица с женской грудью и пометит белье своим ядовитым молоком. Название этой птицы – «уба́мэ-дори», то есть «птица уба́мэ». Своим поведением она очень напоминает китайскую «кокакутё». Считается, что, облачаясь в перья, она становилась птицей, а присмотрев младенца женского пола, которого собиралась похитить, ставила на его белье метку собственной кровью. Очень похоже. Однако в общем и целом поверья о том, что убумэ может становиться птицей, по большей части основаны, судя по всему, на свидетельствах о звуке ее голоса, похожем на крик птицы. Действительно, крики некоторых болотных птиц похожи на плач младенца. В книге «Сёкоку хякумоногатари», или «Сто историй о призраках из разных провинций» и подобных ей также имеются записи о том, как ночь за ночью люди слышали зловещий плач младенца, и по окрестностям ползли слухи, что это, вне всяких сомнений, убумэ, так что в конце концов появлялся герой, готовый покончить с чудовищем, но обнаруживалось, что на самом деле это была всего лишь серая цапля. Однако, что касается ассоциации с криком, то здесь должна подразумеваться вовсе не мать, а младенец. И тем не менее на большинстве картин изображена именно женщина. Это весьма странно, ты не находишь? Раздумывая над тем, каким образом могла возникнуть такая подмена, я вспомнил об этом…

Кёгокудо взял лежавшую на татами старую книгу в японском переплете и показал ее мне:

– Это шестой том «Истории любовных похождений одинокой женщины» Сайкаку[99]. В конце главную героиню преследует и мучает убумэ, однако это не женщина-птица, а младенец. Абортированные и выброшенные младенцы выстраиваются в ряд и упрекают ее…


– Лягушачье лицо… у человеческого младенца.


– Ты в порядке?.. Эти существа похожи на младенцев – их головы, как зонтиками, прикрыты шапочками из листьев лотоса, от пояса и ниже они измазаны кровью. Все девяносто пять или девяносто шесть младенцев стоят, выстроившись в ряд, и без перерыва повторяют плачущими голосами: «Охари-ё, охари-ё!» – «Возьми нас на спину! Возьми нас на спину!» – это, по всей видимости, и есть те самые убумэ, о которых ходят слухи…

Как жутко. Спина у меня похолодела. Похоже, наслаждаясь моей реакцией, Кёгокудо продолжил:

– Надетые на их головы шапочки из листьев лотоса – это не что иное, как плаценты. Концепция о том, что абортированные эмбрионы и мертворожденные дети, которые в японском языке называютсямидзуго – «водяными детьми», – возвращаются, чтобы преследовать и терзать живых, не так уж стара, и это – ее первоначальная форма. Подумать только, их приходит почти целая сотня! Однако их плач не слишком отличается от плача матери. «Обарё-о» – вот как он звучит. Так же, как имя ёкая под названием «Обарён». В просторечии его также называют «Омбу-обакэ» – «оборотень, которого носят на закорках». Внешне он напоминает ёкая Кава-акаго, или «речного младенца», изображенного Сэкиэном во второй части его «Иллюстрированного собрания ста демонов прошлого и настоящего», опубликованного в тысяча семьсот семьдесят девятом году, или «Гогя-наки» – «старика, который плачет, подобно младенцу» – ёкая, известного в префектуре Токусима. В окрестностях Нагасаки убумэ называют морского духа, а в провинции Этиго[100] есть привидение, которое ведет себя так же, но предстает в облике паука. Учитывая все это, истинная форма такого загадочного существа, как убумэ, становится чрезвычайно расплывчатой.

– Но разве позавчера ты сам не изложил мне концепцию о том, что убумэ – не призрак, но воплощение сожалений беременной женщины, умершей в родах?

– Это так. Но поразмысли об этом. У мертвых нет никаких сожалений. Сожаления испытывают те, кто остались, – люди, продолжающие жить.

– Разве это не сожаления, которые остаются в виде мыслей умершей женщины, желавшей позаботиться о своем ребенке?

– Это не так. Мертвые ничего не желают и ни о чем не думают; на то они и мертвые. Это живые размышляют о сожалениях, которыми должно было быть наполнено сердце матери, умершей в тот самый миг, когда она собиралась принести в мир новую жизнь. В общем, это живые повсюду доказывают существование призраков. Иными словами, те, кто определяет форму, в которой является призрак, – это живые, то естьте, кто видит призрака.

– Что это значит?

– Это значит, что убумэ, которую видит мужчина, – это «женщина»; убумэ, которую видит женщина, – это «младенец»; а убумэ, которую никто не видит, но слышат ее голос, – это «птица». При этом все они считаются одним и тем же существом. Иначе говоря, невозможно понять, чем же она на самом деле является, если не думать о ней в гораздо более широком смысле, нежели только как о «сожалениях беременной женщины, умершей в родах»… – Кёгокудо почему-то умолк, не закончив свое рассуждение, и на его лице появилось выражение печали. Я же, слушая его не имевшие к нашему делу прямого отношения этнографические размышления, начал испытывать иллюзорное чувство, что это является логическим продолжением истории о происшествии в доме Куондзи.

Задрожав от охватившего меня озноба, я спросил:

– Но что же тогда это такое? Что такое убумэ?

– Это ужасающее и непреодолимое противоречие между человеческими материнскими чувствами и материнским инстинктом остальных живых существ… наверное, можно сказать, что это… физиологическое отвращение.

Кёгокудо взглянул в сторону веранды-энгава. Стрекот цикад внезапно прекратился.

– Ты знаешь историю про обезьяну? – спросил он внезапно, продолжая смотреть на энгава.

– Про обезьяну… что за история?

– Старая обезьяна, которая вела с собой своих детей, была застигнута грозой, поскользнулась на берегу реки, и всех их унесло мутным потоком. Один из детей той обезьяны был таким крошечным младенцем, что еще не умел самостоятельно плавать; другой же, хотя тоже был маленьким, уже научился плавать. Но течение реки было настолько быстрым, что даже жизнь взрослой обезьяны оказалась в опасности.

– Это… просто ужасно.

– Ужасно. Итак, если ты являешься матерью, которого из двоих детей ты спасешь?

– Ну-у… обоих, конечно.

– Ты можешь спасти лишь одного. Если попытаться спасти обоих, то мать тоже погибнет. Все погибнут.

– В таком случае я выберу самого маленького. Большой ведь уже умеет плавать, верно?

«Это человечно», – добавил я.

– Тем не менее мать-обезьяна без колебаний спасает старшего ребенка. Почему? Пожилая обезьяна больше не может производить потомство. На то, чтобы ее младший ребенок достиг репродуктивного возраста, требуется время. Говоря с позиции сохранения вида, наилучшие шансы на продолжение рода – у старшего. Таков материнский инстинкт у животных. Если она отважится на риск и спасет младшего ребенка, то ее собственная жизнь окажется под угрозой. Однако что касается старшего ребенка, то с ним шансы на спасение гораздо выше. Личная любовь и привязанность не может взять верх над руководящими указаниями наследственности. Впрочем, в человеческом понимании обезьяна и не испытывает эмоциональной привязанности как таковой. То, как она поступает, естественно для животного. Но люди стали другими. Для нас выживание вида перестало быть единственной и неповторимой целью. Это можно называть культурой, или интеллектом, или человеческой натурой… на собственное усмотрение; но, как бы то ни было, человечество, как венец творения, позволило себе роскошь создатьеще одну систему ценностей. Пока она совпадает с нашими животными инстинктами, все хорошо. Однако когда наши новые ценности оказываются им полностью противоположны, мы приходим в замешательство. Призраки и чудовища возникли в том числе для того, чтобы заполнить этот разрыв.

– Что ж, получается, что все живые организмы существуют только для того, чтобы производить потомство. И их дети рождаются, чтобы тоже в свою очередь родить своих детей. Однако если весь смысл в сохранении биологического вида, то получается, что жизнь как таковая смысла не имеет. Для чего вообще живут живые существа?

– Ни для чего. В жизнинет никакого смысла. Она просто такова, вот и всё. Нет… она просто была таковой, – сказал Кёгокудо.


Тири-рин… Колокольчик-фурин задрожал от внезапного дуновения ветра.


Кёгокудо молча поднялся и отправился на кухню, чтобы принести нам оттуда холодного ячменного чая. Вернувшись на свое место, он отдал мне стакан и сказал:

– Сэкигути-кун, история убумэ вовсе не бессмысленна. Абортированный плод, Сэкигути-кун. Не вполне живой, но и не вполне мертвый, он пребывает в том неопределенном и смутном промежутке, где возникает убумэ.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Именно это. Что, если девушка из семьи Куондзи забеременела от Фудзимаки? Это лишь логическое рассуждение, не более того, но ведь это возможно, верно?

– То есть ты полагаешь, что Кёко-сан забеременела еще тогда?

– Что, если «смутным страхом, наконец воплотившимся в реальность», упомянутым в дневниковой записи Фудзимаки, которую он сделал в канун Нового года, было письмо, извещавшее его о беременности Кёко? Если они целых двадцать раз тайно встречались глубокой ночью, это весьма вероятно.

– Вот как… А затем он мучительно размышляет над этим в течение месяца и в феврале решает сделать брачное предложение!

– Кажется, директор клиники говорил о том, что Фудзимаки утверждал, будто у него была некая причина, по которой ондолжен был жениться на его дочери? Ребенок, который должен вскоре появиться на свет, – это вполне понятная причина. К тому же в более поздних его дневниках…

– А-а; «ребенок, который теперь уже, несомненно, умер», верно… Вот как; после женитьбы он пытался узнать, что случилось с его ребенком, зачатым до войны… Но Кёко ничего не помнила.

– Именно. И он начал подозревать, что его молодая жена страдает от расстройства памяти. Вероятно, Фудзимаки настойчиво спрашивал ее о любовном письме. Когда ты упомянул о письме, что она тебе сказала?

– «Почему вы спрашиваете меня о том же, о чем спрашивал тот человек – о том, что знает только он?»

– Гм… в самом деле, выглядит так, будто здесь есть связь. Но все же почему она ничего не помнит? Ведь даже еслиона каким-то образом утратила воспоминания, семья не могла бы остаться в неведении.

– Я не знаю, сделала ли она аборт или же у нее случился выкидыш, но что, если члены семьи не знали, кто был отцом ребенка? Куондзи – весьма консервативная семья: упрямый отец и строгая мать, придерживающиеся дурных архаичных семейных традиций, верно? Не думаю, что они могли быть настолько прогрессивными, чтобы честно и открыто сообщить о беспутном поступке своей дочери в отношении их усыновленного зятя. Особенно если учитывать, что усыновление Фудзимаки было прекрасным шансом выправить их пошатнувшееся семейное благосостояние. В таких обстоятельствах, полагаю, они сделали бы все, чтобы скрыть темное прошлое своей дочери.

В этом был смысл.

Очевидно, эти рассуждения были правильными. Это гораздо больше походило на реальность, нежели все свидетельские показания, которые я до настоящего момента слышал от членов семьи Куондзи.

– Да, так оно и есть, это разгадка… – сказал я.

– Но все-таки… – пробормотал Кёгокудо с тяжелым вздохом. – Даже если все это правда… что-то здесь странно.

– Странно? Разве?

– Да, странно. Даже если Фудзимаки осознавал свою вину за то, что в порыве юношеской страсти стал отцом ребенка этой девушки… в конечном счете он ведь на ней женился и все этим исправил, разве не так? Но он до последнего не мог избавиться от мыслей об искуплении своих грехов. Здесь что-то не сходится. Ни с большой суммой денег, которую он принес в семью, ни с тем, что он говорил и делал после… что-то здесь странно и неправильно.

В этот момент послышался стук в прихожей.

Судя по всему, пришел посетитель.

Продолжая ворчать себе под нос, Кёгокудо поднялся и прошел из комнаты в прихожую-гэнкан.

Посетителем был Сютаро Киба.

– Что тут творится? Ты в курсе, сколько сейчас времени, а? И, несмотря на столь поздний час, твоя книжная лавка все еще открыта! Я уж думал, зайду внутрь и обнаружу тебя и твою возлюбленную, совершивших двойное самоубийство, или еще что похуже… О-о, привет, командир Сэкигути, сержант Киба заступил на дежурство!

Киба в шутку небрежно отдал честь. Причудливо выдающаяся вперед мощная нижняя челюсть, коротко подстриженные жесткие, как проволока, волосы. Заостренный нос на почти идеально квадратном лице; глаза, казавшиеся для его лица слишком маленькими, и всегда словно из сострадания поджатые губы. Необычная внешность. Вдобавок к суровому и внушительному выражению лица, сам Киба был крупным мужчиной, напоминавшим огромное дерево – с широкой грудью и могучими руками, походившими на толстые ветви, и совершенно не соответствующим его внешнему виду высоким и пронзительным голосом. С первого взгляда это было трудно заметить, но в действительности Киба был прекрасным человеком с развитым чувством юмора.

Нас с Кибой крепко связывали жизни и смерти наших товарищей, которым мы стали свидетелями на южном фронте во время войны. Сейчас, оглядываясь в прошлое, в это трудно поверить, но мне было присвоено офицерское звание лишь на том основании, что я отправился на фронт, будучи студентом, и в придачу мне было поручено командование взводом. Киба, напротив, был профессиональным военным, служившим всю свою жизнь, чтобы получить повышение, и хотя его карьера складывалась, когда началась война, он все еще был младше меня по званию. Иными словами, Киба стал моим подчиненным. В большинстве случаев для командира с таким поверхностным опытом участия в боевых действиях, как я, подобная ситуация обернулась бы непрекращающейся пыткой, но по какой-то причине Киба вместо этого наставлял и поддерживал меня. В конечном итоге почти все бойцы из моего взвода, за исключением меня самого и Кибы, «предпочли смерть бесчестью», то есть встретили свой трагический финал в бою, – а мы двое чудесным образом спаслись, чтобы получить возможность вновь ступить на родную землю.

К тому же так совпало, что Киба тоже с детства дружил с Энокидзу. Киба был сыном каменщика из Коисикавы[101], и, хотя было тяжело понять, каким образом он стал близким другом отпрыска аристократического семейства, – как бы там ни было, именно благодаря этой случайности после демобилизации наше общение не прекратилось и продолжалось по сей день.

– А что в такой час привело сюда тебя,данна? Полагаю, у полицейского чуть больше забот, чем у продавца старых книг и писателя, чьи книги не продаются?

Предложив Кибе лежавшую на полу подушку-дзабутон, Кёгокудо, продолжая раздраженно ворчать, направился на кухню, чтобы принести оттуда новый стакан холодного ячменного чая. Мы всегда почтительно называли Кибу «данна». Не потому, что он был следователем по уголовным делам; просто его личности и ауре действительно как нельзя лучше соответствовало это старомодное разговорное слово, обозначавшее в речи слуг их господина и покровителя.

– Дурак! Не смей ставить представителя государственной власти на однодохё[102] со второсортными литераторами. Так вышло, что сегодня утром мне позвонил этот болван Энокидзу, но он был в таком состоянии, что, откровенно говоря, я не понял ни слова из того, что он пытался мне сказать. Впрочем, он без перерыва нес что-то о том, что «обезьяна Сэки» в ужасной беде и я должен немедленно прийти ему на помощь, пока все не стало еще хуже. Мне так и не удалось уловить, в чем, собственно, дело, – но, судя по всему, это имеет какое-то отношение к клинике Куондзи. Это я не мог так просто оставить и тотчас отправился домой к Сэки, но на мой стук вышла его достопочтенная супруга и любезно сообщила мне, что он находится здесь, так что я немедленно явился сюда. Понял? – Выпалив все это на одном дыхании, Киба залпом осушил свой стакан ячменного чая.

– Поскольку это имеет отношение к клинике Куондзи, ты не мог «это так просто оставить» – и что же это означает? – поинтересовался Кёгокудо.

Киба хмыкнул и швырнул на стол что-то, выглядевшее как свернутый в трубку журнал:

– Вот это. Полгода назад я начал расследование дела об исчезновении младенцев в клинике Куондзи. А вот это я только что купил на площади перед станцией Накано.

Журнал под названием «Подлинные истории о сверхъестественном», написанным замысловатыми устаревшими иероглифами, относился к таблоидам касутори самого низкого пошиба. Над эротическим изображением обнаженной женщины на его обложке были напечатаны крикливые и безвкусные заголовки:«Кисимодзин, пожирающая младенцев! В утробе безумной развратницы поселился демон – или змея?..»

Это все-таки кто-то сделал… Я почувствовал, как кровь бросилась мне в лицо. Так, значит, слухи распространились настолько далеко. Было почти странно, что в этом полуподпольном деловом мире, существовавшем за счет болтливой и падкой на грязные сенсации черни, до сих пор не появилась подобная статья. В конце концов, всего двумя или тремя днями ранее я сам был одним из этих людей. Однако… однако, что это будет значить для нашего дела?

Кёгокудо с кислой миной взял в руки журнал и открыл его.

– Данна, то дело о пропавших младенцах – что это, в сущности, за дело?

– Об этом там тоже есть. С конца лета позапрошлого года были один за другим поданы три судебных иска. Трое младенцев, которые должны были родиться, исчезли. Подозрительно, правда? И все – из одной и той же клиники. Я немедленно взялся за дело. Но у этого лысого старикана большие яйца. Он повел себя как ни в чем не бывало; заявил, что все это – всего лишь недопонимание. Все дети были мертворожденными, и их останки были переданы семьям. А потом явилась его строящая из себя невесть что старуха и добавила, что они понимают скорбь родителей, потерявших детей, но все эти беспочвенные обвинения причиняют им беспокойство. Если б жалобу подал только один человек, в это можно было бы поверить; но трое!.. Можно ли было сохранять хорошую мину при таких обстоятельствах? Я решил в этом разобраться. Уже дошло до того, что я получил ордер и собирался провести обыск в их доме.

– Почему ты этого не сделал?

– Потому что все три иска по этому делу были одновременно отозваны. Ну, уж это было еще более подозрительно. Но все же если никто не жалуется, то и расследование проводить невозможно. С досады я готов был в пупок себя укусить.


«О той клинике, где произошло исчезновение, была еще другая сплетня».

«Там, судя по всему, один за другим исчезли несколько новорожденных младенцев».


А-а, так вот что было источником тех слухов, о которых говорил главный редактор Накамура… Меня почему-то оставили душевные силы, необходимые для того, чтобы довести это дело до конца. Тень, подобно влажным зарослям растущих в темноте растений окутывавшая клинику Куондзи, была, по всей видимости, гораздо глубже и обширнее, нежели я себе представлял.

Кёгокудо некоторое время сидел молча, читая «Подлинные истории о сверхъестественном». Немного спустя поднял глаза и протянул мне открытый журнал.

– Настоящая дешевка, – резко заметил он. – Данна, ты постоянно читаешь подобное?

– Я сам решаю, что мне читать. Если это может стать хорошим источником информации для расследования, то я буду читать и истории о привидениях, и надписи в туалете. К тому же этот еще ничего в сравнении с прочими. Очевидно, что о семье Куондзи написала еще целая куча журналов касутори, но читать их настолько невыносимо, что я не смог заставить себя их купить.

Целая куча! Вышло еще множество подобных журналов? В глубине моей души клубилось и вскипало какое-то чувство – гнев? или нечто иное? – и я пытался в нем разобраться. Оно было похоже на чувство жестокого унижения на глазах у множества людей.

Содержание журнала представляло собой поразительный классический пример клеветнического злословия:

«Дочь владельцев акушерской клиники К. в районе Дзосигая, – как будто была необходимость сокращать название до инициалов, – настолько одержима мужчинами, что лишь один вид мужчины повергает ее в похотливое буйство, и ее распутное поведение невозможно описать словами… – За этим, однако, следовало пространное и предельно откровенное описание ее разнообразных сексуальных похождений. – В довершение всего, пределом ее злодейств стало похищение чужих детей, чтобы сцеживать их теплую кровь и вытапливать жир для изготовления приворотных снадобий. Погубленные ею новорожденные младенцы не поддаются исчислению, и теперь, проклятая ими, она забеременела ребенком-чудовищем, – хотя к настоящему времени ее беременность длится уже больше двадцати месяцев, он все еще не появился на свет. Поистине, это необычайно – реинкарнация самой Кисимодзин в наше время…

Ужасно. Просто ужасно. Но дальше автор статьи продолжал:

Есть версия, что ее муж, перепробовавший все средства для обуздания ее похоти, но так и не добившийся успеха, прибег к старинному китайскому колдовству – заклинанию Эн-Оо. Но он потерпел неудачу и, наоборот, сам оказался целиком затянут в ее утробу…»

– Что такое «заклинание Эн-Оо»?

Когда я задал свой вопрос, на лице Кёгокудо отразилось сомнение.

– В эпоху династии Чжоу в Китае[103] жил царь по имени Янь Ван, чье имя звучит по-японски как Эн-Оо. Есть достоверные свидетельства о том, что он вылупился из яйца, которое родила его мать, сотворив заклинание, позже названное «заклинанием Эн-Оо», после того как на небе три ночи подряд всходила зеленая луна, а на четвертую взошла пурпурная. Считается, что Янь Ван был мудрецом и гуманным правителем, но остались также предания о том, что он интересовался таинственным и загадочным и практиковал магию. Однако я не слышал историй о том, чтобы он использовал столь неслыханные заклинания, какая-либо ошибка в которых могла привести к тому, что заклинателя самого затянуло бы в живот беременной женщины. Хотя, возможно, я просто недостаточно осведомлен… Как бы то ни было, что касается «реинкарнации самой Кисимодзин в наше время» и всей этой странной и чудно́й магии, то все это чрезвычайно богатая фантазия автора.

Сказав так, Кёгокудо натянуто улыбнулся. Я с облегчением подумал, что если об этом не знал он, то, скорее всего, это ужасающее и омерзительное заклинание было лишь мистификацией, придуманной автором статьи.

В это мгновение Киба, чье лицо выражало удивление и любопытство, осторожно вмешался в разговор:

– Послушай, Кёгоку, я всегда думал, что Кисимодзин – это богиня рождения и покровительница младенцев. Это что, неправильно? Она что, какой-то демон или злой дух? Но если так, то почему все посещают ее храм?

Прежде чем ответить, Кёгокудо несколько раз задумчиво почесал переносицу. Что касается подобного рода историй, то это был его конек.

– Данна, в индуизме Кисимодзин, чье изначальное имя – Каритэймо, была ракшаси, демоницей – женой демона Панчики, одного из полководцев Небесного Царя Вайшраваны. Ее также называли «Аоиро-они», «синим демоном», или «Дайякуся-нё» – «якшини»[104], либо напрямую – «акудзё», «злой женщиной». Удивительно, но, несмотря на всю ее злобу, у нее было пятьсот детей. И все же каждый день она похищала чьего-нибудь чужого ребенка и пожирала его, а также кормила его плотью своих детей. Люди, чьи дети были съедены, не могли больше этого выносить. Прислушавшись к их мольбам, в дело вмешался Будда Гаутама. Он забрал и спрятал одного из пятисот детей Каритэймо – мальчика по имени Хириёка. Каритэймо глубоко опечалилась. Мне кажется, что нет большой разницы между пятьюстами детьми и четырьмястами девяносто девятью, но она ведь мать, и пропажа даже одного ребенка сильно ее встревожила. Она практически обезумела от горя. В этот момент перед ней торжественно явился Будда во всем своем величии и задал ей вопрос: «Если потеря всего одного ребенка из пятисот так тяжела и мучительна для тебя, то можешь ли ты представить, как должны чувствовать себя родители, имевшие всего лишь одного ребенка, которого ты похитила и пожрала?» Пораженная Каритэймо тотчас прозрела, низко склонила голову в раскаянии, приняла буддизм и стала одной из дхармапала – гневных божеств‐защитников Учения Будды и всех буддистов, а впоследствии ее начали почитать как представительницу рода Будды – и сегодня она занимает свое место в пантеоне буддийских богов.

– Как по мне, Будда-сан – очень снисходительный судья. Будь я на его месте, я не простил бы подобного. Я приговорил бы ее к смертной казни, – грубым тоном заявил Киба, заставив Кёгокудо ухмыльнуться.

– Ну, это в стиле буддизма, данна. У религий, подобных христианству, – Кёгокудо назвал Иисуса устаревшим именем «Ясо», – обладающих твердой и жесткой структурой, главными образом религий кочевников – народов, вторгающихся на чужие территории и захватывающих их, – не остается иного стратегического выбора, кроме как проявлять в некоторых аспектах агрессию, чтобы выжить. Поэтому после вторжения на захваченную территорию они полностью подавляют местные религиозные верования, беспощадно и полностью изничтожают их. В результате этого местные божества становятся демонами, собрания их почитателей – ведьмовскими шабашами, а богослужения превращаются в черные мессы. В конечном итоге будущим поколениям остатки старых религий представляются лишь происками Антихриста. Например, известный как черный козел шабаша демон Бафомет, согласно одной распространенной теории, является не чем иным, как очерненной версией мусульманского пророка Мухаммеда, или Магомета. Однако буддизм обладает гораздо более гибким устройством. Иными словами, он поглощает местные религиозные верования. Или, лучше сказать, смешивается с ними. Хотя в Индии были и такие религии и философские системы, как брахманизм и индуизм, боги брахманизма стали божествами буддийского рая, а боги индуизма превратились в буддийских видья-радж – «царей мудрости», защитников разумных существ от демонов. Каритэймо также была одной из них. Обо всем этом можно прочитать в буддийском священном писании «Виная Муласарвастивады: Винаякшудракавасту», повествующем о последних событиях жизни Будды, его смерти и кремации, а также о первых буддийских соборах. Однажды очернив божество другой религии, а затем аккуратно вновь его возвеличить, возвратив в пантеон, – в этом буддизм достиг большого мастерства. А поскольку изначально боги обладали как хорошей, так и дурной стороной, являясь по своей сути двойственными сущностями, – что ж, довольно легко было осудить и принизить их темную составляющую и расхвалить и превознести светлую…

– Почему-то у меня разболелась голова только от того, что я слушаю, как ты говоришь, – хватит с меня страшного храма Ирия-Кисимодзин… – сказал Киба, процитировав старый каламбур поэта и писателя-юмориста эпохи Эдо, Нампо Оты, писавшего под псевдонимом Сёкусандзин: слова «осорэ ирия» – «Я очень тронут! Премного вам благодарен!» в нем звучат так же, как «страшный храм Ирия» – название места в Токио, где находится храм Кисимодзин – Ирия в районе Тайто. Хотя, конечно, ему едва ли было известно, кто был настоящим автором этого выражения. Он, пожалуй, даже не знал, как пишется первый иероглиф в имени Сёкусандзина. Киба, судя по всему, пытался навести порядок в хаосе, творившемся в его голове. – Что ж, иными словами, получается, что Будда-сан научил ее материнской любви, и после этого она стала доброй богиней, верно?

# Сноски

1

Ватодзи, или переплет в японском стиле, изначально пришел из Древнего Китая, но в русском языке закрепилось именно это определение. В таком переплете страницы книжного блока и отдельные листы обложки прокалываются и прошиваются нитью насквозь. Таким образом формируется характерный узор, оплетающий блок со стороны корешка, а также верхнего и нижнего обрезов. Исторически листы книг, сшиваемых старинным китайским методом, печатались с одной стороны и затем складывались вдвое, чтобы страницы становились двусторонними. Соответственно, фальц оказывался не со стороны корешка, а с противоположной стороны книжного блока. –Здесь и далее прим. пер.

2

Торияма Сэкиэн (1712–1788) – японский художник и график эпохи Эдо (1603–1868), создавший множество изображений японских фольклорных существ и различных демонов. Книга, о которой идет речь, является четвертой и заключительной серией работ художника, посвященной духам и демонам, и была впервые издана в 1784 г.

3

Цугару-нури – традиционная лакированная посуда, изготавливаемая главным образом в городе Хиросаки в префектуре Аомори начиная с эпохи Эдо. Является единственным видом традиционного искусства в префектуре Аомори, который был официально признан министерством экономики и торговли Японии и существует в виде массового производства.

4

Татами – традиционные толстые (5 см) тростниковые маты, обшитые по длинным краям тканью, укладываемые на пол. В Японии до сих пор измеряют площадь помещений в татами; размер одного татами составляет 95,5×191 см (в западной Японии) и 88×176 см (в Токио и восточной Японии).

5

Слизевики – группа организмов, в современной биологической систематике относимых к разным таксонам простейших, классификация которых еще окончательно не разработана. Насчитывает около 1000 видов. Объединяет эти организмы то, что на определенной стадии жизненного цикла они имеют вид плазмодия или псевдоплазмодия – «слизистой» массы без твердых покровов. Это может быть одна гигантская многоядерная клетка или скопление большого количества клеток. У большинства видов плазмодий или псевдоплазмодий виден невооруженным глазом и способен двигаться. Из него формируются спороношения, которые часто напоминают своим внешним видом плодовые тела грибов. Споры прорастают подвижными клетками – зооспорами или миксамебами, из которых различными путями вновь образуется плазмодий или псевдоплазмодий.

6

«– сэнсэй», буквально «учитель» – в качестве именного суффикса почтительное обращение не только к учителям и преподавателям, но также к врачам, писателям и вообще людям творческих профессий.

7

Оммёдо, в буквальном переводе с китайского «учение об инь и ян» – традиционное японское оккультное учение, пришедшее из Китая в начале VI в. как гадательная система, искусство изгнания злых духов и защиты от проклятий. Является смесью даосизма, синтоизма, буддизма, китайской философии и естественных наук. Священника, практикующего оммёдо, называют оммёдзи. К его умениям относят всевозможные гадания, изгнание злых духов и лечение разного рода одержимостей. В помощь себе оммёдзи призывают сики-гами – духов, заключенных в бумажном листе с начертанными на нем заклинаниями.

8

Сюгэндо, в буквальном переводе с японского «Путь обучения для достижения духовных сил» – японское синкретическое учение, соединяющее в себе добуддийские практики поклонения горам: каннаби синко, шаманизм, анимизм, аскетизм, оммёдо, мистический даосизм, а также тантрические буддийские заклинания.

9

В Японии старшей школой или, точнее, школой третьей ступени называют классы с 10‐го по 12‐й год обучения.

10

В Японии существует множество традиционных сезонных праздников и фестивалей (мацури) – как правило, весьма шумных и красочных, и барабан – непременный атрибут подобных торжеств.

11

«– кун» – один из именных суффиксов в нейтрально-вежливой речи. Используется людьми равного социального положения, чаще всего приятелями, одноклассниками, коллегами, при обращении старших к младшим, а также при обращении начальника к подчиненному. Может использоваться в отношении девушек, когда суффикс «-тян» по каким-либо причинам неуместен.

12

В Японии принято заходить в туалет в отдельных тапочках, оставляя обычную домашнюю обувь за дверью. Это связано с сельскохозяйственной традицией почитания «бога отхожего места», или «кавая-гами», предписывающей соблюдать в туалете идеальную чистоту.

13

Синто, или синтоизм, в буквальном переводе «Путь богов» – традиционная религия Японии, основанная на древних анимистических верованиях, объектами поклонения в которой являются многочисленные божества (ками) и духи умерших. Испытала в своем развитии значительное влияние буддизма.

14

Сэкигути имеет в виду о‐нуса, или нуса – деревянный жезл, используемый в ритуалах синто и украшенный множеством бумажных лент сидэ. Во время очищающих ритуалов этим жезлом производятся взмахи влево и вправо.

15

Эпоха Мэйдзи («Просвещенное правление», девиз императора Муцухито) – период в истории Японии с 23 октября 1868 г. по 30 июля 1912 г.

16

Якудза – традиционная форма организованной преступности в Японии, группировки которой занимают лидирующее положение в криминальном мире страны.

17

Кунио Янагита (1875–1962) – японский философ, краевед, фольклорист, занимавшийся собранием и изучением японского фольклора. За заслуги в развитии японской науки и работы в области этнографии и краеведения («Тоно-моногатари», «Диалоги о каменных божествах», «Теория фольклора», «Морской путь» и т. д.) получил прозвище «отец японской фольклористики».

18

Дэдзима (в некоторых источниках Дэсима) – искусственный остров в бухте Нагасаки. Изначально был построен как склад и перевалочный пункт для португальцев. С 1641-го по 1853 г., в период сакоку, или японской самоизоляции, являлся единственным голландским торговым портом в Японии.

19

Энгава, или эн – японская веранда; дощатый либо бамбуковый настил без татами вдоль двух или трех стен дома, предназначенный для любования садом.

20

Отсылка к старинной истории-кайдану о призраках – «Кошка-вампир Набэсимы», повествующей о демонической кошке, околдовавшей главу самурайского клана Набэсима – Наомасу Набэсиму (1815–1871). Убив его возлюбленную О‐Тоё, кошка-демон принимает ее обличье и каждую ночь приходит к Набэсиме, чтобы пить его кровь.

21

Речь идет о К. Марксе. Однако сравнение религии с опиумом имеет более раннее происхождение и восходит еще к Ж.-Ж. Руссо.

22

Имеется в виду сказка «Кати-кати-яма» («Трещащая гора»), в русских переводах известная как «Храбрый заяц», или «Крестьянин и тануки». В этой истории тануки (енотовидная собака-оборотень) убивает жену рыбака. Друг рыбака – храбрый белый заяц – вызывается отомстить тануки и предлагает тому посоревноваться в гребле на лодках, но дает ему лодку из грязи – едва оказавшись на середине реки, она разваливается, и тануки тонет.

23

Фурин – традиционный японский колокольчик, сделанный из металла или стекла, с прикрепленной к язычку полоской бумаги. Такие колокольчики обычно подвешивают на окнах или под карнизом на веранде. Считается, что мелодичный звон фурина сам по себе вызывает ощущение прохлады в жаркие летние дни.

24

«Путешествие на Запад» – один из четырех классических романов на китайском языке. Опубликован в 1590‐е гг. без указания автора. В XX в. утвердилось мнение, что его написал книжник У Чэнъэнь.

25

Нитирэн – одно из ведущих японских направлений буддизма, основано в 1222 г. монахом Нитирэном.

26

Цукимоно-отоси, буквально «избавление от одержимости», или «снятие одержимости» – техника изгнания злых духов и очищения от скверны, применяемая священниками-оммёдзи. Поскольку Кёгокудо является оммёдзи, он использует именно это наименование.

27

Токугава Иэясу (1543–1616) – принц Минамото, дипломат и военачальник, основатель династии сёгунов Токугава. Ближайший сподвижник и последователь объединителей Японии Оды Нобунаги и Тоётоми Хидэёси, завершивший создание централизованного феодального государства.

28

«– сан» – наиболее распространенный нейтрально-вежливый суффикс в японском языке. Примерно соответствует обращению по имени-отчеству в русском.

29

По одной из версий, Токугава Иэясу умер от пищевого отравления.

30

Ёкаи – самые разнообразные сверхъестественные существа из японской мифологии. Бывают как доброжелательными, так и враждебными или нейтральными к человеку.

31

Цукиока Ёситоси (1839–1892) – художник; считается последним великим мастером гравюр в жанре укиё-э. Его деятельность пришлась на два исторических периода – последние годы эпохи Эдо и последующую эпоху Мэйдзи. Маруяма Окё (1733–1795) – художник эпохи Эдо.

32

Посмертное имя сёгуна Токугавы Иэясу.

33

Хидэки Юкава (1907–1981) – японский физик-теоретик, лауреат Нобелевской премии по физике (1949).

34

Тануки (енотовидная собака-оборотень) и кицунэ (лиса-оборотень) являются вечными соперниками в японских народных преданиях, во многих историях соревнуясь друг с другом в хитрости и изобретательности. Кицунэ обычно побеждает в подобных поединках, на что и намекает Кёгокудо своим выбором блюд. Тануки-соба – гречневая лапша соба с темпурой, кицунэ-удон – пшеничная лапша удон с жареным тофу.

35

Дзабутон – специальная плоская подушка для сидения на полу.

36

Дзару-соба («гречневая лапша в бамбуковой корзинке») – холодная лапша из гречневой муки, является популярным летним блюдом.

37

Сэн – японская денежная единица, равная одной сотой иены. Была в обращении с 1873-го по 1945 г. После Второй мировой войны национальная валюта Японии подвергалась сильной инфляции.

38

Эпоха Анъэй («Мирная вечность», девиз правления японских императоров Го-Момодзоно и Кокаку) – период в истории Японии с 10 дек. 1772 г. по 25 апр. 1781 г.

39

В Японии принято указывать даты согласно девизу и годам правления императора; Дзёкё («Принятие праведности») – девиз правления японских императоров Рэйгэна и его сына Хигасиямы, использовавшийся с 5 апреля 1684 г. по 23 октября 1688 г. Здесь и далее даты указаны как по традиционному японскому, так и по григорианскому летоисчислению.

40

Тайра-но Масакадо (прибл. 903–940) – японский полководец и политический деятель эпохи Хэйан (794–1185). Один из организаторов антиправительственного восстания годов Дзёхэй и Тэнгё (936–941).

41

Сайто-но Мусасибо Бэнкэй (1155–1189) – японский воин-монах, служивший знаменитому полководцу Минамото-но Ёсицунэ. Обычно изображался как человек большой силы и верности, являясь популярным персонажем японского фольклора.

42

Отоги-дзоси – жанр японской литературы периода Муромати (1336–1573), представленный более чем тремястами рассказами и легендами; некоторые из которых объединены в сюжетно-тематические циклы.

43

Даймё – крупнейшие военные феодалы в средневековой Японии.

44

Реставрация Мэйдзи, известная также как Обновление Мэйдзи и Революция Мэйдзи, – комплекс политических, военных и социально-экономических реформ в Японии 1868–1889 гг., превративший отсталую аграрную страну в одно из ведущих государств мира. Являлась переходом от самурайской системы управления сёгуната Токугава к прямому императорскому правлению императора Муцухито и его правительства.

45

Эпоха Сёва («Просвещенный мир», девиз правления императора Хирохито) – период в истории Японии с 25 декабря 1926 г. по 7 января 1989 г.

46

Японо-китайская война (7 июля 1937 – 9 сентября 1945) – война между Китайской Республикой и Японской империей, начавшаяся до Второй мировой войны, продолжавшаяся до ее окончания и завершившаяся капитуляцией Японии.

47

Сэмпай – старший товарищ; старший по курсу.

48

«– си» – один из наиболее уважительных и официальных суффиксов в японском языке, буквально «господин».

49

Имеется в виду основанный в Токио в 1886 г. один из девяти императорских университетов Японской империи. После Второй мировой войны – Токийский университет.

50

С эпохи Мэйдзи до первых годов эпохи Сёва, с 1868 г. по 1950 г., в Японии была принята так называемая «старая система», главной отличительной особенностью которой было раздельное обучение мальчиков и девочек. Мальчики, обучавшиеся в старшей школе старого образца, в основном готовились к поступлению в Императорский (ныне – Токийский) университет. Таким образом, старшая школа старого образца, в сущности, являлась переходной ступенью между школой и университетом.

51

Кисимодзин – крупный синтоистский храм в квартале Дзосигая в Токио. Посвящен богине Харити (санскр.), покровительнице детей и деторождения.

52

Дзимботё – квартал Токио в специальном районе Тиёда, известный многочисленными издательствами и книжными магазинами, а также сувенирными лавками и магазинами антиквариата.

53

Тётин («свет, который несут в руке») – традиционный фонарь с бумажным цилиндрическим абажуром, который удерживает бамбуковая спираль. Наверху у тётина ручка.

54

Название журнала – «Китан» – буквально переводится как «Таинственные/причудливые истории» или «Рассказы о чудесах».

55

Кансай – историческая область западной Японии на острове Хонсю, включающая Киото, Осаку и Кобэ. Для региона Кансай характерна группа так называемых кансайских диалектов, объединенных общим названием «Кансай бэн». Носители литературного японского считают Кансай бэн более мелодичным, но в то же время – грубоватым и жестким.

56

Кумагусу Минаката (1867–1941) – японский писатель, биолог и этнолог.

57

Согласно буддийской традиции, значимыми считаются 1, 2, 6, 12, 16, 22, 26, 32 и 49‐я годовщины смерти человека. Однако, поскольку годовщины считаются согласно японскому способу исчисления возраста – кадзоэдоси, – в котором год рождения считается за полный год, то годовщина, отмечаемая на двенадцатый год, называется тринадцатой.

58

Ёкодзуна – высший ранг борца сумо. Во время поединков борцы занимают определенное положение согласно сторонам света – востоку и западу. Традиционно ёкодзуна востока считается немного выше рангом, чем ёкодзуна запада.

59

Отец Рэйдзиро Энокидзу принадлежал к т. н. «кадзоку» (букв. «цветы народа»), высшей японской аристократии эпохи Мэйдзи (учреждена 7 июля 1884 г., прекратила существование 3 мая 1947 г. с принятием новой конституции). Всего существовало пять разрядов, соответствовавших китайским аристократическим титулам, которые традиционно переводятся как: князь, маркиз, граф, виконт и барон.

60

В переводе с французского это слово означает «послевоенный». В искаженном виде оно закрепилось в японском для обозначения новых направлений в общественной жизни, литературе и искусстве, возникших после Первой мировой войны, а также широко использовалось после Второй мировой войны.

61

Филопон – разновидность метамфетамина; наркотик, синтезированный и выпущенный в производство в 1941 г. фармацевтической компанией «Дайниппон» и после окончания Второй мировой войны широко распространившийся среди японской молодежи. Причиной «послевоенной метамфетаминовой эпидемии» считается то, что в период войны в армии и даже на некоторых предприятиях филопон, будучи действенным психостимулятором, распространялся для того, чтобы люди могли работать часами без перерывов на отдых и почти без еды. Тем не менее при длительном употреблении он вызывал тяжелое психотическое расстройство с галлюцинациями, бредом и приступами неконтролируемой агрессии. В 1951 г. наркотик был официально запрещен, однако это привело лишь к увеличению его подпольного производства.

62

В Японии большинство зданий имеют не только адрес, но и собственное название, обычно – имя частного владельца либо название компании, владеющей объектом.

63

Оиси Кураноскэ – один из центральных персонажей основанного на реальных событиях народного предания о «Сорока семи ронинах», повествующего о мести сорока семи бывших самураев за смерть своего господина. Кураноскэ был предводителем сорока семи ронинов, решившихся на отмщение, несмотря на то что за это их ожидал смертный приговор.

64

У японцев принято вставлять в диалогах короткие фразы и слова, показывающие заинтересованность слушателя в том, что рассказывает его собеседник. Считается, что такие не несущие смысловой нагрузки реплики делают разговор более живым и непринужденным. Молчание же слушателя может быть расценено как незаинтересованность или невежливость.

65

«– тян» – примерный аналог уменьшительно-ласкательных суффиксов в русском языке. Часто употребляется по отношению к девушкам.

66

Комон («мелкий узор») – неформальное, то есть предназначенное для повседневного ношения кимоно. Его отличительной особенностью является то, что кимоно полностью покрыто мелким узором. Именно поэтому темный комон можно принять за траурные одежды мофуку – полностью черное кимоно без рисунка.

67

«– сама» – именной суффикс, демонстрирующий глубокое уважение и почтение к собеседнику.

68

Гэнкан – зона у входной двери, традиционная для японских домов и квартир, представляет собой комбинацию крыльца и прихожей. Гэнкан предназначен для того, чтобы входящие в дом люди сняли обувь, прежде чем попасть в основную часть дома.

69

Гэта – традиционные деревянные сандалии на высоких колодках.

70

Традиционные куклы итимацу изображают детей 5–7‐летнего возраста. Они не предназначались для игры и выполняли роль интерьерного украшения, а также служили для обучения искусству облачения в кимоно, завязывания поясов, сочетания цветов и тканей.

71

Фестиваль Гион, или Гион-мацури – один из самых известных летних фестивалей в Японии, который проходит ежегодно в течение всего июля в храме Ясака в квартале Гион (Киото). В программу фестиваля входит множество религиозных церемоний очищения и изгнания злых духов болезней, а также зрелищных мероприятий, самое красочное из которых – большой парад праздничных повозок, который проходит 17 июля.

72

Дзидзо, или Дзидзо-сама – буддийское божество, изображается в виде буддийского монаха с большой головой и улыбающимся детским лицом. Обычно каменные изваяния Дзидзо можно встретить вдоль дорог и на кладбищах. Основная функция Дзидзо – защита детей, в том числе душ умерших детей и нерожденных младенцев.

73

Кёгокудо в своих рассуждениях, вероятно, опирается на концепцию панпсихизма – представление о всеобщей одушевленности природы. К панпсихизму относятся различные учения о душе и психической реальности как подлинной сущности мира, также его черты прослеживаются в учениях ряда философов нового времени. Спустя десять лет после публикации данного романа в 2004 г. нейробиологом Дж. Тонони была сформулирована концепция интегрированной теории информации, пытающаяся объяснить, что такое сознание и каким образом оно может быть связано с определенными физическими системами. В упрощенном виде можно сказать, что, согласно этой нейробиологической теории, «сознание» естественным образом возникает из сложной, определенным образом организованной информации. Таким образом, любая организованная система молекул обладает неким уровнем «сознания».

74

Кохада Кохэйдзи – знаменитый призрак эпохи Эдо, изображенный, в частности, на одноименной картине Кацусики Хокусая (1831). Согласно легенде, Кохэйдзи был актером театра кабуки, жившим в XVIII в. и прославившимся исполнением ролей оживших мертвецов и призраков. Он был утоплен в болоте любовником своей жены, но вернулся в виде мстительного призрака, чтобы преследовать и свести в могилу своих обидчиков.

75

Гёкуро, или «Яшмовая роса» – высший сорт японского зеленого чая.

76

Гора Осорэ-дзан, или Осорэ-яма (в буквальном переводе – «гора страха») – действующий стратовулкан в префектуре Аомори на севере о. Хонсю, известное место паломничества и туристическая достопримечательность. Одна из трех священных гор в японской мифологии. Согласно легендам, в окрестностях вулкана и расположенного у его подножия озера Усори находятся врата в потусторонний мир.

77

Бантя – зеленый чай низшего сорта.

78

Кимон – согласно даосским взглядам, а также в практике оммёдо – дьявольское или несчастливое северо-восточное направление. Буквально «кимон» означает «демонические врата» – считалось, что именно с северо-востока приходят злые духи и демоны.

79

«Тодэн» – Токийская трамвайная сеть.

80

Дзельква, или зельква – род деревьев семейства вязовых.

81

В Японии действует принятая в Европе метрическая система, однако во время событий романа площади указывались согласно традиционной японской системе мер – в цубо (3,3 м²). Площадь кладбища Дзосигая – 28 978 цубо, что составляет 95 627 м².

82

Сануки (Сануки но куни) – одна из исторических провинций на севере острова Сикоку, на берегу Внутреннего моря, существовавшая с VII в. до 1868 г.

83

Более 300 млн иен в пересчете на сегодняшние деньги, т. е. около 3 млн долларов.

84

Яманаси – префектура, расположенная в регионе Тюбу на о. Хонсю.

85

Эпоха Тайсё («Великая справедливость», девиз правления императора Ёсихито) – период в истории Японии с 30 июля 1912 г. по 25 декабря 1926 г.

86

Название эпохи Эдо, времени правления феодального правительства – сёгуната Токугава (1603–1868), бывшее в ходу после реставрации Мэйдзи в 1868 г.

87

Примерно 32 м².

88

Примерно 13 м².

89

Обон – трехдневный праздник поминовения усопших; обычно проводится 13–15 августа, в некоторых районах Японии (в Токио, Йокогаме и Тохоку) – 13–15 июля.

90

Примерно 7,2 м².

91

Асагао (Ipomoea nil) – растение из семейства вьюнковых. В отличие от дурмана, совершенно безвредно.

92

Основной алкалоид дурмана – скополамин, вещество, обладающее сильным снотворным действием. Характерным побочным эффектом скополамина является его способность вызывать амнезию. Вплоть до 1960‐х гг. алкалоид часто применялся в качестве обезболивающего и седативного препарата для рожениц. В начале XX в. был предложен в качестве «сыворотки правды».

93

Сэйсю Ханаока (1760–1835) – знаменитый хирург, живший в эпоху Эдо и практиковавший китайскую народную медицину в сочетании с европейской хирургической техникой, которой он обучился посредством рангаку – изучения сведений, полученных от голландцев и других европейцев, посещавших Японию. Ханаока считается первым, кто применил общий наркоз для проведения хирургической операции (удаления рака груди).

94

Храм Кинкаку-дзи, или Золотой павильон – один из храмов комплекса Рокуон-дзи в районе Кита города Киото. 2 июля 1950 г. 21‐летний послушник Хаяси Дзёкан, страдавший психическим расстройством, поджег Золотой павильон, пытаясь покончить жизнь самоубийством. Павильон со всеми хранившимися в нем сокровищами сгорел, но молодого монаха удалось спасти; он был приговорен к 7 годам заключения и умер 7 марта 1956 г. от туберкулеза. В литературной обработке свою версию этого события написал Юкио Мисима в романе «Золотой храм», вышедшем в 1956 г.

95

Университет Кэйо – частный университет в Токио. Лишь Токийский университет превосходит университеты Кэйо и Васэда по престижности, однако при этом он не столь элитарен в плане социального статуса студентов.

96

Парацельс (предп. 1493–1541) – швейцарский алхимик, врач, философ, естествоиспытатель, натурфилософ эпохи Возрождения, один из основателей ятрохимии (рационального направления алхимии XVI–XVII вв., стремившегося поставить химию на службу медицине и ставившего своей главной целью приготовление лекарств). Подверг критическому пересмотру идеи древней медицины, способствовал внедрению химических препаратов в медицину. Считается одним из основателей современной науки.

97

Косадзукэ (буквально «дарующее детей») – священное дерево, которое посещают супружеские пары, чтобы помолиться о детях.

98

Провинция Хитати (также иногда называемая «страной Хитати») – историческая провинция Японии в регионе Канто на востоке о. Хонсю. Соответствует современной префектуре Ибараки.

99

Ихара Сайкаку (1642–1693) – прозаик, поэт и драматург эпохи Эдо.

100

Этиго – историческая область на севере Японии, сегодня известная как префектура Ниигата.

101

Коисикава – исторический район Токио, существовавший как административная единица с 1889-го по 1947 г., название которому дала находившаяся там деревня. В настоящее время эта местность включена в район Бункё и состоит из пяти кварталов.

102

Дохё – ринг для борьбы сумо.

103

Эпоха Чжоу (1046–256 гг. до н. э.) – эпоха в истории Китая, время правления династии Цзи. Род Цзи сверг правивший дом Шан и основал новую династию, которая прекратилась после победы династии Ин.

104

Якша – в индуизме одна из разновидностей природных духов, ассоциируемых с деревьями и выступающих хранителями природных сокровищ. Женская форма – якши, или якшини. С одной стороны, якша может быть совершенно безобидным существом, ассоциируемым с лесами и горами, а с другой – подобным ракшасе монстром-людоедом, злым духом или демоном, поедающим путников в лесной глухомани.