# Память плоти

Наталья Никольская

Перед вами первая часть трилогии, исполненной в жанре приключенческого авантюрного триллера. Это роман-экшн, насыщенный остросюжетными ходами и крепко прошитый диалогами. Он визуален. Перед глазами читателя яркими мазками воспроизводится место действия, но атмосферу этого действия создают поступки героев. Роман-игра, в котором судьба играет с человеком, и человек постепенно втягивается в эту игру, навязанную ему непредсказуемыми внешними событиями… Любовь и смерть, ирония и драма… Эпизоды и сцены выстроены с кинематографической точностью, затягивающей в сюжет по законам саспенса.

Pecunia obediunt omnia

(«Серебро за все в ответе»,

Экклезиаст)

## Часть 1

### Глава I

Переступив порог дома и привычно, зная коварство зимней стужи, подтянув за собой сенную дверь, Ольга застыла у холодной стены. Ее приоткрытые для шумного приветствия губы разошлись в улыбку. Прямо перед ней, выстроившись на полу рядами, раскинулась торговая ярмарка. Вырезанные из дерева фигурки продавцов предлагали на своих аккуратных прилавках распластанные туши свиней и живых, тянувших шеи, гусей, бочонки, наполненные, должно быть, икрой и медом, свернутые в рулоны ковры и ткани, резные сани и точеные сапожки. Был тут и скоморох с гармошкой, аккомпанирующий медведю, вставшему на задние лапы, и толстая купчиха в роскошной шубе до пят, тянувшая властную руку к облюбованному ей высокому самовару.

– Что стала, барыня? – сосед сидел у печи на маленькой скамеечке, поигрывая в руках очередной болванкой. – Говори прямо, чего хочешь. У нас мена честная, больше денег не берем.

– Да? – растерялась Ольга, сгорая от желания подыграть. – Ну, чего мне надо, купец, того у тебя нет.

– Ой ли? А ты проси, барыня, проси! Попытка не пытка. Глядишь, и найдется то, что тебе нужно. Раскрой кошель, порадуй себя.

– Что мне от тебя нужно, того за деньги не купишь, – томно вздохнула гостья, и хозяин поморщился так, словно раздавил лягушку: с брезгливостью и сожалением. – Ладно, чего уж там… проехали. Лена дома?

– В светелке.

– Спит, что ли?

– С детьми возится. Тебе она нужна?

– Да нет, ты. Тебе опять звонили.

– С торгового центра?

– Это ты для них? – Ольга кивнула на пол. – Шикарно. Нет, барыги твои пока молчат. Расписывать будешь?

– Потом… Так кто звонил-то, что ты тянешь? Кому я там понадобился?

– Ты не поверишь, но тебе звонил Тороп. Сам Тороп! У меня сердце в пятки ушло, такой голос. Знаешь, весь тебя обволакивает, прямо удав какой-то. Завораживает и парализует… Представляешь?

– Смутно. Особенно, если учесть, что я не знаю, кто такой Тороп.

– Не знаешь, кто такой Тороп?

– Нет, не знаю. А почему это тебя так удивляет?

– Да как же, его все знают! Ты что? Это ж «Ищу тебя», ведущий ток-шоу! Сергей Тороп, мужчина во цвете лет. Он еще на пару с девочкой работает, не помню фамилии, высокая такая. Его, когда слушаешь, плакать хочется – так пронизывает. Вы телевизор смотрите?

– Так он что, с телевидения? Им тоже надо интерьер украсить? Кто это, интересно, меня подставил…

– С телевидения? – дверца, ведущая в светлицу, жилую часть дома, приоткрылась и на кухне объявилась Лена. – Привет, Оль. Ты сказала, с телевидения, я не ослышалась?

– Привет. Все точно, ты не ослышалась. Твоего супруга разыскивает Тороп по какому-то срочному делу. Он так и сказал: срочному и важному, и просил моего содействия. Ты знаешь, я его с ходу узнала! Такой мужской, приятный голос, обволакивающий такой… Он хочет поговорить с Ильей. В пять часов он будет звонить снова, это через десять минут. Так что собирайся.

– С вещами? – оттолкнувшись спиной, Илья привстал от печки.

– С мыслями, – поправила Лена. – Ты хорошо себе представляешь, что за передачу ведет этот Тороп?

– Понятия не имею. Зачем мне ток-шоу?

– Правильнее спросить, зачем ты понадобился этому шоумену. «Ищу тебя!» – Глаза Лены сузились в хитрый прищур: – Старая любовь, да? Кто тебя ищет? Признавайся, пока не поздно.

– Не, девчонки, – Илья взъерошил волосы на затылке, – это не по моей части. Здесь какая-то ошибка.

– Ну да, ошибка молодости. Очаровательные близняшки, оставшиеся без отца, кинувшего их на произвол судьбы.

– Лена!

– Что?

– Ничего.

– Ладно, ребята, без паники. Все сейчас выяснится, – открытые ладони Ольги, выставленные на обзор супругам, служили жестом умиротворения. – От себя могу обещать, что буду помалкивать.

– По поводу? – поднял брови Илья.

– Ну, в случае чего… Мало ли что. А знаешь, ты иди сам, один. Переговоришь, потом к нам придешь, расскажешь. Дверь у меня не заперта, дома никого. Как, Лен? Пусть идет? А потом нам расскажет. Если что.

– Да пусть… Какое мое дело?

– Ну, и ладно, проехали. Иди, Илья, иди… Телефон, помнишь где, справа от двери. Давай, мы тут пока чайку попьем, потреплемся. Может, там и вправду нет ничего, а то радость какая…

– А тебе он ничего не сказал?

– Кто, Тороп? Нет, совсем ничего. Сказал, срочно нужен Гуреев, ваш сосед, и просил пригласить его к аппарату ровно в пять. Вежливо просил и настойчиво, бархатным голосом. Не сказал, по какому вопросу. Ты ведь свои работы в Москву шлешь? Ну, вот, может, резать кого, на заказ, я не знаю.

– Бюст президента, – предположила Лена.

– А что? Запросто, – подхватила Ольга. – Это теперь модно.

– Модно и престижно.

Илья нарочито закашлялся, пробираясь сквозь ярмарку к двери.

– Может, хватит, а? – он снял с вешалки куртку, сунул ее под мышку. – Ты ведь меня не разыгрываешь?

Ольга съежилась под его взглядом, прямым и ясным.

– Да ты что, Илья, что ты! Когда это я с тобой шутила? Сегодня не 1 апреля.

***

Легкий морозец усиливался порывистым ветром, обжигая лицо и уши. В хмуром небе бродили снеговые тучи. Уже неделю луна шла на убыль, фонари вдоль улиц горели через два, и тьма между ними разрешалась только тусклым светом зашторенных окон. В домах курились печные трубы, народ согревал души у телевизоров. Илья шел к лесу, на самый край поселка. Спортивные штаны, заправленные в валенки, руки в карманах, поднятый капюшон куртки. Он спешил. Или не хотел давать повод заговорить с собой случайному встречному.

Поселок состоял из семи улиц, выстроенных решеткой четыре на три. Одна из них, магистральная, называлась Механической и состояла сплошь из пятиэтажных коробок, с двух сторон двумя рядами примыкая к заводской территории. Остальные шесть улиц состояли из домов, срубленных топорно, изредка обложенных кирпичом, и щеголяли именами ученых и писателей, не имевших очевидных корней в этих краях и почивших задолго до расчистки сосняка под строительство госзаказа.

Сам Завод, которому поселок был обязан своим существованием, при советской власти пыхтел на оборонку, а ныне щерился монстром в заброшенных железобетонных корпусах похеренного в перестройку проекта. Что-то там, за сохранившимся у проходной забором, еще производили, но это что-то, похоже, не пользовалось особым спросом, и штаты, прежде раздутые до пяти тысяч, сжались до двухсот человек.

Население в поселке, некогда сплоченное, «связанное одной целью», на глазах старело и страдало текучестью контингента. Молодежь вымывала в города телереклама, разжижающая мозги, между теми вокруг их поселка тоннами качали минеральную воду и валили лес за гроши наемные из братских республик батраки новых русских, а точнее – новых россиян, «с раскосыми и жадными очами», джигитов на джипах, заменивших им коня, и в черных кожанках вместо бурки.

Люди, строившие завод, работавшие на нем с первых лет эксплуатации, теряли свой статус и пенсию. Спецы со своими семьями, некогда прибывшие сюда по делу со всех концов страны и образовавшие некий клан привилегированных изгоев, спрятавшись от мира в соснах за решеткой из семи улиц, становились чужими на местности, как Пушкин и Ломоносов, насильно привязанные к поселковым улицам.

Был еще Дом культуры, где трижды в неделю страдало под караоке поколение «нэкстов», четыре частных магазина с утробным ширпотребом, школа с «товарищем директором» старого закала, поликлиника с последним из докторов и редеющий в численности детский садик, содержавшийся на балансе умирающего завода. А вот гаражей, странное дело, все прибывало. По спидометру до областного центра было едва за семьдесят, и это обстоятельство, которое ни у кого не находилось желания комментировать, впрямую способствовало приросту числа малолитражек.

У Ильи тоже имелись четыре колеса, но не было привычки курсировать на них по семи улицам. Дом, возле которого он остановился, был, как многие на Мехзаводе, цвета увядшей оливы, крытый волной шифера, сглаженной январским снегом, и огорожен солидного стажа щербатым забором метра в полтора высотой. Изба стояла первой с северо-востока поселка, открывая за собой сосновый бор. Илья протянул руку за калитку, сбросил невидимый крючок и, поднявшись на крыльцо дома, постучал открытой ладонью плашмя прямо в стену.

***

– Чай будешь? – Лена старательно изображала смирение и покорность. – На плите, горячий.

– Давай.

– Сам налей, пожалуйста. По вкусу.

– Спасибо…

– На здоровье. Я устала, пойду прилягу.

– Это от гордости.

– Что от гордости? Устала? Я устала от Ольги, она тут полтора часа сидела.

– Нашли общий язык?

– Скорее, общую тему. Она любит поговорить о тебе.

– Ты тоже?

– Я люблю послушать. Ты хотел чаю, пей.

– Я был у Китайца.

– Ну и хорошо. Можешь не отчитываться, я ничего не спрашиваю.

– Ты сердишься.

– Нисколько. К пяти часам ты пошел звонить, вернулся еще до полуночи, трезвый. Какие могут быть вопросы?

– Я говорил по телефону десять минут от силы. Вернее, слушал этого парня, Торопа. Его рассказ надо было как-то переварить, и я пошел к Китайцу.

– Я понимаю.

– Что ты понимаешь?

– Больше, чем ты думаешь.

– Ты понимаешь больше, чем я думаю? – Илья, похоже, удивился. – Мы пили зеленый чай.

– Сожалею, но у нас только черный. Зеленый, говорят, помогает лучше.

– В чем?

– В стрессовых ситуациях. Он очищает кровь и просветляет мысли. Ольга была с вами?

– С какой стати? Ей туда дорога заказана. Китаец избегает женщин.

– Извини, я забыла. Странно, что Ольга не пришла обратно. Ей так хотелось узнать, зачем тебе звонили с телевидения, что, боюсь, ее ждет бессонная ночь. Ты хотя бы дождался ее?

– Каким образом, если вы расстались через полтора часа? И зачем. Ты меня в чем-то подозреваешь?

– Упаси Бог. В чем можно подозревать человека, который по шесть часов пьет зеленый чай в компании с евнухом?

– Китаец не евнух.

– Тебе видней.

– Ты говоришь пошлости.

– Это тебе кажется.

– Хочешь поссориться?

– Предлагаешь? Если тебе станет легче, давай поссоримся. Но лучше отложить это на завтра.

– Мы пили зеленый чай без сахара и молчали. Почти все время молчали, а когда говорили, то все ни о чем, – Илья сел на пол прямо там, где стоял, возле родного порога, жестом предложив супруге устроиться рядом, но Лена предпочла подпирать плечом стену. – Дети спят?

– Надеюсь.

– Не думаю, чтобы я так уж любил гонять чаи. Да, я иногда захожу к нему, но не для того, чтобы исповедаться. Он ничего не спрашивает, я ничего не рассказываю. С ним можно часами размышлять, например, над тем, как растет бамбук. Чай самый обычный, таким торгуют на рынках. Здесь другое. Магия ритуала, она уводит от суеты… Когда на тебя с горы, набирая вес, катится снежный ком, надо отойти в сторону. Нельзя бежать впереди него.

– Похоже на притчу.

– Да, похоже. Когда касается других. А вот если лавина идет прямо на тебя, ты не замечаешь ее красоты. Когда от шума закладывает уши, глаза лезут на лоб.

– Все, – Лена сморщила нос и отгородилась руками, – все, с меня достаточно. Я понимаю, Китайцу все это, должно быть, в кайф, он всю жизнь медитирует, но я, Илюша, баба, причем баба русская, которая если и пьет чай без сахара, то исключительно ради фигуры, которую ты, когда глаза у тебя на месте, любишь разглядывать. И мне, Илюша, весь этот камуфляж восточный, сейчас, что называется, по барабану. Потому что я твоя жена и болею тобой, переживаю за тебя больше всех китайцев вместе взятых. Со мной надо говорить прямо, честно и откровенно. Давай по правде. Гора, как я понимаю, – это звонок с телевидения. Так?

– Так, – улыбнувшись, согласился Илья. – Пожалуй, так.

– Отлично. Гора, значит, с плеч, осталось остановить лавину. Скажи, как ее зовут, и все станет ясно.

– Кира, – губы Ильи побежали дальше, растягиваясь к ушам и превращая улыбку робкую и повинную в идиотскую. – Ее зовут Кира и ей двадцать три года. Она хочет со мной встретиться на передаче «Ищу тебя».

– А ты хочешь встретиться с ней! Это написано на твоем лице. И к чему тут притчи? Видишь, как все просто.

– Это для тебя просто. Для тебя, которая знает больше, чем я думаю. Я, видишь ли, вовсе не уверен, что хочу с ней встретиться.

– Хочешь, хочешь! Ты можешь с ней не встретиться, я допускаю, ты упертый, но никогда уже тебе не забыть ее. Какой классный ход сделала твоя Кира, какой ход! Она прошла в дамки и теперь может играть с тобой в кошки-мышки. Теперь она съест тебя, когда захочет.

– Дамки, мышки… Ты слишком увлеклась, Аленушка. Метафоры излишни… Кира, как утверждает господин Тороп, моя родная сестра. Кровная сестра, о которой я до сего времени ничего не знал.

– Сестра? – Лена поверила с ходу, отбросив все сомнения. – Но у тебя же… Ты же один у родителей!

– И я так думал.

– Почему же ты не сказал мне этого сразу?

– Ты не спросила. Сразу ударилась в ревность.

– Эта Ольга…

– Ну да, с кем поведешься…

– Ты меня извини.

– Не за что. Это ты меня извини. Я оказался не готов.

– К чему?

– К ударам судьбы. Не каждый день на тебя сваливаются сестры.

– Может, это какая-нибудь ошибка? Ты рассказал Китайцу?

– Нет, мы говорили о бамбуке. Молчали каждый о своем.

– Понятно. Ты молчал об отце… Ведь это его дочь, да? И теперь ты заново осмысливаешь жизнь…

– А куда мне деваться? – Илья усмехнулся, вспомнив об отце, который всем первым шел в голову как решение. – В какой-то степени.

– Судишь?

– Нет. Только допускаю, что это правда. Может быть правдой. А судить незачем: прошлое не изменишь, даже переосмыслив. Но я чувствую какое-то беспокойство, нехорошее беспокойство.

– Лавина… Действительно, лавина. Она все-таки задела тебя.

– Нет, лавина прошла мимо. Но она перекрыла дорогу, по которой я шел. Я не хочу, чтобы менялось настоящее.

***

В тот раз прямого разговора с супругой у Ильи не получилось, да и не могло получиться – уж слишком внезапным и нелепым оказался звонок шоумена, выплеснувшего на растерявшегося Гуреева поток непредвиденной информации, замутившей разум.

– Вас разыскивает молодая женщина, – с ходу объявил Тороп и после короткой паузы в молчании обоих телефонных собеседников добавил с каким-то знойным пафосом и торжеством. – Красивая и богатая!

Илья продолжал молчать. Память его не любила беспокойства, сердце билось ровно. Он ждал, пока туман развеется, и возникнут хотя бы контуры силуэта прелестной незнакомки, которая решила поднять на уши всю страну, чтобы найти человека, порвавшего с прошлым и начавшим новую жизнь в свежевырытой норе. И что теперь, спрашивается, когда нора его обнаружена, этому человеку делать? Радоваться вместе с шоуменом богатству ушлой красотки?

– Вы ничего не хотите спросить? – Тороп разыгрывал удивление, провоцируя на диалог. – Очаровательную особу зовут Кирой, ей двадцать три года. Вы меня слышите?

– Слышу.

– Она блондинка, выше среднего роста, стройная и сексо впрочем, вам это ни к чему. Думаю, вас больше заинтересует тот факт, что она гражданка Италии. Кира живет на западе Милана, в очень престижном фешенебельном районе и занимается живописью. Сфера ее профессиональных интересов и круг общения таковы, что позволяют мне представить вашу встречу как один из самых удачных проектов нашего ток-шоу. Вы понимаете, о чем я говорю? Догадываетесь?

– Нет, – признался Илья, – не догадываюсь. Я скромный труженик села. Ток для меня – это зернохранилище. По-видимому, мои умственные возможности под стать материальным. У меня нет родственников за границей, вы меня с кем-то путаете.

– Да нет, это исключено. Все перепроверено трижды, по всем каналам, – представляете, какое теперь у меня досье на вас? О-о… Мы работали четыре месяца, все сходится. Кира Домани, молодой и подающий большие надежды искусствовед из Милана, ваша сестра… Да, родная сестра, причем кровная! Не по отцу, как мы тут все сначала думали – это легче всего представить, вы понимаете, – а именно кровная, то есть зачатая вашим отцом и рожденная вашей матерью… Что вы молчите, вы меня слышите?

– Даже не знаю, – Илья всеми силами старался сохранить голос ровным. – Не уверен, что слышу.

– Вы ни о чем таком не догадывались? Или… Хорошо, я понимаю ваше состояние. У вас как со здоровьем, без проблем?

– Со здоровьем? А как в вашем досье?

– Ха, – отозвалась трубка, представившаяся шоуменом Торопом. – Зачем так? Выбросьте из головы его существование, это производственная необходимость. Мы обязаны все проверить, только и всего. Во избежание эксцессов… Что вы опять замолчали? По моим сведениям, у вас все в порядке.

– Да? Возможно, после вашего звонка досье претерпит изменения. Мне кажется, что с моей головой уже не все в порядке.

– Да, да. Послушайте, я хорошо вас понимаю. Такой поворот! Вы сильный человек, вовсе неординарный, судя по вашей жизни и вашим поступкам, однако… Словом, давайте сделаем так: я пришлю вам журналиста с подборкой материалов – ну, там документы, фотографии, – а потом мы с вами заново переговорим и все обсудим. Договорились?

– А у меня есть выбор?

– Выбор? Простите, это что, юмор? Между чем и чем вы хотите выбирать? Ваша родная сестра, которая была разлучена с вами волею обстоятельств и никогда вас не видела, хочет взглянуть вам в глаза, прижаться к вашей груди и пустить слезу по этому поводу, а вы думаете, встречаться вам с ней или нет? Она нашла вас, понимаете? Нашла своего родного брата! У нее нет к вам никаких претензий, кроме желания вас расцеловать. Что вас смущает?

– Не понимаю, как все могло произойти, чтобы я ничего об этом не знал. Вы меня извините, но если это правда, – что ж, я готов встретиться с вашим журналистом.

– Это правда! Конечно, здесь есть своя история, но это не грязная история. В ней нет негатива как такового, и репутация вашей семьи не пострадает. Не хотелось бы об этом по телефону.

– Ладно, присылайте вашего гонца. Я приму его в любое время, начиная со следующей недели. Надеюсь, он не из Милана и говорит по-русски.

– Вот это другой разговор! – последнюю фразу Ильи Тороп оставил без внимания. – Рад, что мы поняли друг друга. Поверьте, вам ни о чем не придется сожалеть!

***

На следующее утро Лена, привычно поднявшись с постели в половине седьмого, без удовольствия обнаружила, что на этот раз будить ей некого. Даша, которой надо было собираться в школу, возилась с отцом на кухне, помогая ему приготовить завтрак. Тут же, возле печи, крутился туда-сюда Иван Ильич, путаясь в своей роскошной ночнушке в горошек, доходившей ему до пят.

Разглядывая теплую компанию, собравшуюся вокруг сковородки, весело скворчащей в пузырях масла картофельными ломтиками, Лена подивилась, как этим стервецам удается не производить шума, свойственного ее первому визиту на кухню, когда дверь хлопает, что петарда, а посуда начинает греметь так, словно ее волокут на кривой тачке по булыжной мостовой. Похоже, Илья решил дать ей урок. Что ж, придется улыбнуться и сделать вид, что ей все это нравится.

– Привет, – Даша опередила мать и улыбнулась первой, облегчив задачу. – А мы собирались подать тебе завтрак в постель. Жаль, что ты уже встала.

– Доброе утро, – Илья склонил голову и ткнулся губами в ее волосы, коснувшись макушки.

– Доброе, – ей ничего не оставалось, как принять устав этого сообщества тайных доброделов.

Даша прямо смотрела ей в глаза, Илья насел сверху, а Иван Ильич, подкравшись к коленям, тянул ее за халат обеими руками, сияя довольством.

– Э-э-э! – взмывал от пола его требовательный дискант, парализующий в зародыше все потуги обид и негодований. «Вот он, я! – слышала мать. – Вот он! Смотри же, смотри на меня! Гляди, какой я хороший и как прекрасна эта жизнь, несмотря ни на что, даже на то, что мне положено еще спать. Кем положено? Я и сам знаю, когда и что мне делать, лучше вас всех знаю! Разве ты не видишь, что я счастлив? А это мой папа, – Иван Ильич посмотрел на отца, – И Дашка здесь! – он рискованно крутнул шею в сторону. – Видишь? Только тебя не хватало».

Лена наклонилась к сыну, как никто умевшему общаться с ней мысленно, и взяла его на руки.

– В-ву! – взвыл Иван Ильич, хватая маму за уши. – В-ву! «Во я какой, во! Все у меня есть, все что надо. Ничего не хочу менять в этой жизни!»

«Господи, как же они похожи! – подумала Лена. – Или это половой атавизм и все мужики похожи друг на друга?»

– Что это вам сегодня не спится? – немного ворчания для проформы и самоутверждения было необходимо. – Переход на весеннее время?

– Моя вина, – Илья бодрился и неплохо выглядел, если принять во внимание, что ночь он наверняка провел не из лучших. – Я поднялся чем свет и разбудил ребят. Не волнуйся, всего четверть часа назад. Это вышло случайно. Услышал, как ворочается Дашка, и зашел спросить у нее, где у нас масло. Не мог найти. А тут Иван Ильич как раз памперс обмывал. Заметил нас и – вот… приобщается к созидательному труду.

– Ну что, трудяга? Тоже ждешь завтрака, да? – окончательно оттаяла Лена, унося Ивана Ильича из смрадной кухни. – Сейчас, мой ангел, сейчас мама тебя покормит.

Насытившись, от материнской груди Иван Ильич тут же задремал, расслабив свои ручонки и откинув головку. Лена любовно уложила его, присела возле детской кроватки и задумалась.

Жизнь течет мерно и предсказуемо, все здоровы, сыты и ухожены. В доме тепло, кресло под ней удобное, а еще скоро наступит весна. Если это не счастье, то уж никак не горе. На душе светло и покойно, и даже летящее время не в тягость. И зачем, спрашивается, им этот звонок от шоумена? Что принесет в их семью эта Кира, явившись из небытия? Лене давно не семнадцать, и крутые виражи ей ни к чему. Она неглупая женщина и хорошо знает, к чему приводит пересмотр сложившегося прошлого.

***

– И что же ты решил?

– Пока ничего. Тороп обещал прислать человека, который все растолкует. Будем ждать.

– Что за человек?

– Журналист, рабочая лошадка их программы. Он должен привезти какие-то документы, материалы… Мы с ними ознакомимся, и тогда будет видно, что делать.

– Думаешь, все это правда?

– Надеюсь, что не шутка.

– Да, шутить такими делами… А что ты чувствуешь? Ты когда-нибудь мог предположить такое? Ты ведь рос один, наверное, мечтал о брате или сестре. Никогда не просил родителей поискать в капусте?

– Наверное, просил, не знаю…

– Ты что же, не помнишь?

– Ну, просил. Последний раз – лет тридцать назад. Тогда они не вняли моей просьбе, да, недосуг им было. А полезли они в капусту тогда, когда уже мне стало без разницы, один я или нет. Я уже был в том возрасте, когда сам мог стать отцом.

– Полезли? Ты говоришь так, словно сестра у тебя появилась в браке, непосредственно у твоих родителей. Этого же не было! Просто твой отец…

– Откуда тебе знать, что было, а чего не было? Не спеши с выводами. Я тоже грешил на отца.

– Да не мне, а тебе! Ты не мог не знать этого! Как можно завести ребенка в тайне от старшего сына? Как скрыть беременность?

– А с чего ты взяла, что она ее скрывала? Ей незачем было скрывать беременность. Сестре сейчас, по словам Торопа, двадцать три года, значит, родилась она в 1979.

– И что?

– Ничего. Очень подходящий возраст, чтобы все срослось, встало по полочкам. Мать носила Киру тогда, когда меня уже не было с родителями.

– Не было?

– Нет, не было. Я как раз ушел в армию.

– И что? Ты ушел в армию, но ведь ты вернулся? Сколько же ты там пробыл? В армии все пишут письма и все их получают, – Лена хмурилась и ее тон уже не был столь сочувственным и доброжелательным, как минуту назад. – Я что-то не пойму, Илья, в чем дело. Допустим, тебе по каким-то причинам не сообщили о беременности матери, – не хотели тебя волновать, потому что сами волновались, опасаясь за благополучный исход. Это можно понять. Но ребенок появился на свет и…

– И?

– Это ты меня спрашиваешь? Ты спрашиваешь меня, что было дальше?

Илья сидел за столом, раскинув локти по сторонам, и тупо смотрел перед собой в некую точку, расположенную за пределами доступного Лене обзора. Или эта точка находилась внутри него самого.

– Чушь какая-то, – пробормотал он, не разжимая губ.

– Разумеется, чушь! Как рождение ребенка могло пройти бесследно, как ты мог этого не знать? Двадцать три года! А сослуживцы твоих родителей, соседи? Ее что, оставили в роддоме? Или держали в подвале?

Теперь губы Ильи вытянулись вперед и застыли в жутковатой гримасе. Если его выражение лица и отражало работу мысли, то сама эта мысль не спешила облечься в слово.

– Ты думаешь, я знал, да?

– Не мог не знать! Если, конечно, она у тебя была, эта сестра.

– Ну, раз она есть, значит, была.

– Значит, была… Она была, а ты о ней ничего не слышал. Интересное дело! Когда умерла твоя мать?

– Не помню… Кажется, в девяносто третьем.

– А отец?

– Годом раньше.

– Ты хоронил их?..

Никакой реакции со стороны Ильи не последовало, словно он не услышал вопроса или не понял его.

– Что ты молчишь, ты был на похоронах матери?

Илья молчал, вновь созерцая видимую одному ему картину, заворожившую его до ступора, остановившую его взгляд, потухший и одновременно встревоженный. Волны страха, какого-то животного ужаса всколыхнулись над столом, за которым сидели супруги, и Лена, изумившись странному чувству, на мгновение растерялась.

– Господи, Илья, что происходит? – она наклонилась к мужу, коснулась рукой его плеча и слегка сжала ладонь. – Ты прости меня, что я вмешиваюсь… Оказывается, я ничего о тебе не знаю.

– Да нет, – голос мужа был спокоен и чист, как дождь в безветрие, – все хорошо, – он поднял глаза на Лену и виновато улыбнулся. – Я просто пытаюсь вспомнить, где я был и что делал.

– Когда… когда умерла твоя мама?

– Нет, – Илья улыбнулся шире, а его взгляд открылся прямо-таки запредельно, – все эти двадцать три года. Или сколько там… До того момента, как встретил тебя.

– Не шути так.

– Как так?

– Так страшно.

– Хорошо, не буду, – Илья уже был прежним, доступным и понятным, ее Ильей, надеждой и опорой семьи, жизни, и Лена почти успокоилась.

– И прости меня.

– За что?

– Ну, что лезу в эти дела. Не в свои дела.

– Брось, – на плечо Лены легла рука мужа, – не напрягайся. Какие дела? Не надо усложнять, все образуется… Знаешь, я давно хотел съездить на родину, все никак не получалось.

– Да, я понимаю… Хочешь поехать сейчас?

– Похоже, самое время. Я смотрел по карте, это недалеко. В принципе, можно обернуться одним днем.

– Надеешься что-то выяснить?

– Нет, так… Зайду на кладбище, похожу по улицам. У меня там никого нет.

– Никого? Этого не может быть, Илюша. Остались люди, знавшие твоих родителей, их друзья и знакомые. Потом, твои одноклассники! Ты ведь учился в Милеве? Десять лет – это на всю жизнь, школа не забывается. Кто-нибудь наверняка остался там и пустил корни. Просто ты не в курсе.

– Да, – Илья нахмурился и вздохнул, рука его, обнимавшая Лену, поспешно скользнула вниз, словно обожглась. – Да, ты права. Не грусти, хорошо? Кто-нибудь, наверное, остался. Только я ничего об этом не знаю.

– Я не грущу, все хорошо, – теперь глупо улыбалась Лена, с тем же виноватым выражением лица нашкодившего ребенка, которое пять минут назад было у Ильи, когда он споткнулся на воспоминаниях о похоронах матери. – Ты когда планируешь поездку?

– Завтра. На той неделе прибудет корреспондент от Торопа, я бы хотел побывать там до его приезда.

### Глава II

Городок Милево, куда на следующий день благополучно добрался Илья, встретил блудного сына сухо и безразлично. На серую «девятку», снующую по улицам райцентра, никто не обращал внимания, и первым, кто ее заметил, оказался одинокий пожилой гражданин, подпиравший забор у дома с зеленой крышей. Рядом стояли похожие домики, людей вокруг почти не встречалось. Зима. К тому же это явно был старый город, так называемый частный сектор, в котором незачем суетиться, поскольку промзона в стороне и поблизости нет магазинов. То, что надо. «Жигули» притормозили напротив человека у забора. Дверца открылась.

– Простите, вы не подскажете, где тут у нас улица Болотова, как проехать?

– Болотова? – старик встрепенулся, сделал шаг навстречу и тоже тормознул: нечего шаркать ножками перед кем ни попадя.

– Да, Болотова.

– Подскажу, отчего же… Вам какой дом нужен?

– Двадцать третий.

– Двадцать третий? Как же, знаю, да. Это возле рынка. Там сейчас… – дед замялся и оборвал себя на полуфразе. – Вы коммерсант, да?

– Вроде того. А где у нас рынок, напомните?

– Рынок? Да вот, езжай по прямой в ту сторону, на втором перекрестке влево. Там и увидишь. А Болотова будет вдоль ограды, от первого угла рынка. Двадцать третий дом – метров двести от угла вперед. Ну, может, триста…

– Спасибо, отец.

– Да, на здоровье. И вам того же…

В двадцать третьем по Болотова, куда ткнулся Илья, подрулив к дому, его встретил сумрачный джентльмен кавказской наружности, молодой и чрезвычайно деятельный.

– Кто будешь, а? кто прислал? Что надо, друг? что за товар?

– Простите, я ошибся.

– Прощаю, друг, я тебя прощаю. И ты прощай. Больше так не делай.

Отогнав машину тремя домами далее, Илья встал у номера 29. Домик выглядел чистеньким и ухоженным, штакетник по периметру вокруг. Во дворе за штакетником – собачья конура, возле которой сидел на цепи старый рыжий пес, встретивший незваного гостя хриплым лаем. Добрый знак. Деловые люди с Кавказа брезгуют подобными созданиями, разве что в шашлык для друзей. Калитка была открыта.

– Иду, иду… Что ты брешешь, или воры какие? Кто там?

На высоком пороге под навесом, этаком подобии крылечка в миниатюре, появилась полная женщина с круглым лицом в теплой камуфляжной куртке, наброшенной на плечи. Голову ее украшала солдатская шапка-ушанка, из-под которой виднелись темные густые волосы, собранные в свободный пучок на затылке.

– Вам кого? – чувствовалось, что она насторожилась, увидев перед собой незнакомца, зашедшего в ее двор, или делала вид, что насторожилась, надеясь этим предупредить праздные мысли визитера, когда бы тот явился с таковыми.

– Добрый день, – Илья поклонился с легкой улыбкой, засвидетельствовав почтение.

– Ша, Жулик, ша! Кому сказала? – Покосившись на гостя, пес закрыл пасть и опустил морду вниз. – Здравствуйте…

– Моя фамилия Гуреев, Илья Гуреев. Вы, может быть, помните, на вашей улице…

– Гуреевы? Как же, помню. Жили, да, жили на нашей улице. Вон в том доме, двадцатом, почти напротив нас. Только ведь нет их, – женщина задумалась на какое-то время, взгляд ее живых глаз, удивительно подвижных, бегающих вокруг Ильи, остановился где-то над его головой, темп речи замедлился. – Никого нет, давно уже никого. Лет семь-восемь, почитай… А вы кто же им будете, если не секрет, Гуреевым-то? Родственник?

– Да, родственник… Я бывал здесь, в детстве.

– Илья, говорите… У Петра Сергеевича сын был, тоже Илья. Он как в армию пошел, так и все, поминай как звали.

«Поминай как звали…» Версия Ильи, экспромтом выданная жене относительно явившейся из прошлого сестренки, получила недвусмысленное подтверждение. «Мать носила Киру тогда, когда меня уже не было с родителями». – «Не было?» – «Нет, не было. Я как раз ушел в армию». Что это – совпадение, нечаянное попадание в «яблочко», или плод стершихся воспоминаний, обрывок каких-то подлинных сведений, факт, о котором он некогда знал? Лоб Ильи прорезали глубокие морщины, глаза увлажнились, и он потер их пальцами. Пять секунд на все про все.

– Мать очень убивалась, – продолжала между тем женщина, поправляя спадавшую с головы шапку, – тетя Ната, все его увидеть хотела. Он ведь один у нее был, единственный. До самой своей смерти ждала, двадцать лет без малого. Не судьба была, видно. Так и ушла, не дождавшись…

– Простите, а ваше имя…

– Марина, – женщина вскинула брови, словно удивившись вопросу, – Марина Алексеевна. А вы? Я помню, Илья, а по батюшке?

– Что вы, это лишнее, просто Илья. Какие наши годы!

– Какие… Не знаю, какие ваши, а наши уже не те. Что ж, пусть будет Илья, Илья и Марина. Поиграем в молодых. Вы что-то спросить у меня хотели?

– Да, хотел поподробней услышать об этой семье, о семье Петра Сергеевича. Чем жили, как умерли… Что случилось с Ильей.

– Вы на него не похожи.

– Это я уже понял.

– Что вы поняли?

– Что я не похож на Илью Гуреева, жившего когда-то на вашей улице. Вы его хорошо знали?

– Да как вам сказать…

– Росли, наверное, вместе. Вы ведь тут живете с рождения, я угадал?

– А как вам лучше? Могу сказать, что никакого Ильи не помню и знать никогда не знала. Полагаю, так вам будет удобнее, – теперь в голосе появился сарказм, явно ей чуждый, неумелый, и некая снисходительность. – Я угадала?.. Вот что, гость дорогой, мы с вами ведем тут разговоры, которые не следует вести на пороге. На пороге не следует вести никаких разговоров, все слова на ветер. Заходите в дом, там и потолкуем. Вижу, желание у вас есть, а решимости маловато. Идемте, – Марина распахнула дверь настежь, придерживая ее рукой, – чего уж там. Вы, должно быть, издалека прибыли, устали с дороги. Идемте, согреетесь в тепле, помянем ваших родственников. Я не одна живу, с мужем, так что приставать к вам не стану, не бойтесь.

***

Илья расположился в кресле, застеленном покрывалом в синих по голубому ромбах, а Марина устроилась на стуле, в двух метрах поодаль, прямо напротив него через журнальный столик. Стены комнаты были обиты коврами в аляповатых узорах восточных мотивов, пол выстлан паласом в желто-синюю шахматную клетку. Вдоль стены покоился внушительных размеров диван под покрывалом-близнецом кресельного, выбеленный потолок украшала желтого металла люстра в пять матовых плафонов, стилизованных колокольчиков, три из которых разом вспыхнули лимонным цветом. В небольшой комнате было одно оконце, и пришлось воспользоваться электричеством, чтобы не создавать вокруг нечаянной встречи ауру интимности. Впрочем, лик Спасителя, глядящий на них сверху, из красного угла, был исполнен столь колоритно и строго, что, казалось, исключал всякое бесцеремонное уединение в этих стенах.

– Знаете, я должна вам сказать, что если бы… если бы не некоторые обстоятельства, я не стала бы с вами говорить. Вы можете мне сказать правду, кто вы и зачем вы здесь? Если не можете, просто промолчите. У меня сохранились кое-какие фотографии Ильи, правда старые, но дело даже не в них, все гораздо проще. Покажите ваши руки.

– Лучше я покажу вам свой паспорт, Марина. Мне неприятно, что вы меня в чем-то подозреваете, – свободным, не без изящества движением гость достал документ из кармана, раскрыл его на титульной странице и выложил на журнальный столик, – это не располагает к откровенности. Вот, взгляните. Этот Илья похож на меня?

Ладонь Марины неспешно прошлась по волосам, будто ощупью хотела удостовериться, на месте ли они, не пропали куда. Похоже, она тянула время, пытаясь собраться с мыслями. Был то сумбур нахлынувших воспоминаний, связанных с преобразившимся Ильей Гуреевым, которого она когда-то, судя по всему, неплохо знала, или просто стеснялась своего излишне домашнего, в буквальном смысле слова халатного вида, в котором принимала свалившегося как снег на голову странного гостя, мужчину весьма импозантного и ухоженного. Халатик, в который сейчас Марина куталась, имел солидный стаж носки и цвета в нем, некогда по-узбекски броские, теперь смешались в рабочую палитру пейзажиста, корпевшего над сумрачным лесом.

Гость же, напротив, красовался перед ней распахнутой на широких плечах светло-коричневой кожи курткой, под которой сверкала белизной стильного покроя рубашка, расстегнутая на верхнюю пуговицу. Движения его и осанка источали уверенность, а взгляд был мягким, но цепким. В густых усах и окладистой, барской бороде, пальца в два толщиной, за вежливым деловым тоном было легко прятать ухмылку.

– Тут у вас волосы длиннее, – сказала Марина, взяв паспорт гостя и разглядывая его, – и намного. Никогда не понимала, к чему такие мужчине.

– Вы правы, – согласился Илья, – такие длинные волосы мужчине совершенно ни к чему. Я это тоже понял и исправился.

– Пижонили.

– Пижонил? Нет, просто рядом не было подходящей парикмахерской. Но ведь это все равно я, не правда ли?

– Возможно. Вы или кто-то хорошо похожий на вас. Но это никак не Илья Гуреев. Илья Петрович Гуреев, родившийся с вами в один день, да еще и в одном городе. Вас перепутали в роддоме.

– Нет, – теперь визитер и не думал прятать усмешку, словно догадался, что его раскусили, – вы мне определенно не доверяете, Марина!

– Алексеевна.

– Алексеевна, пусть так, хоть вы и прекрасно выглядите.

– Благодарю вас, Илья Петрович, – имя было произнесено так, как некогда произносили имя Леонид Ильич, – пусть так, хоть вы и врете. Я прекрасно выгляжу, но от этого не теряю отчества. И мое великолепие только выигрывает, когда…

– Конечно, конечно! Я погорячился. Думаете, я аферист, да? Купил себе чужой паспорт, чтобы скрыть под ним свое настоящее имя, известное Интерполу. Купил, вклеил в него свою фотографию, и теперь готовлю новое преступление под чужим именем. Но со своим лицом. Это не логично! Согласитесь, совсем не трудно найти человека по его фотографии в паспорте, данные которого, кстати говоря – как моего, так и вашего, между прочим – хранятся в компьютерах органов. Вместе вот с этим лицом, – ладонь Ильи прошлась кругообразно со лба к бороде, объясняя Марине, что именно имеется в виду. – Это смешно! У меня семья, дети, они носят мою фамилию. Мой паспорт датирован 91-ым годом, а сейчас какой идет, помните?

– Не знаю, – Марина пожала плечами, встала со стула и обошла его со стороны спинки, в которую уперлась руками. Эта позиция показалась ей оптимальной в развитие разговора, когда ее любезный и воспитанный собеседник снизошел до эмоций. – Забыла! Мы тут, Илья Петрович, все как-то в делах да в делах – наших, бабских – закрутились совсем, ну я и… это… того, запамятовала. Вы уж, будьте любезны, напомните, как там у нас с календарем, а то, прям, неловко как-то. Перед вами…

– Хорошо… Вы что же, Марина Алексеевна, боитесь меня, да? Думаете, приехал выяснить, не остался ли тут кто из людей, знавших Илью Гуреева, настоящего Илью Гуреева, да?

– Господь с вами, Илья Петрович, что это вы такое выдумали? И зачем это вам?

– Что – это?

– Да вот это, выяснять-то все! Вы ко мне так зашли, по пути из прачечной.

– Почему из прачечной?

– А почему не из прачечной? Вон на вас какое белье чистое, я сразу заметила. Ну, думаю, этот мужчина не иначе как «Тайдом» пользуется, такой весь сверкающий, что тебе… ладно, замяли. Должно быть, жена у вас хорошая, заботливая. Я угадала?

– В котором случае? Вы долго собираетесь со мной играться?

– Зачем собираюсь, когда уже играю? Что, не нравится? Это ведь ваша игра, вы мне ее предложили. Туда-сюда называется, пики козыри…

– Да… Нет, ваша игра мне нравится, вы в ней просто очаровательны.

– Повторяетесь, сударь, этот ход вы уже делали.

– Правда, нравится, чтобы не сказать большего… Не ожидал, право, не ожидал, увидеть здесь, в глуши российской, такое чудное явление.

Марина широко раскрыла глаза, словно девочка, и кокетливо склонила набок голову:

– Прелесть какая! Вы это что же, Илья Петрович, стихи мне читаете? Ой, князь вы мой залетный, ой, ну не надо, что вы, я ведь и в баснях-то не все понимаю. В ваших баснях. Нет, вы мне тоже симпатичны, конечно, куртка на вас дорогая, но… Я вас не боюсь, у меня муж за спиной.

– Игра продолжается?

– Нет, игра закончилась. Это уже финиш. Вот за этой стенкой, видите, – для пущей ясности она указала на один из ковров комнаты напротив окошка, – прямо за ней. И стоит мне подать голос…

– Разве вы его еще не подавали?

– Не надо, Илья Петрович, не надо! У нас все просчитано. Он ждет условного сигнала. Догадываетесь, кто он по профессии?

– Послушайте, Марина, – Илья приподнялся с кресла, на котором «играл» все это время, – мне кажется… Мне очень жаль, что так получилось… Но я все равно благодарен вам за встречу. Я ее не забуду, честное слово. Рад был с вами познакомиться.

Илья решительно подался к двери и, уже зажав в кулаке дверную ручку, обернулся:

– Простите, а что за примета была у вашего Ильи Гуреева, о которой вы мне намекали? Что-то связанное с руками.

– Сказать вам?

– Если можно.

– Об этом здесь никому не известно, Илья Петрович.

– Но ведь вы знаете.

– Пустяки. Я знаю еще кое-что другое, более важное.

– А именно?

– Он жив, Илья Петрович. Илья Петрович Гуреев – ну, тот, которого я знала с трехлетнего возраста – жив и здоров. Между прочим, не хуже вас выглядит.

– Вот как! Он здесь, в Милево?

– О, нет! Он далеко отсюда, вам его никогда не найти.

– Вы снова шутите или говорите правду?

– Снова говорю правду. Впрочем, как вам угодно. Это все, что могу вам сообщить. Да и то по секрету.

***

Кладбище в Милево было единственным. Городок существовал около пяти столетий, был выстроен в петровскую эпоху, тогда же было положено начало и первому погосту. Теперь на его месте, как и на месте последующих, выросли жилые дома, учреждения, питейные заведения и прочие культурные и полезные насаждения коммунистической эпохи, любившей жизнь сильнее смерти. Раз уж нет вечности, так пусть и напоминаний о конце будет поменьше. Последнее Милевское кладбище было чисто пролетарским, ибо первым в чистом тогда поле закопали под ружейную пальбу героев гражданской войны, наводивших порядок в городе, павших от рук несогласных с этим порядком земляков, чьи имена, в отличие от героев, стерлись в памяти Милева.

В церкви, стоявшей в кладбищенской ограде, Илья застал двух тихих согбенных старушек в черных халатах и цветных платочках. Старушки прибирались в храме, перебрасываясь друг с другом словами, сплетенными в клубок, незримый для других. Чужому уху не имело смысла прислушиваться, но Илья, вставший у иконы Богородицы Тихвинской, полной печали и надежды, вздрогнул, едва в их разговоре мелькнуло знакомое имя.

– Нет, Марина баба добрая, чего уж там, – сипло шептала одна из старушек. – Чего уж там, я ее знаю… Как от нее мужик ушел, так, почитай, ни одной службы не пропустила. Серьезная баба, честная.

– Я не знаю, – у второй бабушки, росточком поменьше, голос оказался крепче и внятным. – Ходит и ходит, какое мое дело. Только чего-то ее тут не было, пока мужик при ней был.

– Потому и не было, что был, – проворчала хриплая. – И не он при ней, а она при нем. Поняла? Она тогда в другую церкву ездила, в Пилюши. Бывала в Пилюшах-то? Там батюшка такой высокый, отец Киприан. Ох и длинен, мать, скажу тебе, Киприан этот, ох и здоров! Такому и колокольни не надо, в руках прозвонит – за версту слыхать будет. Была там?

– Была… Он что ж ей, запрещал нечто?

– Вот уж не знаю. Должность, говорят, такая была… хитрая. Его толком и не видал-то никто, мужа этого. Все по командировкам…

– Деловой…

– Деловой, видать, да, а то делопут… Вон у иконы тоже, видать, не простой. Просит Матушку о чем-то, стал как вкопанный.

– Тихо, сюда идет…

Невольные подозрения в том, что имя Марины, судьбу которой обсуждали меж собой старушки, вовсе не случайное совпадение, заставило Илью задуматься. Всякое в жизни бывает, особенно в такой, как у него. А тут еще в храм пришел, не подсказка ли это? Но в чем? Разговор с милейшей Мариной Алексеевной, изъяснявшейся с ним причудливо и узорно, несколько его озадачил. Похоже, нечаянно он попал на человека либо не совсем здорового, либо… Илья улыбался, медленно подходя к бабушкам, старательно делавшим вид, что он им безразличен.

– Здравствуйте!

– Здравствуйте, здравствуйте! – с суровым достоинством пропели в резонанс старушки. – Вы что-то хотели?

– Да, думал, не поможете ли вы мне отыскать могилы родственников. Гуреевы, Петр и Наталья. Скончались в начале девяностых. Если знаете и вас не затруднит…

– Это вот к Ольге Ивановне, – понимающе закивала старушка с чистым голосом, – к ней, она из местных. А я здесь недавно, всего-то лет десять.

– Ольга Ивановна, не поможете?

– Знаю, – просто ответила Ольга Ивановна, – конечно, знаю. Пойдемте, я вас провожу. Сейчас, только накину что-нибудь, а то там зябко…

Не прошло и пяти минут, как они пришли на место. За это время между ними не было сказано и слова, чему способствовал резко усилившийся ветер, шумевший в кладбищенских деревьях, пусть и голых теперь, но звучных треском сухих сучьев и каким-то холодящим сердце посвистыванием, а то подвыванием в путанных меж собой верхушках.

Рука Ольги Ивановны коснулась предплечья Ильи и указала на крашеную в синий цвет ограду, за которой, присыпанные снегом, жались друг к другу два холмика. Старушка опустила голову, выразив так сочувствие и понимание незнакомцу, которого даже имени не спросила, и с ответным кивком Ильи повернулась к нему спиной, чтобы навсегда исчезнуть из его жизни.

Илья стоял у могильной ограды и вглядывался в лица людей, ушедших в мир иной как его отец и мать. Фотографии на одинаковых гранитных стелах запечатлели не старых еще мужчину и женщину, свидетельства о смерти которых или копии этих свидетельств, он не знал, хранились у него дома в ящике письменного стола. Лица, изображенные на памятниках, не вызывали у него никаких чувств, кроме горечи за судьбу человеческую как таковую, не будили никаких воспоминаний, кроме одного, вряд ли имеющего к ним отношение, тревожившего Илью не в первый раз.

***

В то утро, открыв глаза, он обнаружил над собой звездное небо. В небе, покрытым легкой дымкой рассеянных облаков, мутнела луна желтым пластилиновым шариком. Она была слегка приплюснута с одного бока, словно зашвырнули ее туда с земли, и она зависла, приклеившись этим самым деформированным боком к грязноватой сини купола в редких подмигивающих звездах.

Фонарики, подумал он, это фонарики, на которые надо идти. Где свет, там люди. Ему надо к ним. Собственно, это была единственная мысль, которая обнаруживалась. Надо идти к людям. Надо, а он тут разлегся, теряет время. Рассвет близится, следует поспешить. Он был уверен в том, что надо поторопиться. И поднялся на ноги, легко поднялся. И пошел на свет.

А потом полетел. Головой вперед, сумкой по голове. Это он после узнал, что за его плечами сумка, которая въехала ему промеж ушей, как только он приземлился. Склон оказался невысоким, метров пятнадцать, угол под сорок пять градусов.

Он скатился с него, отдышался, помотал головой и огляделся по сторонам. Звезды больше не манили его, луна не звала. Он снова попытался собраться с мыслями, но их по-прежнему не было. Неужели он вчера так надрался, что напрочь отшибло память? Где он сейчас и зачем, что за место и каким ветром сюда его занесло?

Похоже, он слетел с железнодорожной насыпи. Хорошо еще щебня пожалели, когда строили, не то быть ему битым, как бомжу с разборки. Железная дорога – это значит, он куда-то ехал. И что, не доехал? А куда не доехал? И на кой ляд ему вообще куда-то мчаться, у него что, дома нет? Нет, домой нельзя, почувствовал он, вот домой-то как раз и нельзя, потому и железная дорога. Он ощутил это остро, испытав подлинный ужас от этого «нельзя», и понял, что дом для него отныне – болевая точка, запретная зона. Но неужели до того запретная, что нельзя вспомнить, где она, эта зона, находится? Нет, ничего не получалось.

Не мог вспомнить, откуда он, где жил и работал, чем занимался, была ли у него семья. Не помнил, сколько ему лет, кто он и откуда. Чушь какая-то. Он сжал до боли глаза и почувствовал, как покрывается холодным потом.

Можно, конечно, напиться до полусмерти и забыть, что ты вытворял минувшим днем, но, чтобы так, без проблеска… Он сидел на земле, под железнодорожной насыпью, обхватив двумя руками спортивную сумку, на которую положил голову. На нем были джинсовка, легкие брюки и кроссовки, которые он тоже не узнавал. Но самое страшное было в том, что он не представлял себе, как выглядит.

Стояло лето, это не вызывало сомнений. Тепло, распустившиеся деревья и трава вокруг, влажная от росы. Скоро рассвет… Он сунул руку в боковой карман куртки, достал оттуда какие-то бумаги, тупо взглянул на них. Темно, не разобрать. Однако, это выход, первая трезвая мысль, за нее следовало уцепиться. До рассвета он должен что-то предпринять, попытаться прийти в себя. У него еще есть шансы не сойти с ума. Бумаги могут стать его спасением. Бумаги, а еще сумка, в которой вполне может находиться что-то, способное если не прояснить ситуацию, то хотя бы подтолкнуть застывшую память, стронуть ее с мертвой точки. Он встал на ноги, не ощутив дрожи в коленях, развернулся лицом к насыпи и решительно полез вверх, к железнодорожным путям. Силы у него были.

Взобравшись на верх насыпи, он увидел перед собой единственную колею, в одну сторону уходящую во тьму без просвета, а вот в другой, на его счастье, просматривалась некоторая перспектива в маячивших явно неподалеку огнях какой-то станции. На путях, метрах в трехстах от него по ходу к предполагаемой станции, поблескивал ярким глазом семафор. Выбора не было, и минуты спустя он уже сидел на шпалах под этим глазом, доверив ему бумаги и документы, обнаруженные в карманах куртки.

Да, именно документы, среди которых был паспорт на имя Ильи Петровича Гуреева, 1960 года рождения, уроженца Тамбовщины. Что ж, Илья Петрович – это не так плохо, по крайней мере легко запомнить. Имя не заставило его сердце биться сильнее. Интересно, это действительно он или паспорт принадлежит другому человеку? Глупо, конечно, но еще глупее впервые увидеть собственное лицо не в зеркальном отражении, что привычно всякому с младенчества, а на фотографии, где перед тобой красуется незнакомый тебе, заросший, как бездомный пес, мужик, которому уже, страшно подумать, под сорок. Он не знал точно, какой теперь идет год, но мужику на снимке должно быть тридцать два, а паспорт выглядит подержанным.

Ощупав свое лицо, он решил, что ему повезло, крупно повезло. Похоже, он отнюдь не урод. С такой внешностью, как у этого мужика, можно было жить вполне сносно. Бугристые надбровья и сами брови, густые и правильной формы… Добро, вроде бы есть. Слегка удлиненный нос с характерными крыльями… Так, тут надо быть внимательнее. Он коснулся своего носа пальцами, повел их в обвод. Вот они, крылышки, точно они! Он улыбнулся – так, на мгновение. Жаль, на фотографии не видно ушей, можно было бы еще и их идентифицировать. Непонятно, зачем он отпустил такие волосы. Сейчас вроде бы они у него покороче, но все равно чересчур длинные. Жаль, что в паспорта не вносят профессии, но похоже, он свободный художник, в широком смысле этого слова, когда человек не стесняется быть не как все. Может, это и хорошо, но только не сейчас, нет. Сейчас ему это ни к чему, выделяться из толпы.

А почему? Он не знает, почему. Зато знает, что ему нельзя домой, никак нельзя. Стоп, а где его дом, ведь должен стоять штамп прописки… Ага, вот он. Город Милево Тамбовской области. Выходит, он так и сидел все эти годы под Тамбовом, в какой-то глухой норе. Милево… Само по себе название – пустой звук, но уверенность, что туда нельзя, просто жуткая, хотя и безосновательная. Может, что-то связанное с семьей?.. Нет, чистая страничка. И здесь он не как все, свободен до неприличия. Это в его-то возрасте. Немного странно. А может, хорошо? В его-то положении?

– Илья Петров, значится, – произнес он вслух, пытаясь услышать свой голос, познать его, чтобы не испугаться себя самого в следующий раз, когда придется с кем-либо заговорить. – Какие проблемы? Я иль не я, зовусь Илья… Годится.

Другие бумаги, оказавшиеся при нем, новой существенной для него информации не содержали. Слегка смущали свидетельства о смерти Петра Сергеевича и Натальи Семеновны Гуреевых, по всей вероятности родителей Ильи Петровича. Зачем он взял с собой эти документы? Предвидел, что потеряет память? Или это опять к тому, что в Милево ему нечего делать, никого у него там нет? Да не поедет он в эту глухомань, на что она ему сдалась! О больном ни слова. Если только те огоньки, к которым он топает по шпалам, не есть это самое место.

– Жаль, что ты не больно умен, правда… Илья Петров! Если уж таскаешь с собой документы, то не худо бы и записную книжечку прихватить, – он снова заговорил сам с собою, не громко, вполголоса. – А, как полагаешь? Или ты, брат, решил порвать с прошлым? Славно ж порвал, надо признаться, все концы в воду. Теперь вот живи без головы, чистый лист старой бумаги. Все бы так делали…

Он расстегнул молнии на сумке. Спортивные штаны, рубашка, футболка с коротким рукавом, две пары чистых носков. Складной нож, пластиковая бутылка минеральной воды. И все.

– Ту-ури-ист, – саркастически хмыкнул он. – В бега, что ль, собрался?

В накладном кармашке сумки отыскалась книга, пособие для резьбы по дереву. Солидный фолиант, на 530 страниц с иллюстрациями. Он в недоумении стал пролистывать книгу. Между страниц были вложены деньги. Одна, вторая, третья купюры… Новенькие хрустящие сотки зеленого цвета, из тех, что всегда в моде. Пятнадцать штук одна к одной.

– Теперь хоть понятно, зачем паспорт, – сказал он не без удовлетворения, сложил «зелень» стопкой, перегнул пополам и сунул в нагрудный карман куртки. – Нет, Илюша, ты не совсем лох. Беру свои слова обратно.

На радостях он свернул пробку с минералки и уже хотел глотнуть, как вдруг призадумался, что-то его остановило. С сомнением принюхался к воде, еще долю секунды размышлял, и с силой швырнул бутылку под откос. Береженого Бог бережет.

Когда он добрался до огней станции, уже расцвело так, что было видно стрелки на часах. Часы у него были обычные, «Касио», неброская модель без излишеств, но и не самая дешевая. Нет, если его и опоили, то грабить не собирались, это очевидно.

Все остальное представлялось невероятным.

### Глава III

За рулем фисташкового автомобиля сидел темноволосый мужчина лет тридцати пяти, в сером костюме при галстуке, с тонкими чертами лица и короткой прической, украшенной легкой сединой в висках. Едва он притормозил у стоянки, возле его машины оказался человек высокого роста в длиннополом светло-коричневом плаще и черной шляпе. Дверца справа от водителя открылась, и человек, придерживая шляпу, легко сложился в габаритах, устраиваясь на свободном месте.

– Привет, – сказал водитель по-русски, не протягивая, однако, руки.

– Бона сера, – откликнулся пассажир. – Чем обязан?

На одном из поворотов Тибра, змеей петляющего по Риму, неподалеку от береговой черты, а именно на виа дель Клементино, расположена гостиница «Маркус», к стоянке которой, среди прочих роскошных и не очень авто, подкатил «Палио» модного фисташкового цвета. Сгущались сумерки, большинство римлян и гостей города, не приветствующего ночную жизнь, уже отужинали и разбежались по своим углам, вот и этот припозднившийся водитель, должно быть, торопился пристроить на ночь железного друга, чтобы затем пристроиться самому. Так казалось со стороны.

Он тоже не был итальянцем, хотя и заучил не одну сотню проходных для эффектного общения фраз, в том числе латинских, и тоже не спешил с объятиями, уныло глядя прямо перед собой в ветровое стекло.

– Соскучился, – обаятельно улыбнулся сидящий за рулем мужчина, и его губы вытянулись в пружинящую дугу натянутого лука, не позволяющую собеседнику расслабиться. – Хочу предложить тебе прогулку по вечернему Риму, – автомобиль с легкостью мухи и почти также бесшумно тронулся с места, лавируя между другими и выбираясь на магистраль, – барочному Риму. Холод неона в холодном барокко, что может быть нелепее. Разношерстная толпа ротозеев со всего света, – «Палио» вышел на полосу улицы Клементино и покатил в сторону площади Испании.

– Чем обязан? – повторил пассажир.

– Да ничем. Просто нужна твоя помощь в одном деликатном деле. Нужна твоя помощь, Саша, только и всего.

– Вы меня достали, Артур… Ты и твои друзья меня достали своей простотой, вас бы самих под это дело. Что будет, если я откажусь?

– Откуда мне знать, что будет? Я не знаю, что будет, даже если ты согласишься, я не оракул. Пути Господни неисповедимы.

– Только не у вас… Кто же теперь на очереди? Какой-нибудь еретик из продвинутых? Африканский магнат, не желающий платить десятины? Отрезать ему ухо и заставить сожрать сырым? Или мне переспать с его женой, жирной и потной обезьяной? Все это похоже на взбесившуюся инквизицию, Артур, ты не находишь? Все ваши методы.

– Толстую и потную обезьяну? В Африке нет магнатов, только бананы. Мне такое и в голову прийти не может. Просто надо найти одного дурика, который потерялся.

– Не тяни, мы не на допросе.

– Ты еще не дал согласия.

– Я сижу в твоей машине, тебе этого мало? Кстати, что за идиотская модель, похожая на блоху?

– На блоху? Ты ее когда-нибудь видел?

– Да, в Голливуде. Она приземистая и шустрая, а тут еще цвет…

– Что цвет?

– Подумалось, что так выглядит отварная блоха, откормленная генетической соей.

– Ну ты даешь! Это что, следствие иглы? Какой-то шизоидный бред.

– Суа квиква сунт вициа. У каждого свои тараканы… Так откуда твой дурик, где он затерялся? В бразильских болотах?

– Бери круче. Гораздо круче, хотя уже горячо. С трех раз угадаешь?

– Сто бакс.

– Сто бакс? Хм-м… А не жирно?

– Риск пополам, – Саша пожал плечами и снял шляпу, опустив ее на колени и перевернув.

– Логично, уговорил. Первый шар уже вынут.

– Плевать мне на шары, я тебя вычислил. Вот сюда положишь свой стольник, – Саша указал на шляпу, – прямо сейчас. У тебя есть стольник?

– Я не слышал ответа.

– Россия.

– Десятка… Браво, капитан! Ты, оказывается, в форме. За мной ужин, – вздохнул Артур.

– Стольник. А потом ужин, – Саша впервые за время разговора повернул голову в сторону водителя, и взгляд его черных цыганских глаз из-под ежика прически, не требующей ухода, Артуру не понравился. – И не доставай меня своими шарадами, приятель! Я хочу знать все прямо сейчас, здесь. Все как есть, без всяких там дуриков. А за ужином я буду думать, что с тобой делать.

– Без проблем… Илья Петрович Гуреев, так по паспорту. Год рождения – 1960, Тамбовская губерния. Семь лет назад был холост, теперь, возможно, обзавелся семьей. Вероятное местонахождение – средняя полоса России. Это все.

– Все? Какой скупой рыцарь! Что он натворил?

– Пока ничего, клапан держит. Но может сорваться.

– Семь лет не у дел, что он может слить? Пустой базар.

– Не скажи. В свое время он прошел чистку.

– Ого! Элитный мальчик. Слыхал я о ваших чистках, это же смерть. Человек без памяти – человек без души. Предлагаешь объездить все психушки? Зачем тебе живой труп?

– При нем осталось все, что было. Только ушло в подсознание, откуда может вернуться – при определенных обстоятельствах.

– Если узнает код.

– Назовем это так.

– Ясненько… Отчего же его не убрали, когда он так опасен? Пуля в затылок куда нравственней, чем то, что вы с ним сотворили.

– Полностью с тобой согласен.

– Согласен? Ты что же, держишь меня за киллера, святоша?

– За милостивого самарянина. Устрой его так, чтобы всем было хорошо, и душа несчастного воскресла и возрадовалась.

– На небесах…

– А это по вере.

– А по жизни, – уголок рта, скрытый от Артура, скривился и дернулся, – на сколько это тянет по жизни?

– Сколько скажешь, на столько и потянет. Но в пределах разумного.

– Народу русскому пределы не поставлены, пред ним сплошная жуть… Милостивый самарянин, говоришь? Широкий ты человек, Артик, добрый и веселый. Так и быть, устрою я твоего приятеля, в лучшем виде устрою, раз уж ты мне так доверяешь. Пока ничего не знаю. Познакомлюсь с парнем, скажу цену… А твоя блоха недурно скачет. Ты случайно эту тачку не для меня взял?

– Для тебя. Арктический вариант, заводится при сибирских морозах. Нешумный и мощный движок, хороший подъем, электрообогрев стекол. Можно использовать как в нежной Европе, так и за Полярным кругом.

– Это из рекламы.

– Ну да, в общем-то. За Полярным кругом я не был.

– Не переживай, скоро там будешь.

– С какой стати? Я люблю тепло.

– Там очень тепло! Я слышал, там находится ад, главные врата бездны, – Саша улыбнулся широко и мечтательно, как ребенок. – Они ждут тебя, приятель, ждут с нетерпением! Но я бы на твоем месте так не торопился.

– А я и не тороплюсь, – Артур притормозил, и «Палио» мягко причалил к пешеходной дорожке, подтверждая реноме от производителя. – Вот твоя сотка, Саня, – купюра, явившись в руке Артура, спланировала в ожидавшую ее шляпу. – Здесь неплохая пиццерия, пойдем подкрепимся.

– Пойдем, раз уж ты не торопишься. Выпьем хорошего вина. Пиццу я не употребляю, это свинячая хава.

– Выпьем хорошего вина, – миролюбиво согласился Артур.

***

– Помню ли я Петра Сергеевича? Что за вопрос, – конечно, помню. Его у нас полгорода, почитай, знало. Тридцать лет в школе, что вы хотите! Скучный предмет математика – интегралы, функции, – одна абстракция, для жизни только помеха, а человек был светлый, душевный. Умел нравиться людям, да, имел, так сказать, индивидуальный подход… Да что я вам говорю, – вы ведь тоже из его учеников, полагаю, или как?

В кабинете истории Милевской школы №2 белые крашеные стены отдавали голубизной. Увешанные портретами исторических лиц, суровых и значительных, картами с большими цветными стрелками великих походов алчных до чужих земель завоевателей, изображениями озлобленных неандертальцев с неподъемными каменными кувалдами и римских легионеров при полном вооружении, стены эти источали насилие, которое вовсе не казалось абстракцией, но навязывалось как способ существования, а то и благополучия в грешном мире. За каждым из пособий бурлили реки крови, и кабинет истории дышал не славой, но смертью. Радость жизни не ощущалась и в хозяине кабинета, старом учителе с обвисшим бульдожьим лицом в крупных морщинах, расслабленно уткнувшемся в стол и говорившем медленно, и устало.

– Нет, я не учился у Петра Сергеевича, – Илья оторвался от подоконника, опершись на который стоял в раздумье, прошел к учительскому столу и присел на первую парту. – Я был знаком с его сыном. Мы вместе служили в армии.

– А-а, солдатское братство… Понимаю, у мужчин это остается в памяти на всю жизнь. И что же, с тех пор не виделись?

– Да, так вышло. Когда шли на дембель, обменялись адресами, надеялись на скорую встречу…

– И не получилось, – старый педагог поправил очки на носу и прицелился взглядом в переносицу Ильи. – Все правильно, это жизнь. Человек предполагает, но судьба… она ведь индейка, капризна и своенравна, да, зачастую непредсказуема… Значит, вы хотите найти своего друга, сына Петра Сергеевича. Боюсь, тут я вам не помощник.

Петра Сергеевича я знал не один десяток лет, да, но так, чисто по службе, по месту работы. Знаете, учителя редко сходятся близко, так чтоб дружить. Гордый народ, гордый и одинокий, нервы не в порядке… Интеллигенты, одним словом, своего рода богема для таких городков как наш. А что есть богема? Рассадник сплетен, камень за пазухой… маски-шоу, как сейчас говорят. Все друг другу улыбаются, в долг, бывает, дают, но душа каждого, где она… За семью печатями!

Помню, конечно, и парнишку его, бойкий был, неглупый, немного избалованный и себе на уме – как все, собственно, дети школьных учителей, не без тайных амбиций, особенно если ребенок в семье единственный…

– Разве он был один у родителей? Мне кажется, Илья говорил, что у него младшая сестра, совсем маленькая. Нет?

– Сестра? Нет, молодой человек, никакой сестры у него не было. Простите, запамятовал ваше имя…

– Иван… Иван Ильич. Может, не родная сестра, я уж не помню, может, сводная. Это не столь важно.

– Нет, Иван Ильич, никакой сестры, смею вас заверить. Ни кровной, ни сводной. Разве что какая троюродная, из тех, что седьмая вода на киселе, да и та где-нибудь… в Сумгаите. Насколько мне известно, ни у Петра, ни у Натальи, его супруги, тоже не было сестер и братьев – такая уж планида, понимаете, ничего не поделаешь. Вы запамятовали, Илья был один у родителей. Такого рода информацию от нашей богемы не скрыть.

– Да, вероятно… С кем-нибудь спутал, столько времени прошло. А что говорит ваша богема о самом Илье, есть какие-нибудь наводки?

– Нет, только домыслы. Илья не вернулся из армии, а что там да как… Гроб не присылали. Может, завербовался куда, или с женой подфартило, под каблуком блаженствует.

– Он что же, совсем не давал о себе знать? Не звонил родителям, не писал им?

– Помилуйте, да кто сейчас пишет? Это в советскую власть писали письма во все инстанции, а сейчас все книги пишут. Графоманы переродились, вы не заметили? А что до звонков, так это дело совсем интимное, это вам в госбезопасность. Лет десять, почитай, как нет уж Петра Сергеевича, и супруга его убралась следом, кто что помнит? Поздновато вы спохватились, Иван Ильич, друга-то искать, время сглаживает и воспоминания, и чувства. Вы, может, в одном такси сидите, бок о бок с женщиной, которую когда-то любили, но сердца ваши молчат, глаза друг друга не видят. В одну реку, знаете, дважды не ступишь. Разве не так?

– Да все так, Георгий Николаевич, все так… Просто вот занесло в эти края, вспомнил молодость. Ну и решил навести справки, благо свободный денек выдался. Я ведь ни на что такое, вроде братской встречи со слезами на глазах, честно говоря, и не рассчитывал.

– О чем вы, помилуйте, какие оправдания… Это даже похвально, весьма с вашей стороны благородно помнить друга юности сквозь годы и лица. Вы ведь не вчера с ним расстались, не по пьяной лавочке. Это говорит о цельности вашей натуры. Благодаря вам, Иван Ильич, глядишь, и я кого помяну, поплачу над безвозвратным, да… Это хорошо. Вы меня другим озадачили, Иван Ильич… правда, я могу ошибиться…

– А что такое, Георгий Николаевич? Чем я вас так удивил?

– Даже и не знаю, стоит ли об этом. Оно и пустяк, вроде…

– Смелее, Георгий Николаевич, не стесняйтесь! Я непременно прислушаюсь к вашему замечанию, чтобы не попасть впросак в следующий раз.

– Да, может, оно того и стоит. Когда вы зашли сюда, – глаза историка снова сверлили переносицу Ильи, – в этот кабинет, то первым делом, как и положено, представились, кто вы, обозначив ваше имя. Я, конечно, тоже не могу похвастать крепкой памятью – возраст, знаете ли, уже не тот, – но показалось, что тогда вы отрекомендовались не Иваном Ильичем, как теперь, а как-то иначе… Егорычем, что ли, или Матвеичем…

– Не может быть! – Илья расцвел в радушной улыбке. – Вам показалось, Георгий Николаевич. Вы меня с кем-то спутали. Кто-то есть среди ваших знакомых с тем же именем, но другим отчеством.

– Вполне допускаю, молодой человек, вполне… Не можете же вы не помнить, как вас зовут. В самом деле… Простите меня, старика. Я становлюсь желчным и мнительным, слух вот подводит. Да и предмет, знаете ли, такой – сплошь имена. В каждом новом знакомом мерещатся призраки прошлого. Еще раз прошу прощения.

***

Платформа станции граничила с вокзалом, отползая от его фундамента. На часах было 5.45, это он хорошо запомнил. На чистую, не обремененную воспоминаниями голову, можно много чего намотать. Жесткий диск с сотней гигабайт, только что отформатированный, можно грузить по новой. Какую изволите системочку, господин Гуреев? Лучше бы что попроще, меньше будет сбоев.

Примерно так рассуждал он, сравнивая свою память с вычищенным «винчестером», хотя и не понимал, откуда у него знания о компьютерах, заморских игрушках, редких по тем временам в России, особенно под Тамбовом, откуда он, вроде бы, прибыл, и где, согласно паспорту, проторчал всю жизнь. Вновь разум пронзили сомнения относительно собственной личности, и вновь он их отбросил. Кто знает, что там, на его диске, было до форматирования, но еще не время искать потерянные файлы. Возможно, их вообще не следует искать, чтобы не зависнуть в прострации.

Радовало, что здание вокзальчика с числом 246 на фасаде, выложенным белым кирпичом, оказалось в столь ранний час открытым. Прежде чем войти внутрь, он остановился у окна здания и вгляделся в свое отражение, достаточно четкое для того, чтобы распознать в себе бородатого мужчину с нечесаной головой, весьма напоминающего того пуделя, что вклеен в паспорт. Увы, расчески в карманах отыскать не удалось и пришлось разгребать сноп волос рукой, растопырив пальцы как зубья граблей.

Вокзальчик располагал двумя рядами скамеек с гнутыми под знак доллара спинками, блоками по четыре места. На одной из скамеек расположилась пара, парень и девушка лет по восемнадцати, бросившие сонный взгляд в его сторону, едва скрипнула входная дверь. Похоже, он не произвел на них впечатления, поскольку уже в следующую секунду они расслабились, уронив головы друг на друга.

Добрая примета, решил он, его не замечают. Видят, но не замечают, стало быть, все в порядке, он не выглядит белой вороной. Возле окошечка кассы топталась пожилая женщина, вот она взяла билет, обернулась в его сторону. Никакого удивления в глазах, никакой тревоги. Он в норме, это ясно.

В расписании поездов, кои можно было пересчитать по пальцам руки, значился ежедневный пригородный дизель, обещавший проследовать уже через двадцать минут с остановкой. Междугородних дальних поездов в расписании не значилось, и понять, как он оказался на путях среди ночи, хотя бы предположить нечто, возможным не представлялось. Что ж, на этом тоже лучше не зацикливаться, пока голова не превратилась в накаченный воздухом мяч, который пинают по полю из угла в угол.

Тачаево – Мехзавод, до конечного пункта полчаса езды. Пожалуй, у него все еще нет выбора. Оставаться на промежуточной станции, где он попадет в центр внимания жадных до новостей аборигенов, как только задаст первый вопрос какой-нибудь милой старушке, не имело смысла. Надо надеяться, что этот Мехзавод, до которого ходит дизель, окажется посолиднее 246 километра. Он взглянул еще раз на часы и вышел обратно на платформу.

Денег на билет у него не было, только валюта, но ведь и ехать всего ничего, как-нибудь выкрутится. Поезд, похоже, рабочий, пущенный ради тех, кто спешит поутру на службу, а в таких редко встречаются ревизоры, нет навара. Вот ведь память, все-то он помнит, даже про каких-то ревизоров в рабочих поездах, а кто он и откуда – без малейшего проблеска, как отрезало!

Пока он размышлял, показался дизель. Поезд неспешно подтащил к платформе три вагона, выпустил одного и забрал с собой четырех пассажиров. Через обещанные полчаса, миновав еще три платформы и немереные гектары лесных угодий, синеющие в восходящем солнце сосны и ели, поезд подошел к конечной станции, где выпустил всех до единого, работяг и бездельников, болтавшихся в его жестких вагонах.

***

К восьми утра того же дня, когда Илья, избороздив поселок, в котором оказался, вдоль и поперек, со двора дома, стоявшего на отшибе Мехзавода, возле самого леса, вышел невысокого роста лысый мужчина плотного телосложения и неопределенного – от тридцати пяти до шестидесяти – возраста, одетый в белую свободную футболку и спортивные брюки с шелковыми лампасами. Он вышел, щурясь на солнце и без того узкими восточными глазами, сжатыми в припухших веках до двух симметричных черных щелей, как в игровом автомате, неспешно огляделся и присел на лежавшем вдоль забора толстом бревне, утонувшем в траве и служившем, вероятнее всего, в качестве лавки для расслабления от трудов праведных и осознания текущего в суете времени. Такое уж он производил впечатление, этот мужчина, устроившийся на бревне в безмятежной позе, с обвисшими у подтянутых к плечам колен руками, едва уловимой на круглом лице тонкой улыбкой и крупной, напоминающей по форме тюбетейку, лысиной в полчерепа, исключая виски и затылок, смоляной подковой опоясавшие голову. Таким увидел его Илья.

Все, дальше идти ему некуда, разве по второму кругу, но Илье уже невмоготу было изображать озабоченного делами типа, вышагивающего по улицам поселка с умным видом. Ничего занятного на Мехзаводе он не обнаружил, все вокруг смотрелось обыденно и скучно. Асфальт под слоем пыли, песчаная почва пешеходных дорожек, облупившиеся в краске заводские корпуса с прижатыми к ним длинными, в четыре подъезда, пятиэтажками, и частый собачий лай за неоправданно высокими заборами частных домов, – это все, чем позабавил его поселок.

Люди, встречавшиеся на улицах, явно спешили на работу, от которой не ждали многого, настолько уныло собранными выглядели их лица. Это лицо, зависшее над бревном у забора, на самом краю поселка, смотрелось иначе. Почему бы его владельцу не стать первым человеком, с которым он, новоявленный Илья Гуреев, перебросится парой-тройкой общих фраз? Совсем без общения ему не обойтись, если он хочет понять хотя бы то, что тут, где находится.

Приостановившись, Илья замялся на условном пятачке, в некоторой растерянности поглядывая на сосны, заслонившие горизонт по ходу его движения, словно недоумевая, как это, собравшись по ягоды, он так сплоховал, что оставил дома корзинку. Человек на бревне поднял голову и растянул губы в улыбке, жестом приглашая Илью разделить с ним свою усталость.

– Не ищи слов с дороги, – голос у лысого оказался молодым и приятным, не без лукавинки, с поправкой на акцент японского дипломата, который никого не хочет обидеть. – Просто подойди и присядь.

Илья счел приглашение радушным и не стал раздумывать. Именно это он и хотел сделать, подойти к бревну и пристроиться на другом его конце, вот так же расслабить тело в мышцах, молча откинувшись спиной к забору и, может быть, на минуту-другую прикрыть веки, дав покой глазам, не находящим вокруг отрадных для сердца картин.

– Расслабься, в думах своих расслабься, – узкоглазый хитрец говорил так, словно утешал самого себя, любимого, глядя в никуда и созерцая нечто, – отойди от них и закрой глаза. Все у тебя хорошо, ты жив. Закрой глаза, чтобы отпустить мышцы, пусть и они отдыхают. Закрой их и порадуйся тому, что вокруг тебя, тому, что ты сегодня уже видел. Лес, необъятный лес в высоких соснах. Небо, синее бездонное небо в легких облаках, и солнце. Над тобой светит солнце. Оно такое же, какое надо всеми. Ты один из всех, но ты не одинок. Нет, ты не одинок, ты с Богом! Ты с Богом, ты человек и живешь на земле, чего же тебе еще? Что тебе надо знать? Над тобой светит солнце, потому что ты жив, под тобой твердая почва в мягкой зелени трав, а вокруг поют птицы. Ты здоров и полон сил, чего же тебе еще, можно ли желать большего? – Абориген тихо вздохнул и медленно, с шумом ветра в кронах сосен выпустил воздух из легких, сладко и долго, по-кошачьи, потянувшись в суставах.

– Сегодня хороший день, – твердо произнес он. – Нам с тобой повезло, парень, сегодня хороший день!

– Пожалуй, – согласился Илья, встречая раскрывшимися заново глазами повеселевшее небо. – Только немного странный.

– Странный от слова странник. Все мы в этой жизни странники, приходим и уходим. И ничего странного, необычного в этом не видим. Скорее наоборот, хоть это и вправду чудо, – и без паузы, буднично и естественно, как старому другу, странник предложил страннику выпить чаю. – Чай пить будешь? Говори просто, что пришло в голову. Первым что пришло, без раздумий. Ты не в бане, никто тебя тут парить не будет. Вопрос легкий, ответ на него еще легче, в одно слово. Можешь так?

– Могу, вроде…

– Конечно, можешь. Не все могут, далеко не все, но ты можешь, я знаю. Ты живой, тебя солнце радует. Смотри, какое солнце, оно тоже живое! Чай пить будешь?

– Буду!

– Ответ мужа! – ладонь аборигена с силой пришлепнула бревно, войдя в него, как в смолу, слившись со старым деревом – Думаешь, я тоже странный, как твой день? Правильно думаешь, чай полезный напиток. А меня зовут Китайцем. Догадываешься почему, правильно? – Лицо, обращенное к Илье, характерно сощурилось, исключая трактовки. – И еще я пью чай без сахара, зеленый и горький. Чтобы правда в меня шла как есть, в сахаре не слипалась. Сладкой правды ведь не бывает, верно? – Китаец оторвал руку от бревна, и Илье почудилось, что трехметровый огрыз ствола мертвой сосны в обхват толщиной, вросший на четверть в землю, шатнулся за этой рукой, судорожно вздрогнул под ним, как человек, попавший под разряд электрического тока. – Пойдем в дом, пока нас не поняли.

Илья поднялся синхронно с Китайцем и, покосившись на бревнышко, прошел следом за ним в калитку грубого забора, прятавшего до окон невысокий старый дом, утопавший по сторонам от крыльца в каком-то вьющемся светло-зеленом кустарнике, похожем на лиану, с жесткими плотными листьями в мелких, как у ножовки, зубцах. Розоватые цветки, разбросанные по лиане в ее переплетенных в косы побегах, источали неясный приятный аромат.

– Лимонник, – кивнул на кустарник хозяин, – чистый природный стимулятор. Улучшает зрение, повышает работоспособность. Много что делает, но много нельзя. Эликсир жизни, что ты хочешь… Сорви листочек, съешь.

– И что будет?

– Хуже не будет.

– А лучше?

– Тоже вряд ли. Но это сейчас, потом в кровь войдет. Будешь кушать часто, жить станет веселей. Сок, настоечка – самое то, лучшее средство от печали. Я тебя научу, если захочешь. Проходи, не стесняйся…

В доме Китайца оказалась единственная комната в голых с трех сторон бревнах из темного дерева, вычищенных до блеска и проложенных меж собой аккуратно подбитой льняной паклей. Четвертую сторону этого бокса скрывала желтая ширма – с потолка до пола, от стены до стены, – сшитая из кусков плотной материи. В одном из бревенчатых углов красовался шкаф неописуемых цвета и конфигурации, явно ручной работы под старину, подобранный, должно быть, кем-то в конфискационном магазине налоговой полиции, где отыщется и не такое. Посреди длинной стены, от окна до окна, занавешенных цветными узорными тряпочками в символических разводах арабской вязи на две трети от подоконников, стояла застеленная темно-серым пледом деревянная кровать, угловатая и простая по форме, которой было далеко до эстетических причуд шкафа. У круглого стола, занимавшего почетное место посреди дома, были три ножки, образующие равносторонний треугольник. На столе стоял внушительных размеров фарфоровый чайник, расписанный невнятно и замысловато, и два бокала ему под стать, тоже фарфоровые и в орнаментах. Поодаль – два канцелярских стула на трубчатой железной основе, один из которых гостеприимный Китаец тут же схватил и приставил к столу, мягким жестом предлагая его Илье.

Илья послушно присел, между тем странный абориген ловко наполнил бокалы содержимым двухлитрового гиганта, легкой бабочкой вспорхнувшего над столом.

– Хороший чай, – заверил он, – холодный, – и подтащил к столу второй стул. – Пей и радуйся жизни.

Напиток оказался не просто холодным, а очень холодным, чуть ли не ледяным. Илья отхлебнул из бокала – полынь полынью.

– Не нравится? – Китаец сочувственно смотрел на него, заметив первичную реакцию. – Говори как есть, я не обижусь.

– Не нравится, – признался Илья, с сомнением поглядывая на хозяина дома, лицо которого выражало безмятежность.

– А ты все равно пей, он полезный. Печень чистит, душу лечит. У тебя душа не болит?

– Есть немного.

– Это хорошо. Черствая душа не болит, мертвая, а живая должна болеть. Все пройдет, пей и радуйся жизни.

– Я пью.

– Мало пить, надо радоваться. Делай как я, – Китаец просмаковал глоток своей горечи и сомлел в удовольствии, будто похмельный пьяница со второй стопки. – Редкая вещь, если пить с умом. Силу дает! Больше не буду говорить, твоя очередь. Теперь ты говори, я стану слушать. Хочешь, сам за тебя скажу, если тебе трудно.

– Не стоит. Я скажу тебе мало, но это все, что я знаю.

– Хорошо.

– Думаю, ты не удивишься.

– Как скажешь.

– Но сначала ответь мне на один вопрос, странный вопрос.

– У странников все вопросы странные, – развел руками абориген, – других нет!

– Верно… Тогда так: почему ты позвал меня – там, на улице, – зачем пригласил к себе? Я что, похож на тебя?

– Не знаю, зачем. Все мы похожи друг на друга и все разные. Но ты хотел спросить о другом… Эти зачем и почему тебе без разницы. Этот вопрос совсем не странный, он слишком логичен. Задай тот, который хотел. Или хорошо помолчи, я услышу.

– Слушай, – сдался Илья. – Раз такой шустрый, то слушай. Ты сможешь мне помочь?

– Я – нет. Но Тот, кто тебя слышит, поможет тебе. Молчи громче!

### Глава IV

Вот он и молчал, семь лет кряду молчал без проблеска опознания себя как Ильи Гуреева. С того самого момента, как познакомился с собой через паспорт, обнаруженный в кармане, когда пришел в сознание под откосом железнодорожной ветки, приведшей его в незнакомый пыльный поселок, где он и обосновался, постепенно ориентируясь во времени и собственной личности. За это время выяснилось и много, и мало. Навыки рук и мозга, умение общаться с себе подобными – все это, бесспорно, принадлежало ему и раньше, когда он был где-то еще, а может и кем-то еще, другим человеком, носящим иное имя и не подозревающим ни о каком Милево из-под Тамбова.

Почему он был так напуган этим Милево, когда очнулся, словно натворил там невесть чего и сбежал? На всякий случай он был осторожен и теперь, хотя за минувшие годы первобытный ужас сменился страхом, потом и страх отступил, стушевался под натиском новых событий и обстоятельств, превратившись в тайный постыдный грех, о котором просто не хотелось думать, и который был забыт в силу инстинкта самосохранения. Порой его захлестывало темным ужасом неведомого прошлого, куда по-прежнему не было доступа, и тогда что только не лезло в голову, каких только безумных предположений он, дитя безумного века, не делал, представляя себя то маньяком, отравившем своих родителей, чтобы завладеть домом, а потом, после удачной пластической операции, скрывающимся от правосудия за второй своей личиной, то сбежавшим из дурки олигофреном, укравшим чужой паспорт и возомнившим себя новым фраером, свеженьким и здоровым.

Он берег разум, лелеял свою психику, устоявшуюся в эти семь лет, умявшуюся новой, достаточно благополучной семейной жизнью, почти смирился с собой, но теперь душу снова замутило. Эта сестра, красавица Кира из Италии, возникшая столь нелепо, надеждой и ужасом одновременно, нарушила ритм его сердца. В дом Гуреевых, на который указала ему Марина, он так и не смог заставить себя пойти, опасаясь призраков прошлого, ждущих его там, способных не столько прояснить память, сколько сдвинуть его сознание, теперь уже напрочь сдвинуть и сделать подлинным идиотом. Оказывается, страх не ушел совсем, просто жил в нем поскромнее, чем прежде, окопавшись до поры где-то в подсознании. Он не хотел его выпускать оттуда, искренне надеясь, что Гуреевы умерли своей смертью, а к проданному дому – если только он продан, а не заброшен – Илья Гуреев, обосновавшийся на Мехзаводе, не имеет никакого отношения.

Деньги, которые были при нем в ту ночь, не столь велики, чтобы их нельзя было заработать иным, более благородным и простым, чем убийство двух стариков, способом. Пошли же они, эти деньги, едва взялся он за инструмент резчика? Пошли. Вот и компьютер он помнил, не боялся, как боятся его потребители, привыкшие к переключению каналов на телеприемнике, знал, с какой стороны к нему подойти, хотя «железо» в их доме появилось всего-то с год, когда потребовалось Дашке для школы. Мастер для настройки и прочих хитростей им не потребовался, правда, все эти «хитрости» на поверку оказались погремушками для младенцев, но все же, все же конструктор из микросхем не представлял для него ребуса и при этом не требовал специальной литературы. Он чувствовал, что уже знаком с «железом», а вот чтобы он был знаком с той же Мариной или стариками Гуреевыми… Нет, здесь память абсолютно блокировалась, и снимать этот блок, не ведая общей схемы, он не хотел. Вот разве что с помощью Киры, которая сама лезет в его жизнь и которой, похоже, уже не избежать…

***

Мороз крепчал, лютуя напоследок, у финиша календарной зимы, и корреспондент, явившийся на рандеву с Ильей, одет был не по сезону: легкая воздушная курточка белого цвета и белая шапочка, красный шарф плюс джинсы в полусапожках. Она выплыла из бежевой «Волги» последней модели с фирменным логотипом «Экстрим ТВ» по обоим бортам, очаровательно улыбнулась и смело прошла в калитку ворот дома.

Лена занималась Иваном Ильчом, воркующим за дверцей в детскую комнату, Даша была еще в школе, и разговор, можно сказать, пошел конфиденциально, хотя и с оглядкой на имеющие уши стены. Прибывшая девица отрекомендовалась Светланой, редактором программы «Ищу тебя» по предработе. Ее задача заключалась в том, чтобы заочно ознакомить героев будущей передачи друг с другом и составить отчет о своих впечатлениях, на основе которых потом разрабатывался сценарий выпуска программы с их участием. Без таких предварительных встреч не обойтись, если не хочешь превратить шоу в Нижегородскую ярмарку и надеешься укрепить рейтинг, чтобы продолжить дело.

– А теперь, Илья Петрович, – девица улыбалась стильно, многообещающе, как в рекламах сотовой связи и пива, которых Илья практически не видел, а потому слегка напрягся, – теперь давайте посмотрим с вами фотографии. Для начала – ваши детские снимки, где вы с мамой, с папой…

– Я – с мамой и папой? К сожалению, у меня такие снимки не сохранились. Семейный альбом приказал долго жить.

– Жаль… Если честно, то я немного удивлена, – гостья говорила с Ильей, как с ребенком. – У вас что же, нет ни одной фотографии родителей?

– Только с памятника.

– Как – с памятника?

– Ну, те, которые на кладбищенской плите. Копии…

– Вы хотите сказать, с которых было сделано изображение на памятник ваших родителей? А какого они там возраста, уже старенькие?

– Да как вам сказать… Не молоденькие.

– Понятно… Но это не беда, это поправимо, – призывная улыбка Светланы ушла из глаз и теперь сострадала. – В таком случае у меня для вас даже сюрприз. Я привезла среди прочих и ваши снимки, где вы с мамой, с отцом, когда вам шестнадцать лет. Надеюсь, вам будет приятно увидеть себя шестнадцатилетнего вместе с родителями, быть может, это позволит вам… поможет вам что-то вспомнить из того времени.

– Вы что же, полагаете, что я ничего из того времени не помню?

– Нет, что вы, откуда мне знать, помните вы что или нет! Просто Кира поставила меня в известность – в некоторую известность, заметьте, я не в курсе подробностей – относительно вашей болезни, и я…

– Какой болезни?

– Какой болезни, это я так сказала? – Светлана выразила удивление, округлив пухлый рот и накрашенные глаза в три заманчивых кружка. – Никакой болезни, я оговорилась. Кира говорила мне о ваших проблемах с памятью, которые были в прошлом, но вот я говорю с вами и вижу, что болезнь отступила, у вас все в порядке. Выглядите вы очень даже ничего, вполне пристойно, с вами можно общаться…

– Хотите сказать, что ожидали увидеть психопата в смирительной рубашке? Рады, что я не пускаю слюну себе на грудь и не рву на голове волосы?

– Зачем же так, Илья Петрович! Вы производите впечатление…

– Это я на своей голове не рву волосы. До первого глюка.

Светлана засмеялась, надсадно и чересчур громко, но, похоже, услышала себя и вовремя остановилась. Выражение лица Ильи, холодно спокойное и недвижное, как у статуи, мешало ей раскрепоститься и почувствовать собеседника, разговорив его как своего клиента. Она считала себя психологом, умеющим оказывать на людей влияние, способным добиться их расположения в целях решения производственных, а также иных задач, возникавших по ходу производственных. По крайней мере внешность и ее молодость давали ей такое основание, не оставались незамеченными, особенно мужчинами в возрасте, представитель которых сейчас сидел рядом с ней и раздевал ее взглядом до кишок, до мозга костей. Так глубоко открываться она не любила.

– Какие глюки, Илья Петрович, я приехала по делу. Что меня действительно радует, так это наличие у вас чувства юмора. К сожалению, я ограничена во времени. Давайте посмотрим фотографии.

– Зачем? – Илья смотрел на нее не моргая, с безразличием патологоанатома выворачивая Светлану наизнанку и встряхивая перед глазами, как старую ненужную тряпку, которую самое время выбросить. – Вопрос, конечно, риторический, но ведь говорят же люди о погоде. Ладно, не будем придираться к словам, каждый может оговориться. Выкладывайте, что вы там привезли.

На снимках, которые Светлана разложила прямо на тахте, где они расположились, были отпечатаны четыре лица в разных сочетаниях между собой. Худощавый высокий мужчина в костюме, полнеющая женщина в строгом платье по моде семидесятых годов, обещанный шестнадцатилетний парень, напяливший на себя бесформенный свитер, и пухленькая девочка при бантике лет трех-четырех от роду. Мужчина и женщина вместе с парнем, парень один и с женщиной, все это на фоне каких-то цветущих кустов и неотождествленной акватории на заднем плане. На двух других фотографиях – там, где общий фон меняется с лона природы на пейзаж мегаполиса – девочка с мужчиной и женщиной, одетыми в том же стиле, как и в вариантах, где они с парнем. Все четыре лица на пяти снимках не без печати интеллекта, но не более того.

Илья понимал, что ему демонстрируют. Девочка – это Кира, у парня с ней общие родители, – отсюда все представленные комбинации. А сама история такова, что берет за душу. Трагедия в том, что брат был разлучен с сестрой по воле родителей, но уже по собственному произволу, от холодного сердца и черствой души, даже не знал о том, что сестра у него есть. Или по болезни?

– Говорите, она родилась в Италии?

– Да, ваша мама на шестом месяце беременности отправилась в Италию. Это была чисто туристическая поездка, трехдневка, из тех, что галопом по Европам, вы понимаете. Конечно, она сильно рисковала, но ее или уговорили, или хотела очень, надеялась, что все обойдется.

– Она поехала туда одна, без отца?

– Разумеется, одна, это ж Италия! В конце семидесятых подобная путевка, в капстрану, шла на вес золота, для провинциала мечта несбыточная… По ней было не очень заметно, что она в положении, иначе ее не посадили бы в самолет. Возможно, ей удалось взять справку, что с ней все в порядке. Так или иначе, она села в самолет и приземлилась в Риме, откуда на следующий уже день выехала экскурсионным автобусом в составе своей группы в Милан. Раз выехала, значит, чувствовала себя неплохо. Но этот автобус оказался для нее роковым, для нее и для всей вашей семьи. Прямо с него она попала в больницу.

– Не помешаю? – из детской приоткрылась дверь и в полку беседующих прибыло. – Хотела не показываться, но мне так и так все слышно.

– Так и так, значится, – скучно повторил Илья. – Это Лена, моя жена. А это, Ленушка, Светлана, собкор от Торопа. Ты ее уже видела, когда она входила во двор.

Женщины любезно кивнули друг другу, не двигаясь с места. Обе они были на своих законных местах, а потому двигаться без крайней нужды не собирались.

– Я невольный свидетель вашего разговора, вы уж извините. Сижу там и чувствую себя неловко. Выходит, я как бы подслушиваю. Предлагаю на выбор: или я ухожу из дома, или сижу тут с вами. В любом случае я не в обиде.

– Оставайтесь, конечно, – в голосе Светланы слышалось облегчение: можно менять тактику и прекратить напрасно обнажать зубы. – Я догадывалась, что Илья Петрович дома не один. Это даже к лучшему. Думаю, вдвоем вы разберетесь быстрее. Вы слышали, Лена, о чем я говорила перед тем, как вы вошли?

– Да, как я поняла, вы подошли в вашем рассказе к завязке вашей истории.

– Не моей, вашей. Истории семьи вашего мужа, а значит и вашей. В какой-то мере.

– В какой-то – да. Пока в неопределенной. Спасибо, что позволили мне остаться. Вы говорили о роковом автобусе. Мама Ильи села в экскурсионный автобус, который отбыл из Рима в Милан, но в дороге с ней что-то случилось. Мне подумалось, что самое время выйти из укрытия, напомнив о себе. Я укладывала ребенка спать, Ванечке второй годик.

– Конечно, конечно, я понимаю… Извините, что я не совсем вовремя, но это не моя прихоть, это работа. Да, автобус оказался роковым… Прямо с него маму Ильи Петровича, Наталью Семеновну, внезапно почувствовавшую себя плохо, сняли и доставили в отделение скорой помощи в предместьях Дуомо. Это бесплатная поликлиника рядом с Миланом и туда везут всех, у кого нет денег. Возможно…

– Простите, Светлана, а можно опустить эти туристические подробности? – прервал Илья, шумно втянув в себя воздух. – Все эти Дуомо, возможно… Мы же не адвокаты. Хотите, я закончу рассказ за вас?

– Что ж, попробуйте… Я только хотела придать своему рассказу большую достоверность.

– Достоверность – это то, что не вызывает сомнений. Аксиома, константа. Ее нельзя прибавлять или вычитать, здесь другая арифметика, – он покосился на Светлану. – Вам кажется, что я не очень вежлив?

– Нет, отчего же, хотя вежливость, если на то пошло, тоже величина постоянная. Как и терпение.

– Да вы зубр, Светлана! Два один в вашу пользу.

– Можно вмешаться? – Лена приподняла правую руку, прося слова. – Стороннему человеку?.. Благодарю вас! У меня отчего-то складывается впечатление, что вас обоих мало интересует тема, суть вопроса, ради которого вы встретились. Или это репетиция вашего шоу?

– Мы никак не решим, кто из нас продолжит рассказ, – объяснила Светлана.

– А что тут продолжать? – Илья пожал плечами. – Мама попала в больницу на сохранение и вместо трех дней провела в Италии три месяца. Существовала опасность потери плода, и благородные миланцы предложили ей доносить ребенка под их присмотром, уладив необходимые формальности через наше посольство. Через три месяца она разрешилась девочкой, а вот почему эта девочка осталась в Италии, нам скажет Светлана. Я прав?

– Ну, в общем и целом… Только вместо трех месяцев был один с хвостиком, Кира родилась семимесячной и очень слабой.

– И тогда врачи настояли на том, чтобы оставить девочку на стационаре, а мама отправилась домой, на родину. Так?

– Так. Она уехала в Союз, потому что не получилось продлить визу, а забрать с собой ребенка не представлялось возможным. Ваша мама собиралась вернуться за дочкой, как только эта возможность представится. Она плохо разбиралась в политике и не могла даже в мыслях допустить, что ей не позволят вернуться. В этом же ее убеждали врачи.

– Они были итальянцами и тоже ничего не понимали в политике.

– Кто знает, кто знает… С новой визой в Союзе тянули, проверяя и перепроверяя Наталью Семеновну и ее мужа, а также всех родственников до седьмого колена. Конечно, что-то там откопали… Например, секретный НИИ, в котором трудился старшим лаборантом двоюродный племянник вашего отца.

– И это послужило формальной причиной отказа в визе.

– Сложно сказать… Мы тоже копали, но не так глубоко. В этом не было нужды, Кира предоставила нам все необходимые документы.

– А эти документы вы проверяли?

– Они подлинные, можете не сомневаться. Честно говоря, я вообще не очень хорошо вас понимаю, Илья Петрович… Такое событие, у вас нашлась родная сестра, о существовании которой вы и не подозревали! От всей этой истории сердце просто разрывается. Любой другой на вашем месте плакал бы от счастья, а вы…

– Что я? Предлагаете мне инфаркт? Я тоже по-своему переживаю, но мое сердце давайте оставим в покое. Можете считать меня монстром, но пока я не разберусь со всем этим по уму, не ждите сильных эмоций. Под стол валиться не буду. Вот познакомлюсь с сестрой и припаду к вам на грудь в слезах благодарности.

– Зачем же ко мне…

– Илья!

– Что, Леночка?

– Нельзя же так, в самом деле! Возьми себя в руки. Светлана, почему вы опять отвлекаетесь? Мама Ильи, она что, так и не попала в Италию, ее не выпустили?

– Нет, она была там дважды. Первый раз спустя год, когда малышка уже научилась говорить «чао». Так ее приветствовал в больнице наблюдающий за ней доктор, который привязался к ней, как к родной, а позже и удочерил ее…

– Но почему, как так можно? – в голосе Лены слышалось негодование. – У ребенка были живы отец и мать!

– Да, но этот ребенок родился в Милане и получил итальянское гражданство…

– Это что, у них такие законы? Если бы я родилась в Италии – вот так, проездом, – то тоже стала бы итальянкой?

– Я не знаю их законов, – слегка смутившись, призналась Светлана, – но я знаю, что у доктора, которому понравилась малышка, были связи и деньги. А тот, у кого есть связи и деньги, привык прибирать к рукам все, что ему нравится.

– Безумие какое-то… Представляю, что чувствовала при этом мать.

– Ей сказали, что у ребенка страшная болезнь, которую можно вылечить только у них, в развитой капиталистической стране. Девочка как будто страдала аутизмом и жила в своем мире, в котором не было места никому, в том числе родной матери.

– Это что-то психическое, да? – Илья заинтересованно поднял брови. – Девочка была душевнобольной?

– Подозреваю, не более всех нас. Но это только предположение.

– Ну, если не более… – усмехнулся Илья. – И что же, матери запретили с ней встречаться?

– Нет, не запретили. Просто у нее не было такой возможности. Того, чем обладал доктор, у нее не было, и жила она совсем в другой стране. Она готова была остаться сиделкой при дочери, но ей отказали и в этом. Вежливо и красиво отказали, благо предлогов для такого отказа можно найти сколько угодно. С другой стороны, ей предложили помощь, существенную и действенную помощь в лечении дочери. Представьте себе, что вашему ребенку грозит паралич, и помочь ему может только длительный карантин в строгой изоляции. Сколько продлится такой карантин, неизвестно, но это единственный способ для него выжить, другого нет! Что должна делать мать в такой ситуации, как ей поступить? Как бы вы поступили, Лена?

– А видеть дочь ей не препятствовали…

– Формально ей ни в чем не препятствовали, я уже говорила, но выбор пришлось делать исходя из сложившихся обстоятельств.

– Она согласилась, да? На удочерение этим доктором своей девочки?

– Об этом она еще ничего не знала. Речь шла о лечении ребенка.

– Вероятно, я поступила бы так же, как она… Оставила бы девочку в больнице.

– Вот видите! А что бы вы стали делать дальше?

– Ну, я не знаю… плакать, наверное. Искать спонсоров, благотворителей, чтобы уехать в Италию.

– Не было тогда никаких спонсоров и благотворителей. Все блага творила коммунистическая партия, а мама Ильи даже не состояла в ней. Как, впрочем, и папа, что не могло не настораживать соответствующие органы.

– Что, потенциальные диссиденты? – подал голос Илья, думавший, казалось, о чем-то своем.

– Вроде того.

– Вы говорили, – заметила Лена, – что только дважды она посетила Италию и видела свою дочь. Когда же это случилось во второй раз, и что ей сказали?

– Да, ей довелось увидеть свою дочь еще только раз. Это случилось спустя девять лет, когда девочка уже все понимала. Она называла своим отцом господина Домани, дона Франческо Домани, теперь уже владельца собственной клиники под Миланом и одного из соучредителей крупной фармацевтической кампании. При этом знала, что она – его приемная дочь, дон Франческо не скрывал ничего из того, чем не мог управлять. Матерью называть ей было некого – господин Домани в те времена слишком часто менял жен. Наталья Семеновна пробыла там с неделю. Кира знакомила ее с городом, ставшим ей родным.

– Простите, а имя, – перебила Лена, – имя девочке дала Наталья Семеновна?

– Да, имя от матери. Все остальное дал ей бывший акушер, кстати, классный специалист своего дела.

– А почему кстати? – вставил Илья новую шпильку.

– А потому, что люди имеют привычку размножаться. Будь он неудачником и плохим профессионалом, с такой профессией долго не протянуть – быстро потеряешь всех покровителей и останешься голым.

– И что было потом, откуда взялись документы, подтверждающие происхождение Киры?

– Как откуда? Илья Петрович, вы меня слушаете? Не было никакой тайны, с самого начала от девочки ничего не скрывали! Кира училась говорить по-русски почти сразу же, как освоила азы итальянского. Она переписывалась с матерью, возможно, звонила ей, даже говорила со своим настоящим отцом. И родители, ваши, Илья Петрович, родители, жили надеждой на встречу с дочкой в России, на своей земле, потому что господин Домани твердо обещал им привезти к ним девочку, как только та закончит школу. Но ваши родители так и не дождались, когда их дети переступят порог родного дома…

– Намекаете на меня?

– А что мне намекать?

– То, что после армии я не поехал в родительский дом, а пустился в странствия? Да так и не нашел за двадцать лет времени, чтобы навестить отца и мать?

– Не поехали после армии в родительский дом? Это не совсем так, Илья Петрович. Взгляните на свой паспорт, где вы были прописаны до того, как объявились здесь. Разве не у родителей? Почему не предположить, что вы встречались с ними, только не вы навещали их, а они вас… Впрочем, это уже из другого шоу.

***

Напоив Светлану чаем, единственным из напитков, в которых он мог разбираться, Илья проводил ее до машины. Очаровательная редакторша сверкнула-таки напоследок ослепительными зубами и даже слегка, не без манерности, присела, протягивая ему руку на прощание.

– До встречи в Москве, Илья Петрович? Не забудьте созвониться с Кирой, если захотите встретиться с ней помимо студии, хотя лучше бы этого избежать. Она планировала подъехать к нам в первых числах апреля, на это время у нас намечен эфир. Не торопите ее и не задерживайте. Несмотря на молодость, она крайне занятой человек, поверьте мне.

– Я верю вам. Верю, как самому себе.

– А самому себе вы не верите. Очень приятно.

– Может, все-таки на посошок? Что ж это за журналист, который не употребляет?

– Думаете, разговорюсь? – Светлана открыла заднюю дверцу «Волги», обозначив свою решимость. – Нет, Илья Петрович, я связана обязательствами. Я и так уже сказала вам больше, чем того требовали обстоятельства. У меня, извините, контракт, при всех моих к вам симпатиях. Кира вам все объяснит при встрече. До встречи в Москве!

– Добро… Семь футов тебе под киль, – глухо проворчал Илья, когда дверца уже захлопнулась и заработал мотор. – А мне мачтой по палубе.

***

Китаец, как всегда, улыбался, или губы у него так смыкались, от рождения, в мечтательную созерцательность, что ли, Иванушки дурачка, – как будто знает, подлец, некую хитрую тайну, с которой жить ему легко и приятно, а щука из проруби у него на побегушках…

– Что это ты мне принес, никак идола?

Илья выложил перед ним на стол с неизменным цветастым чайнищем фигурку человечка, грубовато вырезанного из мягкой липы. Деревянный мужичок в два вершка ростом стоял в широких штанах на полусогнутых, приоткрыв рот и разводя от узких плеч руки. Ладони он выставил вперед, на всеобщее обозрение, а вот что хотел этим сказать… Похоже, нечего было ему сказать, этому липовому парню с отвисшей челюстью.

– Подарок. Автопортрет большого художника.

– А-а, вот оно что… То-то я смотрю, рожа знакомая, – ласково огладил мужичонку Китаец. – Спасибо. И что же он хочет, этот художник?

– Не знаю. Жрать, наверное, что ж еще… Я сегодня Кире звонил.

– Да, да… Голос красивый?

– Ничего… Она меня в гости приглашает. В Милан.

– Да, в Милан… Там тепло, хорошо. Архитектура, музеи. Художнику должно быть там интересно. Если, конечно, он большой художник. А кто у тебя она-то, Кира эта?

– Искусствовед, специалист по раннему Возрождению. Брунеллески, Донателло, Мазаччо. Так говорит.

– Хорошо, специалист по большим художникам! Видишь, как все хорошо. Встретишься с ней, сделаешь новый автопортрет. Принесешь опять сюда, выставишь. Сравним, какой лучше.

– Знаешь, я когда приехал из Милева, то был почти уверен, что ношу чужое имя. Да, жил там Илья Гуреев, его помнят, но это не я. Я – самозванец, укравший имя другого человека. Его имя, его происхождение… Может быть, его судьбу.

– Судьбу нельзя украсть, это Божий суд. Как украдешь то, что принадлежит только Богу? Судьба – это не будущее, это твое прошлое, но ты ее все равно не знаешь. Какой она будет, когда все кончится? Состоялся ты, оправдал себя, нет, откуда тебе знать? А имя – да, это серьезно, но там, наверху, не ошибаются. Им там без разницы, как тебя здесь зовут. Кто что здесь знает? Меня вот Китайцем кличут. Я что, китаец?

– Похож…

– Похож… Ты вот на артиста похож, видел я одного такого. Но ты ж не он! Хочешь, буду тебя Артистом звать? Не хочешь… Говоришь, был почти уверен, что не Илья ты… А теперь?

– Говорят, что Илья.

– Кто говорит?

– Кира, вот, говорит… Девица с телевидения. Она мне фотографии привезла, документы разные. Письма матери показывала.

– Письма? Да что ж по ним понять, с дыркой-то в голове? Это все тлен – и письма, и фотографии. Тебе, парень, завтра по телевизору дядю покажут, ты и сомлеешь. Он тебе объяснит, как жить надо, чтобы жрать, как вот ему, – Китаец опустил ладонь на фигурку, – не хотелось. Ты ему поверишь, рот у тебя закроется. Руки засунешь в карманы, шляпу себе купишь и станешь плевать мимо урны. И все так станут: при шляпах и сигара в зубах, одинаковые как блохи. Засядем всем кагалом на какую-нибудь грязную дворнягу и станем жить припеваючи, без дум и сомнений… Все будут крутые, все до единого! Все, кто на смердящего пса запрыгнул… Как думаешь, что я хочу сказать?

– Ты хочешь что-то сказать, а я не хочу думать. Устал, хочу быть блохой.

– Блохой нельзя быть, ей можно только стать!

– И тогда придет звездец.

– Блохе-то? Что ты, ее уже нет! Сразу нет, как только стала. Псов бездомных еще, может, постреляют, захоронят в каком-нибудь болоте. Как дядя тот решит, из телевизора. В наше время все он решает, по какому тарифу тебе жить. Никакого звездеца Творцом не предусмотрено, тут другое… Хочешь совет?

Илья в нерешительности пожал плечами, заглянул в ожидании в глаза Китайцу.

– Ну да, вроде как за этим и шел…

– Не смеши, не нужен тебе мой совет. Ты, Илюха, пришел чай пить. Молча посидеть в тепле и послушать, как за окном воет ветер. А он сегодня не воет, вот ты и разговорился. Теперь жалеть будешь, что сказал. Не жалей, не надо. Я ничего не слышал. Ничего не слышал, и советов для тебя у меня нет. Дружи со своей головой, все правильно. Она у тебя хоть с дыркой, да не насквозь. Это обнадеживает.

### Глава V

– Кира?

– Да.

– Кира, это я, Артур. Как ты поживаешь?

– Спасибо за риторический вопрос. Уже не так хорошо, как до твоего звонка. У тебя какое-то дело ко мне?

– Какие дела, Кира? Ты знаешь, как я к тебе отношусь.

– Полагаю, неважно, если считаешь возможным трезвонить мне к полуночи без всякого к тому повода.

– У тебя плохое настроение?

– Еще один риторический вопрос. Настроение падает, можешь не беспокоиться. Если я сейчас положу трубку, то еще смогу заснуть естественным путем.

– Зачем ты так, Кира? Мне есть что тебе сказать, только ты не хочешь меня слушать.

– Есть что сказать? Хорошо, говори. Надеюсь, это что-нибудь новенькое и действительно касается меня.

– Это касается нас, Кира, нас с тобой. Когда я…

– Нас с тобой нет, Артур. Есть я и есть ты, пожалуйста, исходи из этого положения. Между нами ничего нет, кроме автомата, который нас соединил на время твоего звонка.

– Когда я не вижу тебя, Кира, мне плохо. У меня все валится из рук, понимаешь? Я ни на чем не могу сосредоточиться, чувствую себя ничтожеством. Мне кажется, что я песчинка в этом мире, которую не отличить от других, таких же песчинок… Ты идешь по ним, наступаешь на них, некоторые из них прилипают к твоим ступням. Но тебе плевать на это, ты идешь к морю. Ты идешь к морю и перед твоими глазами только оно, это море, глубокое и бескрайнее. Какие песчинки, зачем они тебе? Ты смоешь их в набежавшей волне. Я не хочу быть песчинкой, Кира, понимаешь, не хочу! Я не могу…

– Можешь, Артур, еще как можешь. Тебе же хочется быть как все.

– Только не с тобой, Кира, только не с тобой! С тобой мне хочется быть морем, к которому ты идешь и которому улыбаешься. Я хочу, чтобы ты… чтобы я… чтобы мы были одним, понимаешь? Одним целым.

– Замечательно. Хочешь, чтобы я купалась в тебе, наслаждалась тобой, да? И была в полном твоем распоряжении, в полной твоей власти. В зависимости от стихии, то есть твоих капризов. Надо же, какая любовь! Мне не нравится твой поэтический образ, я боюсь в нем захлебнуться и утонуть. Ты жалуешься, что я тебя не замечаю – такого, какой ты на самом деле, – глубокого и бескрайнего. Но ведь ты сам говоришь, что это только мечты. Стань морем, Артур! Стань морем, и тебе уже не будет хотеться того, что хочется песчинке… Прости, я отключаюсь, очень хочется спать. Если надумаешь еще когда позвонить, найди томик Гумилева и воспользуйся его образами. Прочтешь мне пару стихотворений и молча положишь трубку. Я буду знать, что это ты. Ты – на пути к морю… Я устала, Артур, у меня был трудный день. Спокойной ночи.

***

Так, и что же теперь? Что там полагается делать в таких случаях? Ну, когда тебя презирает женщина, которая тебе небезразлична. Мобильник в стену, пол-литра в глотку, ноги в бордель. Вряд ли все это ему подходит, не того полета он птица. Голубая кровь, белая кость.

Судьба Артура была решена еще до его рождения. Лодка его жизни плыла по течению избранной родителями реки. Без мотора и весел, как щепка, болталась она от берега к берегу, но все в пределах русла. К несчастью, русло это было не природным, созданным Богом, а рукотворным, исполненным по нездоровой человеческой прихоти. Как, впрочем, и все, что вокруг, почти все – от корпораций всяческого рода индустрии, заваливших обывателей излишествами, необходимыми для престижа, вроде чипсов и пива, до обществ защиты животных, срывающих с прохожих дорогие шубы. Там и тут вначале было слово, то бишь реклама, бьющая по ушам и оседающая где-то в подсознании.

Туда же, в подсознание, западали и видеоклипы, основанные на основных инстинктах и по сути, не имеющих ничего общего с предметом рекламы. И выделка этих самых предметов, вызывающая своими формами похотливые мечтания, тоже работала на старину Фрейда, для которого вообще все предметы, окружающие нас в этом мире, характеризовались исключительно тремя буквами. Sex, вот что правит миром, и если он не правит тобой, ты изгой.

Изгой… Но если ты изгой, то где-то есть и гои, тот клан, из которого тебя выперли. Это кто ж сейчас гой, сосуд избранный, вот этот самый обыватель, пускающий рефлексную слюну при виде чьей-то грязной задницы, выставленной на передний план социума? А ведь Фрейд при жизни наверняка помнил, что говорят на языке цифр три возлюбленные им латинские буквы, значение которых известно со времен шумерского алфавита. Прочти слово справа налево и увидишь число, означенное в Апокалипсисе: 666. В десятках современных алфавитов sex – это просто цифра 6. Знал, подлец, на кого работает, или двинулся рассудком значительно раньше, чем это стало очевидно всем?

Блеф, однако, удался. Миллионы адептов положили и кладут себе в карман миллиарды сребреников лишь за то, что провозгласили секс отправлением организма, которому в этом качестве, само собой, ничто не должно препятствовать. Особенно душа. Она, разумеется, существует, даже вес ее теперь мы знаем и по фотографиям, но ее дело здесь сторона. Кто это, простите, о душе думает, когда ботинки жмут? То есть мочевой пузырь полон, газы скопились или виски назад лезет. В такой ситуации надо действовать, а не думать.

Парадокс в том, что и здесь блеф. Дело в том, что без желания, то есть совершенно определенного настроя вашей головы, вспыхнувшего в подсознании эротического образа, вы не станете совокупляться. Инстинкт срабатывает только от внешнего либо внутреннего раздражителя и никак иначе. Между тем образ, засевший в вашем подсознании, управляем. Вот вам и собака Павлова, которая где-то там зарыта. Она ведь может как лаять, так и не лаять, чавкать отбивными или жрать комбикорм – как привыкнет, что ей образ подскажет, образ ее жизненного опыта, если угодно. И получается то, что заложено в программу: любовь ушла, остались помидоры. Все в этом мире суета, все – блеф.

Но что хорошо русскому, то немцу, как известно, смерть. Где ясно китайцу, там темно Европе. Артур не знал, чем его купила Кира. Река, по которой он плыл в свое море, секса ни в коей мере не отрицала, а голубая кровь предполагала безграничный выбор. Границы строило больное самолюбие, образ, запавший в память с первой встречи, дразнивший визуальной близостью и недоступностью сердца.

Он впервые увидел Киру, облизнулся на нее, согласно теории психоанализа, как на объект сладострастия, когда той едва исполнилось шестнадцать. Ему шел двадцать седьмой год, и он мог себе позволить глядеть на нее так, как ему хочется. На свою ровесницу он не посмел бы взглянуть столь откровенно, ибо опасался за последствия, а тут – неопытная девочка, для которой он, молодой мужчина с положением и дальней, в смысле бесконечной, как лестница в небо, перспективой, должен олицетворять предел мечтаний.

Кира ответила тогда смущенной улыбкой, которую он поспешно растолковал в свою пользу. Дочь самого Стратега, чистая и непорочная прелесть – вот достойная его партия. Надо только подождать два-три года, какие пустяки. Эта улыбка послужила причиной тому, что в тот вечер он оказался у своей старой приятельницы, которой уже в ночи долго и усердно доказывал, перемежая практику с заметно преобладающей теорией, свою мужскую состоятельность, и приятельница, которой некуда было деваться в силу крови другого, более прозаичного цвета, усердно делала вид, что так оно и есть, как он говорит, и нет во всей «оклахоме» и ее мировых окрестностях лучшего парня, чем ковбой Артур.

– Послушай, Гала, – так, на манер Сальвадора Дали, звал он свою подругу, опуская суффикс, который употребляли в ее имени все остальные, кто пользовался ее расположением, – послушай. Давно хотел спросить, все как-то не получалось… Только обещай, что скажешь правду. Обещаешь?

– Ну-у, если тебе так хочется…

– Это никак не скажется на наших отношениях, ты не бойся!

Гала, или Галка, кому как сподручней, сдобная хохлушка удачной выпечки, хоть и не была семи пядей во лбу, но сериалы смотрела, и потому ничего не боялась. Лежа на кровати в соблазнительно разбросанных поверх одеяла конечностях, она подобралась, как умела, приподняла голову со взбившимися, как у ведьмы, волосами, и подперла ее пухлым кулачком. Заспанное лицо Галы при этом должно было выражать крайнюю степень доверия и заинтересованности, верности и дружбы. Смешались в кучу кони, люди, и трепетная лань, мучимая поутру легким похмельем, приготовилась к последней пытке, которой удостоилась от мужеподобного эстета, истязающего ее своими бзиками за кусок хлеба с маслом. Этот кусок не казался ей лишним, и потому воспитанный джентльмен мог бы ее не предупреждать.

– Надеюсь, – с предельной для нее серьезностью и краткостью отвечала Гала, – очень на это надеюсь.

Артур согласно кивнул и замер, приоткрыв рот в недолгой бездыханной паузе, словно целясь в летящую над болотом утку, после чего, прищурившись, пальнул в оба ствола:

– У тебя были другие мужчины?

– Что значит «были»? – возмутилась Гала, которая хотела употребить вместо «были», вырвавшееся против ее воли, конечно же, «другие», но Артур, как и восемь из десяти мужчин его возраста, не заметил легкой подмены смысла, ибо женщина есть женщина и берет она не словом, а чувством.

– Ну, другие мужчины, с которыми ты…

– С которыми я что?

– Гала! Гала, дорогая, не притворяйся, что ты ничего не понимаешь. Это никак не скажется на наших отношениях. Я просто хотел спросить… Узнать у тебя, как… как тебе я, насколько я… Ну, в постели!

– И если я тебе скажу, ты решишь, что я… что я проститутка?

– Нет, что ты! Конечно, нет. Ты не проститутка. Надо же такое придумать, проститутка! Да разве бы я связался с проституткой? И вообще, как ты не поймешь, это меня вообще не волнует! Я спросил тебя про другое. Ты можешь сказать мне правду?

– Могу… Относительно мужчин, которые у меня были, я тебе ничего не скажу. Я не проститутка, ты не мой сутенер.

– Да, да! Это все не то, это вопрос личный.

– Да, не ожидала, – Гала гордо тряхнула путанной гривой, отчего в голове ее что-то сместилось и отозвалось острой височной болью.

Она сморщила носик и решила, что пора завязывать. На следующую реплику он получит то, чего хочет. Артур между тем молчал, не в силах произнести свой вопрос повторно даже в той рваной форме, в которой только что высказался. Галке ждать надоело, хотелось под душ.

– Хочешь знать, каков ты в постели? – она расплылась в душевной материнской улыбке, глаза умаслились и заблестели. – Думаю, тебе не стоит так переживать. Все у тебя нормально. Все у тебя нормально и даже больше, – Гала мечтательно закатила глаза. – Позавидовать можно.

– Это правда?

– Ха! Ты что, сомневаешься? Стала бы я тебе врать по такому делу! Тебе что, доказательства нужны? Я же с тобой сплю! Стала бы я с тобой спать, если бы мне это не было нужно, как же!

Честная интонация завораживала, и Артур спокойно выпил тогда свой утренний кофе в компании с Галой, проводившей его до дверей мягкой походкой женщины, удовлетворенной если не своей жизнью, то по крайней мере состоявшимся приключением, доставившим ей нечто в этой жизни необходимое.

– Вот женишься, – с нежностью сказала она ему на прощание, – и узнаешь, каков ты в постели. Не переживай!

***

И вот он дожил до тридцати четырех, но так и не выяснил, чего он стоит. Остался холостяком.

Два-три года, которые Артур отвел Кире на становление, девчонка использовала по полной, обойдясь без его участия. А ведь он при каждой встрече, благо с ее отцом Артура связывали плотные деловые интересы, старательно учил Киру жить, закатывая под себя. Они беседовали на темы искусства, и речи Артура находили отклик в ее душе, пробуждали заинтересованность его мнением. Их вкусы в чем-то даже совпадали, так ему казалось, но едва он касался сердечных струн, пытаясь пробудить в девушке чувственность, Кира уходила от вопросов, не желая обсуждать с ним свои личные проблемы. Уходила, отшучиваясь или перебивая настрой Артура какой-нибудь нелепицей, вроде интересовавшего ее прогноза погоды, а он так и не отважился сводить ее в ресторан, не попытался назначить ей свидание, оправдывая свою постыдную робость тем, что девушка еще несовершеннолетняя.

Артур предпочитал воспринимать Киру не как живое существо, способное мыслить и самостоятельно делать выбор, но как программу, ориентированную на «час пик», а себя вообразил программистом. И пока он тешил себя необоснованными мечтами, уповая на свой статус, Кира просто жила, получая от жизни радость и удовлетворение. Она поступила в престижный университет, где с интересом и успехом изучала искусство средневековья, не собираясь посвящать ему жизнь, влюблялась и была любима не одним деканатом, и неожиданно – по крайней мере, для Артура – вышла замуж за какого-то подающего надежды миланского модельера, чернявого сутулого хлыща по имени Джеймс, прибывшего в столицу европейской моды аж из самой Австралии, в которой не нашлось места для его стильных заморочек. Для Артура так и осталось загадкой, как всесильный Стратег допустил этот брак дочери, как и для чего, ведь сотворить такое в тайне от него не представлялось возможным.

Брак вышел явным браком (или неявной сделкой, кто знает), и через полгода Кира снова была свободна, сохранив с модельером, взявшим себе еще до женитьбы звучный псевдоним Домани, приятельские отношения. Подобные реверансы по отношению к бывшим супругам всегда возмущали Артура и настораживали, но в данном случае он расценил это для себя как удачу. Нет твердого разрыва – не было и любви, Кира по-прежнему может стать его Кирой, что же до чистоты и непорочности, так это категории нравственные, скорее духовные, чем телесные. Он тоже не был мальчиком, но уже прошло то время, когда этим хотелось бравировать.

Артур не хотел признаться самому себе, что его тяга к Кире порочна не потому, что он жаждет овладеть ею как вещью, жаждет ее страстных объятий и прочего, а потому, что сам испытывал к ней не столько любовное томление, сколько своего рода инфантильный психоз, напоминающий любовь Обломова к Ольге Сергеевне, когда грезы превосходят реальность, постепенно подавляя ее безоговорочно. Однако, в отличие от Обломова, его грезы должны были иметь твердую реальную почву, иметь шанс осуществиться, и пока таковой шанс у него остается, он будет страдать красиво, легко, даже не без наслаждения. Впрочем, и Обломов был таким же, какое отличие.

Нет, швырять трубку о стену он не станет. А вот рискнуть и посвататься к Кире, используя для этого хорошие отношения с ее отцом, он вполне может. Недалек тот час, когда он станет тем самым морем, которое все видят. Он-то знает, что станет, и об этом наверняка известно Стратегу, так что игра стоит свеч. Сейчас, после смерти отца, Стратег особенно с ним считается, с любопытством заглядывая ему в глаза при каждом удобном случае.

***

Едва почуяв дыхание ангела смерти за своей спиной, Паук распорядился доставить его на родину, в дальнее Подмосковье. Там, на весьма скромной по его масштабам даче, в безлюдье и тишине, он провел последние месяцы в созерцании холма с линяющей под осень травой, за которым вставал стеной неколебимый лесной массив, также преображавшийся на его глазах. С его кресла, выставленного нарочно у окна, иных красот не наблюдалось, да он и не нуждался в них, часами плавая в чистом воздухе с редкими птицами, взрезавшими низкие облака и уходящими за горизонт.

Он думал о том, как это будет, когда душа его или то, что от нее осталось, капелька росы Божьей, которую он сохранил в своем сердце, выйдет паром из его груди, чтобы раствориться в вечности, слиться с этим самым горизонтом, несуществующим в трехмерном мире, и ужаснуться тому, что было, и семикратно тому, что ее ждет. Ад, однако, представлялся ему преддверием чистилища, и в принципе был преодолим, – у него хватит терпения сдюжить любые муки, смириться и обуздать себя, только бы оставался с ним его жизненный опыт, его память. Когда ждет душу огонь, то это будет огонь очищения и вполне заслуженный, – ума и времени оценить это там, в вечности, у него хватит. А вот если ее ничего не ждет, тогда как? Тогда выходит, что жизнь прожита напрасно, вхолостую и настолько ничтожно, что носитель ее не заслуживает даже мучений, а прямиком направляется на переработку, как вторсырье, из останков которого позже слепят иную тварь, чья память будет чиста от следов его мутной личности.

Мысль о предстоящей переработке его души до полного уничтожения всякого о ней воспоминания приводила Паука в неописуемый трепет. Ему представлялся какой-то мальчик, слепивший из пластилина собачку. Собачка вышла неказистая, однако неповторимая, другой такой быть не может. Мальчик ее любил, забавлялся с ней, а потом собачка ему надоела, и он смял ее в ладонях до бесформенного куска. Теперь юный скульптор имел перед собой материал, из которого мог сделать что угодно и, конечно же, это будет более совершенное произведение, чем прежнее. Мальчик творил и рос с каждым новым творением, но уже никто и никогда не увидит эту собачку, не вспомнит ее и не узнает, что она была. И слоник, вылепленный из куска пластилина, не будет знать, что был когда-то собачкой, и потому Паук ненавидел слоника, свинюшку, рыбку и всех тех созданий, что выйдут из-под рук мальчика, разминающего пластилин в очередной раз. Этот мальчик, мнущий в руках пластилин, мял его тело, катал в ладонях его душу, и Паук выл под его пальцами смертным воем, напрочь теряя с формой содержание.

Он не был последователем восточных культов, в которых шла речь о перерождении душ, хотя и знал эти культы, имел о них собственное представление. Реинкарнация прекращается тогда, когда душе удается достичь совершенства. Паук сомневался, что его душа этого совершенства достигла, и если видел себя в следующей жизни, то как раз пауком как таковым, мелкой кровососущей тварью, которую можно раздавить мизинцем, и это обстоятельство приводило его в исступление.

Прозвище свое он получил в награду за сеть корпоративных объединений, которые создал по всему миру под флагом христианства. По сути, он основал секту, истолковав Библию так, чтобы под крышей ее слова вести свои дела с максимальной коммерческой выгодой. Эту идею подсказал ему протестантский пастор, с которым Паука свела жизнь в начале восьмидесятых, когда он, экономист преуспевающего подмосковного совхоза и член союза журналистов, не был еще Пауком и отдыхал на берегах Адриатики, в тихой и дружественной Черногории.

Идея была стара как мир, и в том была ее несокрушимая сила. Для ее воплощения (или воскрешения, здесь без разницы)) необходимы были три соединенных между собой фактора: время, место и человек. Или человек, способный ориентироваться во времени и пространстве плюс авантюрист по натуре. Так утверждал патер Блумквист, представитель неведомой конфессии и подданный Шведского королевства, повстречавшийся Сергею Сергеевичу Плоткину, успешному советскому бухгалтеру и внештатнику «Комсомольской правды», жаждавшему, как выяснилось впоследствии, вящей славы.