Егор Калугин
Белая крепость

Глава 1. В которой случается невероятное

Черная карета, поскрипывая рессорами, свернула в узкую улицу. Возница натянул вожжи, останавливая коней. С запяток спрыгнули двое, огляделись настороженно. Один сбросил с упора зазвеневшую пружиной ступеньку. Другой лег перед каретой в грязь.

– Можно выходить, госпожа, – произнес первый.

Дверца кареты приоткрылась. Показался подол платья и легкая ножка в замшевом сапожке опустилась на ступеньку, другая повисла нерешительно над спиной лежащего.

– Можно выходить, – повторил мужчина.

На его локоть легла узкая рука в коричневой перчатке. Сапожок, не коснувшись спины лежащего, прочертил короткую дугу, и девушка в черном широком плаще легко спрыгнула на мостовую.

– Здесь принято наступать на слугу, – прошипел мужчина. – Вы нас выдаете с головой.

– Куда идти? – послышалось из-под капюшона.

– Прошу, госпожа, – произнёс он, вытянул руку. – Нам сюда.

Кучер соскочил на мостовую, скрутил кнут в ладонь и двинулся узким проулком вниз. За ним женщина в плаще, а следом ехавшие на запятках, придерживая хорошо заметные под плащами сабли. С первого взгляда было заметно, что они торопятся. Идущие позади часто оглядывались, будто опасались преследования.

В самом конце улицы возница стукнул трижды рукоятью кнута в неприглядную дощатую дверь с тисовым веночком. Изнутри послышался кашель. Возница, не ожидая приглашения, вошел. Пробыл там недолго, дверь распахнулась и показалась его рука. Девушка подала ему ладонь и скрылась за дверью. Остальные отступили в тень, оглядывая улицу.

В доме было жарко натоплено, трещали дрова, и огонь колыхался по стенам багровыми отблесками. У очага сидела горбатая старуха с крючковатым большим носом в бородавках, седая и безобразная, в цветастом халате. Она заскрипела недовольно:

– Я говорила – не опаздывать! Времени нет. Совсем!

Возница, в свете очага оказавшийся рыжим конопатым парнем, шагнул к двери:

– Удачи, княжна, пусть сладится всё. А мы сдюжим, не сомневайся…

И в глазах его светло-голубых искоркой сверкнула слеза.

– Быстрее переодевайтесь! Быстрее! – скрипела своё старуха.

– Спаси Бог тебя, Ерёма. Всё сладится, я верю, – произнесла гостья.

Рыжий кивнул и вышел, скрипнув дверью. Старуха растирала в ладонях и бросала в огонь пучки травы. Комната скоро наполнилась едким дымом:

– Тяга сильна, тяга идёт. Ох, ух! Чую, чую! Близка, близка темень! По земле бежит, по воде течёт, по воздуху несётся! Темень близится. Темень!

Гостья сбросила плащ и оказалась совсем молоденькой девушкой с копной темных вьющихся волос и синими глазами.

– Ох, темень близко, чую я, – старуха скакала на одной ноге, припевая своё. – Тяга сильна. Тяга идёт, идёт! Темень близится, вижу! Будет у тебя, дева, суженый, вижу его, вижу! Сила в нём тайная, сила темная!

Сухо хлопнул за дверью выстрел, кто-то закричал, и старуха засуетилась, заохала:

– Темень, темень! – швырнула в огонь несколько снопиков травы и комнату заволокло чадом, так что и огня уже было не различить. – Тяга сильна! Ах! Ух!

За дверью зазвенели сабли, захлопал кнут, дробно посыпались выстрелы.

– Ух! Ах! Отворись протока, – завыла старуха, – подхвати листок, закрути по воде, унеси далёко на брега светлые, потаённые! Уходи! Уносись!

Дверь с грохотом слетела с петель, выпуская, словно в трубу, густой дым из комнаты. И оказалось, что старуха осталась одна. Она поглядела хитро на вошедшего мужчину в черном плаще с надвинутым на лицо капюшоном и захохотала, заливаясь, показывая ему язык:

– Не успел! Не успел! Бе-бе-бе!

Гость сдвинул капюшон, обнажив длинный узкий нос и холодные бледные глаза:

– Ниварья.

На улице послышался звон и в комнату влетели разом четыре короткие стрелы. Мелькнули стальным оперением и отбросили старуху к стене.

Мужчина прикрыл глаза и повел носом, принюхиваясь чутко, словно зверь:

– Она только что была здесь. След ещё виден. Пускайте за ней пса.

Глава 2. В которой друг бросает друга в разгар кавалеристской атаки

На белых крепостных стенах тревожно алел закатный свет неба.

– Гусары! Гусары идут! – закричал Олег, подняв саблю.

Сабля была спортивная, с обломанным острием.

– Где? – вытянул шею Вовка.

– Видишь, там? – Олег клинком указал в край пустыря, где кончались черные кусты и виднелся край заснеженной дороги. – Разворачиваются лавой!

Вовка пригляделся, но ничего кроме зелёного «Жигули» с горящими фарами не увидел.

– Точно? – спросил он с сомнением.

– Не видишь? – разгоряченно крикнул Олег. – А крылья у всадников не видишь? А лес поднятых копий?

И вскочил на кромку снежного редута:

– Сомкнуть ряды! Колья ставь!

Вовка был единственным, кому команда могла предназначаться, и он только сжал крепче толстую палку, служившую ему оружием.

– Чего застыл? – обернулся к нему Олег. – Вперёд редута становись! Пушки – то-о-о-овсь!

Вовка бросил палку и сел в снег.

– Намётом пошли! – вглядывался вперёд Олег. – Уже «Dalej!»[1] кричат! Слышишь?

– Не слышу, – внятно проговорил Вовка.

– Да как не слышишь? – снова обернулся к нему Олег. – Ты чего?

– Ничего, – буркнул Вовка.

– Пехота, прикрывай редут! – грозно махнул саблей Олег. – Сейчас ударят! Рысью идут, ну!

Вовка вздохнул:

– Никого там нет.

– Что? – поднял брови Олег.

– Надоело, понял? – Вовка поднялся. – И не пехота я тебе…

– Как не пехота? – ахнул Олег такому нарушению дисциплины перед летящей в атаку конницей.

– А так, – неприятно усмехнулся Вовка. – Как дурачки, всё в войнушку играем…

– Это не войнушка! – нахмурился Олег. – А историческая реконструкция!

– С палками, что ли? Вдвоём?

Вовка с неприятной усмешкой принялся деловито отряхивать рукавицами снег с куртки:

– Чего-то выдумываем всё, играемся… люди уже смеются…

– Это, что за люди смеются?

– Наташка… и вообще… все в школе нас дурачками считают…

– Вообще у нас с тобой клуб исторической реконструкции, забыл?

– Ага, из двух человек… клуб, ха-ха…

– Есть ещё Колька, – машинально бросил Олег. – Вот выздоровеет и придёт…

– Да он соврал, что болеет. Сам в кино в Томкой пошел.

– Врёшь!

– Да чего ему врать? Он нас с Наташкой звал. На «Человека-Паука» в три «Дэ».

Усмешка не сходила с его губ и здорово раздражала Олега.

– Мы ведь договаривались, – проговорил он подрагивающими от обиды губами. – Соберём оружие, пошьём форму, пищали сделаем, как у стрельцов… будет настоящий клуб! Будет! Главное – начать. А?

Вовка слизнул снег с рукавицы:

– Детство всё это, – вздохнул, – взрослеть пора… уже десятый класс, ей-богу, а всё как дети.

– Да этим и взрослые занимаются!

Вовка совсем язвительно поглядел:

– Вот и этим… взрослым твоим тоже… пора взрослеть. Делом бы занялись, а то игрушки всё… пушечки, сабельки.

И пошёл.

– Ты куда? – ошеломлённо выкрикнул Олег ему в спину.

– Домой, – бросил тот, не обернувшись.

– А гусары? – в голос Олега прорвалась обида. – Атака ведь идёт! Порубят нас!

Вовка махнул рукой. И пошёл дальше.

– Меня ведь убьют! – громче крикнул Олег. – Слышишь?

– Не убьют! – крикнул тот. – Выдумывай меньше!

И обидно рассмеялся.

Олег смотрел ему в спину, пока Вовка не скрылся за деревьями. Всё ждал, что тот одумается. И только когда остался один на пустыре, сел на край снежного редута, который вдвоём с другом нагребали полдня.

Оглянулся туда, где только что разворачивалась для атаки грозная хоругвь крылатых гусар. Там ничего уже не было. Только кусты, только снег. Край черной дороги с нечищеными обочинами. Желтый автобус третьего маршрута, такой обыкновенный, что хотелось закрыть глаза и уснуть. Улететь куда-нибудь.

Небо затянули сиреневые сумерки, зажглись в парке фонари. Тянуло влажным весенним ветром. Полетел лёгкий, словно пух, снежок. Автомобили на дороге разъехались куда-то. Было безлюдно и тихо.

Домой идти не хотелось совсем. Едва он представил, что поплетётся сейчас один через тёмные дворы со сломанной саблей в руке, что как обычно будет пить чай и сядет за компьютер изучать старинное вооружение, и будет всё как всегда, словно в обыкновенный будничный день, ему стало тошно.

«Буду сидеть, пока не замёрзну, – решил про себя. – Друзья, называется…»

И самым обидным было, что он чувствовал – прав был Вовка. В какой-то неприятной и пока неприемлемой части был прав. Получалось, он ушел взрослеть, а Олег остался. Зачем?

С пугающим удовольствием он отметил про себя, что промокшие в сапогах ноги прилично озябли.

– Замёрзну, – проговорил он и расстегнул бесстрашно куртку, – будет знать тогда…

Что будет знать Вовка, когда он замёрзнет, Олег придумать не успел.

Глава 3. В которой происходит совсем непонятное

В небе над пустырём раскатился дикий вскрик:

– И-и-и-и-и-и!

И прямо в самую серёдку наметённого редута с этим визгом что-то рухнуло так, что снег взвился столбом.

Едва снежная пыль рассеялась, оторопевший Олег увидел, что это была темноволосая девушка. Она огляделась и охнула:

– Ну ничего себе!

– Ничего себе, – повторил машинально Олег.

– Ай! – вскрикнула от испуга девушка.

– Ой! – с перепугу подпрыгнул Олег и съехал с борта редута к самым её ногам.

С минуту они таращились друг на друга. Олег успел разглядеть, что у неё синие большие глаза и девушка очень даже ничего. Только костюм довольно странный – платье средневековое и плащ за спиной до пола, словно она тоже участвовала в исторической реконструкции.

– Привет, – сказал Олег и улыбнулся.

Прямо над ними в небе послышался рёв, как у пикирующего бомбардировщика.

– Это пёс! – взвизгнула девушка и припустила с неожиданной спринтерской скоростью. – Беги!

– Чего? – ахнул Олег.

С оглушительным шлепком в снежный сугроб рухнуло нечто увесистое. Снова весь мир заволокло снежным облаком.

Олег замер, раскрыв рот.

– Беги-и-и! – кричала откуда-то уже издалека девушка.

Олег выставил клинок вперёд, как учили на фехтовании, и принялся пятиться. В клубах снежной пыли ворочалось какое-то тёмное пятно, урчало и хрюкало. И вдруг, разрывая снежную завесу, с быстротой молнии бросилось на Олега. Едва Олег разглядел его морду, покрытую густой шерстью, четыре маленьких, светящихся яростью глаза, пасть с рядами острых зубов и кривые козлиные рога, как уже бежал от него быстрее ветра вдоль улицы и кричал от ужаса.

И вдруг провалился в пыльный узкий лаз. Скользнул, будто с горки, и вылетел, головой вперед, как торпеда, в кучу тряпья.

– Апчхи! Ап… ап. – Пылью забило горло.

За спиной послышался грохот и удивлённый рёв – рогатый, похоже, провалился в ту же дыру, а значит, приближался сейчас со скоростью пушечного ядра. Эта мысль придала Олегу ускорение. Вынырнув из тряпья, Олег бросился в открытую дверь и помчался узким проулком. И скоро выскочил к небольшой площади, где стояла черная, запряженная двойкой унылых лошадей карета. У кареты стоял такой же, как и лошади, унылый мужик с франтоватыми короткими усиками, с массивным ружьем на плече и узкой кривой саблей на боку.

– Стоп, кумпель![2] – поднял он ему навстречу руку.

Позади в проулке взревел рогатый – его приземление вышло, видимо, не таким мягким, как у Олега. И вне всяких сомнений, злости ему прибавило. Потому объясняться с усачом Олег и не подумал. Набрав скорость, рухнул на бок, проехался по слабому ледку под каретой и дунул дальше.

Мужик крикнул ему вослед:

– Прежештань, бо штрелям![3]

И тут же взвыл:

– Матка Бозка! То Демон! Демон!

Хлопнул выстрел, загремело что-то, и усач бросился за Олегом, да так резво, что почти обогнал. Им встретились ещё трое с ружьями.

– То Демон! – прокричал им усач. – Демон!

– Демон! – закричал и Олег, тараща глаза. – Демон!

Стрелки оказались не робкого десятка. Опустились на колено, защелкали курками, пропустили бегущих и грянули залпом.

– Матка Бозка! – заорали слаженно, выхватывая клинки.

Усач вспомнил о своей сабле, развернулся и бросился к ним на помощь. Олег не останавливался, лёгкие ноги сами несли его вперёд. Ему удалось пробежать ещё пару тёмных улиц, прежде чем он окончательно выдохся и уперся ладонями в каменную кладку тупика, глотая воздух с натугой. В голове у него тут и помутилось совсем. Хотелось домой, хотелось понять, что такое происходит. Мужики с ружьями, рогатые собаки… И куда он мог провалиться прямо на выходе из городского парка?

Где-то наверху скрипнула ставня, и его окатили помоями. Так просто, безо всякого повода. С макушки до пят. Олег пригладил волосы и принюхался – кажется, рыбный суп. И, кажется, несвежий. Впрочем, расстроился не то чтобы очень. Впечатлений и так было достаточно.

Запахнул куртку и побрел. Сыпал легкий снежок. Темные улицы были безлюдны, ни огонька. Олег долго петлял проулками и снова вышел к черной карете. Унылые лошадки спали, опустив головы. Усача не было.

Олег проковылял дальше и вышел к дому, в который, судя по обрывкам воспоминаний, он и провалился из парка. Снег прекратился, тучи разошлись, и серебристая луна осветила выбитую дверь с приколоченным веночком.

Олег вошел. На стене напротив двери висела на стене безобразная старуха, точно такая, какой рисуют в сказках Бабу Ягу – вся из морщин, с провалившимся подбородком, с крючковатым в бородавках носищем. Олег оглядел её без интереса. Прошелся по комнате. Окон нет. Дверь да очаг. Не в трубу же они с рогатым влетели. Или в трубу?

И тут заметил, что старуха со стены следит за ним хитрым красным глазом. И обомлел.

Она вдруг вскинулась, будто сорваться со стены норовила:

– Бе-бе-бе!

Олег от испуга оступился и упал в тряпьё. И пол под ним расступился знакомо – кажется, он снова угодил в тот же узкий лаз. Полетел, зажмурившись, а вслед ему, как в колодце, дробилось эхом старушечье карканье:

– Испугался, бе-бе-бе, испу… гался… гался…бе…бе… бе…

Глава 4. В которой герой сомневается

Очнулся в своей постели под писк будильника, похожего на повторяющееся далёкое «бе-бе-бе».

Покряхтывая сел, упираясь руками в спинку кровати. Он всё ещё был одет, как вечером в парке. С волос осыпалась рыбья чешуя. На полу валялась сабля. Постель и одежда оказались в щедрой размазне сажных пятен и рыжей глины.

– Олежка-а, – позвала из коридора привычно мама.

– А? – Он быстро прикрылся одеялом и зажмурился.

– Я побежала! Завтрак на столе, пока!

– Пока, – отозвался едва.

Полежал, прислушиваясь к треску замка и удаляющимся шагам. Осторожно откинул одеяло. Не показалось. Одет. Хорошо, что без ботинок. А – нет, ботинки тоже тут.

Почесал лоб. Вспомнил, как был вчера на пустыре с Вовкой. Потом крик и девушка – бум, с неба. Потом собака, которая совсем не собака. Потом… проход через канализацию, что ли… куда ещё можно было провалиться на пустыре… Вечно люки не закрывают. Потом – бабка на стене, её «бе-бе-бе» и… всё, пустота. Ничегошеньки в памяти.

Будильник снова запищал. Олег машинально нащупал кнопку выключения, поднялся и побрёл в ванную.

Поглядел с опаской в зеркало. Оттуда на него смотрел горящими влажными глазами испуганный молодой человек с взлохмаченной шевелюрой, украшенной рыбьими очистками.

Вспомнил, как его облили супом в каком-то проулке.

Олег пустил воду в ванну, скинул перепачканную одежду на пол и забрался под горячий душ. Под ним сразу образовалось мутная жижа стекающей грязи.

Намыливаясь, Олег сто раз, наверное, прокрутил в памяти всё, что случилось с ним вчера. И с каждым разом произошедшее помнилось всё хуже, будто его смывало горячими струями душа.

Одевшись в чистое, Олег решил вдруг, что все его воспоминания могут быть просто реакцией на холод. Хотел замерзнуть – факт! А кто не знает, что замерзающим начинают сниться всякие фантастические вещи? Значит – замерз до умопомрачения. И потом как-то домой всё же добрался. В умопомрачении. Потому и не помнит ничегошеньки.

Эта мысль его немного успокоила. Не то чтобы совсем. Но другого логичного объяснения он не нашел.

Когда через пять минут Олег вошел в школу, в коридоре ему встретился завуч, Василь Петрович:

– Печегин, – сказал он строго (он всегда говорил строго, даже когда поздравлял на линейке первоклашек с Днём Знаний), – что с тобой? Ты в порядке?

– А что со мной? – пролепетал Олег, ощупывая непослушными пальцами узел галстука.

– Ты в зеркало с утра глядел? Да на тебе лица нет!

Олег посмотрел в своё отражение на стеклянной двери. Лицо было. Бледное пятно с мечущимися, лихорадочно сверкающими глазами.

– Ты не заболел? У тебя не грипп? – ещё строже спросил Василь Петрович (он больше всего боялся эпидемии, так как из-за неё каждый год ниже общерайонных показателей падали посещаемость и успеваемость).

– Нет, – пробормотал Олег, пробираясь вдоль стеночки к своему классу, – не грипп.

А сам подумал: «Точно! Когда грипп, то температура – будь здоров! Вот они оттуда, галлюцинации, и лезут! Замёрзнуть всё хотел, ха-ха. Вот и получил».

– Печегин! – поднял палец завуч. – С вирусом не шути! Немедленно в медпункт!

Под его пристальным взглядом Олег прошел мимо класса к двери с красным крестом.

– Та-ак, – прищурилась на него доктор Людмила Игоревна, едва он переступил порог медпункта, – симулянт?

Олег пожал плечами:

– Меня Василь Петрович прислал.

– Диагноз? – сухо уточнила доктор.

– Говорит, что на мне лица нет.

– Ну-ка, подойди.

Олег подошел. Людмила Игоревна ощупала ему щёки, подбородок, шею. Заглянула в один глаз, потом другой. Оттянула уши и тоже заглянула в них по очереди.

– Типичное отсутствие лица, – проговорила спокойно, – сейчас дадим укольчик, и лицо вернётся, куда денется!

Поднялась и вынула из шкафчика толстый стеклянный шприц:

– Хороший укольчик, эффективный. Правда, больно будет.

– Вы шутите, что ли? – Олег отодвинулся к двери.

– А ты не шутишь? Придумал тоже – лица нет. Здоров как бык!

Теория с высокой температурой и галлюцинациями рассыпалась на глазах.

– Точно – здоров? – ухватился Олег за последнюю надежду.

– Здоровее не бывает.

– Вы ведь мне даже температуру не измерили, – проговорил он подозрительно.

– Кто тут доктор – ты или я? – рассердилась Людмила Игоревна и спрятала шприц обратно в шкафчик. – Иди, Печегин!

Олег вышел, но сразу же просунул голову обратно в кабинет:

– Людмила Игоревна!

– За уколом вернулся, Печегин? – нахмурилась доктор. – Сейчас оформим!

– А если у меня грипп?

– Нет у тебя гриппа.

– А если в скрытой стадии?

– Я тебя осмотрела. Ты – здоров.

– А вот если вдруг грипп, может человек вдруг – раз, и ничего не помнить?

– Иди, Печегин! На занятия иди!

Глава 5. В которой герой встречает красавицу

Олег в класс не торопился. Сел на подоконник и вынул из портфеля планшет. Написал в строке поиска: «Потеря памяти и галлюцинации».

– Ничего, разберёмся, как-нибудь и без докторов, – пробормотал.

И углубился в чтение. Результаты не радовали. Если принять во внимание, что вчера он никаких неразрешенных лекарств не принимал, выходило, что у него прогрессирующая шизофрения в какой-то опасной стадии. Рекомендовалось срочно сдаваться психиатру на стационарное лечение.

– Извините, а где здесь библиотека? – послышалось.

Так как голос был женский, Олег посчитал, что обращаются не к нему. И только когда услышал снова то же самое, поднял глаза. Перед ним стояла та самая девушка, что прилетела вчера на пустырь, и вежливо улыбалась.

В голове его все мысли мгновенно улетели, будто сорванные ураганом.

– Не подскажете, это на первом этаже? – уголки её губ поползли вверх, её явно забавляло молчание Олега.

Он кивнул. Смог. Сжал в руках планшет. Красавица склонила голову к плечу:

– А налево или направо?

Олег снова кивнул. Она тихонько засмеялась, так, чтобы не обидеть. Подняла брови:

– Так налево, – указала тоненьким пальчиком, – или в другую сторону?

Олег только смотрел на неё и хлопал ресницами. Красавица улыбнулась ему тепло, будто старому знакомому, и проговорила просто:

– Я – Люба.

– А… лег. Олег, – поправился сразу. – Это – Олег, – ткнул себя пальцем в грудь, – Олег. Меня зовут так.

– Я здесь новенькая, – поглядела она доверчиво. – Первый день всего. Расскажешь, как у вас тут живётся?

«Так не бывает», – очнулся кто-то внутри него. Олег украдкой щипнул себя за колено так больно, что едва не вскочил с подоконника.

– К-конечно, расскажу. – Тут Олег вспомнил того испуганного некрасивого молодого человека, который смотрел на него утром из зеркала, и паника захлестнула его на мгновение. Но Олег собрался, как перед прыжком в воду и мужественно продолжил. – Я в десятом «вэ», а ты?

– Я только приехала. Издалека.

– Не распределили ещё? – подхватил он. – Тоже в десятый?

– В десятый.

– Давай к нам, – воодушевился он. – В «А» одни зануды, в «бэ» двоечники, а у нас – цвет этой школы. Да что там школы – всего города. Вот я, например, президент городского… нет, районного клуба исторической реконструкции «Стопами истории». Название, конечно, не просто глупое. Оно – очаровательно глупое. Дурацкое, по сути, – Олег чувствовал, что уже не контролирует, что говорит. – Однако наш губернатор считает его запоминающимся. И с этим трудно не согласиться. Верно?

– Да уж, – Люба вдруг залилась таким чудесным смехом, что у него в груди сердце встрепенулось от мысли, что она, эта красавица, вероятно, кокетничает с ним.

– О, этот мощный старик, покою нам не дает. – Олег чувствовал уже воодушевление, как идущий в бой солдат. – У нас вчера был слёт. Так вот губернатор был, лично. Командовал отрядом артиллеристов. Чудесный старик! На редут забрался, саблей спортивной махал. Как ребёнок, честное слово!

Люба почему-то снова засмеялась, и Олега понесло:

– Вот меня от занятий освободили, жду директора школы, нужно кое-какие формальности утрясти, бумаги подписать. Впереди масштабная реконструкция, взятие Парижа, – соврал, не моргнув глазом. – Но и кроме меня, в нашем золотом десятом «вэ» одни оригиналы. Как в «Люди Икс». У каждого своя фишка. А учителя! Что за мощные старцы!

Он глядел в синие искрящиеся глаза и врал напропалую. Придумывал всякие прозвища и одноклассникам, и учителям, слету рассказывал о них целые истории. Потому что отчаянно боялся замолчать. Олег знал, чувствовал, как только замолчит – она уйдёт.

Так и случилось. Олег замолк, набирая воздуха, и вдруг с ужасом понял, что рассказал всё, что знал и что не знал, и даже что-то из фильмов приплёл, кажется. Лихорадочно принялся искать в памяти занятные случаи, и тут увидел, что девушке, кажется, неловко рядом с ним. И что уже началась перемена и одноклассники его все уже в коридоре, и все они смотрят на них с Любой. Вернее, на неё. Как смотрят провинциалы на вошедшую в автобус кинозвезду – в легком замешательстве и глубоком восхищении.

И Олега вдруг снова захватил ступор. Он только пробормотал:

– Вот так, в общем.

И зачем-то протер вспотевшей ладонью экран планшета. Только разводы оставил.

Люба кивнула (ему показалось – снисходительно):

– Спасибо, Олег. Ты так здорово мне всех представил, что мне кажется, я давно здесь учусь.

«Вежливая», – подумалось ему и стало тоскливо.

– Не за что, – обронил только.

Она, как и ожидалось, посмотрела на часики на запястье:

– Ой, как незаметно время пролетело. Мне пора бежать.

– Да, понимаю, конечно. – Олег глядел в пол, чувствуя себя вдруг некрасивым и неинтересным.

– Здорово было поболтать с тобой. – Она сделала шаг назад.

– Да, мне тоже, – кивнул Олег и покраснел зачем-то. – С тобой поболтать здорово.

– Нужно идти…

– Понимаю. Библиотека тут… там, на втором, сразу у лестницы, – снова кивнул.

И она задержалась. Всего на какую-то долю секунды задержалась перед следующим шагом, и Олег понял, что она ждет его слов, и это единственный шанс что-то сказать. Сердце от испуга бухнуло в ребра и, бледнея, Олег промямлил:

– Может, вечером сходим куда-нибудь?

И поднял на неё глаза.

– Давай, – ответила она просто.

Сердце бросилось тарахтеть, словно заяц лапками по пеньку.

– У нас сегодня шесть уроков, – выдохнул. – Давай в четыре на выходе внизу?

– Давай, – улыбнулась она мягко, как старому знакомому и пошла между остолбенелыми одноклассниками по коридору.

Пьянея от ощущения небывалого счастья, Олег глядел ей вслед, а внутри него кто-то продолжал бубнить: «Так не бывает. Не-ет, вре-ошь. Так не бывает».

Глава 6. В которой герою встречаются загадочные незнакомцы

Они шли рядом и молчали, даже не смотрели друг на друга. Но Олег чувствовал, что Люба здесь, и это уже было чудом. И то хрупкое ощущение невысказанности, ответное тепло, которое иногда чувствуешь без слов – тоже было чудом.

Но Олег, конечно же, всё испортил. Он вспомнил, что это свидание первое, что они совсем незнакомы, но они молчат, и слегка запаниковал, что Люба вдруг подумает о нём, как о нудном и неинтересном типе, и заскучает. И это свидание станет последним.

– Предлагаю игру, – начал Олег нарочито бодро. – Игра называется – ты мне, я тебе. Я говорю что-то о себе, потом ты говоришь что-то о себе.

– Зачем?

– Ну, давай. Будет весело.

– А зачем говорить что-то о себе? – мягко повторила она, прищурившись.

– Ну, ты же не знаешь обо мне ничего. Я не знаю о тебе. Так мы и узнаем…

– А зачем что-то знать?

– Так, э-э-э, обычно люди поступают, – смутился Олег слегка, но зачем-то упрямился. – Чтобы доверять друг другу, наверное.

– А разве без расспросов не ясно, кому можно доверять?

– Конечно, не ясно, – хмыкнул со знанием дела. – Люди ведь разные. Может, он и выглядит, как приличный человек, а сам за спиной бензопилу прячет. Я хочу, чтобы ты, ну… узнала обо мне больше. Чтобы доверять могла.

– А ты разве не чувствуешь, кому можешь доверять? – она глядела внимательно прямо в глаза, и Олег не выдержал её взгляда, отвернулся, посмотрел вдоль улицы в легком замешательстве.

– Ну, как сказать… вообще-то людям доверяю, конечно. В основном доверяю, – заметил он у дверей универсама смуглую женщину в цветастых платках с укутанным в тряпки ребенком на руках.

Люба проследила его взгляд и неожиданно крепко сжала пальцами его запястье:

– Давай перейдем на другую сторону улицы.

– Там переход есть за магазином…

– Давай здесь.

Рука её задрожала, и Олег понял – ей очень важно, чтобы он согласился.

– Хорошо, здесь перейдём, – смело шагнул на дорогу.

Заскрипели тормоза автомобилей и они, не слушая ругани ошалевших водителей, перебежали улицу. На тротуаре разом оглянулись на женщину в платках. Та следила за ними, не отрывая взгляда.

– Тоже боишься цыганок? – улыбнулся ободряюще Олег.

Он чувствовал, как дрожит локоть девушки в его руках и от этого, а ещё от непредвиденного рывка сквозь поток машин, чувствовал себя очень сильным.

– Пойдем туда, – Люба кивнула в обратную сторону.

– Хорошо, пойдём.

Обернулся. Женщина в цветастых одеждах следовала за ними по другой стороне улицы и не спускала с них глаз.

– Но ведь человек может соврать, только чтобы ты ему доверял, – произнесла Люба, будто разговор не прерывался.

– Да, так обычно и бывает, – Олег слегка покраснел, вспомнив, что представился ей президентом районного клуба исторической реконструкции и личным другом губернатора. – Только в разговоре можно понять, врёт или не врет.

– Как? – она поглядела лукаво, и Олег стушевался, словно она подслушала его мысли.

– Собьется, – продолжал краснеть Олег, – запутается…

Люба остановилась внезапно. Посреди тротуара, башней возвышаясь над прохожими, так, что самые высокие из них едва достигали его плеча, стоял черноволосый мужчина, горбоносый, заросший до самых глаз курчавой бородой. В длинном кожаном плаще и тонкой вязаной шапочке, плотно обтянувшей его огромную голову. Он смотрел прямо на них черными глубоко посаженными глазами, так что были видны только звериные искорки. Его борода зашевелилась, и среди волос показался ряд желтых, блестящих металлом зубов. Он улыбался.

От этой улыбки мурашки побежали у Олега по спине.

– Ты его знаешь? – спросил он.

– А что это за дом? – голос Любы звучал отстраненно, словно она задумалась о чём-то и не слышала его.

В двух шагах, за кованой решеткой приоткрытых ворот виднелась знакомая колоннада двухэтажного желтого особняка.

– Это краеведческий музей. Я в детстве тут целыми днями пропадал, – и оглянулся на цыганку.

Она стояла на углу и по-прежнему следила за ними.

– Пойдем, посмотрим? – в глазах Любы послышалось любопытство. – Расскажешь мне о городе.

Её предложение Олега смутило и обрадовало. Чтобы красивая девушка на первом свидании попросила сводить её в краеведческий музей, он даже не мог представить. Показалось ему, что она попросту боится цыганки и бородатого и всего лишь хочет сбежать от них в здание с охраной.

Но Олег только спросил:

– А ты разве не местная?

– Олег, жила здесь когда-то, очень давно, – покачала головой. – Но в музее не была.

– Странно, нас водили в школе на экскурсии. Вас разве нет?

– Я очень давно жила в этом городе, – повторила она. – Идём?

– Идём.

На ступеньках музея Олег обернулся. Бородач стоял в распахнутых воротах и улыбался золотом.

Глава 7. В которой герой бросается на помощь

Запах в гулком холле остался таким же, как в детстве. Будто запечатали здесь его, как в банке, ещё с тех самых времён, когда Олег пропадал здесь целыми днями. Он вдохнул и зажмурился. И вспомнилось, как взбирался по лестнице, входил, не дыша, с трепетом ожидания тайны в музейный зал, а там, за дверями и настоящие сабли, и рыцарские доспехи, и пулемёты с гранатами – всё, что очень хотелось потрогать когда-то, подержать в руках, почувствовать себя сильным, смелым, частью героической истории.

– Слушай, спасибо, что мы сюда пришли, – Олег прищурился от удовольствия. – Я тебе сейчас такое покажу, такое…

И всё же посмотрел в окно. Ни цыганки, ни бородача не было видно, и это его успокоило.

Женщина в кассе смотрела телевизор. По её удивлению и смешной суете, когда она искала бланки билетов, Олег понял, что посещают музей не так уж часто.

Он остановился в дверях длинного коридора первого этажа. Вспоминая, как делала это преподавательница истории, проводившая у школьников, экскурсию, поправил воображаемые очки и проговорил с чувством:

– Дорогие дети… ой, дорогая, – слово ему понравилось, и Олег повторил с удовольствием, – дорогая Люба, сейчас вы… ты познакомишься с историей нашего удивительного города от древнейших времен до наших дней, узнаете… узнаешь, как был основан наш город, как строился, как он развивался и … э, что-то там, забыл дальше…

Люба засмеялась:

– А почему удивительного?

– Не перебивай, а то забуду, – вновь как бы поправил очки и сложил ладони перед грудью. – Проходя по залам нашего музея, ты словно на машине времени пронесёшься сквозь столетия и увидишь, как жили наши далекие предки, чем они занимались, о чем мечтали, – махнул Олег рукой картинно, приглашая. – Так не будем же задерживаться в начале нашего путешествия сквозь время и смело проследуем к экспонатам, этим безмолвным свидетелям былого.

В гулком длинном коридоре они оказались одни. Ни охранников, ни смотрительниц музея, которые в детстве не позволяли ему трогать сабли и ружья, не было видно, и Олег втайне обрадовался этому. Первый зал, отданный доисторической эпохе, украшало собой чучело мамонта. Небольшого, видимо, подростка. От него жутко пахло веником. По стенам висели портреты обезьян, изображавшие самых древних жителей этих мест, которых уже почему-то называли людьми. Под стеклом лежали обломки камней, принятые археологами за орудия труда по каким-то особым, непонятным признакам.

– Предлагаю не задерживаться, – проговорил Олег, морщась от мамонтового аромата, – здесь не очень интересно.

– Согласна, – кивнула Люба, зажимая пальчиками носик.

Во втором зале в центре на двух ногах стояли чучела приматов. Волосатый примат-мужчина в шкурах с копьём на плече. Рядом с ним, тоже в шкурах не менее волосатая примат-женщина и, самое неприятное – маленький примат-человечек, тоже волосатый, но без шкур. Он казался скорее зверьком, чем ребенком, и оттого было не по себе.

– Ну, как дела, пра-пра-пращур? Как успехи в школе? – присел Олег у человечка.

Тот смотрел стеклянными глазками и молчал.

– Пойдем дальше, – проговорила Люба. – Чучела людей, это как-то… бррр…

– Согласен, – Олег осторожно потрепал малыша по голове. – Но они ведь тоже люди. К ним надо по-человечьи.

В третьем зале в тех же позах проживала похожая семейка манекенов, только волос на них было поменьше, а шкур побольше.

– Родственники? – Люба усмехнулась.

– Да-а, на первом этаже, кажется, они все комнаты заняли. Пойдём наверх, может быть, там ещё свободно, – предложил Олег.

Поднимаясь по лестнице, он уловил кислый привкус металла и оружейного масла в запахах, и сердце его забилось чаще. Широкий зал сразу за лестничной площадкой второго этажа сиял навощенным полом, гудели фонари, сияли стекла, прикрывающие экспонаты – ружья, сабли, наконечники копий и боевые секиры, бунчуки, кольчуги и латы, собранные на тряпичных чучелах рыцарские доспехи. Совсем как в детстве, когда приходил сюда и стоял здесь часами, Олег замер на пороге, не дыша.

– Вот жемчужина этого музея, – произнёс торжественно, и голос его гулко разошелся коридорами. – Этот зал посвящен героической обороне города зимой тысяча шестьсот тридцать четвертого года.

– Какого? – отозвалась Люба едва слышно.

– Тысяча шестьсот тридцать четвертого. – Олег осматривался, с наслаждением припоминая каждый предмет, каждый зачитанный до дыр и вызубренный наизусть документ. – Эх, сколько же я здесь не был… Наш город очень древний, очень. Плиний старший, древнеримский историк, упоминал о нем, как о граничных вратах в загадочную Гиперборею, неподвластную Риму. Батый, уходя на Польшу, вынужден был задержаться у его стен на три месяца, но так и не взял крепости – единственная, кажется, неудача полководца. И всегда этот город был пограничным. Киевской Руси, Литвы, Польши, России.

Он подошел к стойке с раскрытым фолиантом:

– И в тысяча шестьсот тридцать четвертом году король польский и шведский, великий князь литовский Владислав Четвёртый Ваза после взятия Смоленска отправился по застывшим ещё зимним дорогам с тридцатитысячным войском с целью выйти до весенней распутицы к Москве. Почему и кто заставил короля изменить план кампании, по сию пору доподлинно неизвестно, однако шестнадцатого февраля передовые полки гетмана Гонсевского вышли к трем пополудни к стенам нашего города, но овладеть им сходу не смогли. На следующий день и ещё шесть дней подряд они штурмовали город и бомбардировали его из всех орудий ядрами чугунными и бомбами горючими, но сломить сопротивление горожан им не удалось. К двадцать четвертому февраля к городу подтянулось всё польско-шведско-литовское войско. И началась осада города, которая продлилась сорок три дня.

На первом этаже музея грохнуло так, что зазвенели тонко стекла стеллажей. Олег глянул на Любу. Она была бледна и глядела на него чуткими потемневшими глазами.

– Это, наверное, ещё кто-то пришел музей посмотреть. Там пружина тугая, двери не придержали, – проговорил Олег успокаивающе.

– Как… как окончилась осада? – проговорила она, голос её дрожал.

– Не волнуйся ты так. Это же было давно. Очень давно, – повторил Олег успокаивающе, как ребёнку.

Ему подумалось, что она, должно быть, особа очень впечатлительная и наверняка часто плачет в кинотеатрах над придуманными историями и над добрыми книгами.

– Как осада кончилась? – Люба глядела на него раскрытыми широко глазами.

– Обороной города руководила княжна Любава, дочь князя Фёдора Волконского, ушедшего за месяц до начала осады по призыву Пожарского в собираемое в Можайске русское ополчение. Никто не ожидал, что вместо Москвы поляки двинутся к Белой и застрянут там так надолго. Вот и пришлось пятнадцатилетней княжне Любаве Волконской стать сердцем обороны города. Испробовав всевозможные планы захвата крепости, от подкопов до штурмов, Гонсевский пошел на подлость – тайно ночью его лазутчики проникли в город и выкрали княжну. Утром, на рассвете защитники города увидели с крепостных стен Любаву в чистом поле, привязанной к хвостам двух лошадей. Парламентёры гетмана приказали открыть ворота и не чинить сопротивления, иначе сделают ей прилюдно «размычку». «Размычка» это когда разрывают лошадьми…

– И дальше… что случилось? – перебила его Люба нетерпеливо.

– Горожане так любили свою княжну, что открыли ворота, только чтобы она не погибла. И все до единого человека защитники крепости были убиты на глазах Любавы. А затем казнена она сама.

Глаза девушки мгновенно наполнили слёзы и побежали по щекам крупными каплями.

– Но погоди, есть и продолжение этой истории!

– Какое? – поглядела она с надеждой.

– Дороги к этому времени уже развезло распутицей и до Москвы польские войска уже не дошли, – пробормотал Олег, не зная, чем её утешить. – С фланга угрожал им Пожарский с ополчением, и полякам пришлось заключить мир. Так Москва и вся Россия были спасены гарнизоном нашей маленькой крепости.

Люба беззвучно плакала. Олег смущенно топтался на месте, не зная, что делать:

– Ну что ты, что ты, – бубнил он, – это ведь было давно… что ж теперь-то плакать… ничего не поправить…

Хотя, конечно, хотелось поправить. С самого первого дня, когда он только услышал эту историю о погибшей княжне и добрых горожанах.

В коридоре послышались тяжелые шаги. Кто-то, не задерживаясь у экспонатов, шел к ним с другого крыла здания. Наверное, охранник. Олег оглянулся досадливо и озноб пробежал по спине – почти касаясь плечами дверных проёмов, сквозь здание к ним шёл, размеренно, словно танк, тот самый великан-бородач, что встретился у музея. Люба подняла голову, вскрикнула испуганно, и Олег мгновенно понял, что она давно знает бородача и смертельно боится.

Великан улыбнулся, и улыбка его матово поблескивала в свете фонарей. Олег ощутил острый испуг, и показалось ему, что движения бородача замедлились, приобрели нарочитую тягучесть, словно само это грозное приближение доставляло ему удовольствие. И кошачья грация, и легкость, с которой он двигался, мгновенно убедили Олега, что тот превосходный боец и что сломать любому шею одним движением для него не составит труда.

Олег бросился к высоким дубовым дверям зала, и, проскрипев тугими петлями, захлопнул перед приближающимся бородачом. Прижался спиной плотно и тут же гулкий удар отнял у него дыхание, посыпалась на голову штукатурка – великан плечом врезался в двери. Хватая воздух ртом, Олег потянул со стеллажа тяжелый бердыш, металлической рукоятью воткнул его в кованые тяжелые ручки двери и отступил. В тот же момент новый тяжелый удар потряс здание, угол косяка лопнул, потрескалась стена, осыпалась порошей штукатурка, но дверь устояла.

– Бежим! – Олег схватил руку Любы, и они бросились на лестницу.

Внизу у первой ступеньки стояла цыганка со свёртком ребёнка в руках. Её черные навыкате глаза следили за ними бесстрастно, словно она давно ждала их здесь. Олег непроизвольно попятился, закрывая спиной Любу. Охотница подняла к груди ребенка, одним движением сбросила с него тряпье, и вместо малыша в её руках оказался отливающий сталью арбалет. Четыре коротких стрелы с наконечниками-трезубцами смотрели точно в грудь Олегу.

Он толкнул Любу обратно в зал, но споткнулся и рухнул на спину, и это спасло его – над головой с тихим шелестом скользнуло что-то и с треском врезалось в стену. Кувыркнувшись через голову, Олег мельком заметил торчащее из штукатурки стальное оперение и толкнул ногой дверь на лестницу. Вторую створку заело на полпути и, уже закрывая её, Олег увидел с ужасом, как легко, словно пух на ветру, охотница взлетела, не касаясь ногами пола, на верхнюю площадку и в её арбалете с металлическим звоном встали в пазы новые стрелы.

Зазвенело, крошась, стекло. Закричала тонко Люба. Олег оглянулся и обомлел – чучело рыцаря в доспехах держало её за горло рукой в кованой перчатке над полом, так, что её каблучки болтались в воздухе. Другой рукой чучело поднимало над головой воронёный шестопёр. В одно мгновение Олег бросился на него, перехватывая под локоть. Кованая рука легко оторвалась от чучела, извиваясь в его ладонях, как змея, и заехала ему шестопёром в бровь. В тот же момент с ударом, потрясшим здание до основания, рухнула на пол дверь, поднимая облако меловой пыли – сквозь это облако светилась золотая усмешка. Щелкнул звонко спуск арбалета у другой двери и, вскрикнув от ледяного приступа ужаса, Олег бросился к Любе.

Они упали вдруг в рыхлый глубокий снег, проваливаясь глубоко. Олег поймал краем глаза бледное лицо Любы и вырвал из латной рукавицы, остававшейся в его руках, шестопёр. Вскочил, разворачиваясь в широком замахе туда, где только что был бородач.

Он стоял по пояс в снегу в чистом поле. Далеко-далеко, в догорающем свете вечерней зари темнел черными верхушками сосен лес. Над ним невесомым облаком парили башни крепостной стены.

Ноги Олега подкосились, и он опустился в снег. Мысли исчезли, в голове словно родилась черная дыра – ни света, ни отзвука. Над ним склонились внимательные синие глаза:

– Как ты сделал это, Олег? Как ты смог?

– Что сделал? – едва прошелестел Олег в ответ.

– Они ведь держали нас. Как у тебя получилось?

Он пытался вспомнить, что же произошло, но реальность ускользала от него. Кружились каруселью вокруг и небо, и лес, и глаза. Всё что Олег смог вспомнить и сказать было:

– Я очень испугался за тебя.

Глава 8. В которой герой окончательно сходит с ума

Прошло немало времени, пока Олег сообразил, что резкие высокие звуки во сне – это не пение птиц, а писк будильника. Он хлопнул по кнопке ладонью, повернулся на бок, собираясь подремать ещё немного, и охнул, так обожгло кожу. Сел резко, пощупал осторожно пальцами голову. Бровь вздулась, её надвое рассекал мягкий рубец, опухоль натекла в веко, и глаз открывался лишь наполовину.

Воспоминания фрагментами поплыли перед глазами. В эту бровь его ударила оторванная у чучела-рыцаря латная рука. Ударила стальным шестопёром семнадцатого века в музее. Этим самым шестопёром рука замахнулась на девушку, которая висела над полом в другой руке чучела. А в этот самый момент в них стреляла охотница из стального арбалета. И слишком медленно, как в кино, летела на пол дверь. А в клубах осыпающейся штукатурки висела золотозубая улыбка великана-бородача.

Олег закачался на постели, как от боли. Закрыл глаза, и прижал ладони к лицу. Конец. Никто уже не поможет ему. Ни один врач на этой планете. Полный бред. Бессвязный и больной.

Если проследить события вчерашнего дня в обратном порядке, отмотать, словно на кинопленке, то, абсурдными и невероятными были не только события в музее. Олег должен был бежать к психиатру гораздо раньше. Когда ему привиделась прекрасная девушка, которая сама почему-то подошла к нему. И самое невероятное, что вчера случилось – согласилась пойти с ним на свидание.

С ним! На свидание! Как он мог поверить в это?

Это – шизофрения. Последнее, что он прочитал на планшете вчера, пока болезнь окончательно не взялась за него, были именно эти самые симптомы: «Больной живёт в придуманном мире, разговаривает с несуществующими людьми». Остаётся добавить: сражается с чучелами рыцарей и ходит на свидание с красавицами.

А ведь он мог остановиться вчера, вовремя обратиться в больницу! Ведь был тот самый первый тревожный звоночек, предупреждение, когда по дороге в школу видел воображаемую девочку, благодарившую его за спасение от рогатого мужичка в шубе… Рогатый мужичок в шубе. Только подумать, что за дурацкое сочетание слов… рогатый мужичок… и в шубе!

И Олег громко засмеялся, понимая, что пропал. Стоит только рассказать кому-нибудь, и его упрячут в психушку. Насовсем.

На маленьком диванчике в углу пошевелилось одеяло и пробормотало:

– Я ммм… ещё немножечко посплю, ладно…

Волосы поднялись дыбом на голове Олега. Там кто-то был!

Он бросился к двери и тут же остановился. Что, если это снова ему только кажется? Сейчас он выскочит, закричит, переполошит весь дом, а на диванчике – никого? И что скажет? В моей комнате говорящее одеяло?

Тогда – точно психушка. Мама сама вызовет.

Олег со страхом шагнул от двери и коснулся пальцами уголка одеяла. Сжал осторожно, словно живое существо, которое в любое мгновение может вырваться и улететь. Потянул на себя. Сердце замерло. Край одеяла, скользя, послушно, открыл волнистые спутанные темные волосы, ясный лоб, изящные брови, тонкую полоску закрытых глаз, задорный носик, и вдруг тонкая ладошка дернула полог, укрывая голову. Послышалось приглушенно:

– М-м-м… ну ещё немножечко…

– Ага, – машинально произнёс Олег и замер.

В его комнате спала та самая красавица, за которую он вчера дрался с чучелом рыцаря. Болезнь прогрессировала!

В этот момент снова запищал будильник. И, как обычно, мама постучала в двери:

– Олежка! Олежка, вставай!

– А? – только и смог выдохнуть он.

Одеяло пошевелилось, и над его кромкой появились синие, моргающие спросонья глаза.

– Встава-ай! – повторила мама. – В школу опоздаешь!

– Ага, – прохрипел он.

С ужасом он увидел, что девушка собралась что-то сказать. Быстро прижал палец к своим губам, умоляя молчать. Люба закивала понимающе.

– Олежка! – снова послышался голос мамы. – Ты в порядке?

– Да-а-а, – протянул он певуче, – а ка-ак же! В полном!

– Что-то мне твой голос не нравится, – озабоченно проговорила мама. – Дай-ка я на тебя посмотрю…

И ручка дверного замка поползла вниз.

– Нет!

Он ухватился обеими руками за ручку со своей стороны.

– Я в порядке! Правда!

Мама пыталась открыть дверь, но скоро передумала:

– Хорошо. Завтрак на столе, я побежала.

Удаляющиеся шаги.

– И проверь замок в свою комнату, туго открывается! – сказала мама уже из коридора и захлопнула дверь.

Дважды провернулся замок. Олег сел в кресло и обхватил голову ладонями.

– Доброе утро, – улыбнулась ему галлюцинация девушки.

– Доброе, – подтвердил он, хотя был совершенно уверен в обратном.

– Это мама твоя? – просто спросила галлюцинация.

– Мама, – подтвердил он снова, лихорадочно соображая, как быть дальше.

– Болит бровь?

Олег моргнул непослушным веком:

– Болит.

– Спасибо, что спас меня, – проговорила галлюцинация благодарно.

Олег неопределённо махнул рукой. Мол, пустяки.

– Нет, правда, – проникновенно сказала она. – Положение было самое безвыходное. Наверное, сам Сивоус бы не сладил.

Олег только пожал плечами. Вздохнул рассеянно. В голове роились тысячи вопросов, но разговаривать с галлюцинацией вообще было достаточно глупо. А уж спрашивать о собственных странностях и подавно.

Но не выдержал. Кашлянул в кулак и поинтересовался:

– А как ты… тут вот оказалась?

Синие глаза удивлённо моргнули в ответ:

– Ты меня привёл.

– Ах да, – кивнул он.

Подумал, как же они прошли мимо мамы, и уточнил:

– В смысле… э-э, через дверь, по лестнице там… да?

– Протокой, – ответила она односложно и непонятно.

А глаза её приглядывались к нему, и выглядело так, будто он шутит над какими-то очень понятными вещами.

– Точно, – щелкнул он пальцами. – Само собой. Протокой, как же ещё!

И хихикнул глупо.

– Ты… не помнишь, да? – участливо спросила галлюцинация.

– Да нет, что ты. Как ты могла подумать только, – ответил Олег со всей возможной серьёзностью. – Помню, конечно.

Почесал затылок, вздохнул и добавил:

– Но не всё.

– А что помнишь? – приподнялась она на локте.

– Сначала начинать? – задумался Олег.

– Давай с конца, – подсказала галлюцинация мудро. – Быстрее будет.

– Снег… снега очень много, крепость за лесом. Кружится, кружится и… всё…

– Верно! Ты меня вывел почти к дому, к летнему стану. А потом снова протока. И мы – здесь.

Он указал пальцем на пол:

– Прямо здесь?

– В этой комнате, – подтвердила она.

«Значит, мама ее не видела, – с облегчением подумал он. – Впрочем, вряд ли мама вообще может видеть мои персональные галлюцинации».

– А потом что? – спросил быстро.

– Что? – переспросила непонимающе.

– Ну… что тут было?

– Ты уснул.

– Сразу?

– Сразу. Рухнул на кровать.

Похоже на правду. Хотя, какая тут может быть правда!

– Выстоять против двух охотников и самого Кукольника непросто. Они – Мастера, и каждый держал нас. Ты, наверное, совсем потерял силы, – проговорила галлюцинация понимающе.

Он только кивнул. Ему стало совершенно ясно – Люба уверена, что ему хорошо известно, что такое «протока» и кто такие «охотники». И, хотя он совершенно искренне считал её галлюцинацией, потерять уважение и доверие в её, пусть и воображаемых, но таких прекрасных глазах, ему не хотелось. Хотелось, чтобы она всегда так на него смотрела. И не исчезла никогда.

Посмотрел мельком на будильник и ахнул – первый урок начинался через полчаса.

Вскочил.

– Завтрак на кухне, – принял неожиданно решение, – туалет-ванная у коридора. До пяти никого не будет. А если кто вдруг придёт – прячься.

– Куда прятаться? – округлила глаза.

– В шкаф прячься. Только тихо сиди, ладно?

– Я с тобой! – села, прикрываясь одеялом.

Он упреждающе поднял ладонь:

– Не надо! Там ведь охотники. И этот… Кукошник. Забыла?

Она закивала серьёзно и вновь вскинула на него глаза:

– А ты куда?

– Мне нужно, – поднял с пола портфель, застегнул. – Протоки проверю. И вообще. Обстановку разведаю.

Она смотрела на него, как на героя. И он вышел тяжёлой мужественной поступью и оглянулся только в дверях, чтобы ещё раз увидеть восхищённый взгляд прекрасной галлюцинации.

Глава 9. В которой герой ищет улики

Олег понял, что на первый урок опоздал и уже не торопился. Брёл задумчиво, помахивая портфелем. Глядел под ноги.

С точки зрения обычного человека всё выглядело ужасно. Произошедшее было настолько невероятным, что кроме психических отклонений ничем иным не объяснялось. И всё же Олег, как и всякий, наверное, кто заподозрил у себя серьёзную болезнь, сопротивлялся, стараясь найти какие-то доказательства своей нормальности.

А доказательства, как он решил после недолгих размышлений, могли быть только независящими от него. То есть такими, которые могут подтвердить другие люди. Кроме вымышленных людей, разумеется.

В парке, после того, как ушел Вовка, его никто не видел. Девочка у скамейки с рогатым мужичком в шубе и стрелки в странном городе не в счёт. Утром… утром одноклассники должны были видеть Любу! Олег не мог забыть, как ошарашенно они смотрели на девушку. Но вот припомнить, чтобы кто-то о ней заговорил после, Олег тоже не мог. Даже Вовка ничего не говорил, хотя с этим предателем он и не общался вообще. Обменялись пару раз презрительными взглядами – и всё. Может быть, все смотрели не на Любу, а на него, Олега, потому что он разговаривал сам с собой? Если так, и спросить страшно, видели они вчера девушку или нет. Точно, примут за чокнутого.

Вечером, когда они с Любой гуляли, знакомые не встретились. Потом – музей. Можно поинтересоваться у кассирши, которая продавала билеты. Тут он припомнил, как суетилась женщина в кассе, и заключил нехотя, что и у неё спрашивать нет смысла. Любой бы запаниковал, если бы какой-то парень покупал для себя два билета, говорил «дорогая Люба, я проведу тебе экскурсию» и руками махал! Как ещё скорую не вызвала?

Потом было всё уже невероятное, летающая цыганка – стрелы, золотозубый великан – двери…

Есть! Есть доказательство! Выбитая дверь музейного зала – не могли её быстро починить! Дубовая, толстенная, да её только, чтобы поднять человек шесть надо. И стрелы должны были оставить дыры в стенах!

Олег сорвался с места и долетел к желтому особняку одним спринтерским рывком. Музей работал с девяти и уже пять минут как должен был быть открыт, но дверь оказалась заперта. Олег подергал ручку в отчаянии, постучал громко и за стеклом показался невысокий седоусый старичок в чёрной форме охранника.

– Чего барабаним? – поглядел он сквозь толстые очки.

– Посмотреть на мамонта, – проговорил, запыхавшись, Олег, – очень хочется…

– Закрыто, – строго произнес охранник, – ремонт у нас.

– Как? – оторопел Олег. – Зачем?

– Надо, значить, – многозначительно посмотрел старичок и скрылся в коридоре.

– А когда откроется? Когда?! – крикнул Олег ему вослед.

Постучал ещё. Никто не подошел. Видимо, у охранника нашлись более важные дела.

Олег спустился с крыльца и пошел вдоль здания, заглядывая в окна. Ремонтировать могли как разрушенный вчера великаном зал, так и любое другое помещение. Ответу старичка Олег уже не верил – охранник вполне мог оказаться воображаемым. Или настоящим. Как могли быть воображаемыми или настоящими цыганка с великаном и, главное, Люба. И это зависело сейчас от одной простой вещи – цела ли дверь на втором этаже.

На заднем дворе слышались голоса. Олег выглянул осторожно из-за угла. У черного выхода музея стоял тот самый сутулый старичок-охранник, придерживая ногой дверь на пружине. Неподалёку пыхтел двигателем грузовик с надписью «Срочный ремонт». Из кузова разгружали ящики строители в оранжевых комбинезонах, беззлобно переругиваясь между собой.

Олег замер. Охранник явно не торопился. Не торопились и строители – неспешно закончили выгрузку и принялись перебирать инструмент в ящиках. Олегу показалось, что прошло полдня, прежде чем охраннику наскучило смотреть он, и прикрикнул:

– Ну, долго вы?

– Да, сейчас, – откликнулся один из оранжевых комбинезонов.

Прошло, кажется, ещё пару часов.

– Так сколько ждать-то? – снова спросил охранник.

– Да, сейчас, – односложно отозвались строители.

Охранник сплюнул. Олегу показалось, что так они и простоят тут до ночи, но из открытой двери послышался телефонный звонок. Охранник затоптался на месте, не зная, как поступить, потом подпёр дверь камешком и скрылся в музее.

Олег мысленно досчитал до пяти и, с замирающим сердцем, вышел из-за угла. Стараясь не смотреть на строителей, он самым обыденным шагом прошел мимо в открытую дверь.

Замер и прислушался. Где-то в недрах здания прервалась трель звонка, и знакомый уже голос охранника произнёс:

– Краеведческий музей. Охрана слушает.

Олег на цыпочках прошмыгнул по коридору в другую сторону мимо чучел неандертальцев. Лестница на второй этаж была перегорожена клейкой красной лентой с надписью «Полиция! Не заходить!». Олег оборвал ленту и взлетел по ступеням, не чуя ног.

И замер на верхней площадке. Зал был разгромлен, в россыпи битого стекла и штукатурки. Посреди на полу лежала двухстворчатая дверь, выбитая великаном. В углу – те самые доспехи, которые напали на Любу.

– Вот так, значит, – прошептал Олег, волнуясь. – Вот как…

На лестнице послышались шаги и ругань строителей. Неслышно, словно мышь, Олег пронесся через залы к другой лестнице, слетел вниз, скинул щеколду двери главного входа и выбежал наружу. На ступеньках он едва не сшиб женщину, вчерашнюю кассиршу.

Олег только сказал ей быстро:

– А что, музей не работает, да?

– Не работает. Вандалы напали, – пожаловалась она. – Лучшую экспозицию разгромили, ироды. Дня три теперь будем восстанавливать, не иначе. А может, и неделю.

Улыбаясь до ушей, Олег выскочил за ворота музея и остановился, как вкопанный. Бородатый здоровяк стоял на краю тротуара в десяти шагах и смотрел прямо на него со своей золотой улыбкой. В глазках его светился огонёк звериной радости. Огромные ладони его рук, висящих расслабленно, сжимались в кулаки и разжимались с хрустом суставов.

Олег попятился. Бородач медленно, словно нехотя, покачал головой, не одобряя этого отступления. Олег ещё попятился, и ещё, задевая плечи прохожих, и бородач плавно, словно танк, двинулся за ним.

Развернувшись, Олег побежал размашисто сквозь толпу. За его спиной послышались возмущенные крики и топот. Оглянувшись, Олег увидел с ужасом, что бородач тоже бежит и люди, которых он сбивает, разлетаются, словно тряпичные куклы. В панике Олег выскочил на проезжую часть и рванул между машинами, стараясь не попасть под колеса, по диагонали, навстречу ревущим клаксонам и возмущённым лицам. Позади заскрежетали тормоза, хлопнуло глухо и зашипело. Когда Олег обернулся, ему показалось, что улица на мгновение смолкла – колеса груженой витринным стеклом «Газели» развалились домиком, из её смятого капота валил клубами пар. И в этом облаке пара стоял, словно столб, невредимый бородач. Он, видимо, застрял между деталями врезавшегося в него грузовичка. В попытке освободиться великан рванул переднюю ось автомобиля вверх, отчего «Газель» поднялась на дыбы. Посыпалось, лопаясь громко, стекло, засыпая сверкающими осколками асфальт по всей дороге. Водители одновременно ударили по тормозам, и в воздухе прогремели слитные удары столкнувшихся автомобилей.

Олег захохотал победно, и вдруг близкий визг покрышек по асфальту заставил его повернуть голову. Близко, так близко, что и вдохнуть не успеть, он увидел сверкающий капот летящего в него грузовика, бледное лицо водителя, и понял, ощутил всем телом, что ещё секунда и его разобьёт в лепёшку многотонная железная машина. Страх пронзил его до кончиков пальцев холодными иглами.

И Олег провалился в узкий проход.

Глава 10. В которой герой попадает в прошлое и узнаёт, что с ним происходит

– Вставай, вставай герой, – послышался хриплый, словно кашляющий, голос.

Олег поднял голову, приглядываясь. Он оказался в полутемном округлом помещении. Стены из белого камня. Закопченный высокий свод освещал потрескивающий факел.

У массивного бревенчатого стола стоял толстый старик в красно-белом одеянии, напоминающем одновременно и пальто, и гусарский мундир. Одеяние это подпоясывал широкий ремень, на ремне висела устрашающих размеров кривая сабля в черных ножнах. Старик был совершенно лыс, только на макушке его светилась серебром седая прядь, сплетенная в косицу. Косица эта, за ухо заложенная залихватски, сбегала по его плечу вниз и терялась в длинных белых усах, свисающих уныло, словно у диковинной печальной рыбы.

– Вставай, – повторил старик и снова закашлялся.

Выглядел он весьма благодушно. Олег шестым чувством угадал, что кашель его был на самом деле смехом.

– Дай хоть поглядеть на тебя, каков ты есть, герой, – добавил усач.

И вновь закашлялся-засмеялся.

Олег поднялся. Руки-ноги были целы. Произошедшее не удивило его, даже слегка позабавило. Наверное, он просто устал удивляться. Как в сказочном сне, когда остается только любопытство – что там ещё случится?

– Хо-хо-хо, – хватаясь за бока, засмеялся странный старик. – Уж ты хорош! Хорош!

– Вы тоже ничего. – Олегу хотелось выглядеть вежливым. – Вы кто такой будете?

– Люди зовут меня дядька Сивоус. Так и ты зови.

– Доброго дня, дядька Сивоус. – Ему показалось, что «дядька» хорошо подходит к этому колоритному старику. – А я – Олег. Печегин Олег. Не могли бы вы сказать, где я и как тут, собственно, оказался?

– Ты у меня в гостях, Олега. А потому ты тут, что я сделал тягу.

– Тягу? – только и переспросил Олег.

– Ага, тягу. Боялся, что не поймаю тебя опять. А что случиться может, если кто другой поймает – и думать тошно.

– А зачем меня надо ловить?

Усач широко повел рукой, приглашая.

– Садись, Олег, погутарим, потрапезничаем.

И сам опустился в деревянное кресло с высокой спинкой.

Олег сел напротив.

– Я только позавтракал, спасибо, – произнёс вежливо. – А погутарить не прочь. Чего ж не погутарить?

– А ты парень не промах, – одобрил Сивоус его ответ. – Да и ловок. Ох, ловок! Такого героя ещё поискать! Нет таких у них героев, не сладить им с тобой, верно говорю!

Олег проговорил скромно:

– Да чего я такого сделал? Ничего особенного и не сделал…

– О! – глаза старика зажглись восхищением. – Он ещё спрашивает! Ещё спрашивает!

– Да, – Олег потупился застенчиво и повторил. – Ничего особенного.

– Ты гляди, а? Ничего особенного, говорит. Вы видели, видели такое? – Сивоус всплеснул руками, словно призывал несуществующих зрителей возмутиться его скромностью. – А пса, кто пса увел? И как увёл! Из протоки в протоку, как карась, без следа, без всплеска. И на стрелков его же вывел! Никто ж ещё не уходил. А он – ушел!

У Олега в сознании что-то сдвинулось, будто колесики часов сошлись зубчиками и щелкнули: последних стрелков он видел, когда провалился из парка в странный город. Точнее – когда бежал от рогатого медведя. Если принять, что рогатый медведь это и есть пёс… может, толстый старик и расскажет ему, что такое с ним творится?

– Ну, пса увести, это разве… гм, сложность такая, – решил схитрить Олег.

– Ну-у! – восхищенно выдохнул старикан, – Силён, герой. Силён!

И наклонился к нему, зашептал, глядя доверчиво, словно не стариком был, а мальчишкой, встретившим великого волшебника:

– Как же это у тебя выходит? Как же делается-то, что ты не просто сам в протоки входишь, а с собой и других влечешь? Расскажи, – в уголках зелёных глаз его показалась влага, он добавил с придыханием: – Я, старый ведьмак, жизнь прожил, всякое видел, а не ведал, что так быть может!

В это мгновение он казался таким реальным, живым, что Олег вдруг смутился. Отвернулся, соображая, чтоб такого внятного сказать в ответ. Протоки, о них и Люба говорила… это такие каналы между… между чем? Он говорил, что Олег увел пса протокой… э-э-э…

Щелчок в голове открыл в памяти ощущение узкого лаза, выбросившего его и рогатого медведя в комнату висящей на стене старухи. «Увел пса протоками». Это и есть – протока? И всё, что было вчера и сегодня – между музеем, крепостью и его комнатой – протоки?

Сивоус взвыл внезапно, расчувствовавшись:

– Герой ты наш, надёжа ты ж наша единственная! На тебя только уповаем и Богу молимся, что ты встретился нам, спаситель наш!

Олег коротко на него взглянул – не притворяется ли? – но по щекам его, мокрым, морщинистым, текли настоящие крупные слёзы. И эта откровенность в его взгляде, неподдельная надежда и светящаяся радость лишили Олега желания врать. Пока он соображал, что же ответить, Сивоус, продолжая причитать, соскользнул со своего кресла и с костяным стуком бухнулся на колени.

И этим совершенно ошеломил гостя.

– Не знаю, – вырвалось у Олега само собой. – Не знаю я, как получается. Само как-то. Опа-на – и я уже не поймешь где …

Сивоус мгновенно замолк. Смахнул ладонями влагу с лица и тяжело поднялся. Постоял, потирая лоб в задумчивости, словно что-то решал для себя. Проговорил тяжело:

– Эх, жаль…

Прошел к двери, обернулся:

– Пошли, хлопец. Пошли, покажу тебе всё…

Выглядел он теперь усталым и больным, сгорбленным. Кажется, и похудел, убавился ростом. Напуганный этой переменой Олег последовал за ним без слов. Сивоус побрёл впереди и в полумраке узкого коридора Олег видел только его силуэт.

У первого зажженного факела старик остановился, обернулся с искоркой надежды в глазах, но надежда эта скоро померкла, и он лишь повторил тяжело:

– Жаль, хлопец, как жаль…

И в голосе его, впервые за весь разговор, послышалась старческая хрипотца.

– Чего жаль? – переспросил Олег машинально.

Усач покачал головой и пошел вверх по винтовой лестнице, слышался его голос:

– Старый я, совсем старый стал. Не разглядел сразу тебя, не разглядел ведь. Раньше за мной такого не водилось. Думал, великий герой, искусный ведьмак нам в помощь. Не разглядел…

– Что не разглядел? – бежал Олег за ним и пытался в глаза глянуть. – Да скажите вы нормально, что не так-то со мной?

– Не зря говорят – старый, что малый, – бубнил старик своё, и печаль такая в голосе его слышалась, что за сердце брало. – Старый, негожий. Не дай бог никому дожить до такого. Чтобы дочечка твоя, дочечка любимая, ласточка синеглазая в дальней стороне одна мыкалась, а ты ночей не спал да плакал, что помочь ей никак не можешь, ничем не утешишь…

– Вы о Любе, говорите, да? – ахнул Олег с испугом и остановился.

– И как же не плакать, – причитал Сивоус, будто не слышал, – когда сам отправил. Сам своими руками благословил, от беды спасаючи, а сам в большую беду и отправил, как есть, девочку свою.

– Вы – папа Любы, да? – сообразил Олег и побежал за ним, перескакивая через ступеньку.

Следом за Сивоусом Олег выскочил на круглую площадку, прикрытую от ветра каменными зубцами с бойницами. Над головой его на тонком древке трепетал вымпел, зелёное с малиновым полотнище, то разворачивая, то сминая лик Христа Спасителя. Олег вдруг понял, что находится на вершине башни, и от страха закружилась голова, дрогнули колени.

– Дядька я её, – проговорил Сивоус, подойдя к бойнице, указал рукой вниз, – как и они все. Папки и мамки её. Бабки и дедки. Братья и сестры.

Олег приблизился с замиранием сердца, ступая осторожно, будто башня могла вот-вот подломиться и опрокинуться. Глянул в узкую бойницу. На площади под башней собрался народ. Мужчины в кафтанах и полушубках, вооруженные ружьями или пиками, саблями и бердышами. Женщины с детьми, седобородые старики и старухи в платках. Горели костры, тут и кашеварили, тут же кто и спал, кто ел, а кто оружие чинил. Жужжала толпа невнятным говором, скрипели ремни, постукивали звонко наковальнями кузницы. С площади разбегались в город узкие улочки. Дома, кое-где прикрытые целыми ещё соломенными крышами, но большей частью с прорехами в небо, черные, погорелые от пушечных бомбардировок, чадили едва заметно. И в гаревом дыму этом гордо держала зелёный купол колоколенка. Олег глядел на неё в тяжелом чувстве узнавания и не мог отделаться от уверенности, что уже стоял так вот, и глядел с высоты на эту зеленоголовую белокаменную церковь.

А Сивоус продолжал глухо:

– Все они, как и я, за неё умереть рады, за нашу дочечку. И она за нас. Сказывал Васька-юродивый – придет ворог лютый город жечь, а ключом к городу будет княжна наша Любава. Как услышала она, что люду всему через неё погибель приключится, решила наша ласточка улететь далёко-далёко, где не сыщут её, уйти темными протоками в неведомое. Только чтобы нас всех, бедных, спасти. Деток малых и старух пожалела, а себя пожертвовала.

Сивоус, склонив голову, прошел к другой стене и усы его седые качал ветер:

– Гляди да не отворачивайся.

Едва сдерживая подступившую вдруг тошноту, Олег украдкой глянул через плечо старика за зубцы крепостной стены.

То, что он увидел, оглушило его, словно удар молотом. И он разом сообразил, где находился. У бойницы Николиной башни Белой крепости, что в городском парке. Здесь он простаивал в детстве часами и глядел вниз, на застроенный серыми пятиэтажками район Подолья, воображая себя полководцем, озирающим вражье войско.

Теперь Подолья не было. Сколько хватало глаз лежало заснеженное поле, заполненное людьми, повозками, лошадьми, шатрами и палатками, подсвеченное до самого горизонта рыжими огнями костров войскового стана. Влажный весенний ветер, проходя сквозь него, дышал ему в лицо тяжелыми запахами лошадиного пота, навоза и пороха, кожи и металла, дыма и золы, кипящего варева и подгоревшего мяса. Трепыхались на этом ветру конские хвосты торчащих высоко над палатками и навесами бунчуков. Хлопали тяжелые стяги и вымпелы. Выше всех вздымалась четырехполосная, красно-белая хоругвь Короля Польского и Шведского, Великого Государя, Царя и Великого Князя всея Руси Владислава Четвертого Вазы.

– Это… что же это? – только пробормотал Олег.

– Это погибель наша, – проговорил тяжело Сивоус. – Некому за нас постоять. Некому заступиться. Думал я, что ты, богатырь, за нас встанешь, защитишь. Ошибся я.

Олег промолчал, тяжело дыша. В голове его сошлись все запавшие шестерёнки. Странным стечением обстоятельств Олег оказался в своей детской мечте, в той самой ожившей картинке героической обороны крепости тысяча шестьсот тридцать четвертого. Здесь он мечтал очутиться с того самого мгновения, как прочёл в музейном фолианте о судьбе несчастной княжны и погибших горожан. Как Олег хотел это исправить! Ночами не спал, в секцию фехтования записался и лазал со своей спортивной саблей на Николину башню, воображая себя идущим на спасение княжны героем. Олег мечтал вдохнуть весенний ветер тысяча шестьсот тридцать четвертого, услышать хлопанье хоругви на ветру и спасти обречённых горожан, как мечтает, наверное, каждый мальчишка о сказке, в которой он станет рыцарем без страха и упрека, героем для людей!

– Я могу помочь. Могу, – проговорил Олег твердо.

Старик с прищуром глянул:

– Ты ведь сказал, что не знаешь, как выходит у тебя в протоки нырять.

– Но ведь получается у меня само! – вырвалось у Олега.

– В том-то и дело, что само, – покачал Сивоус головой тяжело. – Кто знает, когда тебе приспичит и как? Куда понесёт? Нет, хлопец, это не помощь будет, одна беда.

Побарабанил он пальцами по эфесу сабли, усы пригладил:

– Вижу, Олег, силу твою, хлопец. Страх – твоя сила. Страхом протоки открываешь, и ведёт он тебя, он – твой парус. А куда дунет тяга – туда и полетишь. Если враг тебя перехватит – конец нам всем. Сразу – конец.

Олег замотал головой:

– Эти протоки, это всё, ну, нырять там, – проговорил он горячо, – этому ведь можно научиться, верно?

Старик махнул рукой, словно услышал что-то пустяшное, лоб наморщил:

– Гляди, какое войско, гляди. Когда тут учиться? Некогда учиться, хлопец, – нахмурился и голову опустил. – Некогда.

И задумался надолго. А Олег вглядывался в него с надеждой, пока старик не поднял на него глаза:

– Помоги последний раз нам, хлопче. Осиротели мы без неё. Будто сердце вырвали. Верни её нам. С ней и дышать легче, и биться веселей. И укрепимся, и, Бог даст, осаду выдюжим до лета, а летом уж там, – он махнул ладонью весело. – Проживем! Воевода возвернётся, Пожарский поможет!

– Как же я могу? Я ведь не умею…

– Я ведь тебя поймал, хлопец? Поймал. Сделаю тягу, как сделал нынче. А ты будь с ней рядом и страху своему волю дай. Так испугайся, чтобы прям ног не чувствовал. Чтобы не держало тебя ничто, и протока раскроется. А ты её только держи крепко, не потеряй, прошу тебя, хлопец, не потеряй в протоке.

Старик сплюнул в свою громадную ладонь, ткнул в неё пальцем, пошептал что-то и Олег почувствовал, как земля ускользает из-под ног, темнеет небо:

– Удачи тебе, хлопец. И держи её крепко…

Глава 11. В которой объясняются некоторые качества охотников, и герой получает задание

– А что с охотниками? – вскрикнул Олег, погружаясь в протоку. – Что делать?

– С какими ещё охотниками? – Сивоус отнял палец от ладони.

– Ну хотя бы с этим здоровенным мужиком…

Погружение замедлилось.

– Что за здоровенный мужик? – озадачился Сивоус.

– Бородатый, черный. Побольше вас будет. И вширь, и в рост. Силищи в нём просто страшное количество. Одной рукой грузовик за колесо – раз!

Сивоус охнул:

– Зубы у него, зубы видел?

– Ага. Желтые, как будто в золотых коронках все. И блестят.

Небо просветлело, протока больше не сжимала Олегу ноги.

– Матерь Божья! – воскликнул Сивоус, и в глазах его показался ужас.

– А-а, – Олег неожиданно для себя обрадовался, что старик тоже боится бородатого громилу, что не один он такой на свете, – так вы, вижу, знакомы?

– Царица Небесная! – ахнул старик, и схватился за свои усы, дернул, будто старался оторвать совсем. – Ох, горе мне, старому, горе немощному. Где ты его видел?

– Возле музея.

– Любава далеко оттуда?

– Ну прилично, – пожал Олег плечами. – Две остановки на трамвае.

– Ох, господи, – он прижал ладони к лицу. – Они там уже, уже там…

– Кто – они? – осторожно поинтересовался Олег.

– Хлопец, – посмотрел он на него сквозь пальцы. – Возвращаться тебе надо! Быстрее возвращаться и забирать Любаву, девочку мою. Они её нашли, нашли, вороги…

– Ну не совсем. Мужик этот, видимо, за мной пришел.

– За тобой?

– Похоже, – Олег вспомнил, как бородач улыбался ему навстречу. – Вроде как меня ждал.

– Зачем ждал? – Сивоус отнял от лица ладони и поглядел на него с подозрением.

– А я знаю? Не успел спросить.

Старик закачался:

– Я знаю, что им нужно. Любаву они ищут, вот что. Тебя выследили, чтобы её найти. А раз тебя искали, – покачал он головой, проговорил задумчиво, – где она не знают они. Пока что не знают…

– А кто такие – они?

Сивоус сморщился, как от зубной боли, и отвернулся:

– Ой, не спрашивай! Не всё тебе знать надо, хлопец…

Это замечание Олега задело.

– Как это – не надо знать? – В его груди раздулся шарик обиды. – Как это? Меня, значит, гоняют туда-сюда по каким-то протокам все кому не лень. Какие-то мужики, понимаешь, двери ломают в музеях. Цыганки какие-то летают и стрелами стальными в меня метятся. А мне, значит, не надо знать, кто меня ухлопать хочет?

– Что ты сказал? – Сивоус отшатнулся. – Летает? Стрелами метит? Смуглянка такая, очи чернющие, громадные такие, будто с перепугу выпученные?

– О, вижу, вы и с ней знакомы, – не упустил Олег случая съязвить.

– Дева Пречистая, Богородица, спаси, – перекрестился старик. – Не остави нас в лихую годину!

И повернулся к Олегу:

– Кто ещё там есть?

– Всё. Не считая, конечно, ожившего чучела…

– Что ещё за чучело?

– Ну вроде пугала. Кукла большая. Как человек, только из тряпок. На него одежду всякую вешают.

Сивоус качнулся, ощупью нашел стену, уперся в неё ладонью:

– Ох, господи…

– Вам плохо, да? – Олег подступил к нему, представив на мгновение, что тот сейчас упадет, и совсем не понятно, чем можно помочь и, наверное, даже не удержать его, такой он толстый.

– Ничего, хлопчику. Ничего.

Старик потёр грудь ладонью, сотворил пальцами странный знак и вдруг и гул площади, и звуки чужеземного войскового стана померкли. Олег заметил, что контуры крепостных зубцов, строчки каменной кладки поплыли вдруг, как если бы вокруг оказалась прозрачная мутная стена.

– Слушай сюда, – проговорил Сивоус, и голос его загудел торжественно, словно труба. – Видел ты самых страшных людей из тех, что рождались от самого Адама по сию пору на земле нашей. И как ты жив, пока не ведомо, но уж если жив, то знай, что тебе свезло так, как не свезло ещё на земле ни одному человеку. Потому что люди, которых ты мне расписал, люди эти промышляют только тем, что ищут других по приказу. И они в своём деле так преуспели, что считаются самыми-самыми, и нет такой задачи, что они бы выполнить не смогли. Ведь по сию пору ни один человек, что встретился с ними, не мог ещё похвастать, что ушел от них живым и невредимым.

Мороз пробежал по спине Олега, стягивая пупырышками кожу.

– Великан этот, ходят слухи – наполовину медведь, – продолжал Сивоус. – Волосат и дик, говорить не обучен, но любую речь разумеет. И сила в нём неизмеримая, и ярость звериная, и быстр он к тому же и ловок, что человеку не угнаться за ним, и не сладить целой дружине воинов. Говорили ещё, что пришел он в наши земли с турками, был у Глали-бея-паши первым багатуром, да обманул его паша как-то, на верную смерть отправил. А багатур этот хитрость паши разгадал, вернулся, и пашу и всех, кто коварного Глали-бея защитить хотел, порешил, так что сотни две мертвыми насчитали там. С той поры сам себе голова он. Кто платит больше – тому и служит. Где хочет – там живёт. Только и слышно, то в Ковно богатея пополам порванного нашли. То в Кракове со шпиля городской ратуши кого-то снимали. Работы ему хватает на грешной земле, времена нынче лютые, звериные.

Сивоус откашлялся и продолжил:

– Та, что ты цыганкой назвал, сама из дальних мест, из-за гор высоких и чужой нам, неведомой земли, где бродят огромные звери с двумя хвостами и всегда тепло, а дождь идет полгода и днём и ночью. Там, в её земле, тысячи лет князья враждуют друг с другом, и войнами сотрясается земля и льётся кровь веками, что тот дождь. Только не войной чаще решают вражду между собой князья тамошние, а подлым убийством. У них даже цеха мастеровых есть с незапамятных времён, вроде кузнечных или пушечных у нас, которые только этим коварным ремеслом живут. Веками живут, с каждым поколением шибче их приёмы, быстрее удары, хитрее уловки. Тысячелетьями уже служат они князьям, передают свое черное искусство от сына к отцу, от матери к дочке, а женщины почитаются там сильнее мужчин и опаснее многократно, потому как мужику и в голову не придёт такое, что, бывает, женщина замыслит. И та, что для тебя цыганка – она последняя и самая искусная из своего тысячелетнего рода.

Олег вспомнил, как взлетела охотница по лестнице, и звон её арбалета вспомнил, и ему стало дурно.

– Значит, они пришли отсюда? – произнёс Олег вяло.

– Верно. Тем они сильны ещё, что входят в протоки, и нет для них преград ни в этом свете, ни во времени.

– Их кто-то нанял, – голос Олега упал. – Убить… меня, да?

Сивоус неожиданно захохотал, и хохотал он долго, поглядывая на него, словно на клоуна:

– Ох, хлопчик, ох-хо-хо…

Отсмеявшись, вытер слёзы ладонью:

– Ты ж сам сказал – отсюда они. Что ж им от тебя-то понадобилось, в твоей-то жизни, а?

– Она в меня стреляла, – попытался защититься Олег.

Глаза старика стали круглыми, как блюдца:

– В тебя? Стрелами?

Олег почувствовал вдруг странную гордость, что его пытались подстрелить.

– Ага, – подтвердил с достоинством.

– Дивны дела твои, господи, – покрутил старик головой. – И ты увернулся?

«Споткнулся», – вертелось на языке, но Олег смолчал, спросил только:

– А чучело – кто?

Сивоус сразу потупился и вздохнул:

– Это, хлопчик, самый из них лютый. Сам он не может ходить в протоки, как другие его прихвостни, но способности его самые ужасные и чудные. Он силу имеет управлять всем, до чего сквозь протоку дотянуться может. И чучелом, и не чучелом. И оружием, и зверями, и брёвнами. Даже управлять человеком может, если человек пустой или отвлекся ненароком. Такой вроде как спит, а когда опомнится, случается, столько бед натворит, что и подумать бы никогда не смог. И страшен он тем, что не узнан никем, в любом оставаться может и творить, что пожелает, а как время придет – бросает тело и другим властвует издалека, неуязвимо и недосягаемо.

– Ох, ужас, – вырвалось у Олега.

– Верно сказал, – кивнул Сивоус. – Ужас, да и только. Сам не свой человек делается. И может быть с каждым это. С каждым!

И перекрестился старик:

– Храни нас, Пресвятая Богородица!

Ужас сковал Олега. Он собственными глазами видел, что бородач необъяснимо силен, а охотница движется с быстротой молнии, и как чучело ожило в музее. Слова Сивоуса ясно поясняли эти чудеса, и верилось в них уже безоговорочно, до последней буквы верилось. Так верилось, что показалось ему, как в темноте крепостного прохода, там, куда не светят факелы, незримые, неслышные, крадутся к нему сейчас самые страшные на земле охотники.

Мир померк и поплыл. Сивоус, уже потерявший краски и контуры, превратившийся в серое пятно, шептал едва слышно, и голос его метался эхом в темном туннеле протоки:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Сноски

1

Вперёд! (польск.).

Вернуться

2

Стой, приятель! (польск.).

Вернуться

3

Остановись, а то буду стрелять (польск.).

Вернуться