Георгий Саликов
Предпоследний выход

«Выходит дух его, и он возвращается в землю свою: в тот день исчезают все помышления его».

Псал. 145, 4.

Часть первая. «ГУЖИДЕЯ»

Первая вырезка. ОТ ВОСТОКА ДО ЛЕТНИКА

Глава 1. Новый Ладонька

Беззвучные позывные ладонного прибора причинили зуд на левой руке, точно в серединке «бугра любви». Они же заставили её вздрогнуть – от основания до кончиков пальцев.

– Фу ты, опять забыл, как отключается этот Ладонька, – шевеля рукой и неохотно пробуждаясь, приглушенно молвил сам себе Любомир Надеевич Ятин суховатым, но тонким голосом, – надо бы позвонить сынку племяшки, пусть подскажет.

Одинокий человек участил и углубил морщинки на моложавом лице с чуть заметной печатью возраста, вынужденно указательным пальцем чесанул «бугор любви». Зуд улетучился, а на ладони возникло объёмное изображение чиновника из местного узла обслуживания государственных иждивенцев первичного звена. Изображение чинно улыбалось, а в голове Любомира Надеевича сам по себе обозначился основной смысл того, что оно пыталось высказать. Смысл просочился в недра черепного вместилища господина Ятина, не используя ни единого слова из какого-нибудь так или иначе известного ему языка. Внушалось о необходимости присутствовать сегодня на собрании голосового общения* в присутственном заведении на улице Фёдора Конюхова. Сходка иждивенцев состоится в третьем часе обедниковой вырезки суточного круга.

*) Голосовое общение – особый вид разговора.

М-да. Только вчера Любомир Надеевич обыденно да безбедно дорабатывал своё поприще по трудовому соглашению в чётко отлаженном заведении по обслуживанию окружающей среды. Будучи там главным знатоком отдельных цельностей этой окружающей среды, в течение многих лет его кропотливые дела производились без участия именно голосового общения. Ни суховатого, ни приглушенного, ни слишком тонкого. За совершенной ненадобностью. Чистенько жил. А ныне проснулся дома – сходу выпал в общество свежих людей, получающих государственное пособие по возрасту, лиц, уволенных со службы, то есть, каких-то госиждивенцев, Случаются счастливчики, они просыпаются знаменитыми (обычно), а Ятин – простым госиждивенцем. Мало приятного. Да к тому же выскочила у кого-то к нему спешная нужда поболтать.

Чиновник исчез, а ладонь выявила суточный круг с крестом, делящим его на четыре вырезки. Те поделены пополам, ещё пополам. Осьмушка вырезки круга, иным словом, стрик, есть час (или урок). А тот сам членится пополам, ещё пополам, иначе говоря, до четверти часа. Пущая точность измерения суток не имеет хождения, хотя до недавней поры народ использовал деления тоньше: чутки. Это – осьмушки осьмушек от осьмушки. Но за излишнюю занудливость их отменили. Осталась лишь память о них. Вот почему даже нынче говорят: «на чуток», если речь идёт о наименьшем временном течении. Концы креста обозначены «севером», «летником», «западом», «востоком». Вообще, в окружении господина Ятина названия сторон света и хода времени приняты по обычаю обитавших тут древнейших поселенцев. Дань преемственности, так сказать, оживление давно минувших лет. Суточные вырезки получили соответствующие имена: «Полуночная» (между севером и востоком), «Обедниковая» (между востоком и летником), «Шалониковая» (между летником и западом), «Глубниковая» (между западом и севером).

На ободе суточного круга светилась точка; она уткнулась в пространство между полуночной и обедниковой вырезками, на чуток не достигнув последней. Иначе говоря, невидимое из помещения солнце обреталось как раз на подступах к непочатому востоку себя, вот-вот начнётся его первый час. Стрик. Урок.

«Пожалуй, осьмушку посплю», – подумал Ятин, закрыв глаза. В голове его поехала забывка. А внутри закрытого взора незамедлительно полопались клейкие почки сновидений, дабы обнажить, освободить свои лёгкие лепестки. Они ещё представляли собой лишь тончайшие черты того, что вскоре налилось бы сладкими видениями нехитрых радостей. Растеклось бы там обворожение и умиротворение. Оно всегда готово явиться прямо из глубины постоянно бодрствующего сердца человека, существа отзывчивого, чуткого, глубоко восприимчивого. Но ладонник сам, независимо от воли владельца, включил одно из чудных маломерных созданий грёзоискусства. Блаженную дрёму Ятина, едва взошедшую из небытия, тотчас посетили умеренно смелые образы, созданные выдающимся ныне создателем грёзополотен. Художественная вещичка втиснулась востреньким плечиком в пространство невесомого забытья и, без явной наглости, но на правах завсегдатая, подмигнула всеми глазами своих действующих лиц. Представление потекло, поехало одновременно с забывкой, плавно её вытесняя.

Вообще, тот знаменитый художник в основном создаёт величественные полотна со сложно закрученными происшествиями, вовлекающими сонмы действующих лиц в звонкую от перенапряжения ткань событий. Он – большой искусник, потрясший мир любителей изящных искусств ещё с юных лет своих. Но есть у грёзового живописца мелочи. Милые такие зарисовки. Они вылетают из-под пера в промежутках между спадами и подъёмами вдохновенья, они ярко подаются из ёмкости творческого поставщика и накопителя в те минуты, когда, в ходе созидания чего-либо великого, там то зависает, то застревает натиск основной мысли. Пока длится это зависание, сама собой производится какая-нибудь мелочёвка. Нате вам одну. В другой раз будет ещё. Но эти легко творимые пустяковые вещички, по признанию искусного рукодельца, ему дороги не меньше основных творений, подобно отеческой любви к сыну глупенькому наравне с детьми незаурядного ума. Многолюбие, оно будто бы свойственно исключительно всем выдающимся деятелям искусств, как впрочем, иным личностям, причастным к возделыванию человеческих ценностей.

Одна из таких красочных безделиц теперь и закатилась в подсознание Любомира Надеевича. Многоцветия естественного сонного вещества понурились, еще не распустившись, принялись преждевременно вянуть. А образы общемирового грёзоискусства, к слову сказать, оказались пусть немного дерзкими, но не столь уж навязчивыми, несмотря на глыбоподобие их сочинителя. Тем более, они – исконно художественного свойства, к жизни действительной да к жизни сновидений не имеющие даже отдалённого касательства. Не склонны к соревнованию с естеством. Но именно таковая неназойливая особенность искусственных образов позволила им не только втиснуться да бросить тень в область обитания увядших цветочков сна природного, но и без остатка занять её. Искусник всегда главнее бытия. И, как подобает истинно художественному произведению высоко поднятого уровня, оно чуждалось прямоты воздействия на ощущения. Иначе говоря, не опредметчивалось. Ни из чего не состояло. Просто парило в восходящих потоках подсознания, не задевая собой ни рассуждения, ни умословия, ни иного какого выражения смысла вещей. Присутствовало. Но потребитель сего зрелищного товара вполне ощутимо наблюдал сдвиг в настроении ума, навеивалось у него кой-какое переживание. То и другое созидало причудливое волнение на поверхности увялого поля неглубокого сна. Волнение было больше гладеньким, но порой выдавало стрельчатые всплески.

А пока наше главное действующее лицо, – либо спит, либо развлекается, мы объясним возникшее тут происшествие.

Новый ладонный прибор с начинкой избранных искусных сопровождений был пожалован Любомиру Надеевичу вчера на вечеринке. Такие же – были выданы другим начинающим получателям государственного пособия. Есть у него какое-то научное название, но в народе его именуют Ладонькой, Вечеринка-то случилась в честь достижения ими соответствующего возраста. Событие нешуточное. Стало быть, торжественность не могла не отличаться знатностью. Оттого-то, почтенные граждане и наш человек в том числе, принимая подношения да ласковые речи, пребывали в состоянии волнующейся растерянности, трепетного ожидания нового, совершенно необычного для них выпуска. Выпуска в следующую область бытия, неразведанной рассудком, не воображаемой всею совокупностью чувств.

Вообще, предстоящая новая, заслуженная пора, – знаете ли, необычайна, завлекательна. Приятного, может быть, вправду кот наплакал, но, поистине, времечко сие весьма трепетное.

Вон, глядите туда, по ту сторону горы возраста государственного иждивенца, где по её склонам стекает милое прошлое. А вот, гляньте сюда, – по сию сторону годов его, где непредсказуемо, непрестанно бьёт ключом… не будущее, нет. Настоящее. Но необыкновенное. Струится будто вечно. Здесь – начало становления действительно клокочущих жизненных сил на поприще утаённых ранее возможностей человека. Оно бесподобно. Аж дух захватывает, да так берет, что, поверьте, чувство это посильнее прорвавшегося как-то, в ранней молодости первого подобного зачатка. Помните, когда вы, после избрания основного занятия, начинали овладевать всеми его тонкостями? Вы посвятили ему всю жизнь, вы слили его с неповторимой собственной личностью! Вы и тогда почувствовали некий выпуск из более раннего потока жизни. Сильный такой выпуск, ничем не удерживаемый. Вон он там, в милом прошлом, стекающим по ту сторону поднятого возраста. Мы вытаскиваем его оттуда лишь воспоминаниями, по сути, повтором, то есть, при отсутствии свежести. И теперь выпуск. Но разница несравненная. Тогда впереди зияло будущее. Его предвосхищение напрямую подводилось к широкому горлу этого будущего, действительно какого-то грядущего, ревностного, ненасытного, уходящего за пределы осознанного пространства. Оно ведь на самом деле поглощает всё. Потому что оно главнее настоящего. Возможностей у него столько, что ни сказкой сказать, ни пером описать. А наставшее теперь новое начало совсем иное. Оно вообще вне соперничества. Оно само по себе. Оно сверхсущественно, и по этому признаку превосходит все ожидания в пережитом былом. Кажется, будто этим началом соизволилось даже смещение плоскостей времени вокруг оси вечности. Похоже на то, что у нашего товарища проклюнулся выпуск в мир поистине вроде бы неизведанности, туда, где не только прошлым, но, извините, как раз будущим-то никто не помышляет баловаться. Только настоящее, более ничего. Возникший мир уж, знаете ли, никогда не провалится в милое прошло-минувшее, висящее на волоске памяти. Одним словом, то новое, что произошло, оно просто ВЫПУСК. Выпуск как таковой. По сути своей. ВЫПУСК. При всем при том, сколько завораживающего и одновременно жутковатого упрятано в этом имени существительном!

Любомир Надеевич улыбнулся. Не знаем, что его умилило. Неожиданный поворот в произведении грёзоискусства или внезапная искорка воспоминания чудесного прошлого.

Каждый из выпусков таит в себе что-то будто завораживающее и вроде жутковатое. Однажды его выпустили из тёплого материнского чрева. Затем последовала цепочка выпусков из одного за другим учебных заведений, – тоже чего-то материнского. Далее – выпуски по должностным ступеням. Один сменялся другим. Эти неповторяемые выпуски, то и дело, куда-то выталкивают человека всю его жизнь. И такая здесь явилась парочка имён прилагательных, но ни к чему не приложенных, и заимевших смысл существительных: завораживающее и жутковатое. Сия чета является перед взором после каждого выпуска.

Любомир Надеевич глубоко вздохнул во сне. Глазные яблоки, закрытые веками, едва заметно вздрогнули.

Предстанет ведь ещё один выпуск. Он же последний. Вот почему этот, который наверняка предпоследний, никогда не уйдёт в прошлое. Никогда. Некому будет его наблюдать. Очи-то навек будут сомкнуты. Оттуда не увидишь ничего. Последний выпуск отправит нас в сущую бездну вселенского пространства. С той же парочкой имён прилагательных, ни к чему не приложенных. Сначала – чего-то жутковатого, затем – чего-то завораживающего…

Но не стоит его предвосхищать.

Разве Ятин в былые дни возмущал мозг предвосхищением? Скажем, когда он отпал от привычного детского состояния беззаботности, да вышел прямо на порог возмужалости? Разве он представлял тот миг, когда уж непременно освободится от бесконечно продолжающихся успехов меж изнурительной общественно-трудовой деятельности? Неужто он старался тогда углядеть выход на уготованное государственное пособие, подоспевшее только теперь, да почти вдруг? Нет. Успехи, может быть, представлял, но их окончание скрывалось за горизонтом событий.

О чём он думал в миг ужаса при исходе из материнского лона? Занимала ли его дума о неотвратимом выпуске из вот-вот лишь наступающего детства, из этой блаженной и унизительной поры – в какую-то невероятную взрослость? Нет же. Когда оно ещё случится, да случится ли вообще. Потянулся к тите, не замечая дуновений времён, и ладушки.

А при истошном упоении собственного зачатия – о чём помышлял Ятин? Хе. Разве предполагался вообще этот внешний мир?

Впрочем, названные нами прилагательные, а именно, завораживающее и жутковатое, надо думать, к чему-то всё-таки приложимы. Кто знает, вдруг Ятин позволит себе как-нибудь жениться. Немедленно. Чего тянуть? Немножечко потом.

Любомир Надеевич заложил руки под затылок. М-да. Забудет ведь все грёзы, когда проснётся.

Заметим в скобках: Ятин, бывало, всё-таки имел дело с женщинами, и не раз, даже немалой продолжительности. Но… вот, видите – «но». Словечко маленькое такое, однако ж, несущее в себе огромное сомнение.

Любомир Надеевич кашлянул от капли слюны, упавшей в дыхательное горло. Будто пробудился. Произведение грёзоискусства перекочевало из сновидения внутрь воображения. Невзирая на принадлежность этого творения выдающемуся умельцу, Любомир Надеевич счёл его неуместным там и тут. Но чем выключить? «Отведаем, – подумал утренний мыслитель, – попытаемся употребить самостоятельные действия без помощи сынка племяшки». Пальцы пытливо потыкались подряд наобум во всевозможные точки ладони, не достигнув цели. Пусть себе. Само закончится.

Ладонник для госиждивенца – орудие бесплатное. Оттого его обладателю заказано использовать пальцы второй руки, правой. За подобное право надо платить. Хм, любое право бесплатным не бывает. Значит, приходится, в данном бесплатном случае, тыкать пальцами в собственную ладонь (если действительно не хочешь платить), что всяко неудобно. Впрочем, вообще всё бесплатное – неудобно.

«Отклеить чёртову поделку, что ли? Но нет ни сил, ни сноровки. Она не приклеена вовсе, а нарисована бесцветным кружевом, впитанным во все поры ладони. Вручена».

«Вымыть, что ли чудо совершенства человеческой выдумки? Бесполезное занятие. Кто нарисовал, то есть, вручил, тот вправе смыть, иначе говоря, отнять. Не бесплатно».

Одним словом, внутри ума сама собой росла шершавая озабоченность, щекотала восприятие действительности, набирала силу.

Любомир Надеевич поднялся с постели и, в сопровождении беспредметных образов художественного произведения, ничем не отключаемых, но несильно навязанных, прошёл в купальню.

«Вымоюсь весь», – подумалось ему.

Душноватой парилке он предпочёл свежее корыто с родниковой водой промышленного изготовления, насыщенной смесью безопасного омовения. Окунулся с головой, задерживаясь под водой на длину времени, отпущенную возможностью не дышать. Затем бесшумно вынырнул, реденько фыркнул. Начали возникать новые мысли. У него неизменно в купальне возникают новые мысли. Свежие. И, наряду с ними, чужое произведение новейшего вообразительного искусства благополучно завершило превосходно сколоченную слаженность, пикнуло где-то в высотах да исчезло, не оставив никакого впечатления. Одновременно, в мгновенье ока освободились многомерные области ума Любомира Надеевича. Полностью и начисто. И призывно зияли. Хорошо-то как! Что ещё надо для произведения собственных мысленных образов, искрящихся жгучим нетерпением и, вместе с тем, совершенно необыкновенных!

А вспыхнули думки о путешествии.

«Зайу в лавку странствий да подыщу удачный выход из нашего ГУЖиДе*, чтобы метко попасть в лучшее место неизведанного ПоДиВо**». Именно сим выводом завершилась остро заточенная дума. Надо сказать, подобная мечта бывшего опытного знатока отдельных средовых узлов давненько вызревала в способной голове не единожды. Но купальня ставила на нём точку. Помывка набело очищает воображение от всякой шелухи, выводит к разборчивости давнишних задумок, будто новеньких. Ятин удовлетворённо кивнул, подбородком вперёд, создав им шлепок о плоскость родниковой воды промышленного изготовления, затянутой плёнкой бывшей собственной грязи, выставил мокрую ладонь левой руки. Минуло всего-то четверть осьмушки вырезки суточного круга, а столько происшествий успело содеяться, даже не начинаясь!

*) ГУЖиДе – гражданственное устройство жизнедеятельности. Международное толкование: ЦивЭС, (civilizational ecosystem), цивилизованная экосистема. Простонародное: «Гужидея».

**) ПоДиВо – порядок дикого возделывания. Международное толкование: (silvestre ecosystem), СилЭС, дикая экосистема. Простонародное: «Подивозь».

Любомир Надеевич вышел из корыта, постоял в сушилке, где тело мелко сотрясалось, проворно сбивая с себя влагу, остро возбуждая мышцы к работе. Приняв безукоризненную сушильную службу внешних устройств, зарядившись бодростью, возбуждённой внутренней мыслью, Ятин, без раздумий включил напёрстником большого пальца незатейливое изображение выходного наряда. Облачился. Правильнее сказать, изображение одеяния само ловко село на Любомира Надеевича. А далее таковое платье надёжно поддерживается на теле нарочно для того испытанным учреждением обслуживания. И, разумеется, никогда, не допускает сбоев: ни внутри себя, ни вовне. Пусть даже при невыносимо тяжких обстоятельствах. Изображения складочек на изображении одежды послушно изменяют собственный рисунок и степень глубины, в зависимости от малейшего движения любого участка туловища и отдельных членов человеческого тела. Трепещут, волнуются, откликаясь даже на ничтожное шевеление мышц, причём с изумительной точностью. Изображения по отзывчивости превосходят подобную игру, если бы та велась в одежде вещественной, дедовской. Не пачкается, не изнашивается. Только плати, не дожидаясь окончания сроков, коль, впрямь хочешь иметь сие удобство вместе с удовольствием. А вчера как раз-таки господин Ятин как свежий госиждивенец, получил значительное выходное пособие, пополнил им свой напёрстник. Носи на здоровье.

Доска с показателями искусственной погоды выставила новейшие данные: воздух в ближайшей области (расстояние ходьбы в течение пары осьмушек вырезки суточного круга) – две трети человеческого тепла при двух третях насыщенной влажности; ветер неустойчивого направления, непостоянной скорости, но не перегоняющий человеческую ходьбу. То есть погода подобна вчерашней, вообще всегдашней.

До улицы Фёдора Конюхова идти всего ничего, и состояние искусственной среды суть безразлично для оценки поведения в пути. Но хоть оно почти всегда таково, – знать надо сегодня. Для выбора изображения одежды сие, пожалуй, ни к чему, но что касается подогрева и проветривания собственного тела, здесь необходимо быть начеку. Ятин сам занимался средой. Кому, ежели не знатоку этого владычества представлять господствующий там необузданный нрав да склонность к подкидыванию время от времени и отнюдь не ко времени – крепких задачек. Знатока не удивишь тонкостями видоизменения в среде всяческих узелков да пересечений. Повсеместно из неё выплёскивается на тебя неистовое соперничество всякого рода подельников. и всё это подаётся в твоё бытование, причём без твоего участия. Потому-то жди подвоха. Не сегодня, так потом. Внимание всегда нелишне. Тем не менее, сегодня обойдёмся без подогрева и проветривания. Положимся на авось.

Ятин вышел на улицу, устланную весенней травкой, мягкой с упругостью и прохладной с шероховатостью. Промышленный, экологически чистый ветерок, действительно, крутил, обдавая умеренной свежестью, но с ног не сбивал. Тепло, исходящее из невидимых источников, – в точности такое, что и дома, в прихожей. Впрочем, ходить пешком, не обязательно. Всевозможные средства передвижения, оттуда и отсюда тебе навязывают наилучшие на данный случай удобства. Пожалуйте, вот вам кратковременные, а вот непродолжительные, слегка длительные. Тут и дальние. Есть беззаботные, малозаботные. Есть спокойные. Получайте беспокойные, сверхыздёргивающие. А при особом желании берите безукоризненно невыносимые. Кроме того – в запасе имеются предложения, до сего дня ни разу не испытанные на предмет человеческих потребностей. Пожалуйста, стоит лишь ткнуть в ладонное приспособление, и всплывёт список орудий по преодолению любого пути и подачи в назначенный конец. На любых условиях. А вам выбирать, усаживаться в ближайшую повозку, тыкая напёрстником. Поехали. Вас обязательно довезут, ублажая удобствами, в соответствии с ценой.

Но нашего действующего лица, ступающего по мягкой, упругой травке, влажной да несильно щекочущей, озабоченность выбора повозок не посетила даже малым уголком. Любомир Надеевич Ятин, не останавливая своевольного хода ног, подчёркнуто независимым взглядом окинул малость лихорадочно подпрыгивающие повозки ездового обслуживания, таким способом привлекающие к себе внимание. Его взгляд столь же независимо пересёк всю область улицы, насыщенной навязыванием иных услуг, большей частью незнакомых, но откровенно лезущих в родственники. «Хм. Имея всё это изобилие достоинств городского обслуживания, ты свободен от него. Ты великолепно себя чувствуешь, когда ты пешеход и точно знаешь, что тебе надо, видишь собственным зрением свою цель». – Промелькнула мысль в голове вольного человека.

Глава 2. Улица Фёдора Конюхова

Ступни ощупывают тонко подобранный холодок травы, остальное тело радуется ласковому прикосновению к нему лёгкого тёплого ветерка. Изображения твоих одеяний тому не мешают, поскольку положены лишь для приличия, не более того. Бывает, правда, прилаживается добавок для выгодного внешнего облика: что-то скрыть или смазать, а что-то выделить, выставить напоказ. Покупай дополнительное сопровождение да подправляй свой внешний вид. Хочешь, на чуть-чуть, хочешь, до неузнаваемости. Складочки станут откликаться не на тело, а на заданный тобой облик. Любители подобных новинок в ГУЖиДе неиссякаемы, потому спрос на изощрённые способы видоизменить своё исходное обличье тоже не оскудевает. Но свежий госиждивенец и мыслимый путешественник – к таковым не относился, непригодностью не страдал. Ему было по вкусу его первозданное естество. Вот оно, облачённое в скромное изображение приличествующих одежд, достигло нужной ему улицы и зашло в нужную лавку. Любомир Надеевич без посторонней помощи отыскал надобную книгу, лучше сказать, справочник. Надавив пальцем в напёрстнике на полюбившуюся ячейку, он заказал на ладонный прибор вероятностную корзину услуг по выбору удобного пути. С учётом уже накопленной платёжеспособностью и положенного возобновляемого пособия.

В долг госиждивенцам ничего не предлагается, ничего не уготовлено. Право человека что-либо одолжить – утрачивается тотчас, без промедления, в миг выхода из состояния заработка в состояние получателя государственного пособия. Но зато утренний горячий напиток им везде дают бесплатно. Кроме опьяняющего.

Бывший знаток устройства окружающей среды, не выжидая вопроса лавочника, покивал головой, вяло откинул левую ладонь за плечо. Тот, с пониманием, на чуток исчез и затем появился с подносом. Лепной глиняный сосуд и лепная глиняная чашка на нём соседствовали с разноцветными сладостями. Сосуд и чашка не имели ручек. Сладости слиплись между собой. «С зачином», – не применяя голоса, выдал владелец лавки со смыслом, оставляя на столе съестные дары, удалился за прилавок. Посетитель, обжигаясь, но, терпя, двумя руками поднял неудобный сосуд, высоко так поднял и с чувством прихода будущего удовлетворения пустил из него тонкую струю. Та падала в увесистую чашку с толстыми стенками аляповатой округлости, а из неё подпрыгивали горячие капельки золотистого цвета, играя в лучах невидимого источника. Урчащий звук струи, ниспадающей в собою созданную воронку, вызвал у гостя улыбку. Ей ответил и человек за прилавком.

Собрания голосового общения – нарочно выделенные места в государстве, где есть возможность и необходимость говорить людям без обиняков, прямо лицо в лицо. Там толкуют между собой чужие люди. Случаи подобные редки, но чудаками страна чрезвычайно насыщена, потому-то собрание не оскудевает, не теряет многочисленности.

Для обычной жизни обычных людей, по сути, высосанная из пальца необходимость в голосовом общении – сущий вздор. Ведь початые, непочатые дела, работы, заботы, стычки, своды, разводы, ровно как и остренькие, щекотливые, гладенькие развлечения, забавы и потехи, – в продвинутом обществе – установлены и узаконены. Непременно всё это надёжно, ладно переплетено между собой не менее надёжными, ладными жилами, в коих текут носители нескончаемых затей. По бесчисленным руслам закачивается, подпитывается рост и поддержание полезных потребностей граждан путём тонких сетей соблазнов, искушений, обворожений. Закономерность тут совершенно очевидная. Но, вместе с тем, было бы странным эдакое ограничение подачи всякой всячины лишь здоровыми и полезными потребностями. Весь смысл «Гражданственного устройства жизнедеятельности», иначе, по-иностранному говоря, «цивилизации» – оскудевает при такой постановке дел. Устройство мгновенно распадается, если не производить никому не нужные, но жизненно необходимые излишества. Они, кстати говоря, охотно усваиваются населением. Ещё – подарки. Как же, как же. Без них вообще никуда не проткнуться. Тем более, подарки славные. Они подкидываются человеку, охочему поживиться на дармовщину, через грубоватые ловушки подкупа, одурачивания и мошенничества, разработанные многовековыми науками человечества. Одним словом, подключайтесь. Подключайтесь к величайшему достижению человеческого саморазвития. И вы свой в доску.

Коль в подключении вы становитесь действительно своими, почти родными, тогда токи вашего общения по любому поводу вашей жизнедеятельности внутри отлаженного устройства достают вас, минуя совершенно никчёмную голосовую речь.

И зачем при всём при том голосовое общение? А? Спрашивается. Есть у вас напёрстник для покупок, есть вам Ладонька для связи. Им, чудесным приспособлениям говорить ничего не надо, они тебя понимают без слов. Первые попавшиеся желания и мысли переходят от человека к человеку без голоса, без письма. От каждого гражданина ко всякому гражданину. Радуйся, наслаждайся. Одна забота – не забывай платить. Всему есть своя цена. Рынок неиссякаем.

Тем не менее, случаются люди, чуждающиеся любого подключения, или временно отключённые. Тогда происходят речи лицом к лицу в собраниях голосового общения. Большей частью там показываются госиждивенцы. Те на рынке лишь покупатели, игроки в одни ворота. Им выложить на продажу нечего. У них нет прав на заработок. Вот они и говорят без деловой пользы, то есть, по пустякам. Правда, бесполезные пустяки – тоже необходимо нажить нерядовым устройством ума. Лишь чудаки могут себе такое позволить. И госиждивенцы. А государство относится к тому человечно, доброжелательно.

Но надо ли там появляться господину Ятину?

Любомир Надеевич ковырял вилкой слипшиеся сладости. Её зубья прогибались, проминались, не нарушая сцепления бывших отдельных комочков: будто левашней, леденцов, а то и мазуни с засохшим вареньем. Конечно, легче действовать пальцами. Нет, лучше не медля надавить на данную мешанину собственными зубами. Таковое и осуществил утренний посетитель одной из многочисленных лавок, торгующих странствиями. Неудобно. А, ладно. Всё равно съедим. Зато руки свободны. «Позвоню племяшке». Пришлось прибегнуть к помощи лавочника. Тот показал, как это делать, а заодно и научил управлять ладонным приложением. Ятин оказался способным учеником. Ткнув о «бугор любви» мизинцем, он вызвал на ладонь изображения записанных людей для связи. Взглядом выбрав одно из них, а именно племяшку, он стряхнул остальных лиц беглым движением руки. Племяшка на том конце долго не понимал спросонку, чего от него хотят, потом сообщил: «Сам свяжусь, позже». Новый получатель пособия, нажав на отбой, потёр в воздухе щепоткой пальцев. Затем щёлкнул ими. Ладонь обнаружила на себе исчерпывающий состав предоставляемых услуг. Выбрав те, что заказал здесь, в лавке, остальное легонько скинул. Сопоставив цены с удобствами, он обозначил два, на его взгляд наиболее подходящие общественные присутственные заведения. Оба на улице Фёдора Конюхова. Одно – по странствиям меж мест, обустроенных продвинутым человеческим обществом, другое – по местам соприкосновения с диким естеством. Остальные стряхнул. Заправски так скинул, будто упражнялся подобными движениями с младенческой поры. Подробно изучил те и другие условия путешествий, оставил на ладони пока первое (обустроенные места), а второе (дикие области), пригасил большим пальцем. «Покатаюсь немножко средь себе подобных».

Убедительно. Выйти за пределы благоприятного человеческого сообщества успеется. Подготовиться надо. Неизвестность, как-никак. Обстоятельное мероприятие с бухты-барахты не делается. Повременим. С дикостью погодим пока. Владелец лавки между тем терпеливо, безмолвно выжидал, когда посетитель обратится к нему за помощью в таких делах. Вида не подавал, хотя его учреждение, кроме готовых сведений, предполагало продажу полезных советов. Лавочник ведь – признанный знаток, умеет безошибочно выбирать не просто так, а – на самом деле. Но устав того же заведения запрещает что-либо навязывать посетителям против их воли. Так лавочник, по-видимому, ничего не дождался, оставаясь без добавочного заработка. Он вздохнул, отвернулся от будущего путешественника. А тот поднялся из-за столика, вышел на улицу, с удовлетворением спеша к одному из выбранных домов странствий на ней, чуть подальше собрания голосового общения. Проходя мимо, ненадолго приостановился, уставившись на кончики изображения своей обувки да скоротечно смекая: заходить туда или ну его? Едва слышно посвистев, он двинулся прямо, как говорится, впрокид к цели собственной. «Чиновники мне не указ; когда нужда настигнет, зайду без приглашения».

Подле заведения по путешествиям, ко входу тянулась длинненькая очередь. Оказывается, не один Любомир Надеевич здесь умный, выбрав наилучшее учреждение обслуживания странников. Но повезло. Однако Госиждивенцы здесь принимаются без очереди. Он проник туда без ощутимых препятствий, зато снова почувствовал неудобство. Неудобно, неловко ощущать себя льготником. Но тотчас удалось одолеть новую неприятность недавно приобретённым непоколебимым присутствием духа. Оно, дающее всюду о себе знать, прочно засело под изображение одежды, под кожу, под рёбра.

В приёмной красовалось огромное полотно, живописующее землю со всех четырёх сторон, в мельчайших подробностях. Поглядим.

На изображении земли северной стороны, как бы видом сверху, занимая почти весь вид, извилисто очерчено величайшее государство в мире, напоминающее чрезвычайно толстую подкову, огибающую малый остаток великого моря. Оно окрашено в меру сочным в меру нежным зелёным цветом посудного стекла. Посередине внутреннего остатка великого моря, точно на остии Севера сверкала звёздочка – столица государства.

Слева, у концов немереной подковы приткнулось ещё одно заметное пятно, многократно меньшее, похожее на листок вяза, синего цвета с россыпью поблёкших золотистых звёзд. Остальное окружение представляло собой чёрно-белое кружево с пометками и сносками. А для каждой неповторяемой сноски давалось приложение с доскональными предупреждениями, записанное не словами, а условными знаками видом хитроумных зёрнышек. Сии примечания считываются ладонным прибором; тот передаст их вам либо сжатым смыслом, либо развёрнутым содержанием. Как вы того захотите. Приложения с предостережениями – неодинаковые. Где – малое, из одного-двух зёрнышек, а где – их изобилие насилу вмещалось в многочисленные завихрения.

Поясним сразу: всё цветное – Гужидея, а чёрно-белое – Подивозь. О Гужидее рассказывается, о Подивози предупреждается.

Так. Остальные три стороны изображения земли тоже подразделялись на цветные и чёрно-белые доли. Вот западная, вот восточная, вот южная, то есть, видами с двух боков и снизу.

Западная сторона, иными словами, вид с левого боку, то есть, бывшая американская часть света, – по значительному преимуществу чёрно-белая. Только некрупные области пустынь да высокогорий выглядели мелко-лоскутным цветастым представлением.

Восточная сторона, иначе говоря, вид с правого боку, в основном занята цветными великими державами: вся северная Африка, Аравия, Персия и Центральная Азия, горные местечки, пустыни вокруг Тибета, почти целиком Австралия. Здесь чёрно-белый рисунок тоже имел преобладающее положение.

На южной стороне изображения земли, иными словами, видом снизу, красовалась бывшая Антарктида, исполненная цветом бледного кирпича. Эдакий блин. Буде поменьше северной подковы, но тоже впечатляет. Чёрно-белого узора на всём изображении низа земли – не уловить без усердия. Таковой рисунок размётан по кускам иных материков, окружающих бывшую Антарктиду: частично в Австралии, Южной Америке да южной Африке. Но все – сплющенные, из-за приёма шаровидный образ переводить в плоский очерк.

В целом, общее представление Земли со всех сторон – красиво, наглядно. Обозревая цветное полотно, любой малограмотный путешественник способен различить Цивэс то есть, Гужидею, иным словом, «продвинутого миропорядка» от Силэс, проще, Подивози, или ещё проще, «Дикарии». Гужидея состоит из государств, окрашенных своим неповторимым цветом, где к его услугам высвечиваются до удивления разные по величине роги изобилия предложений. Подивозь – сплошь чёрно-белая, где доступно приставлены исчерпывающие о ней предупреждения. И любой дурачина-простофиля способен по нехитрым подсказкам найти себе предпочтение меж мест разных миров. Но не беритесь их смешивать. Запрещено. Потому-то и нет возможности в одном учреждении обслуживать одновременно нечто противоположное. В данном заведении, например, обслуживаются только любители мира цветного. Вот почему о нём всюду рассыпано известий несть числа. Вот почему иной мир нарочно выставлен чёрно-белым кружевом с кипами тревожных предупреждений, – оттенить чтобы основное поле предпочтений.

Любомир Надеевич настроил Ладоньку на сжатый смысл, устремил мизинец левой руки на одно из предупреждений дикой среды, состоящее из нескольких зёрнышек. Пока что из простого любопытства. Ведь всё равно здесь не купишь путёвку в тот мир. Получил ощущение боязни умеренной тяжести. Потом ещё поводил пальцем туда-сюда, по небольшим кучкам зёрнышек. Ощущение испуга слегка изменялось по силе. В крупные предупреждения он палец не совал. А наиглавнейшее из них само бросается в глаза, оно гласит о наисильнейшем ужасе: за то, что если кто-либо когда-нибудь осмелится совершить попытку смешать между собой противоположные миры человеческого обитания, путешественник навсегда лишается прав покидать страну личной приписки, насильственно в неё возвращается. Подле этого главного предостережения, на удобно обозримом месте, крупно выставлено вселенское соглашение двух миров, больше, для красоты, чем для напоминания. Потому что его знает наизусть всякий учащийся начального образования. Его смысл насаждается в головы людей, так сказать, с пелёнок. Впрочем, единственно, где нет опасности смешивания миров, так на Луне. Там все обитания на редкость одинаковые.

Изображение нашего ближайшего небесного тела, вечного спутника тоже не забыто. Оно выставлялось отдельно. Две стороны: глядящая на Землю, отвёрнутая от Земли. Цвет на обеих половинках означал принадлежность наделов к соответствующим государствам на Земле, на глазок, всех поровну. Казалось бы, ничего здесь нет любопытного по сложности или запутанности. Но разительно иное: заметно выявляется тут странное поведение густоты заселения. На обратной стороне, то есть, изнанке, что никогда не видима с Земли, обжито исключительно лишь тонкое колечко по её краешку. На лицевой стороне, всегда наблюдаемой нами в полнолуние, в серёдке одна-вторая точечка, да ещё несколько мелких пятнышек. А преимущественно освоенными местами оказались те, что размещены тоже по краю лунного круга, но потолще. Настойчивое такое кольцевое предпочтение, как объяснили Любомиру Надеевичу, продиктовано главным счётом – видом из окон. Чтоб Земля висела по возможности ниже, а лучше – вовсе лежала бы на краешке, дабы казалось, будто при случае доступно было бы до неё дойти пешком. А в остальное время, когда нет никакого воображения, желательно видеть её прямохонько из окна. Тогда не придётся голову задирать, если возникнет мысль о путешествии домой, и при вообще любом помышлении, готовом прорваться на поверхность сознания. Кстати, зачем Любомиру Надеевичу знать подробности забот лунных жителей? Туда собираться – думать не думалось. Нет ему дела до обеих половинок. Видимой, невидимой. Даже если кое-кто находит для себя там занимательные приключения. Так спросил, из нашедшего откуда-то любопытства.

Любомир Надеевич Ятин живёт не в столице, но не в глубинке. Хороший город на стойком камне у моря. Город со славными боевыми, трудовыми, научными, художественными обычаями, город, обросший тайными слухами, правдивыми сказаниями, возвышенными преданиями, достойными былинами, всякими байками. Веселья с избытком хватает: от привычных событий до происходящего ежечасно обновления. А что до столицы, так она восседает на верхушке земной оси в окружении вод многих, прямо в средоточии остатка Северного Великоморья. Место, что ни говори, значимое, вообще значительное сверх меры. Намыта надежная льдина, толщиной в тысячу ростов человека, твердо сцеплена тысячами крючков с дном великоморским. Подобных льдин даже дикая природа создать не смогла за тьмы тем лет. А наши люди смогли. Величественная державная льдина продолжает увеличиваться. В ширину, в глубину. Для того назначен выделенный столичный налог для поголовного населения. На любой непредвиденный случай. Столица тоже растёт. Ятин как-то бывал в престольном граде, на кончике земной оси. Без особой охоты. Однажды по делам, потом просто так. Нет, несмотря на очевидную привлекательность, негоже всё-таки проводить своё дорогое время в том державном обиталище. Суетно. Правда, – побогаче, повеселее. Тем более, негоже. Москва всегда Москва.

Ятин, не без потаённой надсады, согласился с собой по поводу решения пока повременить с выходом в ту часть света Божия, что обозначена таинственным и завораживающим чёрно-белым кружевом на каждом из выставленных здесь изображений земли, а на Луне – вовсе отсутствующим. Да после горячего омовения он давно прохладился телом и умом. Чистое решение подождёт. Тем временем, ещё продолжалось поёживание верхней области тела от полученных через мизинец ощущений опаски с различными привкусами. Ноги слегка трясли коленками. А изображение одежды на Любомире Надеевиче усиливало, углубляло рисунок этих движений туловища игрой переменчивых складок. Нет, все прочувственные предупреждения о мире дикости со своими ужастями не доставили дополнительных сомнений в принятии нужных решений. Будет поездка, точно будет. Непременно. Ведь ничто не способно заградить господина Ятина от выхода именно туда. Но, потом. Всё-таки, немного погодя. Стоит, по-видимому, учинить недолгое переходное состояние, поездить по цветным государствам. Да. Без такой поры нельзя. Выйти из одной среды в другую без полноценного перехода отсюда туда равнозначно быть выкинутым. Слишком губительно. Не ровен час, – можешь оступиться. Сгинуть понапрасну. Пока немного погуляем по Гужидее. Надо развеяться, побывать меж людей чужих, с их помощью увидеть себя, как говорится, со стороны. Тоже любопытно. Недурственно, в конце концов, воочию познать на лице земли те неповторимые государства, о существовании которых свидетельствуют цветные их изображения на стенах заведений для путников. Самому всё это увидеть, а не поддаваться сведениям о них от бесчисленных источников мирового оповещения. Посметь бы, да наладить занятные знакомства на естественном уровне, а не через всякие посредничества, в том числе и ладонные приборы. И невесту отважиться подыскать. Мало ли. Кто знает, где судьба скрывает свои богатства. А потом… потом… как знать… загадывать не станем. Не начнем, дабы попросту не мучить себя жгучими сомнениями. Во тьму представлений неизвестности, где прячутся страхи неиспытанной силы, тоже сходу не будем проваливаться. Время само подойдёт, предстанет в упор. Тогда рванём. Главное, намерение не растерять, не удалиться от задуманного. А пока, прежде всего, немедленно – двинемся на южную оконечность земной оси, на её противоположное к нам острие, как говорится, в Америку.

Получив подорожную грамоту для посещения шести иностранных государств «Гужидеи», оплатив дорогу в семь концов, Любомир Надеевич покидает улицу Фёдора Конюхова. На вопрос о бронировании гостиниц он ответил отрицательно. «Довольно побывать там по одному деньку, – с ходу подумал Ятин, – подешевле будет». Вот он скоренько садится в повозку первичного движения, задаёт ей путь.

Глава 3. Высоколёт

Самолёт семейства высоколётов, с безупречной точностью, по расписанию, то есть где-то в пределах установленной четверти стрика туда-сюда, взмыл над макушками изумительного места земли, приютившегося на едином, необозримом камне подле моря. Бело-сине-красные национальные знамёна, венчающие обширные каплевидные городские уезды, быстро-быстро сжимались вдали, затем пропадали за размытой риской, соединяющей и разделяющей землю с небом. Далеко внизу, благодаря длинным утренним теням, едва-едва, различались иные скопления прочих городских уездов в виде каплей ртути на бескрайних ледяных и снежных столах, разбавленных матово-тёмными зеркалами проталин всевозможных величин да очертаний.

Высоколёт набрал полную расчётную высоту, полную расчётную скорость, уверенно устремляясь к своему конечному назначению. Начинающий путешественник облегчённо вздохнул, ощутив свой прежний вес. За снятие переживания по поводу увеличения собственного веса во время ускорения при подъёме – доплачивать не хотелось. Пришлось напрягать волю, чтобы до конца перетерпеть неудобство утяжеления.

Всюду внизу, – впереди, позади, слева, справа, – раскидывалась бесконечная снежная пустыня, усеянная блестящими капельками городских поселений. Виднелись возвышенности да горы, столь же усеянные почти незаметными городами. А навстречу стремительно подступали матово-белые цепи искусственных ледяных гор. Они выдавались почти отвесно ввысь, то есть, были больше похожие на стены, нежели на естественные возвышения. От них тоже стелились длинные, но прозрачные тени по белым полям равнин и возвышенностей. Граница. Здесь «Гужидея» заканчивается. Пройдя над ледяным хребтом, путники видят уже другую сторону границы, сплошь земляную. И та живописно обрисовывает проглядываемые далее дымчато-зелёные ковры лесов, разрезанных извилистыми трещинами многочисленных рек. Это явилась ближайшая «Подивозь». Поблёскивающие потоки, уширяясь, притыкаются в подножия ледяных стен и пропадают в обширных глубинах невидимых пещер. А размашистые, взвихривающиеся перья облаков заслоняют всю целомудренную наготу бескрайнего лесо-речного тела земли. Наверное, прячут они тайну естества от слишком любопытных взоров пролетающих над нею чужаков.

С высоты нескольких десятков тысяч ростов человека, земля казалась цельным, неохватным шаром, вертящимся навстречу. На ней нет ничего похожего на полотно, её изображающее в приёмной заведения для обслуживания путников. Не видать заметного различия меж иными «Гужидеями» и «Подивозями». Цвет кругом одного свойства. Не слишком разный, не слишком чёрно-белый. Красивый. Можно сказать, необъяснимо дорогой. Потому-то на Луне, – всегдашний вид из окна в сторону Земли, восседающей прямо на краю, – ценится дороже остального богатства. Существующего и мнимого.

Любомир Надеевич поначалу охотно переживал восторженное ощущение от зрелища за окошком высоколёта, крепко сопрягал с ним не до конца осознанное чувство свежести обновлённой жизни. Полнился бездонным восхищением. Затем совершилась попытка отвлечься от изобилия возбуждающих волнений. Ятин принялся тюкать Ладоньку, чтоб воспроизвести художественное произведение. Но тот не включался. Вспомнил, что не удалось познать хитроумного устройства включения и выключения. Не позвонил тогда сынку племяшки. Вздохнул и немедленно задремал без сновидения. А ладонное приспособление не вознамерилось включать себя само, проиграть выдающиеся произведения вообразительного искусства. По-видимому, запомнило недовольство собственника. Или всеобщая посредническая связь отключилась из-за соображений безопасности полёта.

Спустя прохождение времени около пары осьмушек вырезки суточного круга, если отсчитывать его от начала взлёта, приключилось крутое приземление. Любомир Надеевич, из-за перемены свойства движения, снова обнажил сверкающие глаза, устремил взгляд за окошко. Вскоре обозначилась риска, соединяющая и разделяющая небо с землёю, а перед ней, вдали сначала показалась граница суши с морем, а затем возникли остроконечные круглые клинья громадных небоскрёбов, увенчанных звёздно-полосатыми знамёнами. Они, связанные между собой густой паутиной всевозможных сообщений, бесчисленным сонмом блестели на обширной каменистой пустыне, утыканной редкими пятнами замёрзших озёр.

Также точно по расписанию, высоколёт удачно приземлился под воодушевлённые рукоплескания путников в нём.

Глава 4. Антаркти-да-Америка

Выйдя из поблёскивающей искорками наземной повозки, Ятин оказался на краю пространства, отдалённо напоминающего улицу, запруженную плотным шествием. Здесь одновременно звучало несколько щегольских напевов: у начала улицы, в середине, в конце. Восторженный люд, осаждающий обе кромки пространства, а также высовывающийся из окон домов, развеивал над головами цветные бумажки, кидал живые цветы в гущу стройных рядов боевых молодцов. Всё видимое взором и пока сокрытое от глаз воинское шествие вместе с его сопровождением было воистину великолепно, до того восхитительно, что это увлекательное действо достаточно обозначить одним единственным словом: блеск. И только. Блестящие шеломы на слаженных доблестных бойцах, уверенно держащих блестящие сверхсовременные клинки в руках, облачённых в перчатки, блестяще сшитые, как и прочие доспехи, по последнему зову ратной необходимости блистать везде и всюду. Блестящие взоры доблестных начальников из-под блестящих навесцев военных головных уборов с блестящими знаками отличия, отражающимися в поблёскивании погон и пуговиц блестящих нарядов от блестящих портных. Блестящая медь игрунов на изысканных орудиях во главе с блестящими знаменитостями водырьского братства, с блеском подбрасывающими в воздух конские хвосты на блестящих древках, где мелкими точечками отражается весь блеск сиюминутно происходящего блистательного события. Блестящие девушки, особо блистая коленками, с искуснейшим блеском вертящие блестящие жезлы. Блестящая уличная мостовая, по которой ступает начищенная до блеска обувка. Блестящие улыбки простого народа на блестящих лицах. Разноцветные плетеницы блестящих воздушных шаров, блестяще подпрыгивающих в руках блестяще упитанных детишек, которые с блеском дурачатся с края мостовой, блестяще защищённые блестящими ограждениями от случайного падения в блестящие лужи. Богато представленные блестящие вельможные приборы для еды, венчающие блестяще исполненные столы на блестяще открытом воздухе, и те, без сомнения, с блеском вписаны в дорогостоящую отделку блестящих подстенков домов. Гурьба блестяще отобранных подавальщиков, без суеты, но не без блеска вертящаяся вокруг блестящего общества за столами. Вездесуще поблёскивающие повозки, призывающие в поход к блестящим трудам да увеселениям в любую точку любого клиновидного небоскрёба, в любой миг, на любых условиях. Наконец, уходящие в удаленье блестящие уличные стены домов с зеркальными окнами, за которыми взметается блеск нескончаемых охватов блестящих услуг для поддержания блеска поголовно всего населения блестящей страны. Одним словом, – Америка.

Ятин, сощуриваясь, протирая глаза, не помышлял о ближайшем будущем, вошёл в первое попавшееся блестящее заведение для путешественников. Предъявил взору, уставшему от блеска, собственную ладонь со скромным, тускловатым прибором. А тот вынужден был показывать в заморской стране только время (уже на четыре осьмушки вниз от востока), да налаживать связь. Никаких полезных, насущных сведений бесплатно через него не получишь. Взгрустнулось. Необъяснимая сиротливость всплыла на поверхность глаз Любомира Надеевича. Он поглядел на спасительный напёрстник. Сие устройство признаётся действительным в любой точке любой цветной страны в «Гужидее». Правда, его небогатые запасы не позволят разгуляться. Тем паче, блеск, вообще-то, дороговат. А Любомира Надеевича терзало простое любопытство. Ещё с высоты полёта, глядя на приближающуюся землю, он задал себе вопрос: а где толстенные ледники? Куда подевались? Любопытно ведь, чёрт побери. Или мы не туда едем? О том он подал вопрос в «global information». И получил исчерпывающий ответ. «Ледники когда-то, в первые годы становления новой Американской народности, были для нас топливом, деревенщина необразованная, чистейшее, лучшее на ту пору топливо, оно давно потрачено для блага народа. А в наше время наилучшим топливом является песок, понимаешь, тупица неотёсанный. Хотя, зачем тебе это надо знать на твою толстую задницу»? После получения такой справки Любомир Надеевич оглядел себя сзади, нашёл тамошнюю выпуклость вполне изящной. А когда взглянул на левую руку, заметил знак внимания: на его напёрстнике осталось меньше половины вещественных запасов. Так что побережливей, побережливей веди себя. Тем более, без того ему знакомы государственные отличия в манере добывать жизненную силу. Россия, например, это делает путём отбора тепла у воды. Тепло у воды отбирается, доставляется потребителю, а вода становится льдом. Задумка весьма простая, но способы чрезвычайно замысловатые, затейливые. Тогда как мудрецы Антаркти-да-Америки – наоборот – хитры на выдумку накапливать запасы жизненной силы при изготовлении воды изо льда, путём отнятия большего количества тепла у того, кто этот лёд растапливает. Вот почему внутри новой России уготовились прочные ледяные поля, вокруг неё поднялись высокие цепи ледяных гор. А здешние ледники бывшей Антарктиды – полностью потрачены. Нынче пески в ход пошли. Теперь жизненная сила добывается из песков. Имеются свои, свежеобразованные из обнажившихся камней. Но от них мало толку. Поэтому закупаются они в иных странах, в основном жарких. Американская жизнь требует наигромаднейших сил.

В помещении представительства по странствиям висело плоскостное изображение Земли, развёрнутое относительно южного остия. Америка, она же бывшая Антарктида, статно занимала господствующее положение посередине, окрасив себя сочным кирпичным цветом. Все остальные царства-государства на изображении Земли удалялись по окраинам. А Россия вообще растеклась по самой границе круга, по внешнему очертанию этого плоскостного представления, образовав нетолстую кромку, окрашенную в меру ярким и в меру нежным зелёным цветом посудного стекла. Других видов Земли, с любых боков, здесь не допускалось. Тем более – сверху. Всюду – изящные письмена об испепеляющих воображение возможностях для желательных приезжих. Страна давнишних переселенческих обычаев взахлёб расхваливала себя, своё стержневое место во Вселенной.

Любомир Надеевич цокнул языком о дёсны, обвёл сиротский взгляд по внешней кромке изображения Земли, одновременно тяжеловато повздыхивая. Наверху слева, к этому нежно-яркому ободу был прицеплен мешочек синего цвета с россыпью золотистых звёзд. Бывшая Гренландия.

«В Европу, так в Европу, – подумал путешественник, – эта Америка слишком скоро успела осточертеть».

Раздался зуд на «бугре любви» левой руки.

– Племяшка, – вслух подумал путешественник, чиркнул по бугру ноготком.

На ладони всплыл сын племяшки. Тот собирался, было, что-то спросить, но, по-видимому, мгновенно сообразил сам, и ближайшее воздушное окружение ладони воспроизвело его звук:

– Ничего не надо с твоим ладонником сотворять. Сам приспосабливается. Если у тебя последнее видоизменение, можно воздействовать на него звуком. Что скажешь, о чём хочешь сказать, то исполнит. Но не вздумай врать и задираться. Относись к нему, словно близкому родственнику или наилучшему другу.

Любомир Надеевич знал о применении голосового общения помимо известного собрания в известном присутственном заведении на улице Фёдора Конюхова. Оно обычно происходит с наиболее близкими друзьями, родными по духу людьми. Но Ятин таковых не имел, то ли к счастью, то ли к сожалению. Даже сыну племяшки ответил не звуком, а мысленной благодарностью. Тот мгновенно исчез, а ладонь слегка скукожилась.

– Молодец, мой братишка, – снова вслух думал кратковременный посетитель чужой страны, – давным-давно женился, внука имеет, смышлёныша. Поговорить есть, с кем. А я балакаю сам с собой. Близкий человек. Единственный, неповторимый. А эти негодяи из учреждения, выдающего государственное пособие, остроумцы, догадались, что подарить. Друга.

Снова зазудилось у основания ладони. Любомир дотронулся до него пальцем. Ладонь высветлилась, но никто не возник.

– Не надо ругаться, – послышалось оттуда, – если чего невтерпёж, доподлинно станет угодным, так и скажи. Без дураков. Прости. Не подумай, что я ругаюсь, я по-дружески выражаюсь.

Голос не столь грубый, но не слишком ласковый, незаметно, чтоб учтивый, скорее, непокорный, нетребовательный, ничего не просящий, не укоризненный, но нельзя сказать, будто спокойный, так как в нём явно прочитывалось лёгкое возбуждение, похожее на некоторый мягкий натиск. Нет в нём заметной зависимости. Ага. Именно такой выдался голос из Ладоньки: вольный, независимый. То ли женский, то ли детский.

– Чем тебя выключить? – спросил владелец прибора, вспомнив давешнее желание, произошедшее рано утром в удобной кроватке дома.

Свет на ладони погас.

«Ну вот, обиделся», – про себя вымолвил обладатель словесного существа, но вслух не обмолвился, посему от ладони не случилось ответа и на мысленное суждение. Или тамошнее существо тоже произвёло про себя собственное независимое воззрение по поводу владельца.

«И женщины тут не женщины, а чёрт знает что. – Ни с того, ни с сего подумал Ятин, твёрдо не желая с кем-либо знакомиться в блестящей стране. Осерчал, что ли чуть-чуть из-за ощущения сиротливости и чужаковатости, вместе взятыми. – Правильно говорят: вумен. Угу. Вумен и есть». А затем повторил про себя замечание Ладоньки-друга: «Не ругайся».

Шествие, между тем, удалялось. Вслед за ним клубился эдакий смерчик, ловко засасывал в себя весь праздничный мусор. Любомир всё-таки не спешил немедленно отбывать на высоколётную стоянку. Потоптаться что ли чуть-чуть по стране, дальше и противоположнее которой нет на великом круге земном? Хоть след оставить. А то ведь рассказать не о чем будет. Правда, повествовать-то некому. Пока некому. А вдруг ещё поменяется ход судьбы в грядущей стране. Возможно, здесь. За углом.

Он прошёлся по новому для себя подобию улицы, без обусловленного намерения, без любопытства оглядывал блестящее содержимое блестящего пространства. Прогулялся по иному окружению, по третьему…

Потоптался вдоль и поперёк, поглядел под ноги свои, чтоб следы увидать. Ан нет, во мгновение ока, будто из-под земли, чудесным образом возникали чистильщики, тщательно их замётывали. Да-с. А вумен? Где оно? Вумен, впрочем, при переводе на обычный язык, действительно женского рода. Не без привлекательности. Ятин немного повеселел от неожиданного поворота чувств. Огляделся, чтобы в том убедиться. Но ласковое будущее, опережающее ход холостяцкой судьбы, не обнаружилось. Навстречу двигалось невероятное по назойливости и яркости пригласительное устройство, затмевая собой все иные виды. «Вот, ваша долгожданная судьба, – гласило сооружение, – вот, постоянно вами искомое. Глядите прямо перед собой: вот, любимый вами подарок почти ваш. Глядите, соглашайтесь. Вся самая наизамечательнейшая продукция, всегда вам необходимая, вообще всё наилучшее – изготовлено из чистейшего, неповторимого пингвиньего жира! Наши пингвозаводы нового поколения обещают вам превосходное американское качество»…

А вот спасительное передвижное устройство. Ладно, пусть и оно изготовлено из продукции пингвозаводов. Садимся. Покидаем Антаркти-да-Америку. Поехали.

Глава 5. Высоколёт-2.

Когда высоколёт, наконец, поднялся и лёг в равномерное движение с бешеной скоростью на жуткой высоте, Любомир Надеевич удовлетворённо расширил оболочки глаз, ощущая обычный собственный вес. Он медленно, полно вздохнул, одновременно положительно оценивая способность выносить неприятное чувство нарастания веса тела при взятии высоты и скорости, тотчас без остатка оправился от натуженного переживания тягостных дум. Одновременно прошла недавняя резь в глазах из-за вездесущего блеска в только что оставленном пространстве. Но, довольный собою, путник летательного снаряда, всё-таки, потёр кулачками глаза, внутренне потянулся, зевнул, и, чтобы скоротать ничегонеделание в высоколёте, настроился на ловлю в памяти отдельных знаний о давно минувших днях.

Любомир Надеевич Ятин – человек в меру образованный, безусловно, знаком со стержневыми событиями, проистекавшими до и после поражения «продвинутого миропорядка» от дикого природного братства. Его-то воспоминаниями давнишней летописи мы воспользуемся.

Битва, о которой не позволено забывать никогда каждому из новых поколений, проистекала с немалыми потерями в царстве естества, доведённом искусным человечеством до отчаяния. Естество первым приступило к беспощадной сече. Ведь его основное оружие – самопожертвование. Действительно, более беспощадного оружия не сыскать. Дикая жизнь целиком, словно по единому сговору или, подчиняясь высшему намерению, решительно впала в неизлечимые, изобретённые собой болезни. Единожды заболевают все: звери, птицы, рыбы, насекомые, растения. Даже вирусы хворают. Заражают домашний животный мир вместе с посевами и посадками. Заражаются люди. Что делать? Человечество спешно пытается изобрести спасительные противоядия. А число болезней повышается на опережение. Без конца-краю. Невозможно людям догнать и обогнать их ненасытный голод. Казалось бы, – всё, жизни грозит неминуемый конец. Земная жизнь обречена, вот-вот остановится в одночасье да пропадёт навсегда, не оставив ни единого здорового семени.

Война есть война, а её, как известно, без выживания не бывает. Она заставляет выживать. Так, видимо, повелось на земле. Единственным спасением от неминучего вымирания для дикого живого сообщества стала невиданная до того плодовитость. Если с немалым натиском росла смертность от недугов, то ей противостоял много больший натиск плодовитости. А что касается, так называемой, «цивилизации», которой-то была объявлена столь самобытная брань со стороны природы, та охотно встречает вообще любую войну. Устройство продвинутой земной человеческой жизни таково. Оно принимает битву не по принуждению, а больше с нескрываемой предрасположенностью. Иначе не умеет. «Гражданственное устройство жизнедеятельности» и произвелось-то, пожалуй, от войны, несмотря на то, что не весь учёный люд поддерживает нашу догадку. Гражданственное, оно же военное. Гражданина и воина там отличить-то невозможно. А свидетельство выдвинутого предположения видно из того, как защищается продвинутое просвещённое человечество. Лучшее из противоядий, им изобретённых – уничтожение. Действует наверняка.

Уничтожение. Пошла-поехала самая надёжная защита от проникновения в «гражданско-военное общество» всей дикой порчи. Двинулось предохранение себя со всею совокупностью мирового порядка. Подчистую забивается заражённый домашний животный мир, полностью выжигаются отравленные поля, огороды, сады. Прежние накопления продовольствия тщательно охраняются, подлежат жёсткой делёжке меж человечества. Настроения многих людей всё сильнее склоняются к борьбе. Плодятся, ширятся слишком рьяные борцы вообще со всякой дикостью. Они сражаются даже с мало-мальски замеченными её проявлениями. Бросают последние запасы собственных и чужих сил на уничтожение любых диких носителей всякой убийственной хвори. Самозабвенно. Долго, долго, долго.

Так, после истребления подпорченной домашней живности началось всеобъемлющее изничтожение заболевшего дикого мира животных и растений. А с его стороны продолжается возрастание количества болезней, возрастание плодовитости. Самопожертвование и выживание. Явный вызов человечеству невиданным устрашением. Оно-то удивляет даже непревзойдённо рьяных сторонников насилия над дикостью. Человечество, состоящее из врагов застоя и косности, иначе говоря, продвинутое в страсти к свободе и просвещению, объединяется в пределах земного шара уже ради единственной цели: все и вся – на борьбу с новым видом всеобъемлющего устрашения. Вместе с тем, понятно: победить столь же общеземного устрашителя означает один единственный выбор: уничтожить дикость всю, без остатка. Под корень. К чёртовой матери. Благо, имеются незаражённые семена, незаражённые яйца птиц, незаражённый новорожденный домашний скот. Из сохранённого материала есть надежда возобновить всеобщее продовольственное дело. А дикую природу как главного врага необходимо победить раз и навсегда.

Но человечество-то, продвинутое, рьяное до свободы, никогда не застаивается, не костенеет также в своём безумстве. Оно говорит спасибо матушке сырой земле за откровенные, показательные уроки. Подступил определённый час, в обществе родились люди, способные распознать узловые причины войны, доконы её, основополагающую склонность в действиях природы. Выживание через самопожертвование. Старый, испытанный приём. Беспроигрышный. Чтобы выжить человечеству, придётся делать тоже самое.

Люди кое-что поняли. Выходов, по обыкновению – два. Надо либо уйти от естества, загородиться от него полностью непроницаемой стеной, либо целиком раствориться в ней. Выбирайте, господа. Люди, считающие себя самостоятельными, так и поступали. Предпочитали своё, разбегались, кто куда. Кое-кто, независимо от других, начал освоение почти безжизненных, а стало быть, почти безопасных мест с точки зрения обороны от дикой природы. Удавалось выживать. В конце концов, наука – не чужая тётка. Выручила. Благодаря ей, народ, наконец, понял: какая разница, – где на земном шаре жить человеку? Пусть, пусть людское общество, оснащённое великими завоеваниями на научных поприщах, сядет именно туда, где у буйной природы притязания невелики, она не захочет его доставать. То есть, – под непроницаемой крышей. Человек, вообще-то, давно привык жить под крышей. Ему там удобно. Это его мир, его среда обитания. Жилые дома, торговые лавки, казённые и рыночные присутствия, развлекательные учреждения, заводы, повозки, – всё ведь под крышей. Даже нет никакой необходимости оказаться под открытым небом. Крыша есть самое надёжное небо. А из щедрот наружного богатства ему достаточно, пожалуй, двух вещей: воздуха и воды. Побольше воздуха, побольше воды. Остальное – добудет наука.

Хороший выход из отчаянного положения. Наиболее продвинутые в науке люди образовывали зародыши чистого искусственного жизнеустройства, защищённого стенами и крышами, ничем не связанного с живой природой дикого состояния. Устояли. «Это единственно верное решение, – подумало человечество, – уходим. Все уходим из природного неистовства и выковываем искусственный мир». И пошли. Но. Кроме отчаянных смельчаков, постановивших слиться с дикой природой. Тоже ведь выход. Не только смельчаков. Целые народы, вкусившие от «гражданско-военного содружества» в своё время одни лишь невзгоды, перекинулись в дикое состояние, уйдя в круговую поруку с естеством во всём, в том числе самопожертвованием и плодовитостью.

Перемирие. Вроде бы повальное противостояние остановилось, а поголовное существование пошло на поправку.

Кончилась одна беда, началась новая. Более страшная. С природой договориться легче, нежели между людьми. С ней-то сладились. А внутри себя? С чьей помощью столковаться внутри человеческого обитания?! Есть ли хоть малая возможность людям условиться между людьми, с каждым, кто уходит на новые места? «Продвинутое общество» – нисколько не «продвинутое», если нет войны внутри него. Любимая бойня. Да. Государства никто не отменял. Новая мировая война, о которой так долго говорили умники-общественники-международники, – наконец-то, свершилась.

Повелась битва не на жизнь, а на смерть, в полном смысле этого выражения, – то есть, за лучшие безжизненные места на круге земном. Чем уделы земные менее обжиты, тем безопаснее, потому привлекательны. Война за них – до победного конца. Что выдалось потом? Нетрудно догадаться. Случилось то, что с нескончаемой, рьяной тупостью повторяется со времен Каина. Каждое из вновь вырисовывающихся государств незамедлительно издало собственное самобытное видение совместного бытийства на земле. Оно основывается на многовековом внутригосударственном и международном опыте, отличном от соседского, до полной противоположности. Обыкновенное дело. Иначе люди – не люди. А то, что настоящей правды нигде не добыть, известно каждому, тоже со времён Каина.

Места, наименее приспособленные для безбедного обитания живых существ – обширны. Неисчерпаемы, скажем, почти безжизненные угодья близ Северного Ледовитого великоморья. Велики пустыни Сахары с Аравией, В Азии полно пустынь. Почти целиком пустынна Австралия. Антарктида вообще голая. Вот они, до безумия лакомые куски земной вселенной, за обладание которых не избежали столкновений малые и великие державы. Чем земли помертвее, тем дороже, привлекательней. Что ж, – так давайте двинемся вперёд, за их обладание! Вперёд. Китай почти без труда овладел пустынями Центральной Азии, оставив за собой безжизненные места, кои имел до того. Америка и многие иные богачи ухватились за Антарктиду, истерзываясь до упоения, заодно ослабив силы на Севере. Несомненно, одна Америка взяла в цепкие лапы материк целиком, отбросив бывших союзников, бывших соперников. Япония тем временем тихой сапой переселилась в Австралийскую пустыню, прихватив с собой дружественные народы. А наиболее остервенелая, длительная бойня, почище, чем за Антарктиду, случилась за Сахару вместе с Аравией. Вся мощная Западная Европа двинулась в их пределы. В скором часе добилась бы победы, но арабский люд оказался похитрее. Запад остался, так сказать, у разбитого корыта. Опять же мы преуспели в ратных подвигах, отстояв свои пустынные земли, прилегающие к Северному Ледовитому великоморью, а заодно прихватив себе остальную необжитую глухую округу, состоящую из ледников, камней, снежных пустынь, в том числе (почти незаметно) самый большой в мире, но по большому счёту, необитаемый остров. Благо, сил у американцев не хватило на штурм обеих окружений земной оси, а европейцы завязли в Сахаре. Ещё мы подобрали по мелочам кое-что в разных концах Земли. Но притом (что делать), снова не преминули помочь Западной Европе обрести покой от коварных сарацин, подобно делам давно минувших лет. Подарили ей прелестный вновь занятый большущий остров, дали им утешиться после поражения от арабов за овладение самой большой в мире пустыни. Уступили Америке свои дальние владения, как до того уступили Аляску. По дешёвке. Обменяли как раз на ту же Аляску. Канада сбежала из северных мест, слившись с Америкой-Антарктидой. И продвинутое человечество вроде узаконилось. Правда, не все так скоро получили каждому своё. Смешно дёргалась туда-сюда Украина. К нам ли им прилипнуть, или в подарочный Гренландия-остров податься. Вспомнив, что обычай имеют хватать гостинцы, дали дёру в Евро-Гренландию на условиях пасынков. Так называемые, малые народы обрели счастье на мелких областях, в основном – на высокогорьях обеих Кордильер.

Другая часть человечества осознанно окунулась в истерзанное болезнями естество, не взяв с собой от «продвинутого общества» ничего. Эти люди, окунувшись в оставшееся природное основанье, получили её непосредственное окружение. Ревниво оберегали дикое состояние Земли от соблазна очеловечения. Природа, чуя такое к себе отношение, наконец, приостановила напор по выдумыванию смертельных неприятностей, замерла в ожидании. Благодаря тому, в конце концов, землянам удалось заключить Вечный Договор Великого Размежевания, согласно которому закрепляется сугубо отдельная жизнь естественной среды и среды искусственной, где ни одна из сторон не вправе вносить устои обитания, присущие одному жизнеустройству, в привычки другого. Болезни прекратились. Так образовались, устоялись области «Гужидеи» и области «Подивози» Каждые остались при себе. «Продвинутость» и «Дикость».

Глава 6. Евроландия

Сразу после посадки высоколёта, с точностью до чутка, на самый большой в мире остров, местные чиновники с вежливо-подозрительным выражением лиц любезно препроводили прибывших путешественников в заранее подготовленное для них прямоугольное помещение, напоминающее снежный дом давнишних тут поселенцев. Он, как многие другие, вставлен в огромное общее правильное городское пространство. Каждый из иностранцев подвергся проверке на соответствие личности с его личным свидетельством. Соответствующие данные ввели в вечное хранилище данных о личности. После того, по отдельности, каждому гостю выписана его личная установка на удобства. Возражения не принимаются. Местные чиновники лучше вас располагают сведениями о том, что вам приятно, а что нет. Им передаёт знание Хранилище личностей, мгновенно, после отметки. Установка на удобства здесь – высочайшего порядка. Хотя, собственного выбора меж них тоже нет. Зато нате вам выстраданные поколениями общеевропейские ценности. Они и есть удобства. И не думайте о своей смелости отказаться от единственного по наивысшей привлекательности способа поведения. Оно победоносно слажено многотерпимыми и снисходительными переговорами европейцев, каждого с каждым, переговорами долгими, тяжёлыми, неоднократно заходящими в тупик, успешно из него выходящими, не раз утопляемыми, вновь откаченными, почти навеки загубленными, но чудесно возрождёнными, ко всеобщей радости, доведёнными до изумительного конца. Так что, безмятежно радуйтесь и веселитесь. Вот, – венец поиска правил исключительно общеевропейски ценного поведения. Носите на здоровье. Будьте счастливы. Кто может быть счастливее человека, подчинённого общеевропейским ценностям?! А условия тутошнего счастливого поведения непременно не без гордости, выдаются приезжим безотлагательно на мытне. Причём совершенно бесплатно, вместе с установкой на удобства. И ты свободен.

У Любомира Надеевича Ятина появился ещё один прибор, зато на правой руке. На запястье. Ладонькой он может считывать оттуда любое, но правильное условие пребывания в областях целиковой Европы. Стоит лишь плотно обхватить кистью левой руки запястье руки правой, слегка потереть её.

Свобода так свобода. Захотелось отдохнуть. Привычного горячего напитка не оказалось. Ни бесплатного, ни платного, никакого. Но пива – сколько душеньке угодно. Есть неопьяняющее. Значит, пиво. Чем не отдых? Ятин зашёл в прямоугольное питейное заведение, одно из несть числа, превосходящее неповторимым уютом любую небывало изысканную домашнюю обстановку.

Тем не менее, хоть пришелец, но полноценный европеец, сидя за столиком в обнимку с кружкой трезвого пива, размышлял в компании с собой.

«Ну, до того всё правильно, что подшутить не над чем. Если только над правильностью. Удобства – на любой ревнивый запрос, на любой требовательный вкус. Только вот вкусы, прямо скажем, довольно заметно выровнены. Образец главнее всего. Общеевропейские ценности, как-никак, диктуют вам общие условия для проявления частных желаний и надобностей. Общее редко бывает различным»…

Снова зазудился «бугор любви» в основании ладони.

– Племяшка или подаренный друг? – вопросил Ятин, чесанул очаг зуда.

– Давай поговорим, – независимо, со знанием дела сказал Ладонька женско-детским голосом.

– Давай, – охотно согласился Любомир Надеевич, – но ты пиво не пьёшь, неудобно мне одному.

– Верно говоришь, неудобно. Ты ведь знаешь: бесплатное всегда неудобно.

– Угу, – снова согласился человек, вспомнив о своём новом положении, и неожиданно для себя широко улыбнулся, закивав головой.

– Ты пей, пей, правая рука у тебя свободна.

Любомир Надеевич высоко поднял кружку в знак приветствия неопознанного друга, затем поднёс её к губам. Отхлебнув чуть-чуть, оценил превосходное качество продукта. Оттого одиночное распитие показалось более неловким. Кроме того, он понятия не имел, на какое имя откликается друг-подарок, не знал о половой принадлежности этого существа. «Ладонь вообще-то женского рода, – подумал он, – ладонник вроде мужского, а Ладонька – имя по выбору: и мужское, и женское».

– А не надо обращаться ко мне. Ты сразу легко говори, легко слушай.

– Угу, – согласился человек, а согласие тут же закреплялось привычкой, – но о чём говорить, что готовишь ты для моего слуха? – Ятин старался составлять предложения, избегая прямого обозначения рода собеседника, опасаясь не угадать мужского или женского начала в нём.

Свет на ладони слегка подпрыгивал, подрагивал. Смешно.

– Смейся, смейся, – сказал Ятин и тоже усмехнулся. А потом рассмеялся в полную силу.

Свет на ладони тоже не переставал смешно подпрыгивать, подрагивать. Так у них состоялось по-настоящему совместное переживание душевного настроения. Другие посетители питейного заведения, местные жители, глядя на пришельца, поддались его настроению, но улыбались и смеялись немного посдержаннее.

– Хорошо, – сказал иностранный гость, не думая, к кому обращается.

– Гут, гут, – дружно ответили местные жители за соседними столиками.

По-видимому, голосовое общение здесь поддерживается поныне. Или тутошние питейные заведения родственны нашим присутствиям, тем, нарочно созданным для голосового общения между чужими людьми? Или в сём царстве-государстве в помине нет чужих людей, а всяк – свой? Нет, суть в настроении. Когда на человеке является славное расположение духа, оно передаётся ближайшему окружению, а потом возникает потребность голосового общения в междусобойчике.

«Хорошо ли, плохо ли а, в общем-то, Европа вполне приличное местечко, зря заявлял о скуке, – подумал Ятин на волне радости, – погуляю тут». Вышел во внешнее прямоугольное пространство, подняв на прощанье левую ладонь над головой, помахал ею.

– Гут, гут, – также на прощанье прошумели возгласы оставшихся завсегдатаев гостеприимного помещения.

Поясним о прямоугольных пространствах. Во-первых, они самые правильные. Во вторых, они действительно снежные. Здесь житьё весьма хитроумное. Поскольку европейцы не могут жить, ничего не раскладывая на части, не возводя в степени, так и тут. Они снег разлагают на кислород и водород при помощи света, самим же снегом отражаемого. По-ихнему "фотоанализ". Это первая степень. Затем, водород сжигают, получая тепло. Вторая степень. Тепло, в свою очередь, испаряет воду, которая снова оседает в виде снега. Третья степень. А она, как известно, «куб». Таков тут круговорот снега.

Не оставляя доброго расположения духа, путник наш двинулся по уютной улочке, уставленной кубами, то и дело поглядывая на левую ладонь, оттягивая её на предельное расстояние вытянутой руки. Свет на ней, то появлялся, то исчезал, подобно маяку, намекая на постоянное присутствие рядом с ним дружеского существа, устойчиво готового к беседе.

Что ж, Любомир Надеевич тоже не прочь поболтать. Вообще. А пока ему довольно подвернувшейся возможности того. Он помалкивал, а в голове освобождались области раздумий от озабоченности немедленной женитьбой. «Может быть, разумнее надо бы иное, – думал он, – погулять всласть по разным весям без готовой цели, без преследуемых тебя последствий». Ятин охотно одобрил принятый ход своего поведения, прибавил себе веселья.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.