Опоздавшие к смерти
Cобрание сочинений в 30 книгах. Книга 28
Павел Амнуэль

© Павел Амнуэль, 2022

ISBN 978-5-0056-3398-9 (т. 28)

ISBN 978-5-0056-1581-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Павел Амнуэль
Cобрание сочинений в 30 книгах
Книга 28.
ОПОЗДАВШИЕ К СМЕРТИ

Содержание

П. Амнуэль. Литература, создающая миры

Захват по-австралийски

Опоздавшие к смерти

Раннее утро в Иерусалиме

Убить убийцу

Все права на электронную версию книги и её распространение принадлежат автору – Павлу Амнуэлю. Никто не имеет право каким-либо образом распространять или копировать этот файл или его содержимое без разрешения правообладателя и автора.

© Амнуэль П. Текст, 2022

© Шлосберг И. Обложка, 2022

П. Амнуэль.
Литература,
создающая миры¹

Прошедший ХХ век был веком научной фантастики. А нынешний – ХХI? Ведь наука сейчас вовсе не стала развиваться медленнее, напротив, темп развития современных научных исследований таков, что ни журналисты, ни даже большинство писателей-фантастов попросту не успевают отслеживать новые открытия. Что уж говорить о том, чтобы их предсказывать, как это было в прошлом!

Оставим в стороне вопрос о том, должна или нет научная фантастика, которая все-таки является часть художественной литературы, а не науки, что бы то ни было предсказывать. Предположим, что не должна, как это утверждают многие авторы-фантасты, когда их укоряют в том, что жанр уже довольно давно перестал «показывать зубы» – вот, мол, в ХIX и первой половине ХХ века писатели-фантасты каким-то образом умели предвидеть развитие науки и технологий, а впоследствии это умение то ли исчерпалось, то ли исчезло за ненадобностью.

Пусть фантастика не обязана ничего предсказывать, но ведь авторы это умели делать раньше, умеют и теперь, просто количество писателей, работающих в поджанре прогностической фантастической прозы сократилось до числа пальцев на одной руке.

Тем не менее, очевидная прежде связь фантастической литературы с научно-техническим прогрессом оказалась разорванной.

Во времена уже подзабытые был в ходу журналистский штамп – «наука опережает фантастику». Связь художественной фантастики с научным поиском представлялась тогда вполне очевидной. НФ, особенно в ее «доефремовский» период, рассматривалась как литературный жанр, обеспечивающий пропаганду научно-технических достижений.

На самом деле хорошая фантастика, конечно, опережала науку. У того же Беляева – «Человек-амфибия», «Голова профессора Доуэля» и, наконец, «Ариэль».

Впрочем, даже если один штамп заменить другим («Фантастика опережает науку»), то и он будет следствием сужения границ жанра. Опережать или догонять можно лишь в том случае, если идешь по одной дороге. А если фантаст не желает догонять или опережать науку, а хочет идти вообще в другую сторону?

Сегодня ситуация вывернулась наизнанку. Раньше твердили: «Нужна только научная фантастика». Теперь говорят: «Все что угодно, только не научная фантастика! Научная фантастика себя изжила, и нечего о ней жалеть». Но если так, то зачем автору быть в курсе научно-технических проблем? Чем ему поможет в творчестве и успехе среди читателей то обстоятельство, что он замечательно разбирается в теории систем или в физике частиц? Даже в истории разбираться ни к чему, поскольку историю наконец-то причислили к наукам, а следовательно, изгнали из фантастики.

Изгнание науки из фантастики привело к тому, что автор, садясь за клавиатуру, считает себя обязанным забыть все, что знает из новейших областей науки и техники. Впрочем, термины можно оставить. Когда действие происходит в будущем, не обойтись без звездолетов, реакторов, лазерных дисков, компьютерного софта и клонирования. Но о реальном положении дел в этих сферах знать не обязательно. Поскольку не это читателя интересует. Во всяком случае, так утверждают издатели.

Семьдесят лет советским фантастам и читателям внушали, что фантастика идет от науки, что НФ, хоть и литература мечты и предвидения, но все же – литература второго сорта. А вот «первосортная» литература исследует человеческую душу, это не имеет отношения к науке и, следовательно, вне фантастики. А фантастам – нормальная позиция! – не нравилось клеймо «второсортности». И потому в недрах фантастики еще в советские времена тлел этот задуваемый критиками огонь: «Даешь Большую Литературу!»

И кстати, давали! Но даже сами литераторы были настолько прибиты стандартными определениями фантастики, что, написав нечто действительно фантастическое, но не научное (в смысле – не из области точных или технических наук), искренне считали себя авторами «большого потока». И критики – что еще важнее – тоже полагали именно так. Художественная литература исследует человека. А о железках пусть рассказывает научно-популярная литература. Человека же можно изучать по-разному, используя всякие литературные приемы и методы. Гротеск, например. Или иронию. Или юмор. Или – фантастику. То есть фантастика – это не более чем метод, используемый в художественной литературе. А метод нужно использовать тогда, когда это действительно необходимо. Когда автор иными средствами мысль свою выразить не может. Лев Толстой в «Анне Каренине» не нуждался в фантастическом методе и не использовал его. А Алексей Толстой в «Аэлите» нуждался именно в методе фантастики, чтобы описать свои представления о мировой революции и личности, способной такую революцию осуществить где угодно, хоть на Марсе.

В большинстве современных произведений, относящихся к фантастике, метод используется лишь для того, чтобы установить принадлежность к жанру. Метод вовсе не нужен, но предъявляется как знак, символ. Практически любое произведение современной фэнтези качественно не изменится, если драконов в нем заменить на сверхзвуковые истребители, а на место принцесс посадить вполне современных девушек.

В любом произведении должна присутствовать некая мысль, которую иными средствами выразить или невозможно или, по крайней мере, затруднительно. Фэнтези ближайшая родственница сказке и фольклору. Но настоящие сказки и фольклорные истории содержат идеи, адекватные используемому методу. Поэтому, когда мне говорят, что в фантастическом произведении автор, например, поднял «проблему совести», у меня возникает вопрос: почему для этого использован фантастический метод? Было ли это необходимо, стала ли проблема более острой? Или фантастику привлекли только для того, чтобы книгу было легче продать?

Маятник, качнувшийся в другую сторону, привел к странному парадоксу. Если раньше большая часть фантастов мечтала о том, чтобы их приняли наконец в цех «настоящих писателей», то сейчас кое-кто из «настоящих писателей» использует фантастику для того только, чтобы получить большую аудиторию. Общеизвестен пример, когда автор хороших исторических романов вынужден искусственно вводить в ткань повествования фантастические элементы, чтобы эти романы приобрели популярность, которую они и без фантастики заслуживали. Это именно тот случай, когда метод используется не по назначению.

Но лично мне кажется, что фантастика – не метод. Она глубже и шире. Генрих Альтов в свое время говорил, что если реалистическая литература – это человековедение, то настоящая фантастика – это мироведение. Цель реалистической литературы – человек. Цель литературы фантастической – мир, включающий человека в качестве составной части. И потому автор-фантаст непременно создает в своем воображении не только человеческие характеры, но и те миры, в которых персонажам предстоит действовать.

***

Новые миры создаются разными методами. Один из них – научный, другой – сказочный, третий совмещает оба этих способа. А можно вообще новые миры не придумывать, пользоваться теми, что уже кем-то созданы. Или – противоположный случай – придумывать не сами миры, а способы, с помощью которых можно эти миры придумывать. К примеру, «Машина времени» Герберта Уэллса – это способ создания принципиально новых миров. В этом же ряду идея параллельных пространств.

А вот многочисленные и однообразные волшебные миры – пример того, как фантасты уклоняются от серьезной работы. Это не осуждение: если нечто пользуется спросом, значит, оно нужно читателю, и спрос должен быть удовлетворен.

Но сказанное не означает, что исчезновение русской научной фантастики – естественный процесс. Называют несколько причин того, что за последнее десятилетие поджанр научно-технической фантастики практически перестал существовать. Одной из главных называют утрату веры в науку. Во времена Жюля Верна, а затем почти весь ХХ век мы были уверены в том, что наука может все, ей нет предела, и потому фантастика, в основе которой лежала именно наука, была читателями любима и пользовалась спросом.

Потом и здесь маятник качнулся в противоположную сторону. В науке разочаровались. Оказалось, наука – не только достижения, но еще и трагедии. Может, без науки человечеству было бы лучше? А без научной фантастики – тем более?

И третье: наука в конце ХХ века стала такой сложной и непредставимой для «простых смертных», что фантасты попросту перестали понимать, как, собственно, можно правильно описать ее достижения, не говоря уж о том, чтобы предсказать что-то новое.

Но ведь это не причина для того, чтобы «закрыть» научную фантастику. Разумеется, наука усложнилась. Ну и что? Во времена Беляева находиться на переднем крае тогдашней науки было не проще, чем нам – в авангарде науки сегодняшней. Передний край потому и передний, что дальше ничего не видно, а значит, все выглядит предельно сложно и непонятно для непосвященного. Неужели обыватель в 1916 году мог понять в общей теории относительности больше того, что нынешний обыватель понимает (или не понимает) в физике суперструн?

С другой стороны, плохо представляя себе, что такое современная наука, обыватель научился, не задумываясь, пользоваться ее достижениями.

***

В свое время научно-технический поджанр фантастики помогал читателю разобраться в сложности окружающего мира. И сейчас помогает – на Западе. А в русскоязычной фантастике на этой разновидности поставили жирный крест.

Когда говорят о сложности современной науки, это верно лишь отчасти. И дело тут как раз в способностях автора, в той цели, которую он перед собой поставил. Азимов написал несколько сотен научно-популярных книг, и вовсе не только по своей специальности. И в фантастике Азимов использовал передовые научные и собственные идеи, опережавшие науку. Но разве в его романах не решались «проблемы совести» и человековедения? Разве герои Азимова – в том числе и роботы! – стали менее человечными от того, что занимались научными проблемами, а не путешествовали из пункта А в пункт Б, чтобы спасти очередную принцессу из лап очередного дракона?

Нет, сложность науки – не аргумент. И в прошлые годы, и сейчас были и есть авторы, которые понимали и понимают, как развивается наука, могли и могут воображать и описывать миры, основанные на научном методе познания мира. Их и раньше было немного, а сегодня и того меньше, но это проблема количества, а не качества.

Иное дело, если заканчивается сама наука, а фантастика всего лишь оперативно отзывается на этот процесс. Научная фантастика была детищем научно-технической революции. Революция закончилась – таково довольно распространенное сейчас мнение, – а с ней закончилась и научная фантастика.

***

Если проследить за развитием русской фантастической литературы последнего десятилетия, то создается впечатление, что научное мировоззрение уступает позиции эзотерическому. Фантастика отражает реальные процессы: сегодня гораздо большим спросом пользуются не книги о науке, а оккультная литература. Ученые – не фантасты – спорят друг с другом о том, закончится ли наука в ближайшем будущем, и что возникнет на обломках научного знания. Казалось бы, поскольку науку хоронят сами ученые, то фантасты, стало быть, опять оказались на переднем крае и похоронили науку (а с ней и соответствующую литературу) с достойной уважения прозорливостью.

Однако дискуссия о конце науки ведется не впервые. В конце ХIХ века ученые (физики – в особенности) уже приходили к подобному мнению. В самом деле, что могла в те времена открыть физика? Ньютоновская механика и теория тяготения достигли пределов своего развития, в электродинамике тоже почти все было ясно, разве что, как тогда писали, «на ясном небосклоне науки видно одно небольшое облачко», которое физики рассчитывали прогнать с неба в ближайшем будущем. «Облачком» была проблема бесконечных величин, от которых никак не удавалось избавиться при создании универсальной формулы излучения. Дабы решить проблему, пришлось ввести в физику понятие о квантах, и тогда перед учеными открылось такое неизведанное и абсолютно новое поле деятельности, что о «конце науки» быстро забыли.

А тут еще и Эйнштейн со своей частной теорией относительности… А потом – теория строения атома. Сверхпроводимость…

В общем, физика зажила новой жизнью.

Разумеется, тем ученым, что пророчат скорую смерть науке, прекрасно знаком этот классический пример. Известно им и о том, что на небосклоне нынешней науки не перевелись «облачка». Вот некоторые из них:

– проблема бесконечностей в квантовой электродинамике (все те же бесконечности, с которыми не удается справиться без введения принципиально новых понятий!);

– проблема Большого взрыва (что было ДО и существовало ли вообще это ДО);

– проблема теории единого поля (попытка Эйнштейна объединить одним описанием все известные виды полей не удалась, и кто знает, какие новые горизонты откроются перед физиками, когда такая попытка, наконец, удастся?);

– проблема возникновения жизни во Вселенной (теории спонтанного зарождения признаны неудачными, но нет никаких идей относительно иного возникновения жизни, кроме божественного вмешательства).

Список можно продолжить, и все же ученые, утверждающие, что наука завершает свой путь, как ни парадоксально, правы в своих выводах!

***

На каждом отрезке времени физика, да и другие науки, развиваются в рамках принятой системы парадигм. Система эта изначально ограничена, как любая система, отражающая природу, но не являющаяся самой природой. Следовательно, ограничена и возможность извлекать знание в пределах данной системы.

Как происходит развитие системы парадигм, начиная с момента их принятия? Да точно так же, как и любых других систем, созданных искусственно. Возьмем, к примеру, развитие технических систем, и здесь в качестве иллюстрации можно рассмотреть эволюцию ракетной техники, автомобилестроения, самолетостроения… Да чего угодно!

С появлением новой технической идеи (новой парадигмы – в науке) ее развитие сначала идет медленно, происходит как бы освоение рабочего поля. Затем развитие ускоряется и со временем приобретает экспоненциальный характер. Кривая безудержно рвется вверх, и футурологи с фантастами, пытающиеся экстраполировать данную техническую идею, впадают в грубую ошибку. Вспомним: в середине шестидесятых говорили, что через полвека все жители Земли будут заниматься наукой – ведь число ученых на планете в те годы экспоненциально увеличивалось. Другие футурологи утверждали: скоро все человечество будет работать в сфере обслуживания, поскольку и в этой области наблюдалось экспоненциальное увеличение числа работников.

Прошло время, и случилось то, что всегда случается в развитии любой системы парадигм: экспоненциальная часть кривой сменилась на более пологую. А значит, развитие системы завершается, и скоро произойдет смена парадигм. Система стала самодостаточной, ничего больше в ее рамках не получишь. Так, собственно, и выглядела система под названием «физика» в конце ХIХ века. Медленное развитие в средние века, бурный спурт во второй половине ХIХ века и спад, когда все проблемы, казалось, были решены.

Когда развитие науки переходит от экспоненциальной части к пологой, это действительно означает конец данной науки как определенной системы парадигм. Но за этим следуют не похороны науки, а созревание новых идей, которые в рамках старой системы парадигм поначалу не представляются обязательными.

Оставаясь в рамках системы парадигм современной физики, ученые (и соответственно – фантасты) полностью правы, утверждая, что этой науке приходит конец.

Но правы и оппоненты, утверждающие, что наука будет развиваться, поскольку после смены парадигм (а это непременно случится в ближайшем будущем) наступит новый цикл – с новым пологим начальным этапом, экспоненциальным ростом и последующим спадом.

***

Можно ли сейчас, когда смена парадигм еще не произошла, предсказать, какой станет физика будущего? Для этого нужно быть либо гением уровня Планка или Эйнштейна, либо… писателем-фантастом.

Герберт Уэллс не был гением от науки, но еще в начале века в романе «Освобожденный мир» (1913) описал атомный взрыв – то есть во время смены парадигм предсказал, как будет выглядеть физика, когда развитие выйдет на новую экспоненту. Его «Машина времени» тоже создала новую систему парадигм, но реальная революция в физике этой системы не восприняла. Понятие о времени как о последовательности событий практически не изменилось со времен Аристотеля. Между тем физические понятия претерпели революционные изменения. Не исключено, что в новой физике – науке ХХI века – именно уэллсовская парадигма будет принята на вооружение, хотя для современных физиков-теоретиков это выглядит полнейшим абсурдом. Но столь же бредовой представлялась бы физикам конца ХIХ века теория относительности Эйнштейна.

С появлением принципа относительности Эйнштейна сменилась парадигма, наука начала новый цикл развития. То же произойдет, когда изменится понятие о времени. И думаю, именно решение проблемы Большого взрыва даст возможность изменить существующую ныне парадигму.

Возможно, в рамках традиционной науки окажутся явления, которые сейчас наукой отрицаются либо как несуществующие, либо как недоказуемые. Я имею в виду пресловутые телепатию, ясновидение и даже существование Высшей силы. Находясь в рамках современных представлений о времени и пространстве, мы не сможем ни доказать, ни опровергнуть этих явлений.

Может быть, наука будущего, обнаружив, наконец, принципиально новый тип материи и принципиально новый способ ее существования вне пространства-времени, избавит человечество и от необходимости принимать на веру основополагающие идеи бытия Вселенной?

А если материя может существовать вне пространства-времени, можно ли тогда исключить возможность того, что Вселенная содержит не только материю, но и некую реальную субстанцию, которая материей не является? Думаю, именно тогда вопрос о существовании Творца сможет действительно быть решен эмпирически, и такой подход никого не будет шокировать, поскольку понятие о материальном и нематериальном окажется намного более глубоким, чем сейчас.

***

Я вовсе не утверждаю, что именно такая смена парадигм позволит физике обновиться и рвануться вперед – к новой экспоненте. В конце концов, фантастика предлагает безумные идеи, которые далеко не всегда реально соответствуют новым научным идеям, возникающим при смене парадигм. Но фантастические идеи готовят к тому, что смена парадигм необходима.

Поэтому, на мой взгляд, правы ученые, утверждающие, что науке приходит конец. И писатели, отслеживающие этот процесс, следовательно, правы тоже. Но и те, кто утверждает, что развитие науки бесконечно, не ошибаются! Следовательно, научная фантастика будут существовать еще очень долго.

Современной фантастике необходим принципиально новый класс идей и произведений. Это могут быть идеи о материально-нематериальной Вселенной и произведения о многомерном человеке. Представьте себе фантастический роман, в котором главным героем является некий Петя Иванов, осознавший себя человеком многомерия и сознательно владеющий всеми своими измерениями – как материальными, так и нематериальными. Человек, который лишь в нашем трехмерии откликается на имя Изя, а в других измерениях он может быть, например, больной совестью или идеей нравственного совершенствования. А другой персонаж в нашем трехмерии проявляется, как выброс мощного космического излучения, в других же может оказаться удивительным по красоте существом – предметом любви главного героя.

Представьте себе возникающие коллизии и странный, но чрезвычайно динамичный сюжет. Впрочем, почему читатель должен сам себе это представлять? Это ведь забота автора – придумать, продумать и описать. Но нет таких произведений в современной русской фантастике – впрочем, как и в фантастике западной. В фантастической литературе, как и в реальном развитии науки, все еще продолжается экспоненциальный рост, и писатели упрямо тянут эту выдыхающуюся кривую туда, куда она никогда не дойдет. Между тем, именно литературе будущего принадлежит право ПОНИМАНИЯ Вселенной – речь ведь идет не просто об усладе уставшего воображения, но о необходимом элементе процесса познания.

***

Говорят – рынок. Говорят – читатель любит про звездные войны, про войны земные, про битвы принцев Амбера, про гангстеров, захватывающих планеты.

Что ж, в позапрошлом веке читатель любил читать про путешествия в Африку, а Герберт Уэллс написал странный роман о машине времени. И где была бы современная научная фантастика без этой книги?

Сначала приходит автор и открывает, подобно Колумбу, никому прежде не известный мир. Читатель не хочет идти за автором, читателю хочется привычного. Значит ли это, что автор не должен воображать странное?

Пройдет несколько десятилетий, экспонента нашего развития достигнет стадии насыщения, сломается, и наступит новый этап – мы поймем наконец, что Вселенная действительно бесконечна. Мы ПОЙМЕМ это, а потом ПОВЕРИМ и в конце концов ОБЪЯСНИМ.

Не без помощи фантастики, которая уже сегодня, поняв и поверив, могла бы объяснить читателю, где и как ему предстоит жить.

ЗАХВАТ ПО-АВСТРАЛИЙСКИ

В Сиднее говорят, что ничего подобного не случалось с начала времен. Если говорить об одной, отдельно взятой, Австралии, то, вероятно, сиднейцы правы – на пятом континенте это был первый (и, как надеются, в полиции – последний) случай. Но в мировых масштабах нечто подобное происходило наверняка. В Америке, к примеру. В Атланте несколько месяцев назад маньяк убил тринадцать человек и застрелился при аресте. Или в Лос-Анджелесе в 1994 году. Или в Детройте в 1986 году… Правда, между этими историями и их австралийским аналогом есть одно, весьма существенное, отличие. Точнее говоря, загадка.

Однако не лучше ли – с самого начала?

* * *

Утром 19 апреля 1997 года группа туристов из Европы вышла из гостиницы «Хатчесон» в небольшом городке Порт-Артур, чтобы осмотреть окрестные достопримечательности, среди которых, в частности, был музей аборигенов Австралии. Австралийский Порт-Артур гораздо менее знаменит своего китайско-русского тезки, но тоже по-своему примечателен. Расположен городок на берегу Тихого океана и назван, говорят, в честь самого короля Артура и его рыцарей Круглого стола.

Туристы, о которых идет речь, приехали из Франции, Голландии, Германии и Дании. Был среди европейцев, впрочем, один индус из Дели, затесавшийся в группу по странной прихоти туристического бюро. Всего 32 человека, как стало известно впоследствии. Гид, Моника Синклер, женщина постоянного сорокалетнего возраста, привела группу на набережную, а потом туристы намеревались отправиться в музей.

Мужчину в шортах и широкой рубахе с короткими рукавами видели все. Точнее, должны были видеть, поскольку Джон Пэнфилд и не думал скрываться. Мужчина держал в руке длинный футляр наподобие тех, в которых скрипачи носят свои инструменты. Футляр был, однако, подлиннее скрипичного и, по-видимому, довольно тяжел.

В девять утра на набережной людей – кроме туристов – практически не было. Мужчина с футляром стоял у бетонного парапета и наблюдал, как госпожа Моника расписывает красоты Порт-Артура. Возможно, именно этот рассказ, в котором было множество преувеличений и попросту фантазии, привел мужчину в состояние крайнего возбуждения. Возможно, тому были иные причины. Как бы то ни было, он положил свой футляр на поверхность парапета и достал армейский карабин. По свидетельству немногих оставшихся в живых очевидцев, мужчина секунд пять держал оружие на вытянутых руках, будто не понимал, какой именно предмет извлек из футляра.

А потом открыл стрельбу.

На месте остались двадцать трупов. Больше всего не повезло индусу – он получил сразу две пули, каждая из которых была смертельной. А Монике Синклер повезло – она была ранена в руку, упала и пролежала без памяти до приезда полиции.

Патрульная полицейская машина появилась на месте трагедии через три минуты после начала пальбы. За это время преступник успел перезарядить карабин, выпустить еще одну обойму, а потом, под аккомпанемент безумных воплей и стонов, перешел дорогу, сел в потрепанный «фольксваген» желтого цвета и уехал. Никто не успел рассмотреть номера машины.

Полицейские, прибывшие на место преступления, были потрясены. Медики, прибывшие минуту спустя, не знали, что делать – перед ними было двадцать трупов и тринадцать раненых, из которых пятеро были ранено тяжело. Вызвали подкрепление. Полчаса спустя на набережной осталась толпа зевак, проводившая свое расследование случившегося. Полицейские начали поиск желтого фольксвагена, были перекрыты все выезды из Порт-Артура, а на улицы выехали все имевшиеся в наличии патрульные машины.

* * *

Первое мнение было, естественно, – маньяк. А кто еще мог за просто так уложить столько народа?

Но если это был маньяк, то можно было ожидать новых жертв. Где и когда?

О трагедии на набережной население Порт-Артура было оповещено по местному радио. Префект полиции выступил лично и попросил горожан до особого сообщения не выходить на улицы и даже, по возможности, не подходить к окнам. Толпу на набережной разогнали, хозяева магазинов и кафе закрыли свои заведения, а в результате по углам час спустя стояли группы людей и обсуждали случившееся. На призывы полицейских разойтись и не рисковать жизнью люди не реагировали – любопытство оказалось сильнее страха.

Именно такая небольшая толпа и стала объектом второго налета.

В 11 часов 6 минут (время фиксировано в протоколе полицейского следователя) к группе людей, стоявшей на углу улиц Франклина и Гринберга, подошел неизвестный в шортах и широкой рубахе. В руке мужчина держал футляр, где хранят теннисные ракетки. На глазах толпы он раскрыл футляр, вытащил карабин и открыл огонь.

Десять человек были убиты и ранены во время этого «инцидента номер 2». Однако сценарий нападения оказался все же несколько иным. На этот раз преступник проявил странную избирательность. Два человека – мужчина и женщина – остались невредимы, и преступник обратился к ним со словами:

– Руки вверх, и – вперед!

Ревекка Коэн (26 лет) и Арнольд Форбиндер (29) подняли вверх руки, прокляв ту минуту, когда захотели посудачить о преступлении с группой зевак, и зашагали в сторону заброшенного двухэтажного строения, куда им показал налетчик, помахав для верности карабином.

На углу, привлеченный выстрелами, появился полицейский автомобиль, но стрелять полицейские не решились, опасаясь попасть в заложников – в конце концов, это было не снайперы, а обычные патрульные.

Заброшенный дом, где уже года два собирались начать ремонт, стоял посреди небольшой рощи, на поляне. Рощица была отделена от улицы Франклина двумя десятками метров пустыря. Полицейские проследили, как преступник и заложники вошли в дом, после чего перебежали пустое пространство и, прячась за деревьями, окружили усадьбу.

Десять минут спустя дом, из которого не было слышно ни звука, был окружен со всех сторон. На место прибыл сам префект Антон Бристоль, который и обратился к преступнику с речью:

– Эй, послушай, чего ты хочешь? Отпусти людей, и тебе гарантируется безопасность!

Из дома не доносилось ни звука.

– Эй, – прокричал префект.– Освободи людей, и ты спасешь свою жизнь!

Молчание.

Несколько полицейских по команде начали перебегать от дерева к дереву, приближаясь к дому. Немедленно раздалась автоматная очередь, пули срезали несколько веток, и полицейским была дана команда отступить. Очевидцы утверждали, что огонь велся одновременно из двух, а то и из трех окон по разным направлениям, но это, конечно, была чепуха.

* * *

Тем временем в кустах на обочине пересекавшего город шоссе был обнаружен желтый «фольксваген». В картотеке дорожной полиции по номеру немедленно определили владельца – им оказался некий Джон Пэнфилд, 1971 года рождения, по профессии школьный учитель, уроженец Тасмании. Права на вождение автомобиля получил в 1995 году, никаких психических отклонений не обнаружено. В полиции тоже было обнаружено досье на Джона Пэнфилда, из которого следовало, что в мае 1996 года он обращался за разрешением на хранение огнестрельного оружия. В разрешении было отказано, после чего обиженный Пэнфилд устроил дебош и пытался избить полицейского. Естественно, получил по зубам, препровожден в камеру, где и просидел, по постановлению судьи, двадцать один день.

Других проступков за Джоном Пэнфилдом не числилось.

Весь год он преподавал детям географию и ходил на работу пешком. А потом взял автомат… Где, кстати, взял?

Если бы эта история произошла в России, вопрос выглядел бы риторическим. Где взял? Да купил на любой толкучке. Или у солдата. Но в Порт-Артуре приобрести армейский автомат, по мнению префекта, было абсолютно невозможно. Из города же, судя по свидетельству коллег, учитель Пэнфилд не выезжал.

Загадка.

* * *

Были созданы две группы. Одна окружила усадьбу и готовилась к захвату. Вторая занялась оперативной работой: полицейские опрашивали коллег Пэнфилда, его соседей, свидетелей происшествия на набережной, собирали информацию, пытались сформировать точную линию диалога.

Предпринятая в полдень еще одна попытка подобраться к дому оказалась такой же безуспешной, как и первая. Пэнфилд открыл шквальный огонь и ранил двух полицейских.

– Черт возьми! – воскликнул сержант Каллингс, руководивший группой захвата.– Если он будет тратить боеприпас с такой быстротой, ему скоро будет нечем стрелять, и мы его возьмем.

– Откуда вы знаете, сержант, какой у него боеприпас? – возразил префект.– Может, он заранее готовил эту конуру и спрятал там запасы на много дней?

– Если бы Мак-Дуфф начал ремонт, как собирался, – мрачно сказал заместитель мэра, присутствовавший при разговоре, – то негодяю негде было бы прятаться.

Мак-Дуфф был владельцем усадьбы, одним из уважаемых в городе оптовых торговцев.

– Если бы, если бы… – раздраженно сказал префект.– У вас есть предложения, как проникнуть в здание?

– Нет…

– Тогда молчите.

* * *

В доме не было ни света, ни газа, ни воды. Есть ли в доме еда, не знал никто. Пэнфилд мог готовиться к своей акции заранее и спрятать не только запас патронов, но и еду на день, неделю или даже месяц.

В три часа поступила информация от оперативников. Информация заключалась в том, что ничего странного в поведении Пэнфилда обнаружено не было. Чего он, черт возьми, добивался? Если ему нужны были заложники, то зачем он перестрелял столько людей на набережной? И если он все-таки захватил заложников, то почему не выдвигает никаких требований? Сошел с ума? Но почему, в таком случае, это не отражалось на поведении Пэнфилда в предшествующие дни? Не далее, как в прошлый вечер, он пригласил в ресторан Нэнси Пиквик, учительницу истории. Молодые люди потанцевали, поболтали и разошлись. По словам Нэнси, Джон вел себя, как обычно, не приставал, был весел…

И думал в это время о том, что станет делать завтра?

В четыре, когда солнце повисло над верхушками деревьев, начался новый штурм. Снайперы, стоя за стволами деревьев, держали под прицелом все окна в доме, и стреляли по каждой вспышке. Впоследствии они утверждали, что видели вспышки практически в каждом окне – на обоих этажах. Возможно, это были отблески, возможно, игра воображения. Правдой это быть не могло, Пэнфилд не мог стрелять из десятка окон сразу. Тем не менее, когда префект отдал приказ отступить, на поляне остались лежать два трупа, и трое полицейских были ранены. Они лежали на самом виду перед домом, и вынести их не представлялось возможным.

Сержант Каллингс сунулся было вперед, размахивая белым флагом, но поверх его головы очередь срезала ветку сосны. Пришлось отступить.

В семнадцать часов над усадьбой завис вертолет, и полицейские попытались, обстреливая дом сверху, спуститься на веревочных лестницах и поднять раненых на борт. Возможно, пилот опустил машину слишком низко – короткая очередь прошила кабину наискосок, летчик был ранен в грудь и едва нашел в себе силы увести вертолет вверх и в сторону. А потом он потерял сознание, и машина, ударилась о дерево, винт поломался, вертолет опустился на соседней поляне.

Больше попыток атаки с воздуха не предпринималось. Раненых унесли, когда опустилась темнота.

* * *

В девять вечера к поляне подогнали несколько прожекторов и осветили усадьбу, как елочную игрушку. Дом стоял темный, мрачный, ни один звук не нарушал тишину. Почему, например, не кричали заложники? Пэнфилд заткнул им рты?

С утра он был на ногах и наверняка устал. К утру он должен, по идее, валиться с ног. Значит…

Очередной штурм начался в три часа ночи. На несколько секунд выключили прожектора, чтобы в полной темноте дать возможность группе захвата пересечь поляну. Когда сержант Каллингс крикнул, что все в порядке, прожектора включили вновь – теперь для того, чтобы ослепить Пэнфилда, если он вздумает стрелять.

Из усадьбы не доносилось ни звука.

Полицейские открыли огонь по окнам, а сержант Каллингс взломал входную дверь.

Ответных выстрелов не последовало.

Ворвались в усадьбу, и в тот же миг префект дал команду подключить в доме электричество. Полицейские разбежались по этажам, в подвал, на мансарду…

– Прекратить огонь! – скомандовал префект.

Настала тишина, которую нарушал только топот ног. Пэнфилд и не думал стрелять, будто и не он несколько часов назад держал оборону.

В двери показалась грузная фигура сержанта Каллингса, освещенная сразу тремя прожекторами. Заслоняясь ладонью от света, сержант крикнул:

– Никого!

Дом был пуст. Пэнфилд исчез вместе с заложниками.

* * *

К утру ситуация нисколько не прояснилась. Были тщательно осмотрены все помещения в доме. В одной из внутренних комнат, когда-то использовавшейся под кладовку, обнаружили шляпку, принадлежавшую Ревекки Коэн, и носовой платок с вензелем «А.Ф», собственность, скорее всего, похищенного Арнольда Форбиндера. В другой комнате нашли футляр от теннисной ракетки. На полу под окнами на первом и втором этажах нашли десятки стрелянных гильз.

И все.

В салоне первого этажа собрали совещание. Солнце только что взошло, косыми лучами освещая место побоища.

– Очевидно, – заявил сержант Каллингс, – что Пэнфилд ушел между полуночью и тремя часами и увел с собой заложников. Однако уйти он не мог. Во-первых, дом был со всех сторон освещен, видно было каждую травинку, не то, что трех человек, если бы они появились с любой стороны. Во-вторых, не было слышно никаких звуков – неужели Коэн с Форбиндером делали все, что требовал Пэнфилд, молча, не пытаясь даже крикнуть? И в-третьих, на поляне нет никаких следов, в роще – тоже. Как они могли пройти мимо моих людей? Куда делись, выйдя на шоссе? Если они в городе, до где, черт побери? А если они покинули город, то каким образом – ведь дороги по-прежнему перекрыты, и никаких сигналов от полиции не поступало?

– Исчерпывающий доклад, – мрачно сказал префект.– Мы знаем, что ничего не знаем. Четыре десятка трупов, больше десяти раненых, подбитый вертолет… И что дальше?

* * *

Мак-Дуффа, владельца злосчастного дома, вызвали на оперативное совещание и поставили вопрос ребром:

– Нет ли в доме каких-либо тайных ходов?

– Нет, – сказал Мак-Дуфф, но тон его не показался префекту уверенным. Приступили к допросу с пристрастием (а что еще оставалось делать, пока несколько групп прочесывали ближайший лес, а по улицам Порт-Артура патрули отлавливали подозрительных личностей?), и выяснилось следующее. Дом был построен в 1956 году по специальному проекту, заказанному бывшим владельцем в одной из архитектурных мастерских Сиднея. Сначала намечалось построить три этажа, но, пока велись работы, владелец разорился, и дом оказался двухэтажным. Приобретая дом у прежнего владельца, Мак-Дуфф не потрудился забрать чертежи, ограничился лишь схемой коммуникаций. Сам он жить здесь не собирался, у него был собственный особняк на улице королевы Виктории в центре Порт-Артура. Дом сдавался внаем до 1992 года, когда в сотне метров проложили шоссе, и цена аренды резко упала. Кроме того, дом имел дурную славу.

– Какую? – спросил сержант Каллингс.

– Будто сами не знаете! – удивился Мак-Дуфф.– Об этом уже десять лет говорят. В доме водятся привидения.

– Ах, это… Слышал. Есть еще люди, которые из-за такой чепухи не хотят снимать удобное жилье?

– Представьте себе.

– А что, – спросил префект, которого никогда не интересовали слухи, – эти привидения действительно кто-нибудь видел?

– Да… – протянул Мак-Дуфф.– Я сам как-то… Это было зимой, два года назад. Дом стоял пустой, там лопнула одна из труб, и я поехал с рабочими… Вечером, исправив повреждение, рабочие уехали, а я остался… не помню почему. Часов около десяти, когда было уже темно, я услышал шаги на втором этаже. Поднялся наверх, включил свет. Никого. Но шаги я продолжал слышать где-то рядом. Выглянул в коридор и увидел белую фигуру, которая спускалась по лестнице. Я бросился следом, но, когда добежал до лестницы, то никого не обнаружил. И шаги стихли… Вот и все.

– Померещилось, – констатировал сержант Каллингс.

– А если нет? – сказал префект, который не верил в потусторонние силы.– Полагаю, что в доме есть тайные ходы, и эти ваши привидения – просто дети, которые, играя, сумели эти ходы обнаружить. А?

– Не исключено, – нехотя согласился Мак-Дуфф.

– Будем исходить из этого, – решил префект.– Чертежей нет, давайте изучать схему коммуникаций.

Вызвали специалистов и поставили задачу: возможно ли, исследуя расположение труб и кабелей, обнаружить существование в стенах или под полом замаскированного хода?

Специалисты взялись за работу в десять утра. В одиннадцать на столе префекта лежал листок с указанием пяти мест в доме, где могли начинаться ходы, если, конечно, они вообще существовали. Еще несколько минут спустя бригада каменщиков готова была начать работу. И тут возникла проблема. Мистер Мак-Дуфф запретил дырявить стены в его частной собственности.

– Вы тут все разрушите, а кто потом восстанавливать будет? – резонно поинтересовался он.

– Вы все равно собирались делать в доме ремонт, – напомнил префект.

– Ремонт, а не реконструкцию! Знаю я ваши методы. Если не найдете этого чертова хода, запросто разрушите весь дом до основания. Я за него в свое время выложил сорок девять тысяч. Кто возместит убытки?

– Хорошо, – заявил префект.– Полиция реквизирует вашу частную собственность.

– Где постановление прокурора штата? Где судебное решение?

– Какое, к черту, решение? – взревел префект.– Вы что, не понимаете, что маньяк и два заложника в любую минуту…

– Маньяк – ваша проблема, а дом – моя, – вскинул руки Мак-Дуфф.– Принесите постановление и ломайте.

* * *

Мать Ревекки Коэн прилетела из Мельбурна в десять сорок и немедленно принялась терроризировать полицию: если дочь не найдут и не освободят из лап негодяя до полудня, она лично добьется, чтобы и мэр города, и префект как минимум лишились своих постов.

Строители расположились перед домом на траве и устроили пикник. Люди из бригады по расследованию убийств бродили по дому и простукивали стены. Население Порт-Артура сидело по домам и слушало новости, которые передавались каждые полчаса. Новость была одна: никаких новостей.

Мак-Дуфф никуда ехать не собирался, бродил следом за полицейскими и следил, чтобы они, не дай Бог, не поцарапали стены гвоздиком.

– Проклятье! – воскликнул сержант Каллингс.– Похоже, что этот негодяй специально выбрал именно ваш дом. Да вы с ним просто заодно! Голову даю на отсечение: вы прекрасно знаете, где сейчас Пэнфилд с заложниками!

– Желаете меня арестовать? – задал Мак-Дуфф провокационный вопрос.

Пэнфилд отвернулся и сплюнул.

* * *

Санкция прокурора была получена в полдень, но судья Бернстайн скрепить ее своей подписью отказался наотрез.

– Не вижу достаточных аргументов в пользу того, что преступник воспользовался каким-то тайным ходом, – заявил он. – Скорее всего, ушел рощей через заднюю дверь, вы просто не заметили.

Только прекрасное воспитание, полученное в муниципальном детском саду, не позволило префекту послать судью в дебри Амазонки.

– Если бы эксперты точно указали, где ломать, – заключил судья, – я бы мог, пожалуй… Но в данном случае домовладелец прав – вы можете снести строение по кирпичикам, а кто будет платить?

Префект повернулся и вышел. Направился он прямо в муниципалитет и потребовал принятия немедленного решения о выделении сорока тысяч долларов на восстановление разрушенного дома.

– Послушайте, уважаемый, – раздраженно сказал мэр, который, как и префект, не спал ночь.– Дом еще не разрушен, а вы требуете денег на восстановление. Свой провал вы хотите оплатить за счет налогоплательщиков?

– Вот не думал, – мрачно заявил префект, – что поиск негодяя, убившего больше тридцати человек (нет, вы только послушайте – больше тридцати!), застрянет на мертвой точке из-за бюрократической волокиты! За эти часы он мог убить еще двоих!

– Пэнфилд выдвинул какие-то требования? – поинтересовался мэр.– Вы знаете что-нибудь новое?

– Я знаю, что он и двое заложников бесследно исчезли!

* * *

В два часа дня мать похищенной Ревекки Коэн достала чековую книжку и, прокляв всех домовладельцев и полицейских на свете, подписала чек на сумму пятьдесят тысяч австралийских долларов. Она смогла это сделать лишь после того, как позвонила в Мельбурн и Нью-Йорк и выпросила у дальних родственников взаймы тридцать пять тысяч. Платить за беднягу Форбиндера не пожелал никто – он был сиротой.

В два ноль пять каменщики нанесли по стене первый удар.

В городе в это время начались гражданские панихиды. Хоронили, впрочем, далеко не всех погибших. Среди жертв оказались восемнадцать туристов. Их тела после процедуры опознания и оформления документов надлежало отправить домой. За многими должны были прибыть безутешные родственники, которые никак не могли взять в толк, каким образом в благополучной и мирной Австралии могла случиться такая трагедия. Десять тел жителей города и полицейских все еще лежали в городском морге. Пятеро погибших оказались евреями, их-то, по еврейскому обычаю немедленно хоронить покойников, и предавали земле в тот час, когда Мак-Дуфф, весь осыпанный пылью, стоял за спинами каменщиков и следил, как ломают стены в его доме. Он и доллара не поставил бы на то, что подземный ход удастся обнаружить. Все это чушь. Просто полиция расписывалась в собственном бессилии.

Ход обнаружили в четырнадцать сорок восемь с третьей попытки.

* * *

Это была узкая щель, в которую с трудом мог протиснуться один не очень толстый человек, но зато – в полный рост, если, конечно, этот рост не превышал шести футов. Ход начинался в большом кабинете на втором этаже, проходил вниз в несущей стене – до уровня подвала, потом завивался в спираль и на глубине около трех метров шел куда-то в сторону новой дороги. Сержант Каллингс, задыхаясь от спертого воздуха, лично проследовал по ходу, светя фонариком и вслух отсчитывая расстояние. Фонарик он держал в левой руке, а в правой сжимал пистолет.

Оружие, однако, не понадобилось. Когда ход, выпрямившись, достиг, по расчету Каллингса, границы поляны, пришлось остановиться перед завалом. Пэнфилд был, возможно, психом, но дураком явно не был и о преследователях позаботился.

Вызвали саперов. По составленному наспех плану, с учетом всех спусков и поворотов, завал должен был располагаться под большим дубом, стоявшим на краю поляны со стороны новой дороги – в двадцати трех метрах от дома. Здесь и начали копать, подогнав экскаватор. По мнению префекта, ничем, впрочем не обоснованному, ход не мог тянуться на километры, и потому в кустарнике вблизи от дороги несколько десятков полицейских принялись искать выход и следы бежавших.

Мать Ревекки ходила по поляне, призывала на головы полиции все громы небесные и готова была уплатить миллион (которого у нее не было), только бы этот негодяй, которого она всегда терпеть не могла, вернул дочь живой и невредимой.

В другое время и в другом месте кто-нибудь, возможно (и даже наверняка), обратил бы внимание на странные выкрики, но никого из полицейских поблизости не было, а строительные рабочие, трудившиеся в поте лица, не обращали на обезумевшую от горя женщину никакого внимания.

В шестнадцать тридцать на поляне появился сержант Каллингс, чтобы лично убедиться: предполагаемое место завала не имеет к подземному ходу никакого отношения. Яма, выкопанная экскаватором, достигла уже пяти метров в глубину, обнажив лишь несколько слоев почвы. Сплюнув и приказав копать западнее и ближе к дороге, Каллингс все-таки обратил внимание на возгласы Эдит Коэн, матери Ревекки. Женщина бродила вокруг дома, заглядывая в окна, и продолжала утверждать во всеуслышание, что всегда терпеть не могла этого идиота.

– О ком вы говорите, госпожа Коэн? – требовательно поинтересовался сержант Каллингс.

– О Пэнфилде, об этом негодяе, о ком еще?

– Вы хотите сказать, что знали этого человека раньше?!

– Человека? Вы назвали Пэнфилда человеком? Отродье дьявола – вот он кто!

– Но вы его знали? – продолжал гнуть свое сержант Каллингс.

– Конечно! Они же дружили с детства!

– Черт возьми! – возмутился сержант.– Почему вы не сказали об этом раньше?

– Какое, черт побери, это имеет значение? И, к тому же, вы не спрашивали!

* * *

Через десять минут Эдит Коэн сидела в кабинете префекта и подвергалась допросу с пристрастием. Новая информация заставляла совершенно иначе смотреть на происходившие события. Сколько времени упущено! Конечно, это был прокол полиции, но, с другой стороны, захват Пэнфилдом именно этих заложников выглядел событием настолько случайным, что никому и в голову не приходило заподозрить какую-то былую связь между Джоном и Ревеккой.

– Вы и Пэнфилды жили в разных концах Порт-Артура, – допытывался префект, – откуда дети знали друг друга?

– Несколько месяцев они учились в одном классе, так получилось случайно. Потом этот негодяй перешел в другую школу, но они продолжали встречаться.

– У них была общая компания? – допытывался префект. Если кто-то видел Ревекку и Пэнфилда вместе и не сообщил полиции… Уж он, префект, добьется, чтобы у этого человека были серьезные неприятности!

– Нет, – покачала головой Эдит Коэн.– Я сразу сказала дочери: этот парень не для тебя. Он всегда был каким-то дерганным. И он даже не еврей!

– Врачи говорят, что Пэнфилд не имел отклонений по части психики.

– Мало ли что говорят врачи! Я мать, я вижу в сто раз больше.

– Ну хорошо, – быстро согласился префект.– Значит, они встречались. Долго это продолжалось?

– Пока она его, наконец, не отшила. Не могу сказать точно, со мной Ревекка не делилась… А потом – это было четыре года назад – я вышла замуж, мой второй муж живет в Мельбурне, и я переехала к нему. А Ревекка уже работала, ей нравилось, и вообще… она не хотела в Мельбурн.

– Не нравился город? – с пониманием сказал префект.

– Исак ей не нравился, вот что! Если честно, она его почему-то невзлюбила сразу и наотрез отказалась жить вместе.

– Бывает, – согласился префект.– Значит, вы переехали, а дочь осталась в Порт-Артуре. Но с Пэнфилдом больше не встречалась.

– Нет, она мне сама писала и говорила: с Джоном покончено, он просто псих, с ним невозможно. А я ей это и раньше говорила. То, что Пэнфилд не пара моей Ревекки, было ясно с первого…

– Хорошо, хорошо, – прервал префект.– Это очень важная информация. Очень.

– Верните мне дочь! – вскричала Эдит Коэн и начала заламывать руки.

* * *

Разумеется, розыскные мероприятия вовсе не ограничивались исследованием подземного хода и поиском выхода из него. Были закрыты все порты, включая порт Сиднея, который, по словам его начальника, не закрывался никогда за всю историю освоения Австралии. Патрули стояли на всех дорогах, ведущих от Порт-Артура, и проверяли все машины, в каком бы направлении они ни следовали. На пешеходов тоже смотрели косо и сличали внешность со словесным портретом Пэнфилда.

Бригада психиатров, обсудив все детали происшедшего и приняв во внимание информацию, сообщенную Ревеккой Коэн, пришла к единодушному выводу о том, что, во-первых, Пэнфилд, безусловно, невменяем, и во-вторых, что с ним ни в коем случае не нужно вступать в переговоры, поскольку это может вызвать неадекватную реакцию и привести к гибели заложников. Если заложники еще живы, то единственной возможностью их освобождения является физическое уничтожение безумного преступника.

Полиция была с этим согласна.

Экскаватор, между тем, успел превратить поляну между домом и дорогой в котлован для будущего фундамента. Мак-Дуфф увеличил свои первоначальные требования о компенсации до девяноста тысяч долларов. Продолжение подземного хода обнаружили севернее того места, с которого начали поиски. Поскольку завал был ликвидирован вместе с большим участком тоннеля, сержант Каллингс беспрепятственно проследовал дальше, не надеясь уже, конечно, обнаружить ни преступника, ни его жертву. Прошло больше тридцати часов после захвата. Возможно, Пэнфилд давно увез Ревекку в какое-нибудь забытое Богом место и там свершил самосуд над бывшей возлюбленной. Вот только – что он сделал с беднягой Форбиндером?

И еще – почему этот негодяй устроил стрельбу на набережной? В той толпе туристов в помине не было никакой Ревекки!

* * *

В двадцать один тридцать в кабинете префекта собрали очередное оперативное совещание. Докладывал сержант Каллингс:

– Выход из подземного хода обнаружен в четырехстах метрах от дома и ста пятидесяти метрах за новым шоссе. Здесь густой кустарник, никому бы и в голову не пришло… Следы Пэнфилда и заложников тоже обнаружены. Они прошли к шоссе по полю. Здесь, скорее всего, сели в машину. Во всяком случае, розыскная собака след потеряла.

– Полный провал, – мрачно констатировал приехавший из Мельбурна полицейский чин.– Пэнфилд может объявиться в любую минуту в любой части страны и устроить еще одно побоище. И никто не знает – где именно. Каждый полицейский получил приказ стрелять на поражение, но это ведь будет ответная мера, а сколько людей успеет положить этот негодяй…

– Мне кажется… – подал голос эксперт-криминалист Джон Виккерс.– Мне кажется…

– Да, Джон, – раздраженно повернулся к подчиненному префект, – что вам кажется? Только коротко.

Виккерс слыл недотепой, в полиции его держали потому, что в криминальном отделе постоянно нехватало сотрудников.

– Я все думал, – сказал Виккерс, опасливо поглядывая на свое начальство, – почему он выбрал именно дом Мак-Дуффа… Если он рехнулся совсем и начал дикую пальбу, то почему он так логично…

– Короче, Виккерс! – не выдержал префект.

– Да… В общем, я исходил из того, что Ревекка Коэн и Арнольд Форбиндер – не случайные жертвы, которые просто оказались в тот момент…

– Ревекка Коэн – вовсе не случайная жертва, – прервал префект. Разговор с матерью похищенной девушки полиция предпочла пока сохранять в тайне, о деталях были осведомлены лишь несколько сотрудников, которым было поручено расследование – поиск бывших знакомых Ревекки, разговоры с ее подругами и с друзьями Пэнфилда, если таковые существовали в природе.

– Ага, значит, вам известно! – обрадованно воскликнул Виккерс.– Я поспрашивал школьных друзей Пэнфилда… Видите ли, они были знакомы раньше. Пэнфилд, похоже, был влюблен в Ревекку, а она… Не знаю, но, скорее всего, она его отвергла. Возможно, это произошло недавно, вот почему он взбеленился именно сейчас. А в доме Мак-Дуффа они бывали, и не раз. Вы же понимаете: ребята, приключения… И неплохое место для тайных свидания, кстати. Дом уже столько лет стоит пустой… В общем, я думаю, то ли Пэнфилд, то ли Ревекка, то ли все вместе они обнаружили этот ход и… Ну, понимаете.

– Так, – сказал префект.– Любопытная информация. Но ничего не дает.

– Как же, – возразил Виккерс.– Это объясняет, почему Пэнфилд открыл стрельбу, почему увел Ревекку и этого… второго… именно в дом Мак-Дуффа… и как они потом бежали.

– Сначала этот негодяй расстрелял туристов на набережной, – напомнил префект, – и лишь потом, и совсем в другом месте города, захватил Ревекку Коэн и Форбиндера.

– Да… Я думал об этом. Там, среди туристов, была такая… Моника Патанэ… Из Франции. Она улетела дневным рейсом – такой стресс, не захотела ни минуты оставаться… Я видел фотографию. Очень похожа на Ревекку. Очень. Скорее всего, Пэнфилд в первый раз просто ошибся. Пострелял, подскочил к этой француженке, увидел, что это не Ревекка, и… А потом…

– Проверьте, – бросил префект сержанту Каллингсу. Тот направился к телефону. Да, это была хорошая идея, это объясняло стрельбу на набережной. Нужно было додуматься раньше. К сожалению, когда все мысли направлены на то, чтобы немедленно спасти ни в чем не виноватых людей, не всегда удается продуктивно думать. Думать и действовать – две вещи несовместимые.

– Эта информация не позволяет, к сожалению, найти Пэнфилда, – сказал мэр.

– Почему же? – возразил Виккерс.– Я говорил с людьми… Видите ли, многие слышали – это было, правда, лет семь-восемь назад, они учились тогда в последних классах… В общем, Пэнфилд много раз звал Ревекку поехать с ним на Санди-Кейп, а она не соглашалась…

Санди-Кейп был пустынным мысом, вдававшимся в море в двадцати милях к югу от Порт-Артура. Здесь были неплохие пляжи, но удаленность от жилья так и не сделала Санди-Кейп посещаемым местом.

– И я подумал, а что, если… – продолжал гнуть свое Виккерс, но его уже не слушали; префект отдавал быстрые распоряжения, сержант Каллингс что-то кричал в телефон, а специалисты изучали карту побережья, соображая, как побыстрее добраться до злосчастного мыса.

Потом, когда все уже было кончено, префект, конечно, снял стружку со своих сотрудников. Почему, черт возьми, верную информацию раздобыл какой-то тихоня и недотепа Виккерс, а не «вся полицейская рать» Порт-Артура?

– Так ведь Виккерс задавал вопросы тихим голосом, – оправдывался сержант Каллингс, – и смотрел в глаза. А когда к дому с сиреной подъезжает машина, из нее вываливается распаренный полицейский в форме и при оружии и начинает громким голосом спрашивать разные глупости… Представьте себя на месте этих молодых людей, которым наверняка не приходилось прежде иметь дело с полицией…

* * *

Пэнфилд и не думал сопротивляться. Как потом оказалось, у него оставалась еще одна обойма в карабине, а пистолет был разряжен. Когда вертолет полиции завис над тихим пляжем и сержант Каллингс потребовал через усилитель сложить оружие, Пэнфилд вылез из кустов и начал что-то кричать, сложив ладони трубочкой. Его пристрелили на месте.

Заложников обнаружили в естественной пещерке ярдах в пятидесяти от берега. Ревекка забилась в темный угол и кричала «Не подходи!», а бедняга Форбиндер лежал у входа связанный и ругался длинно и очень витиевато.

Когда все погрузились в вертолет, подняв и тело Пэнфилда, полил дождь. Осень вступила в свои права.

1999

ОПОЗДАВШИЕ К СМЕРТИ

Началось с того, что Штерн не нашел свои тапочки. Проснувшись в шесть, он по привычке сделал, лежа в постели, несколько дыхательных упражнений (толка от них не было, но врач настоятельно советовал), а потом, скинув простыню, опустил ноги на пол и…

Тапочек на месте не оказалось, и у Штерна сразу испортилось настроение. Он очень не любил, когда последовательность утренних действий нарушалась каким бы то ни было образом. Все должно идти, как заведено – упражнение-тапочки-ванная-кухня-кофе-газета-звонок на работу. Если из этой цепочки выпадал какой-то элемент, Штерн чувствовал себя так, будто его незаслуженно лишили ежегодной премии, которую все сотрудники следственного отдела получали перед праздником Рош Ашана.

Он заглянул под кровать – тапочек не оказалось и там. Штерн босыми ногами прошлепал в салон, нашел тапочки на ковре и понял, что их ночью, видимо, по ошибке надевала Сара. Небольшое и не такое уж редкое происшествие, но привычный распорядок оказался нарушен, и Штерн сел на кухне пить кофе с ощущением того, что весь день пойдет наперекосяк. К тому же, и в газете, которую он читал, новости были не из лучших. В Южном Ливане погибли два солдата. В палестинском лагере беженцев Шуафат произошли волнения, полиция разогнала демонстрантов. Американцы требуют незамедлительного выполнения условий соглашения Уай. Требуют, естественно, от Израиля, будто палестинцы свою часть договоренностей уже выполнили. То, что это не так, Штерн знал не из газет – по долгу службы он имел дело с печатной продукцией автономии, часто разговаривал с палестинцами, иногда – с довольно высокопоставленными господами, общение бывало приятным, временами даже полезным, полицейское начальство требовало сотрудничества, дело же обычно ограничивалось обменом информацией, да и эту информацию приходилось перепроверять по нескольким каналам, поскольку доверия к собеседникам у Штерна не было никакого.

Он отложил газету, прочитав на пятой странице о внезапной смерти от сердечного приступа известного палестинского правозащитника, адвоката Мухаммеда Аль-Джабара. Это сообщение окончательно испортило Штерну настроение. Аль-Джабара он хорошо знал, несколько месяцев назад адвокат даже приглашал Штерна на свое пятидесятипятилетие. Штерн собрался было пойти – почему нет? – но запретил полковник Хазан, руководитель следственного отдела. «Я понимаю, что у вас отношения, – сказал он, – но лучше пока не создавать прецедента. Следователь израильской полиции на вечеринке у палестинского адвоката… Пойдут разговоры. Вам это надо? К тому же, при ваших-то взглядах…»

Взглядов своих Штерн никогда не скрывал, и хотя он не состоял членом ни одной политической партии, но все знали, что ближе всего ему правое крыло Ликуда. Крайне правое, если говорить точно. Что не мешало следователю полиции дружески общаться со многими палестинцами, иметь среди них осведомителей и даже приглашать некоторых на чай к себе домой, благо жил Штерн в иерусалимском квартале Писгат-Зеев, недалеко от того самого лагеря Шуафат, где, как написано в «Маарив», вчера произошли очередные беспорядки.

Штерн вымыл чашку и стал собираться на работу – не торопился, все равно до восьми часов на четвертой дороге сплошная пробка.

Одеваясь, он подумал о том, что нужно будет позвонить домой к Аль-Джабару, выразить соболезнование. С адвокатом они встречались не очень часто, но – редкий случай – симпатизировали друг другу, абсолютно не разделяя взглядов. Аль-Джабар, будучи израильским гражданином, утверждал, что пока не будет создано государство Фаластын со столицей в Иерусалиме, мир на Ближнем Востоке не настанет. Штерн же был уверен в том, что мир настанет лишь тогда, когда палестинцы поймут, что в еврейском государстве им делать нечего и действительно создадут свое – но, ясное дело, не там, где когда-то иудейские и израильские цари защищали свою землю от греков и римлян, а за Иорданом, где уже живут их единокровные братья.

– Вы, евреи, идеалисты, – сказал однажды Аль-Джабар, когда во время очередной встречи опять зашел разговор о праве евреев на ближневосточную землю. – Идеалисты и ваши правые, и ваши левые. Идея ваших правых – Великий Израиль на арабских землях. А идея левых – братание народов на земле, которая, опять же, принадлежит арабам. И то, и другое недостижимо.

– Время покажет, – пожал плечами Штерн, у которого не было тогда настроения спорить.

– Время уже показало, – поднял палец Аль-Джабар. – Вы отобрали у палестинцев землю до Иордана и подавились ею, как собака костью, теперь приходится понемногу выплевывать. Сделать это сразу вам амбиции не позволяют – как же, лучшая в мире армия, лучшая в мире разведка, лучшие в мире мозги… Все у вас лучшее в мире, а одного вы понять не можете: если народ хочет иметь независимость, он ее будет иметь. И землю тоже, и столицу – какое же государство без столицы? Двадцатый век кончается, а вы держитесь за идеи, которые давно мертвы…

Конечно, у Штерна было что ответить – да и отвечал он уже не раз на постоянные выпады Аль-Джабара, – но времени тогда не было, и он распрощался с адвокатом, как теперь оказалось, навсегда.

В Управлении, как обычно в утренние часы, царила нормальная рабочая суматоха. Штерн опоздал всего на четверть часа и даже успел на быстрое совещание у майора Горенфельда, руководителя оперативного отдела. Ничего особенного за ночь не произошло, и майор скучным голосом перечислял мелкие события, потребовавшие вмешательства патрульных:

– На улице Эстер Амалка двое подростков пристали к девушке, она применила газовый баллончик, все трое уже выписаны из больницы.

– Почему трое? – спросил сидевший в углу Меир Охана.

– А потому, – повернулся к нему майор, – что нужно учить девиц обращению с этим видом оружия. Она, понимаешь, такую струю пустила, что сама пострадала больше, чем парни…

– Ага, – сказал Охана и замолчал – Штерн был уверен, что молчать он будет до конца рабочего дня, потому что больше трех слов за день никто еще от сержанта не слышал.

– В ресторане «Оргиль» подрались два посетителя, оба задержаны, отобраны ножи… В Шуафате вечером пришлось разогнать еще одну демонстрацию. Послабее, чем днем, человек пятьдесят протестовали против применения резиновых пуль. Там днем пятерых ранило, один в довольно тяжелом состоянии…

– А днем почему скандалили? – задал вопрос Штерн. – Прошу прощения, я не в курсе, допоздна вчера возился с делом об угонщиках.

– Днем? – переспросил майор, подняв на следователя тяжелый взгляд. – Да от злости, надо полагать. То, что называется спонтанной демонстрацией. Побузить захотелось.

– Не совсем так, – подал голос Гиль Ваксман, сотрудник следственного отдела, сидевший неподалеку от Штерна. – Позавчера вечером там неизвестная машина сбила мальчишку. У машины был желтый номер, вот они и…

– Знаю я эту версию, – перебил следователя майор. – Полная чепуха. Кто видел машину? Почему к мальчику не вызвали скорую? И почему драку устроили на следующий день? Белыми нитками шито. Это чья, собственно, идея? С подачи палестинцев?

Майор, похоже, рассердился не на шутку, и Штерн был с ним согласен. Демонстрации в Шуафате устраивали, бывало, вообще без всякого повода со стороны израильтян. Выскакивает вдруг на дорогу какой-нибудь чумной подросток и швыряет камень в автобус двадцать пятого маршрута, едущий из центра Иерусалима в Неве-Яаков. Армейский патруль, как водится, бросается вдогонку за парнем, зная наперед, что на узких улицах нет никаких шансов догнать провокатора. Навстречу попадаются люди – бывает, что солдаты на ходу и женщину с ног сбивают. Ну, дальше все по стандарту: на центральной площади собирается толпа, скандируют антиизраильские лозунги, идут в сторону иерусалимского шоссе… Обычная история. Майор прав: между провокацией, кем бы она ни была вызвана, и началом беспорядков всегда проходил час, не больше. И если неизвестная машина вечером сбила подростка, то к утру все бы давно об этом забыли…

– Закончили, – хлопнул ладонью по столу майор Горенфельд, и сотрудники начали с шумом подниматься со стульев.

– Гиль, – позвал Штерн пробиравшегося к двери Ваксмана, – о той машине действительно никаких сведений? У жителей Шуафата машины тоже имеют желтые номера, это ведь не арабы с территорий. И если там уверены, что за рулем сидел еврей, они должны были его видеть. А если еврей действительно заблудился и заехал в центр Шуафата поздно вечером, то эту машину должны были увидеть солдаты пограничного патруля на въезде со стороны Французской горки…

– Длинно рассуждаешь, – пробормотал Ваксман, пропуская Штерна вперед. Приятели вышли в коридор и остановились у большого окна, откуда были хорошо видны пальмы у Шхемских ворот Старого города. – По-моему, вся эта история – плод воображения Джубари. Не сумел разогнать демонстрантов, пока их там было несколько человек, вот теперь и придумывает оправдания, причины и поводы…

Анвар Джубари был начальником полицейского пункта в Шуафате, редкий случай, когда на такую должность назначили палестинца, в свое время Штерн поддержал это назначение, впрочем, его об этом не спрашивали, но в узком кругу он говорил, что само существование израильского полицейского пункта в центре палестинской деревни становится источником напряженности.

– Может быть, – пробормотал Штерн. – Довольно искусственное оправдание, должен сказать.

– А когда Джубари придумывал естественное оправдание? – хохотнул Ваксман. – Он и вообще-то не Бен-Гурион, а когда сидишь на двух стульях…

Ваксман был прав – положению Джубари вряд ли можно было позавидовать. Полицейский участок в Шуафате подчинялся, конечно же, начальнику иерусалимского округа, но, с другой стороны, в дела шуафатской полиции постоянно вмешивался кто-нибудь из высокопоставленных деятелей автономии. Вмешательство это было неофициальным и более того, тщательно скрываемым, поскольку являлось незаконным и могло повлечь осложнения в отношениях с палестинской службой безопасности. Но и Штерн, и Ваксман, и все, кто работал с палестинцами, прекрасно знали, что Раджуб чуть ли не каждую ночь звонит из Рамаллы Анвару Джубари, выслушивает его отчет и дает свои рекомендации, а иногда и прямые приказы, и потом бедняга Джубари ломает свою далеко не гениальную голову над тем, как представить дело так, чтобы израильтяне не догадались, что за спиной начальника шуафатской полиции стоит мрачная и насупленная тень генерала Раджуба.

– Извини, – сказал Ваксман, – я тороплюсь. В десять нужно быть в суде, дело Киссельмана, помнишь?

Конечно, Штерн помнил Марка Киссельмана, задержанного трое суток назад, когда он собирался с помощью детского пистолета заставить служащую банка «Дисконт» в Рамат-Эшколь выдать деньги, лежавшие у нее в кассе. Пистолет был совсем как настоящий, и девушка смертельно перепугалась, тем более, что работала она в банке всего второй месяц и чувствовала себя не очень уверенно. У нее тряслись руки, когда она открывала ящики, Киссельман решил, что она тянет время, и начал кричать, что сейчас выстрелит. Это его и сгубило – он отвлекся, и вошедший в банк мужчина мгновенно сгреб горе-налетчика, отнял «пушку» и продемонстрировал изумленной служащей, что в этой «пукалке» нет даже затвора.

– А что, – спросил Штерн, – его не отпустили под залог? Он же дурачок…

– Сегодня судья решит. Позавчера арест продлили на двое суток, чтобы спокойно допросить свидетелей.

– Ясно, – протянул Штерн. – Желаю успеха.

Он направился в свой кабинет, где уборщица из «русских» только что закончила протирать пыль и, усевшись за стол, вспомнил, что собирался позвонить вдове Аль-Джабара, чтобы выразить ей соболезнование. Он уже протянул руку к телефонной трубке, когда аппарат неожиданно зазвонил.

– Следователь Штерн у телефона, – заученно произнес Ицхак, продолжая подбирать арабские слова для выражения соболезнования.

– Зайди ко мне на минуту, – это был голос Рафи Хазана, руководителя следственного отдела. Хазан был хорошим человеком, Штерн любил с ним поговорить о политике, у обоих были одинаковые взгляды, и они с удовольствием поддакивали друг другу, осуждая левых. Но разговаривать с начальником Штерн предпочитал вне службы. На работе словоохотливость Хазана только мешала – зайти к нему «на минуту» означало потерять не меньше часа, причем чаще всего по совершенно пустячному поводу, о котором можно было поговорить и по телефону.

– Иду, – буркнул Штерн.

В кабинете Хазана оказалось душно – кондиционер был выключен, а окна закрыты, дышать здесь можно было только через респиратор, Штерн знал эту особенность своего начальника – при малейших признаках простуды тот перекрывал все доступы чистого воздуха и обливался потом, посколько его семейный врач, судя по всему, полный дурак, утверждал, что только таким образом и можно избавиться от зловредного вируса.

– Господи, Рафи, – взмолился Штерн, рубашка которого мгновенно стала мокрой, – как ты здесь выдерживаешь? Если сюда сейчас привести серийного убийцу…

– Знаю, он тут же сознается во всех преступлениях, – отозвался полковник. – Сколько можно? Этой так называемой шутке уже сто лет! Садись.

Штерн нехотя примостился на кончике стула, готовый в любое мгновение вскочить и покинуть помещение.

– Ты слышал, что вчера умер адвокат Аль-Джабар? – задал Хазан неожиданный вопрос.

– Конечно, – кивнул Штерн. – Когда ты меня вызвал, я как раз собирался звонить его вдове и выражать соболезнование. Мы ведь были с ним знакомы…

– У тебя будет возможность выразить ей соболезнование лично, – продолжал полковник, разглядывая лежавший перед ним на столе лист бумаги. – Она подала в полицию жалобу на действия службы «Маген Давид адом», оставившей ее мужа без медицинской помощи во время вчерашнего приступа. Когда адвокату стало плохо, она вызвала «скорую», но машина пришла только через два с половиной часа, когда все было кончено. Случай, конечно, возмутительный, нужно разобраться.

– Ты уже звонил на станцию? – спросил Штерн, зная, что первые следственные действия Хазан предпочитал производить сам и только потом передавал дело подчиненным.

– Нет, – отрезал полковник. – У меня и без того забот вот так…

Он показал ладонью уровень своих забот, и Штерн заметил про себя, что уровень этот значительно поднялся со вчерашнего дня, когда Хазан проводил ладонью по грудной клетке.

– Займись немедленно, – потребовал полковник. – Заодно и соболезнование выразишь. Можешь и от моего имени, я тоже знал Аль-Джабара.

Штерн постоял в коридоре, привыкая к прохладе и кондиционированному воздуху. Мокрая рубашка прилипла к телу, так действительно можно было схватить пневмонию. Бумага, которую вручил следователю Хазан, содержала всего лишь информацию о поступившей жалобе и указание о проведении расследования.

Вернувшись к себе, Штерн подумал, что не стоит сейчас звонить вдове Аль-Джабара. Соболезнование, конечно, нужно будет выразить, но сейчас Галия наверняка набросится на него с упреками, которых уж он-то не заслужил ни в коей мере. Для нее все равно – Штерн был евреем и следовательно лично отвечал за все, что творили евреи в их государстве. В том числе и за опоздание парамедиков.

В принципе, Штерн представлял себе, почему опоздала на вызов машина «скорой». Если бы дело происходило в любом другом районе Иерусалима, медикам понадобилось бы максимум четверть часа, чтобы добраться до места. Но в Шуафате были свои порядки, установленные военной полицией и пограничной службой. Машина скорой помощи не имела права въезжать на территорию деревни без сопровождения армейского джипа с солдатами-пограничниками. Поэтому, получив вызов к больному из Шуафата, диспетчер подстанции «Маген Давид адом» немедленно связывался с дежурным патруля на въезде в деревню и сообщал о том, что машина выехала. Врачей должен был встретить джип и сопроводить к дому больного, а потом обратно. Часто случалось, однако, что у пограничников не было ни одной свободной машины, и тогда «скорая» ждала на городском шоссе, пересекавшем Шуафат, пока появятся сопровождающие. Бывало, что ждать приходилось и по полчаса. Больному это, конечно, не прибавляло здоровья, но тут уж что поделаешь – сами палестинцы были виноваты в таком положении вещей. Если бы в деревне израильтян не поджидали неспровоцированные неприятности, разве было бы введено такое жесткое правило? Лет двенадцать назад, до начала интифады, такого не было, но однажды, когда машина въехала на узкую улицу, дорогу перекрыла группа бесчинствовавших парней-палестинцев, водителя выволокли и избили, врачей пожалели, бить не стали, но измывались долго, ругая последними словами, а всю аппаратуру разбили. После того инцидента и было принято решение запретить машинам скорой помощи въезжать на территорию Шуафата без армейского сопровождения.

Штерн набрал номер начальника подстанции «Маген Давид адом», расположенной в районе Французской горки и обслуживавшей северо-восточную часть Иерусалима вплоть до района Писгат-Зеэв.

– Меир, – сказал следователь после взаимных приветствий, – что произошло вчера в Шуафате? Почему машина опоздала на два с половиной часа?

– А что, – проскрипел Меир Бен-Шломо, – кто-то уже нажаловался?

– Вдова Аль-Джабара. Утверждает, что если бы машина прибыла вовремя…

– Ясное дело. Она права.

– Так почему?

– Господи, Ицхак, – раздраженно сказал Бен-Шломо, – ты что, сам не знаешь? Ребята ждали на шоссе, пока подъедет патруль. А те заявились черт знает когда. Они, видишь ли, занимались демонстрантами. У них там вчера кто-то бузил на центральной площади. Кстати, чтоб ты знал, дом, откуда поступил вызов, как раз на этой площади и находится. Могли ребята ехать?

– Вот оно что… – протянул Штерн. – Это меняет дело. Знаешь что? Напиши мне подробный отчет – когда поступил вызов, когда выехала машина, когда прибыла на шоссе, где ее должен был ждать патруль… В общем, полный хронометраж, хорошо?

– Ты лучше надави на пограничников, чтобы они держали там не две машины, а хотя бы четыре, – попросил Бен-Шломо. – У нас же как? Пока что-то не случится, никто не думает. Раньше такого совпадения не было, вот и… Так пусть хотя бы теперь меры примут, а то завтра…

Бен-Шломо начал глотать окончания предложений, и Штерн понял, что Меир не на шутку разволновался.

– Да, конечно, – сказал он. – Когда мне ждать твоего отчета?

– К вечеру, – буркнул Бен-Шломо. – Прислать по факсу?

– Лучше с посыльным, – сказал Штерн. – Мне понадобится оригинал.

Закончив с Бен-Шломо, Штерн позвонил пограничникам. Он хорошо знал майора Авиезера Кахану, который был начальником участка еще несколько недель назад. Кахана работал на этой должности много лет, Штерн не раз сталкивался с ним по службе, когда нужно было получить чьи-нибудь показания, отношения у них сложились доверительные, хотя дистанцию оба соблюдали, для видимости блюдя честь мундира. Но Кахана ушел со службы весной, и зная причину, Штерн жалел старого знакомого: у Каханы обнаружили рак, и все говорили, что он не доживет до осени. С новым руководителем пограничной службы района Штерн еще не имел никаких дел, и начинать знакомство с обвинений не хотелось.

– Полковник Симхони в настоящее время отсутствует, – отрапортовал, будто комара пришлепнул, жесткий баритон – трубку, видимо, поднял адъютант, также Штерну не известный; естественно, новый начальник и обслугу приводит свою. Интересно, куда он дел Наву Бармин, работавшую в приемной много лет – столько, сколько сам Штерн помнил себя на своем посту?

Спрашивать, где полковник в настоящее время присутствует, Штерн не стал – адъютант новый, наверняка неправильно поймет, – и потому попросил:

– Передайте полковнику, что звонил следователь Штерн из управления полиции. Срочное дело. Пусть свяжется со мной, когда вернется. Мой телефон…

Положив трубку, Штерн задумался. Когда позвонит Симхони – неизвестно. Объясняться с вдовой Аль-Джабара, не имея информации от пограничной службы, тоже смысла не было. Женщина, конечно, убита горем, но все-таки достаточно владеет собой, если уже успела подать жалобу на медиков. Значит, разговор явно коснется не только того, каким хорошим человеком был покойный адвокат.

Кстати, что означало это слово – «хороший» – применительно к палестинскому патриоту, мечтавшему дожить до дня, когда на всей территории нынешнего Израиля будет развеваться флаг государства Фаластын? Аль-Джабар был врагом, таким он и воспринимался Штерном в первые месяцы после их знакомства. Столкнулись они, когда Штерн вел дело некоего Саиба Даватше, в доме которого в том же Шуафате был обнаружен целый арсенал – по нынешним временам ничего особенного, но дело было в самом начале интифады, когда пистолет в доме палестинца воспринимался как событие, из ряда вон выходившее. Даватше держал под матрацем три пистолета – две «беретты» и «кольт», – а в сумке его при обыске нашли три коробки патронов, причем хозяин дома даже не успел придумать сколько-нибудь убедительную версию наличия оружия, на которое у него не было и не могло быть разрешения.

Навел Штерна на Даватше личный осведомитель следователя, с которым он время от времени встречался в Старом городе, куда житель Шуафата возил на рынок свои керамические поделки. Адвокат Аль-Джабар, взявшийся вести дело Даватше, пытался сначала тонкими наводящими вопросами выпытать у следователя источник его информации, но с этой проблемой Штерн справился достаточно быстро, сказав:

– Послушайте, адвокат, мы гораздо быстрее найдем общий язык, если не будем пытаться лезть в профессиональные тайны друг друга.

Аль-Джабар перевел разговор и больше к этой теме не возвращался. Было много других тем, достойных обсуждения. Дело Даватше и для Аль-Джабара было совершенно ясным, он не пытался, как это сделал бы другой, менее опытный юрист, обвинить израильтян в том, что оружие в дом его клиента подбросили при обыске. Нет, он упирал на святое право каждого человека обеспечивать собственную безопасность, особенно сейчас, когда на оккупированных Израилем территориях вспыхнуло справедливое народное восстание, которое не могло не отозваться и на жизни в лагерях беженцев, таких, как Шуафат, где стало опасно появляться на улицах – восстание восстанием, но под этой маркой подняли голову и криминальные элементы. Даватше всегда был законопослушным гражданином, но его дважды ограбили по дороге на рынок, что ему оставалось делать? Не идти же на самом деле в израильскую полицию и просить разрешения на хранение оружия? Да его бы и на порог не пустили, верно?

Штерн вынужден был согласиться, что так оно и было бы. Конечно, аргументы Аль-Джабара были логичны, но шиты все же белыми нитками, судья Шохар все это видел, но время тогда было более либеральное, а о том, к чему приведет интифада в ближайшие годы, догадывались немногие. Даватше получил три года плюс два года условно, и после оглашения приговора Штерн неожиданно для себя подошел к Аль-Джабару и сказал:

– Послушайте, адвокат, почему бы нам не пообедать у Ахмеда? У меня к вам есть несколько вопросов.

Ахмедом звали хозяина небольшого ресторанчика, расположенного на въезде в Шуафат, в трех минутах езды от городского суда.

– Почему бы нет? – с некоторым удивлением переспросил Аль-Джабар и сказал после недолгого размышления: – Согласен, тем более, что и мне есть что сказать следователю полиции.

Полчаса спустя немногочисленные посетители ресторана с интересом слушали громкую перепалку между двумя интеллигентного вида мужчинами, обсуждавшими причины и следствия арабо-израильского конфликта. Недели через две, когда Штерн впервые приехал к Аль-Джабару домой (причина была вполне официальной, правда, сейчас следователь уже не помнил, в чем было дело), адвокат сказал ему:

– А вы смелый человек, господин Штерн. Вы так кричали у Ахмеда, что я боялся – вас растерзают на месте. Все-таки, публика там, знаете…

– Ах, знаю, – махнул рукой Штерн. – Был я там сто раз, и моя точка зрения всем постоянным посетителям известна.

– Вот как? – только и сказал адвокат, проникшись, должно быть, к следователю еще большим уважением.

Оба были согласны с тем, что двум народам на одной земле никогда не удастся жить в мире и дружбе. Не было еще такого в истории и никогда не будет. Пример Советского Союза ни Штерна, ни Аль-Джабара не вдохновлял, оба считали, что межнациональная рознь есть и там, не может не быть, наверняка и стычки происходят, а может, и что-то более серьезное, просто коммунисты никогда не допустят, чтобы эти сведения стали известны всему миру. И в свое время именно межнациональные войны развалят империю окончательно. Когда начались события в Карабахе и в Абхазии, а Прибалтика задумала отделяться, Аль-Джабар и Штерн почувствовали себя пророками, что, впрочем, никак не отразилось на их дискуссиях, ставших уже привычными…

Когда зазвонил телефон, Штерн с трудом отогнал нахлынувшие вдруг воспоминания и поднял трубку. Слышимость была довольно плохой, что-то посвистывало, собеседник говорил, видимо, с сотового телефона.

– Полковник Симхони, – услышал Штерн. – Вы меня искали, господин Штерн?

– Да, – сказал следователь. – Давно хотел познакомиться, а тут случай представился. Я имею в виду вчерашние события в Шуафате…

– Не понимаю, – с раздражением отозвался Симхони, – почему следственный отдел полиции интересуется нашими действиями по наведению порядка. Все было в рамках закона. Солдаты использовали резиновые пули только в одном эпизоде, двое раненых, и это все.

– Простите, – перебил Штерн, поняв, что они с Симхони говорят о разных вещах. Как говорится, у кого что болит, тот о том и говорит. – Простите, я неточно сформулировал вопрос. Ни в малейшей степени не ставлю под сомнение профессионализм пограничников. Я говорю о смерти адвоката Аль-Джабара. Его вдова обратилась в полицию с жалобой на действия…

– Ах, это, – облегченно вздохнул Симхони. – Я могу ее понять. Но, господин Штерн, это просто совпадение. У меня в Шуафате четыре патрульных джипа…

– Вот-вот, – сказал Штерн, – я как раз и хотел бы знать, где и когда ваши машины находились, мне ведь придется на жалобу отвечать, и потому, хочешь не хочешь, придется хронометрировать…

– Ну, – Штерн так и видел, как полковник пожал плечами, прижимая к правому плечу трубку сотового телефона, – я не могу вам сказать сходу, нужно посмотреть в журнале дежурства.

– Я и не прошу вас об этом! Когда я смогу получить бумагу с хронометражем?

В трубке послышались чьи-то голоса, Симхони задал кому-то вопрос и, выслушав ответ, сказал Штерну:

– К вечеру вас устроит?

– М-м… – помялся следователь. – Видите ли, полковник, я собираюсь навестить вдову, выразить соболезнование, мы с Аль-Джабаром были знакомы… Так я бы хотел…

– А, понимаю, – сказал Симхони. – Слышал о том, как вы распалялись у Ахмеда. Правда, не понимаю… Ну, это неважно.

– Многие не понимают, – улыбнулся Штерн. – Я сторонник трансфера и всегда таким был, а Аль-Джабар никогда не скрывал своих антиизраильских взглядов… Видите ли, мы оба называем себя интеллигентами. Впрочем, это долго объяснять…

– Когда вы собираетесь посетить вдову адвоката? – спросил Симхони.

– Как только получу вашу бумагу. Я могу заехать к вам, а от вас – в Шуафат.

– Это было бы лучше всего, – согласился полковник. – Я сейчас отдам распоряжение. Давайте через полтора часа, хорошо?

Штерн посмотрел на часы. Полтора часа, да плюс час на нерасторопность адъютанта Симхони, четверть часа от пограничников до Шуафата…

– Хорошо, – сказал он.

«Бумаги, – подумал он, положив трубку. – Что за нелепая ситуация! Ехать к вдове старого знакомого и вместо слов утешения везти ей какие-то бумаги и объяснять, что израильские врачи не виноваты в смерти ее мужа. И пограничники не виноваты тоже. По большому счету даже толпа, собравшаяся на площади, не виновата: толпа не обладает разумом, и винить ее в непродуманных действиях просто бессмысленно. Может, виноват тот, кто эту толпу собрал и зарядил антиеврейским возмущением? Нет, это тоже будет неверным ответом – кто бы ни был зачинщиком акции, ему наверняка в голову не приходило, что тем самым он мог подписать смертный приговор кому-то из своих же соплеменников, которому могло стать плохо во время демонстрации и к которому не смогут проехать врачи скорой помощи. Правильный ответ: так уж получилось, но этот единственно верный ответ не удовлетворит Галию, которой было сейчас наверняка плевать на все сложности арабо-израильских отношений. Она знала одно: если бы врачи прибыли вовремя, ее мужа удалось бы спасти. Может быть, удалось бы. Впрочем, даже «может быть» для Галии сейчас равнозначно твердому убеждению.

Кряхтя и проклиная и былое знакомство с Абу-Джабаром, и собственную службу, Штерн выбрался из-за стола. Он чувствовал себя разбитым – сейчас хорошо бы какое-нибудь убийство, желательно в еврейской части города и не на националистической почве, тогда он встряхнулся бы и принялся за работу с обычным для него усердием, о котором коллеги говорили: «Штерн пошел по следу, значит, нужно готовить камеру».

Конечно, это было преувеличением. Штерн прекрасно знал статистику раскрываемости преступлений, особенно когда речь шла о нем самом: восемьдесят три процента – пять из шести. Прекрасная раскрываемость, как говорил прокурор Вакнин, всем бы такую. Но ведь и преступления… Муж убил жену в пылу ссоры, облил себя бензином и собрался поджечь, соседи вовремя позвонили в полицию. Или вот – два парня-наркомана влезли в магазин радиоаппаратуры, сработала сигнализация, обоих взяли на месте, причем один из них просто не соображал, что делает. Не так уж часто приходилось вести долгие следственные действия и вычислять преступника, а потом идти по следу и присутствовать при задержании под немые возгласы патрульных: «Ай да Штерн, ай да молодец!» Последний случай был полтора месяца назад – он действительно тогда поработал не хуже Холмса или этого американца, как его – Перри Мейсона. Убили художника и на месте преступления практически не было улик. И по знакомствам работать смысла не было – художник жил уединенно, терпеть не мог компаний, друзей не имел, врагов, по-видимому, тоже. И убийство с целью ограбления все это не напоминало. Штерн тогда часами сидел в огромной прокуренной мастерской, где полотна и мольберты были навалены как папки с делами в кабинете самого следователя. Сидел, не обращал внимания на недоуменные взгляды коллег и, в конце концов, вычислил убийцу. И доказательство вычислил – убийца даже слова не смог сказать в свое оправдание.

Но такие дела, где действительно нужны были мозги и опыт, случались не часто. Точнее, слишком редко, чтобы Штерн получал удовлетворение от собственной работы.

Следователь медленно спустился в холл, механически отвечая на приветствия, и спросил у дежурного офицера, есть ли свободная машина. Обычно все машины были в разъездах, и Штерну приходилось ехать на своей, чего он очень не любил в рабочее время – особенно если приходилось углубляться в арабские кварталы. Не то чтобы боялся нападения, но и испытывать хотя бы мимолетное чувство незащищенности тоже не очень хотелось.

К счастью, в гараж только что вернулся Моти, он даже не успел выключить мотор и потому к появлению Штерна отнесся с неудовольствием, хотя и уважал следователя, причем не только за ум, но и за способность рассказывать о преступлениях так, что заурядное убийство из ревности становилось конечным звеном цепи необратимых и страшных действий.

– Куда едем? – спросил Моти, когда Штерн тяжело уселся рядом и пристегнулся.

– Сначала в кафе по твоему выбору, – сказал Штерн, – я с утра не ел и неизвестно когда получится… Потом к пограничникам, а оттуда в Шуафат.

Программа показалась Моти вполне приемлемой, особенно в первой части, и минут через десять мужчины сидели в уютном ресторанчике Марка Толедано в одном из многочисленных переулочков, отходивших от шумной центральной улицы имени давно почившего и мало кому известного английского короля Георга Пятого.

Штерн с удовольствием «оттянулся», как говорили в таких случаях молодые коллеги, а потом заметно повеселевший Моти с ветерком доставил следователя в расположение участка, где держал свою канцелярию полковник Симхони.

Новый начальник пограничной службы иерусалимского округа оказался, в отличие от ожиданий Штерна, мужчиной далеко не богатырского сложения. Он был скорее тщедушен и напоминал итальянского комика, фамилию которого Штерн, естественно, давно запамятовал.

– Мы успели даже раньше, чем было обещано, – энергично сказал Симхони, пожимая руку Штерна. Рукопожатие оказалось крепким, будто ладонь следователя на мгновение охватили столярные тиски. Штерн даже отдернул руку, отчего Симхони пришел в еще более хорошее настроение. – Вот смотрите, господин Штерн…

– Ицхак, если вам удобнее, – пробормотал Штерн, заранее зная, что Симхони немедленно перейдет на иной уровень отношений.

– Смотри, Ицхак, вот полная распечатка. С десяти утра до полудня. Дальше я не требовал. Когда умер Аль-Джабар?

– Незадолго до полудня…

– Ну вот. Смотри: в десять на центральной площади еще было пусто, три джипа с моими ребятами стояли на контрольных точках – вот, вот и вот, а четвертый совершал патрульный объезд от западного въезда в Шуафат через улицу Сулеймана и центральную площадь к северному въезду. В десять двадцать пять на площади начала собираться толпа, и джип, дежуривший у перекрестка Алламеда, переместился вот сюда. Еще через четверть часа на площади было уже не протолкнуться, пришлось снять все машины, которые встали вот здесь и здесь. В десять пятьдесят было вызвано подкрепление, потому что часть митинговавших – человек сто, может, чуть больше – начала двигаться по улице Мардана к городскому шоссе. Их нужно было остановить обязательно, в половине двенадцатого я отдал приказ использовать резиновые пули. Обычно, если есть оперативный простор, толпа рассеивается не сразу, но вчера все происходило на довольно узких улицах, дистанция поражения маленькая, действие пуль близко к убойному… Поэтому столько раненых, есть и тяжелые. Но и эффект был практически мгновенный. В двенадцать на улицах все было спокойно, а на площади – в половине первого.

– Как видишь, Ицхак, – закончил Симхони, – у моих ребят просто физической возможности не было сопровождать врачей. Даже если бы я снял одну машину, как я мог разрешить амбулансу приблизиться к центральной площади? Врачей закидали бы камнями, разве толпа в эти моменты думает о том, что кому-то может быть плохо?

– Понятно, – вздохнул Штерн, забирая у Симхони папку. – Как всегда, виновато общее состояние арабо-израильских отношений. А по большому счету, в смерти Аль-Джабара виноват Аллах, который не позволяет мусульманам дать евреям то, что им было завещано.

– Да ты философ, – со смешком сказал Симхони и еще раз пожал следователю руку, едва не раздавив фаланги пальцев.

Шевеля пальцами, чтобы разогнать кровь, Штерн спустился к машине, бросил папку со схемой на заднее сидение и сказал Моти, читавшему «Маарив»:

– В Шуафат.

– Это вы по вчерашней демонстрации дело ведете? – проявил осведомленность Моти, выведя машину на шоссе Бен-Цви и включив мигалку. Штерн взял газету в руки: на первой полосе была помещена фотография палестинца, замахнувшегося камнем. Заголовок гласил: «Опять беспорядки в Шуафате».

– Нет, – сказал Штерн. – Поедем к дому адвоката Аль-Джабара, это на центральной площади, второй дом от…

– Знаю, – заявил Моти, увеличивая скорость до девяноста в час. – Та еще птичка. Дай таким волю, нас бы тут давно всех перерезали.

– Не уверен, – сухо сказал Штерн и отвернулся к окну. Он и сам, если по большому счету, считал Аль-Джабара врагом Израиля, но все-таки ему почему-то было обидно за покойного приятеля, который наверняка сделал бы все, чтобы не допустить резни, если даже предположить невозможное и представить, что арабы взяли-таки власть в Иерусалиме. Закон и право были для Аль-Джабара превыше всего – кстати, именно израильский закон адвокат знал прекрасно и пользовался всеми лазейками, но не для того, чтобы закон обойти, а для того, чтобы правильно (в интересах своего клиента) им воспользоваться. Аль-Джабар и в палестинских кругах слыл человеком противоречивым: готов был бороться с евреями до их полного изгнания, но требовал от своих соплеменников, чтобы для этого использовались только законные способы. Война, кстати, по мнению Аль-Джабара была способом вполне законным в отличие от террора.

На въезде в Шуафат, за большим мостом, который нависал над дорогой и вел в еврейский район Писгат-Зеэв, стоял джип пограничников, уже предупрежденных о визите следователя полиции. Задерживаться Штерн не стал, помахал сержанту, тот сделал рукой жест, который при желании можно было счесть и за неприличный. Моти, свернув влево, повел машину по узкой улице Ибрагима, где движение было почему-то двусторонним, хотя разминуться со встречным транспортом было абсолютно невозможно.

– Не мог поехать по Мардана? – буркнул Штерн. – А если сейчас из-за угла кто-нибудь выскочит?

– Здесь короче, – отозвался Моти, всем видом показывая, что каждый должен заниматься своим делом и не вмешиваться в функции другого.

Через минуту, не встретив, к счастью, ни одной машины, с которой пришлось бы идти на таран, влетели на центральную площадь, пустынную настолько, что с трудом верилось, что здесь вчера бушевала толпа. Дом адвоката был вторым от южной оконечности площади – красивое двухэтажное строение с навесными балконами и двумя колоннами в византийском стиле. Не самый богатый дом, но и не из бедных. Хотя Шуафат официально считался лагерем палестинских беженцев, здесь можно было увидеть виллы, стоимость которых достигала полумиллиона долларов. Впрочем, трущоб тоже было более чем достаточно, особенно на большом удалении от городского шоссе. В западной части деревни люди жили в удручающей тесноте и грязи, и Штерн часто использовал это обстоятельство в своих спорах с адвокатом.

«Вот вы, Мухаммед, – говорил он, – вы защитник прав человека, и в первую очередь – человека палестинского. Вы что, не видите, как нарушаются эти права в вашем же Шуафате? Все эти трущобы давно можно было снести и людей переселить в нормальные дома. Так нет же, местные власти противятся изо всех сил, потому что вам выгодно до сих пор – полвека спустя! – изображать, как вам плохо под израильской оккупацией, и получать помощь от международных организаций, но только не от иерусалимского муниципалитета! Заставляете людей жить в грязи только для того, чтобы выглядеть мучениками в глазах так называемого мирового общественного мнения».

«Уважаемый Ицхак, – отвечал обычно Аль-Джабар, – вы неправы. Я живу в прекрасном доме, если ваша филиппика относится и ко мне лично, а тысячи моих соплеменников живут в грязи. Это верно. Как верно и то, что я получил образование, а они – нет. У них есть права, но нет возможности эти права осуществить».

«Мы же предлагали переселить всех…»

«Всех? Не смешите меня, Ицхак. Вы хотели построить несколько домов, чисто пропагандистская акция».

– Приехали, – сказал Моти, и Штерн оторвался от воспоминаний. Странное дело: он поймал себя на мысли, что иногда ненавидел Аль-Джабара, хотел видеть его униженным, а дом его, этот замечательный дом – разрушенным, но ни разу не пожелал адвокату смерти. Может, он излишне сентиментален? Ведь наверняка адвокат думал (просто вслух не говорил, будучи человеком образованным и, возможно, даже по-своему интеллигентным) о том, как было бы хорошо, чтобы все евреи, и этот полицейский следователь в их числе, отправились на тот свет, где им самое место.

Впрочем, знал ли это Штерн наверняка? Мысль занимала его, пока он входил через широко раскрытую дверь в сумрачный холл с прикрытыми шторами, где его ждала Галия, вдова умершего адвоката.

Когда-то эта женщина была красавицей, однако годы взяли свое. Галия располнела, а ведь Штерн помнил ее тоненькой, как тростник на берегу Иордана. В тщательно окрашенных волосах не было седины, но именно эта тщательность быстрее, чем наличие седин, выдавала тот непреложный факт, что прошла не только молодость, но и самые хорошие для замужней женщины «бальзаковские» годы. Морщин на лице, было, пожалуй, даже больше, чем того требовал возраст, и Штерн с грустью констатировал, что и взгляд стал другим – если можно о взгляде сказать, что в нем появились старческие морщины, то именно так смотрела сейчас Галия.

Штерна всегда интересовала эта женщина, но он никогда не заговаривал о ней с Аль-Джабаром, сам же адвокат и намеком не давал понять, чем занимается его жена, кроме, конечно, воспитания пятерых детей и приготовления замечательных обедов. Штерн знал, конечно, что Аль-Джабар много лет назад учился в России, в каком-то университете, предназначенном именно для иностранных студентов. Из России он и привез жену – русскую девушку, в которую молодой палестинец влюбился до самозабвения. Штерн познакомился с Аль-Джабаром позже, когда тот уже был довольно известным в палестинских кругах адвокатом и правозащитником – защищал он, естественно, угнетаемых соплеменников от еврейской эксплуатации, хотя и признавал в приватных беседах, что именно присутствие евреев позволяет палестинцам – тем, у кого есть голова на плечах, – жить значительно лучше, чем они могли бы существовать в собственном независимом государстве. Когда началось их знакомство, Галия была уже матерью трех детей – двух дочерей и сына, а вскоре родился и четвертый ребенок – мальчик, любимое дитя по имени Хасан. В отличие от сестры и брата Ахмада, Хасан выглядел как типично русский мальчишка: белокурый, курносый – даже более курносый, чем мать. От отца в нем не было ничего, кроме фамилии. Может, поэтому адвокат не очень любил своего второго сына, в то время как Галия обожала этого ребенка так, что едва не умерла сама, когда года три назад Хасан свалился в люк канализации (в Шуафате почему-то взяли тогда за правило держать люки открытыми – мол, это позволяет проветривать стоки). Мальчик повредил позвоночник, спасли его – по сути, вернули к жизни – врачи в больнице «Адаса», и с тех пор Галия израильских медиков боготворила. Так, во всяком случае, утверждал Аль-Джабар, и у Штерна не было причин ему не верить.

– Садитесь, господин следователь, – тихим голосом предложила Галия, когда Штерн вошел в комнату и пробормотал стандартные слова утешения.

Иврит у Галии был слишком правильным, ей редко приходилось им пользоваться, и Штерн сказал:

– Поговорим по-арабски, хорошо?

Галия благодарно кивнула.

– Да, – сказала она. – Вы пришли по поводу моей жалобы?

– Я пришел, – Штерн кашлянул, – чтобы сказать, что ваш муж был замечательным человеком. Он был очень умен и… У нас, конечно, были разные взгляды на многие проблемы… Я бы даже сказал, диаметрально разные… Но Мухаммед жил, чтобы помогать людям, даже тем, кого считал врагами.

Галия молчала, и Штерн не знал, слушает она или думает о своем. Он сбился и закончил:

– Мне очень жаль… Мухаммед был человеком, это главное.

– Поэтому его убили, – тихо произнесла Галия, и Штерну показалось, что он плохо расслышал.

– Как вы сказали? – растерянно переспросил он.

Галия подняла на Штерна ясный, не замутненный слезами взгляд и четко повторила:

– И потому моего мужа убили.

– Кто? – теряясь еще больше, задал Штерн глупый вопрос. – Если вы обвиняете врачей скорой помощи…

– Их тоже, – сказала Галия, – но в меньшей степени, чем других. Что врачи? Они всего лишь не приехали вовремя.

– Вы подали жалобу на службу «Маген Давид адом»…

– А на кого еще я могу жаловаться? – голос у Галии был сухим, как солома, казалось, что в нем не осталось даже оттенков эмоций, но Штерн знал, что это не так, и поражался выдержке этой женщины. Конечно, в мыслях у нее был сумбур. Она-то прекрасно знала, что ее муж умер от острой сердечной недостаточности, а не от удара ножом, выстрела в затылок или яда, положенного в бокал с шампанским.

– Вы знаете, сколько у него было врагов? – продолжала Галия размеренным голосом без интонаций, будто произносила заранее отрепетированную речь. – С местной властью муж был постоянно на ножах, потому что требовал, чтобы все было по закону. С людьми Арафата он не ладил, потому что считал раиса узурпатором и диктатором. Мухаммед все время находился во взвинченном состоянии, все время спорил, нервничал… Скажите, долго это могло продолжаться? Я ему давно говорила, что он не щадит себя…

«Ах, это…» – с облегчением подумал Штерн. Галия могла бы назвать конкретные фамилии, сказать, что подозревает этих людей… Хотя в чем она могла их подозревать? Конечно, есть такие яды, действие которых имитирует сердечный приступ, но Штерн дал бы скорее отрезать себе правую руку, чем согласиться с тем, что в данном конкретном случае было использовано столь изощренное средство. Эти палестинцы даже заряд взрывчатки толком собрать не умеют, что уж говорить об убийстве, загримированном столь причудливым образом? Ерунда. Конечно, Аль-Джабар себя не щадил – это точно. И врагов у него было достаточно – тоже верно. Если Галия именно это имела в виду, утверждая, что ее мужа убили, то она права – каждого из нас убивают ежедневно и ежечасно наши враги, убивают наши нервные клетки, которые не восстанавливаются, и заставляют сердце работать на износ, а потом оно не выдерживает, и кого же обвинять в этом несчастье, если не наших врагов, сделавших все, чтобы укоротить нам жизнь? Правда, это не уголовное преступление. И не преступление вообще. Французы по этому поводу говорят философски: се ля ви.

– Да, это очень печально, – сказал Штерн, вытаскивая из папки бланк, на котором дежурный по управлению фиксировал поданное по телефону исковое заявление Галии Аль-Джабар. – Если вы продолжаете настаивать на расследовании деятельности службы «Маген Давид адом», вам нужно это подписать, тогда вашему заявлению будет дан ход.

– Господин следователь… Простите, можно я буду звать вас по имени?

– Конечно, – согласился Штерн. – Меня зовут Ицхаком.

– Ицхак, – задумчиво произнесла Галия, и впервые сегодня в ее голосе прозвучало тепло. – Странно… В Москве у нас был сосед, еврей, его тоже звали Ицхак. Ицхак Финкель, может, вы его знаете?

Штерн покачал головой.

– Нет, конечно, – вздохнула Галия. – Когда я была маленькой, он играл со мной в лото. Я пригласила его на свою свадьбу, а он не пришел и сказал: «Я, конечно, понимаю, Галя, любовь и все такое… Но всего месяц назад погибли тысячи еврейских мальчиков в Израиле, потому что их убили родственники твоего жениха. Я не мог пойти и плясать… Извини».

– Месяц назад? – переспросил Штерн.

– Мы поженились с Мухаммедом в июле шестьдесят седьмого, – пояснила Галия. – Он как раз получил диплом…

Штерну было интересно, но рассказ Галии не относился к делу, а времени у него было не настолько много, чтобы сидеть здесь и удовлетворять собственное любопытство.

– Галия, – сказал он. – Подпишите, и я вам обещаю, что в отношении службы «Маген Давид адом» будет проведено самое тщательное расследование. Если в том, что произошло, есть вина врачей…

– Конечно, есть их вина! – воскликнула Галия, сбросив, наконец, маску замороженного горя. – Но разве они на самом деле виноваты?

– Простите…

– Извините, Ицхак, что я вас задерживаю и запутываю… Я очень устала за эти сутки… Очень… Я просто ничего не соображаю…

– Я могу прийти завтра или через неделю.

– Нет! Завтра может быть поздно. Я не знаю… Но мне кажется, что убийство нужно расследовать по горячим следам.

«Господи, – подумал Штерн, – не нужно было мне приходить».

– Мужу стало плохо в десять часов тринадцать минут, – неожиданно спокойным голосом сказала Галия. – Я позвонила в скорую в десять пятнадцать. Я помню, потому что перед моими глазами все время были эти часы…

Она кивнула в сторону больших напольных часов с маятником, стоявших напротив окна. Маятник не двигался, стрелки показывали 11.27 – должно быть, время, когда скончался Аль-Джабар.

– Машина прибыла на контрольный пост в половине одиннадцатого. А здесь была в двенадцать тридцать три.

– В том нет вины медиков, – начал было Штерн, но Галия не слушала.

– Толпа на площади начала собираться примерно в двадцать минут одиннадцатого, – продолжала она, будто по книге читала. – В десять тридцать пять в израильскую патрульную машину, стоявшую напротив наших окон, полетели камни. В десять сорок патруль был вынужден отступить…

– Откуда вам так точно это известно? – поразился Штерн.

– Я все время смотрела в окно! Я дала мужу нитроглицерин и сделала укол, как обычно. Это было все, что я могла. Во время прежних приступов я вызывала скорую, и они ставили капельницу, делали что-то еще… Мухаммед лежал на этом диване, возле него были Саида и Хасан, а я все время подходила к окну и ждала, ждала… И на часы смотрела. В окно и на часы…

– Ну хорошо… Вы сами подтверждаете, что медики никак не могли подъехать к дому, потому что в это время здесь бушевала демонстрация.

– Ицхак! – воскликнула Галия. – Вы что, не хотите видеть? В десять двадцать пять на площади почти никого не было! В десять сорок сюда уже нельзя было проехать! Это совпадение?

– Ну… – протянул Штерн. – Демонстрации в Шуафате не такая уж редкость…

– А когда люди собирались так быстро? Меньше чем за четверть часа? Будто ждали сигнала?

– Вот оно что, – сказал Штерн, поняв, наконец, что хотела сказать вдова Аль-Джабара. – Вы думаете, демонстрацию устроили специально, чтобы медики не смогли проехать к вашему дому?

– Конечно! – сказала Галия убежденно, как человек, много думавший над своими словами.

Штерн растерялся. Все-таки напрасно он шел сюда. Думал, что скажет вдове приличествующие случаю слова утешения, пообещает разобраться с медиками и пограничниками, и даже со всем комплексом арабо-израильских отношений. А потом спокойно отбудет по своим делам. Галия говорила глупости, как любая женщина, потерявшая мужа. Правда, другие женщины в подобной ситуации (Штерн повидал их немало на своем веку) говорили глупости совершенно иные. Вдова погибшего в аварии директора строительной компании утверждала, к примеру, что мужа ее прибрал Сатан, потому что Арик, видите ли, обманывал клиентов, завышая цены, она это знала и одобряла, а потому и ее скоро ждет такая же участь. В общем, чушь.

– Галия, – сказал Штерн, кашлянув, – я, конечно, понимаю, что…

– Ничего вы не понимаете! – воскликнула женщина, и Штерну показалось, что сейчас она заломит руки на манер героинь греческих трагедий и обратится с мольбой к небу, поскольку от евреев правды и помощи все равно не дождаться.

– Вы знаете, как жил муж в последнее время? – продолжала Галия. – Он никогда не говорил со мной о делах, предполагалось, что я в этом ничего не понимаю, ничего не знаю и ничего знать не хочу. Но я не глухая и не слепая. Все годы, что мы жили вместе, я знала, чем живет… жил… Мухаммед. Я не вмешивалась, но я знала. Я привыкла… Неважно. Мухаммеду я бы никогда в этом не призналась, но его нет, и может быть, в этом и я виновата…

«Ну вот, – подумал Штерн, – это уже следующая стадия. От обвинений, направленных в пространство и по сути – ни в кого, перейти к обвинениям в собственный адрес, ровно в такой же степени бессмысленных».

Он кашлянул и бросил взгляд на часы.

– Да, да, – прервала Галия свой монолог. – У вас много дел, вы пришли, чтобы высказать свое соболезнование, и еще потому, что я написала жалобу, которую вы все равно не собираетесь расследовать. Извините…

– Галия, – сказал Штерн. – Допустим, что все было так, как вы говорите. Но это не отменяет того факта, что ваш муж умер от острой сердечной недостаточности. От приступа, который никто не мог предсказать заранее.

Штерн говорил, как ему казалось, вполне убедительно, и вдова кивала головой – медленно, будто слышала не следователя, а голос внутри себя.

– Вы позволите предложить вам чашку чая? – спросила она, прервав Штерна на полуслове. – Я должна была сделать это с самого начала, но мне казалось более важным, чтобы вы поняли, что я хочу сказать. Извините, я только позову Саиду.

– Спасибо. – Отказаться было бы верхом неприличия, но и распивать чай сейчас, когда он, по сути, отказал Галии в проведении расследования, следователю тоже не хотелось.

Галия прошла к двери, приоткрыла створки и произнесла несколько слов по-арабски.

– Вы дважды упомянули, что у Мухаммеда были очень напряженные отношения с кем-то здесь, в Шуафате, – сказал Штерн. – Что вы имели в виду?

– Сейчас Саида принесет чай, – сказала Галия, усаживаясь в покрытое чехлом кресло.

– Вы не хотите меня выслушать, – продолжала она, глядя в пространство мимо Штерна. – Сидите и думаете: у этой женщины горе, она плохо соображает и говорит первое, что приходит ей в голову. Сначала обвинила медиков, потом местные власти… Прежде чем вы отдадите должное приличиям и уйдете, я все-таки хочу сказать то, что, возможно, изменит ваше мнение.

Саида, девушка лет семнадцати, в черном, до пят, платье и черном же, прикрывавшем почти все лицо, платке внесла поднос, на котором стояли две чашки дымящегося ароматного чая и два блюдца со сладостями. Штерн, которому уже доводилось присутствовать в палестинских домах во время траура (как-то это был траур по подростку, убитому резиновой пулей израильского солдата, и Штерн проводил следствие), подумал, что в этом доме не очень соблюдают традиции – не должна вдова принимать гостя единолично и уж тем более пить с ним наедине чай.

Саида молча поставила поднос на низкий угловой столик и вышла, прикрыв за собой дверь.

Ситуация была парадоксальной и, во всяком случае, нестандартной. Никакая палестинская женщина не только не позволила бы себе такую вольность, но ей бы и в голову не пришло признаваться следователю израильской полиции в том, что она шпионила за собственным мужем, а разве не это имела в виду Галия?

Решив, что в данной ситуации лучше дать женщине высказаться и не перебивать, какую бы чепуху она ни говорила, Штерн принял из рук Галии чашку на блюдечке и отхлебнул чай, оказавшийся не просто замечательным, но божественным в истинном понимании этого определения. Чашка Галии осталась на подносе и рядом с тремя шкатулками, стоявшими на угловом столике, выглядела, будто принцесса в окружении прислуживавших ей мавров.

Штерн сделал второй глоток и прикрыл глаза, показывая, что готов слушать.

– Муж, – сказала Галия, – несколько лет конфликтовал с председателем местного совета Джумшудом. Они иногда ругались так, что, я думала, сейчас в ход пойдут ножи. Однажды, это было месяца полтора назад, я слышала, как муж сказал Джумшуду: «Это тебе дорого обойдется». А тот ответил: «Тебе обойдется дороже, если ты будешь болтать».

– Они говорили в вашем присутствии? – удивился Штерн.

– Нет, конечно, и не делайте вид, будто не понимаете, что я имею в виду! – воскликнула Галия. – Конечно, я подслушивала. Я всегда так делала, если представлялась возможность.

– Именно это я хотел узнать, – пробормотал Штерн.

– Я подслушивала, – повторила Галия. – Мухаммед об этом не знал. Он бы убил меня, если… В тот день Джумшуд уходил от мужа в страшном раздражении. Хлопнул дверью так, что задрожали стены. И выходя из кабинета, бросил: «Если ты думаешь, что тебе все позволено…» «Это ты думаешь, что тебе все позволено, – ответил муж. – И имей в виду: я не из пугливых. Ты напустишь на меня своих собак? Или пристрелишь в темном переулке? Так на этот случай я себя защитил».

– Как вы думаете, что он имел в виду? – спросил Штерн, опуская на стол пустую чашку.

– Взятки, – сказала Галия. – Джумшуд берет взятки.

– Э-э… – поморщился Штерн. – Покажите мне того, кто в местной администрации взяток не берет. Вы слышали разговор мужа с Джумшудом и подозреваете его в том, что он… Подсыпал адвокату яд? Галия, вы смотрите мексиканские сериалы?

– Мексиканские сериалы? – не поняла Галия. – Что это?

– Неважно. Знаете ли, я тоже иногда ругаюсь – даже с собственным начальством. И кричим мы так, что, кажется, сейчас обрушатся стены. Бывает, до угроз доходит. Темперамент… Но это не основание для подозрений в убийстве.

– Еще чашечку? – спросила Галия.

– Замечательный чай, – искренне сказал Штерн, – но мне пора, извините. Я обдумаю все, что вы сказали. Мне очень жаль, Галия, что так случилось с вашим мужем… Это ведь у него был не первый приступ?

– Четвертый, – тихо сказала Галия. – Три раза его спасали. А вчера…

– Очень вам сочувствую и обещаю сделать все возможное…

Штерн запнулся, потому что не знал, как закончить фразу. Что он сделает? Все, чтобы наказать врачей, не спасших Аль-Джабару жизнь? Но медики не были виноваты, он это знал, и Галия это знала, Штерн видел, что она понимает это не хуже него, и писала свое заявление не для того, чтобы еврейский следователь наказал еврейских врачей за преступную халатность по отношению к арабскому пациенту. Она была уверена в другом и хотела, чтобы Штерн расследовал совсем другое преступление, но не могла написать об этом и даже сказать вслух не могла. Однако намеки были более чем понятны. Что мог сделать Штерн? Все возможное… Ну, ну.

– Спасибо, – сказала Галия отрешенным голосом. Она тоже поняла колебания Штерна и их причину. Они молча попрощались, Штерн поклонился, Галия кивнула, и следователь с облегчением переступил порог.

Моти открыл правую дверцу, и Штерн уселся на сиденье, продолжая думать над тем, что его, вообще говоря, не касалось.

– Куда? – спросил Моти, включая двигатель.

– В полицейский участок на Сулеймана, – сказал Штерн после непродолжительного молчания.

Что, собственно, он хотел узнать в местном отделении полиции? О вчерашних беспорядках? О том, кем это было организовано и почему именно в нужное время? Что могли сказать об этом местные пинкертоны, умевшие лишь разнимать драчунов и брать взятки? Надо бы иметь в Шуафате нормальный еврейский пункт правопорядка, но статус у лагеря был весьма странным – это вроде и не израильская территория, а потому полиция здесь своя, доморощенная и очень непрофессиональная. А с другой стороны, лагерь подчинялся формально Иерусалимскому городскому совету, отвечавшему за благоустройство и вообще за нормальную жизнь в этом забытом Богом месте.

– Останови, – сказал Штерн водителю, когда до полицейского участка оставался один квартал. – Знаешь, Моти, я передумал. Поедем обратно, в управление.

Это пришлось Моти по душе, обратно ехали с ветерком – когда выбрались из лабиринта улочек на городскую трассу. Оказавшись в своем кабинете, Штерн почувствовал себя лучше: в Шуафате у него возникло ощущение, что мозги сплавились и не желают думать. Сейчас он опять стал самим собой и прежде, чем позвонить знакомому следователю в ШАБАК, все-таки, как делал это всегда, составил план действий. Выглядело это так:

«Машина, сбившая ребенка – демонстрация – сердечный приступ Аль-Джабара – опоздание врачей – смерть. Связь между всеми звеньями или только между некоторыми (вторая часть цепочки)?

Кто организовал демонстрацию?

Почему выбрано время 10.25?

Поговорить с Пинхасом.

Конфликт между Аль-Джабаром и Джумшудом. Взятки?

Действия Аль-Джабара как адвоката и правозащитника. Кто его враги?»

Штерн поймал себя на мысли, что проверяет версию, достаточно нелепую и чрезвычайно маловероятную. В иное время он и думать бы в этом направлении не стал, настолько все выглядело искусственно и совершенно не в арабском стиле. Но этой русской Галии каким-то образом удалось размягчить ему мозги. Демонстрация скорее всего была спонтанной хотя бы потому, что в ШАБАКе о ней не знали и пограничный патруль не был предупрежден.

Обычно палестинцы реагируют мгновенно – заехал, скажем, в лагерь еврейский поселенец в кипе, это для них как красная тряпка. Могут, конечно, и не обратить внимания и даже дорогу показать, но чаще случается иное – машину окружают, водителя осыпают сначала оскорблениями, а потом, если он отвечает тем же, забрасывают камнями. До стрельбы дело доходит редко, но толпа должна дать выход своей отрицательной энергии, и тогда подростки выбегают на шоссе и швыряют камни в автобусы, а взрослые жгут израильские флаги, которых в лагере, видимо, запасено огромное количество.

Иногда демонстрации планируются заранее – даже за несколько дней, если речь идет о традиционных палестинских «праздниках» – Дне земли, например. Практически всегда в таких случаях в службе безопасности знают и время демонстрации, и место, и даже приблизительное число участников. У ШАБАКа в Шуафате, конечно, есть осведомители, Штерн никого из них не знал, не его это было дело. Собственно говоря, если принять версию Галии, то он должен был бы сплавить дело в ШАБАК и успокоиться. Проблема в том и состояла, что дело Штерн хотел оставить за собой и, следовательно, разговаривая с Пинхасом, должен был исхитриться и получить информацию, представив случившееся бытовым происшествием, по которому полиция ведет рутинное расследование по требованию убитой горем вдовы. И ничего больше. А там видно будет…

С Пинхасом Оферманом, следователем ШАБАКа, Штерн знаком был лет тридцать. Он уже и не помнил, познакомились они до Шестидневной войны или после. Кажется, все-таки после, Оферман тогда уже чуть прихрамывал после ранения. Или это всего лишь выверт памяти? Неважно. Штерна и Офермана связывала общность судеб – оба были неплохими следователями и обладали умеренным честолюбием вкупе с неумением (или нежеланием?) занимать командные должности. Штерн давно мог стать руководителем следственного отдела, а Оферман так и вовсе чуть ли не начальником ШАБАКа, но оба чувствовали – это не по ним. Сотрудники думали (это Штерн знал точно), что два приятеля просто не хватают звезд с неба, добросовестны, но не более того, потому их и не продвигают по службе. Есть ведь такие служаки, что до пенсии сидят в одном и том же кресле. Не всем становиться начальниками – это ясно.

К счастью, Пинхас оказался в своем кабинете и был даже относительно свободен – во всяком случае, не вел допроса и не общался с коллегами.

– Если эта информация не для меня, скажи сразу, и я не обижусь, – предупредил Штерн.

– А когда было иначе? – удивился Оферман. – О чем речь идет?

– Вчерашние беспорядки в Шуафате, – сказал Штерн. – Было ли о демонстрации известно заранее? Если да, то за сколько времени? И почему, в таком случае, пограничники не были предупреждены?

– Ицхак, – сказал Оферман с сожалением, – ты сегодня не в порядке. Что-нибудь случилось?

– Нет, – удивился Штерн. – С чего ты взял?

– Но ведь ты сам себе противоречишь! Если пограничники не были предупреждены, значит, не было у нас такой информации. Не станешь же ты утверждать…

– Не стану, – поспешно вставил Штерн, хотя, вообще говоря, утверждать он стал бы: был случай, когда следователь ШАБАКа, получив вовремя информацию от осведомителя о назревавших беспорядках в Шхеме (дело было еще до Норвежских соглашений), забыл передать сведения пограничникам, поскольку спешил на свадьбу племянницы. В результате три солдата получили ранения, хотя инцидента можно было избежать. Так что говорить о безупречности ШАБАКа мог лишь тот, кто был знаком с деятельностью этой организации по бодрым газетным репортажам.

– По какому поводу все-таки бушевали? – спросил Штерн. – Я слышал, что из-за машины, сбившей ребенка.

– Правильно слышал.

– Но это было накануне вечером…

– Да, и потому народ явился на площадь утром в десять часов. Пока ползли слухи, да пока накалялись страсти…

– Ты уверен, что все получилось спонтанно?

– Уверен, что нет! Но между инцидентом и демонстрацией прошло слишком мало времени, ночь не в счет. Мой осведомитель просто не успел… Когда встречусь с ним, возможно, узнаю кое-какие делали.

– Машину нашли?

– С машиной проблема. Было темно, номеров никто не видел, да и цвет известен с точностью от белого до черного. Дорожная полиция выяснила только марку машины – «субару», модель настолько популярная, что искать бессмысленно.

– А что мальчик?

– Отделался испугом.

– Послушай… Я сейчас выскажу мысль, которая покажется тебе идиотской, но ты ее все-таки обдумай и ответь, хорошо?

– Странная преамбула, – буркнул Оферман.

– А что, если машины не было вообще? Что, если кому-то очень нужно было устроить базар на городской площади именно в это время?

– Кому и зачем?

– Это я тебя спрашиваю.

– Я понимаю, что ты спрашиваешь меня, а я тогда спрошу тебя: почему ты заинтересовался вчерашним инцидентом? Не из любопытства ведь?

«Насторожилась старая лиса, – подумал Штерн, – надо быть осторожнее».

– Именно из любопытства, – сказал он. – Я веду дело о смерти адвоката Аль-Джабара.

– А! – сказал Оферман. – Бедняга. Я слышал, что врачи к нему не успели.

– Верно. И вдова подала жалобу. Должен же я как-то отписаться. А у нее идефикс: она считает, что демонстрацию устроили специально, чтобы помешать врачам добраться до больного.

– Ну-ну… Богатое воображение.

– Тебе смешно, а мне писать объяснение… – картинно вздохнул Штерн. – Так ты говоришь, машины могло не быть?

– Я тебе это точно скажу через два часа. Устроит?

На это Штерн даже не рассчитывал. Он сделал вид, что задумался, а потом сказал в трубку не очень довольным голосом:

– Устроит. Я как раз пообедаю, с утра ничего не ел, вдова только чаем угощала.

Перекусил Штерн в кафе, где обычно брал курицу с жареной картошкой. Сегодня он торопился и ограничился булкой с тунцом.

– А цыпленка? – спросила Хана, работавшая в кафе управления с незапамятных времен. – Я его уже разогрела.

– Извини, в следующий раз, – рассеянно сказал Штерн и, на ходу дожевывая булку, спустился в подвальный этаж, где располагался архив.

Компьютеры всегда приводили Штерна в состояние мозговой расслабленности. Сам он пользовался одной-единственной программой, составляя тексты и отчеты; все, что было больше простого набора букв на клавиатуре, представлялось ему чудом, не имевшим объяснений. В свое время, когда архив состоял из тетрадок, гроссбухов и прочей понятной бумажной массы, Штерн чувствовал себя здесь куда более уверенно. Во всяком случае, не нужно было обращаться за помощью к девчонке, единственным преимуществом которой, кроме возраста, было умение извлекать из компьютеров нужную информацию.

– Адвокат Мухаммед Аль-Джабар, – повторила она названное следователем имя. – Ближайшее окружение или полный анализ?

– Начнем с ближайшего, – решил Штерн, – а там видно будет.

– Номер его удостоверения личности?

Штерн назвал номер по памяти, специально выучил, отправляясь в архив, чтобы не таскать с собой папку с делом.

Через минуту (к скорости обработки информации Штерн тоже не мог привыкнуть) из принтера посыпались один из другим листы лазерной распечатки, и вскоре следователь, сидя в своем кресле, читал об Аль-Джабаре вещи, о многих из которых знал, но о некоторых узнавал впервые.

Оказывается, противостояние Аль-Джабара и Джумшуда продолжалось уже четвертый год. Во всяком случае, именно тогда сведения попали в полицейский компьютер. Штерн об этом не подозревал, в их с адвокатом разговорах фамилия Джумшуда ни разу не всплывала. После заключения Норвежских соглашений в Шуафате начали появляться представители Арафата – неофициально, конечно. Приезжали они как гости к своим родственникам, но в службе безопасности знали, что речь идет о налаживании связей. К полиции это отношения не имело, поскольку о нарушении общественного порядка речь не шла. В марте девяносто шестого некий Ибрагим Парсан, журналист, живший в Шуафате и писавший для газеты «Аль-Хайят», арабского издания, выходившего в Лондоне, опубликовал статью о том, как разбазаривается помощь ООН, предоставляемая жителям лагеря беженцев, и сколько денег находится на счетах в израильских банках у руководства палестинской автономии. Формально журналист не связывал эти явления, но читавшему, если он не был клиническим идиотом, было понятно, на что намекал Парсан. Через месяц журналист отправился к родственникам в Раздан, арабскую деревню неподалеку от Шхема. Назад он не вернулся. Его арестовала служба безопасности автономии под каким-то надуманным предлогом, и Парсан оказался в тюрьме.

Судя по материалам, имевшимся в распоряжении израильской полиции, жена Парсана боялась предпринимать какие-то действия – все знали, как обходятся с арестованными в палестинской тюрьме. Начнешь жаловаться, и мужа вообще убьют! Скажут, что погиб при попытке к бегству.

Аль-Джабар предложил Джамиле Парсан свои услуги, поскольку интересовался всеми случаями нарушения прав человека на территории автономии. С известным адвокатом, гражданином Израиля, трудно было обойтись так же, как с журналистом. Аль-Джабар ездил в Рамаллу, беседовал с самим Раджубом, руководителем службы безопасности автономии. Содержание беседы осталось неизвестным, но в аналитическом отделе предполагали, что адвокат пригрозил передать известные ему факты самоуправства людей Раджуба в международные организации, а это нанесет имиджу Арафата значительный ущерб. В общем, речь шла о своеобразном шантаже.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

В 2005 году эссе «Литература, создающая миры» было номинировано а премию «Портал» в номинации «Критика, литературоведение, эссе». В том же году это эссе было номинировано на премию «Бронзовая Улитка» в номинации «Публицистика» и на премию «Интерпресскон» в номинации «Критика / публицистика».

Вернуться