Светлана Осипова
Девчонка с Восточной улицы

Повесть 1. Ч

удная планета, Колыма.

Когда-то мой друг, Серёжа Житомирский написал мне стихотворение, которое, пожалуй, может быть прологом к повествованию. Я думаю, это будет нечто похожее на воспоминания, но я сохраняю право на вымысел.

Не бойся, не бойся, не бойся истерик!

Историк узнает – ручей или Терек.

И блажь или горе ударит волною о берег

Пруда или моря.

Бывает, что это восстанья –

Не игры, а вихри,

Не позы, а грозы,

Не приступы дури, а бури.

И плакать – не слякоть, а ливня весеннего плети,

Порывы ветров над просторами новых миров.

И лучше промокнуть под всеми дождями на свете,

Чем бурю свою проворонить, забившись под кров.

Как во-время оно мне попалось на глаза! Будем считать это благословением начала.

1966 год. Середина пути. Почти 29. Казалось бы, уже зрелый возраст. Но – девчонка!

Я с увлечением бралась за многие дела, и знала, что справлюсь, научусь и сделаю. Вот и теперь.

Восточная окраина страны. Край земли. Колымский край.

Сопки, сопки, сопки. Я стою на вершине одной из них. Над головой серое, с тёмными клочьями быстро бегущих облаков, небо. Подо мной и вокруг неровно вздыбленная земля, если её можно так назвать, серо-коричневая, с тёмно-зелёными пятнами. Я погружаюсь в этот мрачный, бесконечный и загадочный мир.

"Творение, вдохновенный бред Сатаны", так назвал один мой старый друг горный массив Тянь-Шаня. Но это – именно здесь!

Как я сюда попала и что делаю?

Я живу на окраине Москвы. Нагатино. За рекой, через которую здесь ещё не построен мост. Новый строящийся район, со всеми прелестями этого понятия.

Сложилась небольшая компания интересных молодых людей. Среди них моя подруга, Майя, коллега по работе, хороший специалист по обработке на токарных станках. Небольшого роста, тоненькая, изящная, она занималась в балетной студии достаточно профессионально, но, начав в позднем, чем это надо, возрасте могла заниматься танцем только как хобби. Её друг, Герман, старший геолог геологоразведочной партии. Ещё двое-трое ребят, хорошо образованных, любящих театр и живопись. Ну и, конечно, я.

Я работаю конструктором автоматических линий, очень увлекаюсь своей работой. Любовь к театру у меня с детства. Я много лет занималась в известной своим профессиональным подходом Театральной студии ЗиЛ и долго не могла выбрать: быть актрисой или конструктором? Отсюда, в артистической среде у меня много знакомых, которые выбрали театр.

Мы некоторое время собирались по вечерам в ЦДРИ. Здесь приятная, непринуждённая обстановка. Веселье разгорается, когда актёры освобождаются от работы в театре, к полуночи. Это, в конце концов, измотало даже наши молодые силы: ведь мы начинали работу в 8 утра, т.е. вставали утром в 6 часов. Возвращались на такси в 3 – 4 утра. Короткий сон и крошечная зарплата не вынесли соревнования. Но это потом.

Однажды, в конце зимы мы, как обычно, встретились после работы, собираясь пойти в ЦДРИ. Снег крупными хлопьями падал на город, создавая сказочный, сверкающий в свете окон и фонарей туман. В этом колдовском мире я всегда чувствовала себя сказочной царевной и с замиранием сердца ждала развития сказки. Из тумана на условленном месте один за другим возникают знакомые лица. Все радостно возбуждены и красивы в серебряно-белом уборе. Шумной, галдящей стайкой мы вваливаемся в ЦДРИ.

Небольшой зал. Слева – невысокое, низкой ступенькой, возвышение. По его краю установлены неяркие софиты; чёрный, старинный рояль, несколько стульев в глубине. Это сцена, но она заодно с залом. Каждый может подняться на неё, что-то рассказать или сыграть собравшимся в зале или для себя. У противоположной стены – большой, выложенный кирпичом камин и очаг, в котором перебегают и струятся огоньками угли и поленья. На боковых стенах укреплены подсвечники с горящими, но электрическими, свечами. На полу вдоль стен – разрозненные светильники, их свет направлен на несколько медленно вращающихся под потолком гранённых зеркальных шаров. Этот неяркий, летящий и скользящий свет создаёт ощущение пространственной свободы, смазывает разницу в возрасте, смягчает черты лица. В зале по-домашнему уютно: несколько столиков с мягкими стульями, между ними что-то вроде пуфиков и сидения в виде деревянных чурбаков с невысокими спинками. Буфета в зале нет, но он есть в холле. В нём – горячительные, горячие и холодные напитки, бутерброды, печенье, пирожные, шоколад и конфеты и, как правило, одно горячее, отлично приготовленное блюдо для тех, кто хочет поесть. Каждый выбирает себе на чём, с кем и где сидеть, что пить и есть. Кто хочет что-то сказать, выходит на сцену или присаживается к камину, разговаривает с теми, кто этого хочет.

В этот вечер здесь собрались барды: Галич, Анчаров, Стёркин (он приятель Германа, и это благодаря ему мы оказались "своими"), Ким, попозже подошёл Высоцкий. Круг достаточно узкий, они поют свои, в это время бывшие откровением, иногда очень злым, песни. Нет, мы не зацикливаемся на зле, мы молоды, любим жизнь, свой дом, друзей, и просто любим. Галич и Анчаров, прожившие войну, говорят о людях в войне, о высоких человеческих чувствах очень просто, "из нас". Мы – соучастники, сопереживатели, не просто слушатели. Только что прошёл процесс над Даниэлем и Синявским. Мы обсуждаем и осуждаем, хотим свободы личности и слова, пытаемся осуществить её в узком кругу. Но и веселимся, читаем стихи, немного пьём и много поём.

Серёжа Стёркин пришёл вместе с нами. Он пристраивается со своим любимым аккордеоном в уголке, рядом с нашим столиком. Сейчас он лиричен:

Город спит. Наутро сильный холод

Морщит клёны около воды.

Ветер бродит, ветками исколот,

Морщит Патриаршие пруды.

Нет часов, и разобраться трудно:

Может пять, а может, без пяти . . .

Вот уже на улицах безлюдных

Первые троллейбусы в пути. . .

Стёркин незаметно растворился в мерцании зеркальных шаров и людей, материализовался на сцене, в левом её уголке. Вполголоса, как бы сам себе, что-то запел. Обманутые его лирическим настроением, мы не очень прислушивались и не сразу обратили внимание на изменение темы. И вдруг, нас прожгли его изящно обличительные, тонкие и точные слова горького юмора.

Михаил Анчаров выходит к сцене, присаживается на её ступеньку. Удивительный человек! Его юность и ″взрослость″ начались одновременно, в 1941-м. Ему повезло: его направили в Военный Институт иностранных языков. На войну он пришёл переводчиком с китайского в Маньчжурии на Дальневосточном фронте. Сейчас ему перевалило за 40. Рядом с ним мы были несмышлёными цыплятами. Но сейчас различие в возрасте и, даже, поколении не имело значения. Он начинает с "Прощальной дальневосточной" песни по стихам Веры Инбер.

Быстро-быстро донельзя дни пройдут, как один.

Лягут синие рельсы от Москвы до Чунцин . . .

И границу в ночи я перечувствую вновь,

За которой Россия, за которой любовь.

В журнале "Юность" недавно вышел роман М. Анчарова "Теория невероятности". Мы напеваем многозначительное:

Тихо капает вода – кап-кап.

Намокают провода – кап-кап.

За окном моим беда, завывают провода.

За окном моим беда – кап-кап.

.............................

День проходит без следа – кап-кап.

Ночь проходит. Не беда – кап-кап.

Между пальцами года просочились – вот беда.

Между пальцами года – кап-кап.

Но вот уже он о войне, которая всегда с ним. Его дерзкий вызов, реальность, которую он познал, оценил:

Он врагам отомстил, и лёг у реки,

Уронив на камни висок.

И звёзды гасли, как угольки,

И падали на песок.

Он грешниц любил, а они его,

И грешником был он сам.

Но где ж ты святого найдёшь одного,

Чтобы пошёл в десант?

Или:

Штрафные батальоны за все платили штраф.

Штрафные батальоны – кто ВАМ заплатит штраф?!

И снова светлая лирика:

Там по синим цветам бродят кони и дети.

Мы поселимся в этом священном краю.

Там небес чистота, там девчонки – как ветер,

Там качаются в сёдлах и старые песни поют.

Там небес чистота, там девчонки – как ветер,

Там качаются в седлах и песню "Гренада" поют.

Вступает сурово – обличительный Александр Галич, из того же поколения, что Анчаров, но с ним мы не ″рядом″, он ″над″:

И не веря ни сердцу, ни разуму,

Для надёжности спрятав глаза,

Сколько раз мы молчали по-разному,

Но не против, конечно, а за!

Где теперь крикуны и печальники?

Отшумели и сгинули смолоду…

А молчальники вышли в начальники,

Потому что молчание – золото.

..................................

Вот как просто попасть в богачи,

Вот как просто попасть в первачи,

Вот как просто попасть – в палачи:

Промолчи, промолчи, промолчи!

Вроде бы шутливая песенка: Облака плывут, облака… и вдруг:

Я подковой вмёрз в санный след,

В лёд, что кайлом ковырял!

Ведь недаром я двадцать лет

Протрубил по тем лагерям . . .

Облака плывут, облака,

В милый край плывут, в Колыму,

И не нужен им адвокат,

Им амнистия ни к чему.

Володя Высоцкий как бы перекидывает мосток к нам, в сегодня:

Мой друг уедет в Магадан –

Снимите шляпу, снимите шляпу!

Уедет сам, уедет сам –

Не по этапу, не по этапу.

Быть может, кто-то скажет: "Зря!

Как так решиться – всего лишиться!

Ведь там – сплошные лагеря,

А в них убийцы, а в них убийцы…"

Ответит он: "Не верь молве,

Их там не больше, чем в Москве!"

Потом уложит чемодан

И – в Магадан.

И вдруг наступила тишина, как бы минута молчания. Герман сидит и потирает лоб пальцами – его характерный жест, и медленно так говорит:

– Колыма! Скоро я увижу этот суровый край! Сохранились ли там следы ЭТОГО?

– Как? Когда?

– Экспедиция намечается в те края. Разведка вольфрамовых руд.

– Возьми меня! Согласна рабочим. (геологоразведка – ещё один вариант моего непростого выбора среди увлечений.) Я много ходила по горам, хотя и в качестве презираемых тобой туристов. Но горы люблю, знаю, умею ходить!

Я выпалила это сходу, сумбурно, боясь и ожидая отказа.

– Мы набираем рабочих и, поскольку отряд небольшой, хотели бы взять рабочих отсюда, чтобы были контактные, желательно нашего круга, люди. Ты конечно, женщина, для рабочего не очень подходишь, но ты можешь подобрать ещё парочку крепких парней твоего круга? Тогда я предложу вас как единую группу. Ведь нам и обед варить надо.

– Нет! – сразу нахально завопила я. – Я, конечно, обед сварить не отказываюсь, но только поварихой – нет! А ребят найду отличных.

Я, пока он говорил, сразу подумала о Толе, моём коллеге, хорошем приятеле, которому можно закрыв глаза доверить свою жизнь, очень интеллигентном, заядлом туристе и его друге, Вите, которого знала по совместным походам. Мне и в голову не пришло, что они могут не захотеть.

– Ну ладно, посмотрим. Вообще-то у нас грузов больших не будет. Это пробное обследование местности на возможное содержание металла. А вообще-то ты серьёзно?

Стала бы я шутить на такую тему! В моих странствиях я об этом крае и мечтать не могла! Уже только цена на дорогу совершенно необозрима, а всё остальное и обсуждать не с кем.

Потянулись дни ожидания. Я теребила Майю: ведь она встречалась с Германом. Майя меня не понимала и вообще считала всё глупой шуткой.

С Толей я, конечно, сразу же поговорила. Реакция была однозначной. Как мы отпросимся на несколько месяцев с работы – думать будем потом. Я для себя решила: вплоть до ухода, такие возможности на полу не валяются. Ждём. Может, мне это в шуме вечеринки пригрезилось? Пошутил? Главный геолог рассмеялся? 3 высококвалифицированных инженера – станкостроителя – рабочие экспедиции! Да, чушь какая-то.

Наступила весна. Уже нескольких лет, как Москва заболела фигурным катанием. После того как примерно 10 лет назад начали гастролировать Американский, Венский и прочие балеты на льду, интерес к фигурному катанию стал явно повышенным. В конце марта на центральном стадионе состоялись показательные выступления лучших фигуристов прошедших чемпионатов Европы и Мира. Я не могла пропустить это праздничное представление. С трудом (как всегда) добыв билеты, мы с друзьями пошли на стадион. Золотые медалисты в парном катании Людмила Белоусовва и Олег Протопопов исполнили танец на музыку Массне совершенно по балетному, коньки не только не мешали, но добавляли возможности длинным скольжением. Впервые в этом сезоне начали свой золотой путь блестящие, невероятные английские танцоры Диана Таулер и Бернард Форд. Но сразу же им на пятки стали наступать Людмила Пахомова тогда ещё с Виктором Рыжкиным. В последующие годы соревнования между этими дуэтами даже судей ставили перед невозможностью выбора лучшей пары (Рыжкина потом сменил А. Горшков). Поражал снова (как и на соревнованиях) своими взлётными прыжками австриец Эмерих Данцер. И, наконец, Пегги Флеминг, чемпионка мира, волшебная своей грациозностью, нежностью, не говоря, конечно, о мастерстве и необычно лёгком скольжении, почти полёте.

Первые дни апреля. Воскресение. Просыпаюсь, вижу за окном ослепительное солнце на высоком ярко голубом небе. В этот выходной я собиралась пойти в Музей Изобразительных Искусств, и ясное весёлое солнышко укрепляет меня в этом намерении.

Я надеваю свой любимый костюм, который сама сшила из довольно дешёвой ткани, называвшейся "шерсть на штапеле" (шерсти там было "кот наплакал", но зато она довольно плотная и почти не сминается). Костюм тёмно-песочного цвета, состоит из узкой короткой юбки и жакета-рубашки с поясом. Костюм дополняется чёрным в жёлтый горошек шифоновым шарфиком-галстуком и таким же платочком в кармашке. Чёрные туфли на высоких каблуках и чёрная сумочка – чтобы годились на все случаи и любую одежду. Оглядываю себя в зеркале: среднего роста, тоненькая (талия 50 см), лёгкая фигурка; тёмно-рыжие волосы, широкой волной падают до плеч; тёмно-зелёные с рыжей крапинкой и тёмным ободком (моя учительница по рисованию называла это "с поволокой") глаза под чёрными бровями (многие считали: крашеные!); немного бледновата, да веснушки на носу. Ничего, я себе понравилась. Настроение соответствует погоде.

Несмотря на солнышко, прохладно. Чёрное с лёгкой проседью пальто из модной тогда ворсовой ткани – прямое, короткое, чуть присборенное сзади у воротника, с присборенными же рукавами. Оно очень мне идёт и нравится. Красная кожаная шапочка-кепочка и красные лайковые перчатки. Хотя, надо сказать наоборот, в порядке поступления. Сначала были перчатки. В открывшемся магазине "Лейпциг" я увидела изумительные, длинные, мягчайшие перчатки чёрные и алые. Конечно, разумнее было покупать чёрные, но я не могла отвести глаз от алых. И купила. Потом уже искала красную шляпку, что для меня, казалось, было немыслимо. Нашла нечто похожее на кепку (т.е. с козырьком) из такого же алого цвета искусственной кожи.

Я так подробно всё описываю, чтобы представить ту молодую женщину "в тот миг между прошлым и будущим", и в том месте, где и была её жизнь. Это было нелегко: подобрать то, что нравилось и соответствовало моему вкусу. Стандартная одежда, выпускаемая дешёвым ширпотребом, меня раздражала, я не хотела её носить. Покупать в валютном магазине, нелегально приобретая валюту, мне не позволяла зарплата инженера, а ранее – благонесостояние родителей. Поэтому с ранних лет я научилась шить сама, выбирая недорогие и нестандартные ткани, придумывая модели, которые отличались от существующих в это время. В Советском Союзе мода отставала от западной примерно на 2 года. Модные журналы – американские, французские, были недоступны в моей среде. Я анализировала действующую моду и представляла возможное изменение линий одежды в будущем. Потом оказывалось, что следующий виток моды приводил на придуманную мной, т.е. я всегда слегка опережала моду. Моё окружение всегда считало, что я модно и элегантно одета (через много лет одна знакомая сказала мне этот комплимент). Ну вот, пожалуй, полный портрет из того времени.

Я иду на выставку живописи. Проходив по выставке около часа, я останавливаюсь перед одной из скульптур. Она поразила меня. Часто бывает, какие-то произведения нравятся, какие-то – нет, на каких-то разбираешь, что и как изображено. Но есть нечто, куда ты как бы входишь, без рассуждений и определений. Ты как бы становишься тем, что изображено, со всеми потрохами. Вот таким стал для меня скульптурный бюст Бетховена (кажется, это был Коненков).

Скульптура стоит несколько в стороне от всей экспозиции. Солнечный свет падает сверху и сбоку. В этом широком золотом луче струятся и матово серебрятся пылинки. Я медленно обхожу скульптуру. Вдруг, луч ударил мне в глаза, я оказалась внутри этого струящегося, серебристого облака, наедине с Бетховеном, его мятежной душой и болью одиночества. Казалось, все его чувства, мысли, слышание музыки внутри глухоты, мощь и страдание, всё было внутри меня. Толпы людей, колонны, картины, голоса – всё исчезло. И я тоже исчезла. Не знаю, сколько прошло времени, когда вдруг я услышала голос, по-видимому, обращённый ко мне:

– Какая же ты красивая! Ты вся золотая, и совершенно прозрачные изумрудные глаза! Откуда ты взялась!

Постепенно передо мной стал вырисовываться молодой человек – я вернулась в реальный мир. Он – высокий, атлетически сложенный, светловолосый с тёмно-карими глазами и ямочкой на подбородке. Он стоит и заворожено смотрит на меня. Я должна была смутиться от таких слов, но очевидно мир Бетховена ещё не полностью отпустил меня. Я неожиданно для самой себя улыбнулась и в тон ему спрашиваю:

– А ты?

– Я – Валя Булкин, сегодня приехал из Ленинграда, проездом на несколько дней и пришёл сюда. И вдруг увидел, как ты смотришь, а я минут пять смотрел на тебя. Как тебя зовут?

Я сказала. Он сразу переделал – Светлячок!

Мы долго в этот вечер и во все последующие, пока он был в городе, бродим по городу, и о чём только не говорим, как давно знакомые. Он спортсмен, мастер спорта по прыжкам в длину, едет на соревнования. В Москве остановился повидаться со своим старым другом, известным мастером спорта также по прыжкам, но в высоту. Рано утром я иду на работу, а потом он встречает меня, и мы отправляемся по городу, в консерваторию, обнаружив, что совпадаем в своих музыкальных пристрастиях.

Я живу одна, в однокомнатной квартире, в доме-башне, новостройке. Мы с мамой купили (т.е. внесли первый взнос в размере около 30 процентов с последующей ежемесячной выплатой) кооперативную квартиру, т.к. до этого жили в одной комнате с больным отцом в коммунальной квартире. Мы рассчитывали съехаться, обменяв квартиру и комнату на отдельную двухкомнатную квартиру. Но когда был построен дом с этой квартирой, папа уже был в больнице, и о том, что он из неё выйдет, не было и речи. Поэтому мама предложила оставить всё как есть и придти в себя после того нервного напряжения, в котором мы находились с начала папиной болезни, с безуспешных попыток найти способ излечения. Мама осталась в нашей старой комнате, в доме на Восточной улице, а я переехала в Нагатино в ноябре 1964-го года.

Иногда мы с Валей едем ко мне домой. Я варю любимый мой кофе, сорта "харари". Мы много говорим о своих пристрастиях, любимых книгах, стремлениях в жизни. Я рассказала Вале о своей возможной и желательной геологоразведочной авантюре, и он сразу же меня понял. Так проходит немного больше недели. Ему пора ехать на сборы и соревнования. А мне надо ехать в командировку, по иронии судьбы, в Ленинград.

В Ленинграде мне с моей коллегой, Ириной Валентиновной, нужно за 12 рабочих дней посетить 18 заводов, разобраться с состоянием и проблемами автоматизации транспортировки и загрузки-выгрузки деталей. Да, вот так нагрузка для нас!

На все 18 заводов всё-таки не успеваем, что и следовало ожидать. Нас ведь не ждут с распростёртыми объятиями. Надо заранее заказать пропуска, расположить к себе сначала кого-нибудь из руководства, чтобы направили куда надо, а потом расположить того, кто располагает нужной информацией.

В Москве перед отъездом было тепло, даже в плащах было жарко. Мама пришла меня провожать и, несмотря на все мои протесты, оставила на полке купе зимние сапоги – хоть выбрасывай, но о других не мечтай. Я высказываю в пространство (мама уже ушла) недовольство и обиду за лишение меня самостоятельности. А на подъезде к Ленинграду мы увидели лежащий на полях снег. Из поезда я вышла в сапогах и была рада.

Один из заводов находится в Сестрорецке, на берегу залива. В Сестрорецк мы поехали почти сразу, так как этот завод был очень важен для нас. И вот тут мы увидели замерзшее море, вместе с волнами, правда, невысокими. Это так удивительно и так необычно, что мы, несмотря на пронизывающий ветер, долго стоим на берегу и смотрим на это для нас чудо. Завод также удивляет нас.

Нас почти сразу провели в кабинет директора. Он обстоятельно и неторопливо ответил почти на все наши технические вопросы, а затем предложил пройти в цех и получить ответы на оставшиеся вопросы на рабочих местах у специалистов. Мы попросили разрешения задать последний вопрос ему:

– Вы директор большого завода. Вы сидите с нами больше часа. Почему именно Вы тратите своё время? Мы могли бы обсудить всё с начальником цеха, мастером, главным инженером?

– Если на заводе идёт нормальная работа, я – самый свободный человек, я не занят в производственном процессе. А все, кого вы назвали, заняты. Я утром провожу короткую пятиминутку по селекторной связи, выясняю текущие проблемы, кто их решает или не решает и почему. Вот, если хотите, можете подождать пять минут: у меня будет сейчас дневная пятиминутка, а потом ещё в конце смены. Если случается ЧП, тогда я включаюсь в работу, тогда не существует ни гостей, ни начальства.

Мы молчали, ошарашенные истиной, простой и невероятной. А директор продолжал:

– Я бывший моряк. Меня прислал сюда работать Райком Партии. Я приехал, производство сложное, технического образования у меня нет. Как же мне наладить производство? Собрал главных и не очень главных специалистов. Задал первый вопрос, а дальше они сами друг друга стали спрашивать. Мне оставалось только слушать да разбираться в проблемах, и в том, кто и как их мог решить. Параллельно, конечно, я учился в вечернем институте. Если решение требует выхода на верхние инстанции – подключаюсь я, а если вопрос решается внутри завода, я только связываю нужных людей и решаю возникающие противоречия. Ну вот, подошло время обсуждения, посидите, послушайте.

Директор включил какие-то аппараты, зазвонили несколько телефонов. Кого-то он просто выслушивал и одобрял, у кого-то спрашивал "почему?" и вызывал ещё кого-то, кто, по-видимому, что-то не сделал, а иногда совмещал трубки, что-то включал и, таким образом, сводил участников в общий разговор. Он был сосредоточен, краток, вежлив, без лишних слов. Нас он не видел. Когда разговор закончился, оказалось, что прошло почти 15 минут. Нам показалось больше, так было напряжено внимание. После этого секретарь проводила нас к главному инженеру, мы пошли в цех, посмотрели и обсудили то, что нам было нужно. Завод оставил впечатление слаженно работающего коллектива, а таких директоров мы никогда и нигде не встречали.

Но ведь это был Ленинград! Как же не встретиться с Эрмитажем! Как не попасть в Мариинку, Ленком!

По Эрмитажу мы ходим несколько дней после работы до упаду, точнее до закрытия, потом доползаем "домой" и падаем.

В Мариинском театре (тогда им. Кирова) нам удалось достать билеты на "Золушку", а в Ленкоме – на "Трёхгрошевую оперу".

В гостиницу простым командировочным попасть было невозможно. Мы отыскали каждый своих знакомых. Я свалилась, как снег на голову, к знакомым моей мамы по дому отдыха, с которыми она поддерживала отношения письмами.

Это были две пожилые женщины, сёстры, пережившие блокаду и потерявшие брата художника. Прошло почти 25 лет, а его комната оставалась в том виде, как была при нём. Комнаты проходные. Они жили в первой, меня поместили в комнату брата.

Вообще-то вся квартира когда-то принадлежала их отцу, инженеру. После революции их, как "буржуев", уплотнили. Из 7 комнат сделали 14, а им оставили эти две, т.е. одну разделённую пополам. Так как в прежней комнате было три окна, то одно окно разделилось пополам. Об этой квартире и её жильцах можно рассказывать отдельно, но боюсь, это будет утомительно, т.к. много раз описано.

В комнате брата стоят изумительные фарфоровые статуэтки, висят старинные гобелены, стоит мольберт с незаконченной картиной, накрытый покрывалом. Я попала в домашний музей. Здесь интересно, хотя как-то тяжко. Но я не могу пожаловаться на радушие и гостеприимство хозяек, и очень благодарна им за приют.

У сестёр есть интересная знакомая, бывшая фрейлина её императорского величества. В эти дни у неё – день именин, ей исполнилось 75 лет. Сёстры предложили пойти с ними, сказав, что представят меня этой даме, это будет вполне прилично и мне интересно. Мне действительно интересно, и я не разочаровалась в этом визите.

Дверь открыла высокая прямая женщина в коричневом костюме с серебряной вышивкой, очень старом, но аккуратном, с седой тщательно причёсанной головой, слегка откинутой назад. Ясные синие глаза внимательно и весело встречают нас. Меня представили, и она, конечно, говорит, что очень рада. Я почему-то почувствовала, что она действительно рада.

Мы входим в тёмную прихожую коммунальной квартиры и, не раздеваясь, проходим дальше, в её жилище. Комната также образована делением, так что на её долю пришлось пол-окна, хотя и большого.

Бывшая фрейлина её императорского величества не могла допустить в своём доме совмещение спальни, гостиной, столовой и прихожей. Поэтому спальня отделена вместе с четвертью окна фанерной, заклеенной бежево-коричневыми обоями, перегородкой с занавесью вместо двери. Прихожая с крохотной раздевалкой отделились слева от двери тоже занавесью. Столовая и гостиная располагаются условно по длине комнаты. Справа от двери у стены стоит маленький столик, около него у стены – два стула. Над столиком висит полка со столовой посудой. Дальше, в углу, образованном правой стеной и второй четвертью окна, стоит маленькая кушетка, старинное кресло с кожаной высокой спинкой, торшер в виде подсвечника со свечами и книжная полка. Границей служит изящная ширма с китайским рисунком. Как мне сказали, эта ширма была из того немногого, что ей разрешили взять из её комнаты в царском дворце. Всё очень прибрано, изящно, удобно. В уголке "столовой", примыкая к "прихожей" стоит крохотная тумбочка с маленьким примусом, на котором она по мелочи может кое-что приготовить или разогреть. (У моих хозяек в их комнате также был за шкафом уголок с примусом: через длиннющий коридор коммунальная кухня на 14 хозяек с шипящим рядом газовых плит не располагала к тому, чтобы бегать туда разогреть суп или вскипятить чайник.)

Нас приглашают за столик, откуда-то приносятся ещё 2 стула. Из полки фрейлина извлекает весь запас тарелочек – 5, для нас четверых и для сыра. В небольшой салатнице – салат, в вазочке – печенье и мелкие пирожные. В фарфоровой посудине с крышкой (типа супницы на одну – две порции) горячее овощное рагу. К каждой из наших тарелок (тонкого фарфора с нежным серо-розовым цветочным орнаментом) справа дама положила фарфоровые плоские кружочки с рисунком сцен китайского быта. На моём лице быстро промелькнул вопрос, который я постаралась скрыть, но фрейлина поняла. Она объяснила предназначение очень деликатно:

– Эти подставки для хлеба мне подарила императрица при расставании. Она их очень любила. Вы видите, рисунок очень потёрт. А, впрочем, у меня есть и другие памятные предметы. Вот у меня есть наливка, вишнёвая, моя любимая. Мы сейчас немного выпьем. У меня как раз 4 стопочки, остальные разбились. Это тоже память об императрице.

С этими словами она достала сужающиеся книзу четырьмя гладкими хрустальными гранями стопочки, а внутренняя ёмкость образовывалась восьмигранным тюльпаном. В верхней части размер между гранями был примерно 30 мм, а раствор тюльпана – не более 20 мм. Сквозь толщу хрусталя изысканно поблёскивали и переливались радужками внутренние грани. Поистине царская красота! (Прошло много лет, а я и сейчас, как будто вижу их и восхищаюсь. Ни одно из виденных мной изделий из хрусталя не сопоставимо по красоте с этими простыми бытовыми стопочками для ликера). А когда в стопочки была налита наливка, они заискрились всеми цветами от светло-красного до тёмно-лилового.

Мы выпили за здоровье именинницы, слегка закусили. Потом попили чай из фарфоровых чашечек бежево-розового цвета с рисунком в виде камеи, таких же стареньких и потёртых. Нам не позволяют помочь с уборкой посуды, мы переходим в гостиную и немного беседуем о жизни. Фрейлина с юмором рассказывает мне (её приятельницы это давно знают), как она выезжала из дворца, точнее, уходила. Какой-то матросик, увидев её с узлом, посочувствовал ей, добыл откуда-то автомобиль, и она тогда решилась попросить его взять кресло и ширму. Матросик был очарован и готов был увезти полдворца. Она не решилась ехать на квартиру своего отца, генерала (и правильно сделала!) и отправилась к своей двоюродной тётке, занимавшей эту квартиру. Потом их уплотнили, оставив эту комнату.

Про блокаду описывает несколько грустно смешных эпизодов, включая то, как удалось выжить. Рассказывает, как работала уборщицей и библиотекарем, всё в полушутливом тоне, за которым скрывается слишком многое, чтобы это можно было обнажать.

Мы выходим из дома очарованные встречей с прекрасным человеком. Как будто специально для нас в городе наконец-то установилась тёплая погода. Идём по ночному Ленинграду. Этот вечер прекрасен и тих, как воспоминание.

26-го апреля по радио мы слышим о землетрясении в Ташкенте. Город сильно разрушен, много людей осталось на улице. Вся страна откликнулась на беду, решили выстроить новый город, красивый и прочный. На улицах устроены места сбора вещей для пострадавших. Ну и конечно, везде обсуждается, почему вовремя не предупредили.

К майским праздникам я возвращаюсь Москву. Идём с друзьями в майский поход на байдарках. Это стало традицией – встречать просыпающуюся природу. Мы уходим в серые, голые после снега леса и тёмную воду, а возвращаемся в подёрнутые зелёным пушком просторы по сторонам синей речушки (обычно мы выбираем небольшие речки). Часто в один из дней выпадает снег, и мы вылезаем из палатки на белые, рыхлые поляны. Снег мгновенно стаивает, оставляя хрустальные капли на ветках и запах свежести в воздухе. И также часто в один из дней мы купаемся в прогретой солнцем неглубокой воде.

Идём по речке Воре, которая впадает в Клязьму. В этом году нас 6 человек. Я в байдарке с Виктором Жуковым. Невысокого роста, кривоногий, напоминающий немного обезьянку, он при первом взгляде даже отталкивал. Но как только вы видели его глаза, а тем более начинали разговаривать – удивительный человек! Девицы и женщины его осаждают, вызывая яростную ревность у синеглазой красавицы-жены. Он – доктор наук, руководит лабораторией ценообразования и жутко ругается по поводу столкновений науки и советской реальности. Вскоре Виктор не выдержал, перешёл в лабораторию критики зарубежной экономики.

Виктор и Серёжа в этот раз плывут без жён, которых не отпустили с работы (мы захватываем пару рабочих дней), и поэтому свободны слегка пофлиртовать со мной, ревнуя друг к другу. Мы давнишние друзья, нам легко и весело. Так получилось, что в этом походе я была единственной женщиной, и ребята всячески опекают меня, помогают во всех хозяйских хлопотах: от мытья посуды до чистки котлов.

Вечером мы сидим у костра, смотрим на перебегающие язычки огня и, погружаясь в задумчивость, неспешно болтаем. Я очень люблю смотреть на догорающий костер, когда вдруг вспыхивают погасшие угольки, головешки светятся изнутри и мятущиеся огоньки скользят в затейливом танце. Я вспоминаю Симонова:

. . . Дров ворчанье,

Треск сучков,

Не обращай вниманья,

Я здоров.

Просто я по привычке –

Это сильней меня –

Смотрю на живые стычки

Дерева и огня.

Огонь то летит, как бедствие,

То тянется, как лишение,

Похожий на путешествие,

А может быть, на сражение.

Похожий на чьи-то странствия,

На трепет свечи в изгнании,

Похожий на партизанские

Костры на скалах Испании…

Витя смотрит на меня лукаво и подхватывает, тоже из Симонова, которого он так же, как и я, знает и любит:

Но женщина, бывшая там со мной,

Улыбалась одними глазами,

Понимая, что только она виной

Всему, что творилось с нами.

Это так, и в этом ни слова лжи,

У неё были волосы цвета ржи

И глаза совершенно зелёные,

Совершенно зелёные, и немножко влюблённые.

Мы много поём у костра "наших" песен, которые сильно отличаются от официально звучащих. Мы любим дороги, горы, огонь костра и чистые человеческие чувства. И песни обо всём, что мы любим. Серёжка просит спеть его любимую песню.

Накрапывает дождик, идёт и идёт,

Сидит одна девчонка и песню поёт.

Песенку простую, чуть-чуть озорную,

Совсем про нас с тобою тихонько поёт .

Давай с тобой уедем совсем далеко.

Давай с тобой уедем туда, где легко

Давай с тобой уедем смотреть на орлов

И будем песни петь, только песни без слов.

Давай с тобой уедем под свод голубой

И обо всём на свете забудем с тобой:

Про дождик, что недели не видно ни зги,

Про то, как надоели друзья и враги.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Давай с тобой уедем в такие края,

Где будем только мы, только ты, только я. . .

Виктору нравится, когда мелодия звучит над гладью воды и, когда мы плывём по спокойной воде, просит меня спеть его любимую песню. Байдарка скользит по неширокой речке. Берега уже покрылись зелёным пушком, перелетают, шаркая по кустам какие-то синие птички. Солнышко серебрит поверхность воды и лёгкую дымку утреннего тумана, зажигает брызги с вёсел. Петь легко. Голос звенит и плывёт по воде, струится, переливаясь и замирая за поворотом реки. Я тоже очень люблю эту песню.

Подари на прощанье мне билет на поезд, идущий куда-нибудь,

Подари на прощанье мне билет на поезд куда-нибудь.

А мне всё равно, куда он пойдёт, лишь бы отправиться в путь,

А мне всё равно, куда он пойдёт, лишь бы отправиться в путь.

Ах, не знать бы мне ни глаз твоих ни губ, не видать твоего лица.

Ах, не знать бы мне ни глаз твоих ни губ, не видать твоего лица.

А мне всё равно, что север, что юг, был бы лишь путь без конца.

А мне всё равно, что север, что юг, был бы лишь путь без конца.

На прощанье скажи мне, как всегда, несколько милых фраз,

На прощанье скажи мне, как всегда, несколько милых фраз,

А мне всё равно, что скажешь ты, ведь это в последний раз.

А мне всё равно, что скажешь ты, ведь это в последний раз.

Витя щурится на солнце, ″Ещё″.

Ты у меня одна,

Словно в ночи луна,

Словно в степи сосна,

Словно в году весна. . .

Воря вливается в большую реку Клязьму. Через сотню метров мы пристаём к берегу в назначенном месте, где нас должна встретить и отвезти домой грузовая машина.

Машину, которая отвозит нас к реке и забирает назад, мы заказываем в нашем институте. Оплачиваем бензин и работу шофёра. Это позволяет выбирать речки в стороне от железных дорог, а значит, малолюдные. И нам не приходится тащить на себе неподъёмный груз: байдарки, палатки, тёплые вещи, продукты, костровая посуда и пр.

Сушим и собираем байдарки, разминаем ноги. Поход окончен.

Солнышко припекает. Ждём машину. Пробуем воду и радостно удивлены: тёплая! Быстро раздеваемся и прыгаем. Ну, теплота, конечно, относительная, но обжигает только слегка, в первый момент, а потом, и выходить не хочется.

Слышится тарахтение машины. Это за нами. Всё. Снова трудовые будни.

Валя сказал, что в конце мая снова будет в Москве, у него дела в Институте Физкультуры: он собирается поступать в аспирантуру. На этот раз он должен будет пробыть здесь месяца полтора.

Валька! Светлый и добрый Валька! Мы очень короткое время прошли рядом, но никогда больше я не испытала столько обожания, доброты, поклонения и радостного удивления, что я – есть. Он проводил меня в аэропорт на самолёт Москва – Магадан. Потом мы иногда виделись при поездках моих в Ленинград и его – в Москву. Но у каждого была своя жизнь.

После майских праздников вдруг раздаётся звонок по телефону мне на работу:

– Ну так где твои приятели? Ты не шутила? Главный геолог экспедиции ждёт вас завтра в 5 вечера. Мы находимся…

– Хотя бы в 5-30, ведь мы на табеле – (это значит, что за ворота можем выйти только по специальному разрешению при уважительной причине)

– Хорошо. Мы там сейчас до 7 вечера работаем.

Разговор с главным геологом проходит на редкость легко. Увидев перед собой хрупкую фигурку, одетую в брючный костюм (вообще-то женские брюки не приветствуются пока; я, конечно, сшила костюм сама, он коричневый с едва заметным клетчатым рисунком; жакет чуть приталенный, мягкой формы, без подкладки и плечиков, которые я вообще не люблю, с широким для жакета воротником), он не удивился, не рассмеялся над глупой идеей. Весело улыбается:

– Так вот какая эта ОНА, про которую Герман прожужжал мне все уши!

Он явно принял меня за женщину Германа. Я не знаю, как вывернуться из создавшейся ситуации и объяснить нелепость такого предположения. Герман, высокий, круглолицый с шальными голубыми глазами, стоит сбоку и чуть сзади невысокого изящного главного геолога, Исаака. Герман слегка мне подмигивает и прикладывает палец к губам. Толя, хорошо знает моё близкое окружение, он изумленно поворачивается ко мне. Во время этой, внезапно возникшей немой сцены, Исаак с явной симпатией разглядывает меня и не обращает никакого внимания ни на затянувшуюся паузу, ни на наши немые переговоры. И вдруг у меня мелькнула озорная мысль: а пусть думают, что хотят, если это поможет нам добиться своего.

– Ну что ж, пишите заявление – на сезонную работу. Трудовая книжка у вас ведь на основной работе? Жаль, а то могли бы оформить вас техниками: образование у вас высшее, в этой группе мы можем вместо рабочих набрать техников, оплата была бы выше.

Мы стоим слегка растерянные: вот так просто всё решилось. (На самом-то деле всё было очень непросто, но я узнала об этом уже там, в тайге и рассказ об этом позднее.)

Тут-то мы понимаем, во что ввязались: мы все подневольные, состоим на службе, хотя она и называется творческим словом: конструктор с ненормированным рабочим днем. Но работает "не нормирование" только в одну сторону – увеличение рабочего дня не возбраняется, но и не оплачивается. Отпроситься в поликлинику можно лишь выписав увольнительную записку, где указана причина (уважительная), с указанием времени отсутствия, с последующими контролем выполнения этого срока отсутствия и вычетом из зарплаты соответствующей суммы. Записка подписывается, по меньшей мере, у двух начальников и сдаётся в табельную (сейчас это трудно представить, потому и описываю эти подробности). До поездки ещё далеко, но нас должны отпустить с работы на несколько месяцев. Четыре недели отпуска – это довольно просто, хотя в летнее время . . . Но дополнительно три месяца? За свой счёт, это понятно. Но ведь должна быть очень уважительная причина. Толин друг женат, и у него – маленький ребёнок. Ему нужно заработать деньги, значительно большие зарплаты инженера. Толя говорит, что собирается жениться, и нужны деньги. Нам дали справки о грядущем заработке, по ставке техника (специально для нашего начальства). У них всё в порядке. А я? Ну что началось в отделе! Начиная с начальника и кончая доброжелателями, не исключая парторга, хотя я не… Я не захотела выворачиваться и сказала честно: мне интересно! Никто не понял. "Ребячество! Уже взрослая, а как девчонка! За деньгами? За женихом? Боишься уведут?"

– Да нет же, неужели непонятно, как интересен этот край, куда другим разом и способом не попадёшь!

Я даже сама пока не знала, какое стечение обстоятельств и случайностей помогло нам, превратило в реальность.

Меня обрабатывают, перерабатывают, обсуждают. Мне рассказывают об ужасах начинённой уголовниками тайги. О том, что если гоняться за мужчиной, он использует меня и бросит, что надо уважать себя и прочее, прочее. Сроки подходили, и я сдалась. За деньгами я, и успокойтесь! Я предъявила справку зарплаты техника-геолога с полевыми и северными. О-го-го! Мне тут же всё подписали. На следующий день парторг отдела, А. Д., встретив меня в коридоре, остановился: "Признайся, всё-таки за женихом?" Я, не сказав ни слова, ушла.

Началась подготовка к экспедиции. После рабочего дня мы бежим на геологическую базу, где под контролем начальника экспедиции Серёжи получаем продукты на складе. Он просвещает нас относительно специфики работы, потребности медицинского и медикаментозного обслуживания (это однозначно стало сферой моей заботы). Мы докупаем необходимые для пребывания в этом крае продукты: чеснок (тогда в Москве появился прекрасный израильский чеснок), 6 кг, лук – 6 кг, сухофрукты; сушим белые и чёрные сухари; ремонтируем выданные накомарники и ищем чешское средство от комаров – репудин (наше средство местные комары не уважают, а запах не уважаем мы).

Геологи научили нас, как в комарином краю обеспечить чистую от комаров палатку: на вход палатки по всему проёму нашивается марля, размер которой раза в три шире и в два длиннее проёма, т.е. марля сильно присобрана, и на полу лежит также много марли. Сквозь натянутую марлю комары пролезают, а сквозь такую, падающую мягкой массой – нет. Марля обтекает тело, когда влезаешь или вылезаешь из палатки, её много, и просвета не образуется, комарам прохода нет. Это принцип действия накомарников. По тому же принципу марля красится в чёрный цвет: сквозь неё хорошо видно из палатки на улицу, а комары не так сильно облепляют, как белую.

Мы занялись добычей марли. Это очень трудная задача, т.к. в аптеках её ″нет″. Марлю не покупают, а "дают" – спецтермин нашего общества, означающий возможность купить какой-либо товар. В данном случае – по справке из женской консультации о рождении ребёнка, но в ограниченном количестве. Удалось кого-то уговорить за вознаграждение и, наконец, всё купили. Дома я устраиваю красильню – ведь палаток несколько и одна – очень большая, шатровая. (С тех пор я и свою палатку оборудовала таким пологом и не испытывала больше неудобств от комаров.)

Нам предстояла и другая интересная работа: обработка карт. По каким-то инструкциям "в поле" нельзя брать карты с нанесёнными на полях координатами местности. Поэтому на всех картах нужно срезать поля. Но инструкции писались исходя из советской картографии, а карты Магаданского края были изготовлены в Германии. А аккуратные немцы со всей возможной заботой о пользователях (чтобы, не дай бог, не ошиблись и не пропали) наносят сетку координат, кроме полей, посредине листа – по вертикали и горизонтали. И вот мы сидим и обрезаем внешние поля карт во исполнение идиотской инструкции, оставляя координатную сетку в центре карты. Очевидно, идея инструкции состояла в том, что если мы будем терпеть бедствие и пошлём сигнал SOS, окружающая нас "заграница" не должна думать, что советские люди погибают. А безадресный сигнал – не сигнал. Но весь юмор заключался в том, что сигнал бедствия нам подавать было нечем: рации геологоразведочной партии не полагалось. Так что, либо бедствия быть не должно, либо "спасение утопающего – дело самого утопающего".

Уже в Магаданской тайге мы встретили геодезистов. Их положение было гораздо более комичное, если не сказать – печальное. Им рация – полагается. Она нужна для работы: с её помощью определяются координаты точек, которые наносятся на карту. Радиус действия их рации – 100 км. А в этом диком краю, почему-то, селения расположены редко, чаще всего, на значительно большем, чем радиус действия, удалении, не все селения имеют необходимую аппаратуру.

В середине мая мы с мамой выбрались (по заявке на билеты от ЭНИМСа) на только что вышедший фильм "Айболит 66", интерпретацию старого, доброго "Айболита". Фильм выдал в мир крылатую фразу: "Нормальные герои всегда идут в обход".

Всё готово, отъезд назначен на 1-е июня. Наш отряд – 8 человек; мы вылетаем в составе: Сережа – начальник отряда, Герман – главный геолог, Вера – геолог, два техника Коля и Саша и нас трое, Толя, Витя, Я, рабочих.

16 июня. Отъезд снова откладывается. На душе тоскливо. Почему? Это совершенно другая история, которая происходила значительно раньше, и о ней разговор потом. Это грустные остатки от прошлого. Хотя и в настоящем есть о чём грустить. У меня тяжело болен отец, он в больнице и оттуда уже не выйдет. Болезнь длится уже четыре года и вот уже полтора года он в больнице. С первого дня нам сказали, что это неизлечимо. И четыре года мы с мамой наблюдаем медленное его умирание. Это невыносимо. Далёкая, трудная поездка должна немного отвлечь меня, потому что такое не даётся даром. Но об этом также другой рассказ. Возможно. Я договорилась с Серёжей Житомирским, что он будет звонить моей маме и поможет, если понадобится. На работе у меня хорошие друзья, мы все знакомы семьями, и заботы и проблемы сразу становятся общими. Сколько раз они подменяли меня на работе, когда срочно я была нужна отцу!

Эти двухнедельные откладывания как-то очень утомительны. Когда всё решили и затем крутились в подготовке – всё было нормально. Ожидание возвращает к мыслям об отце, и о том, что мама остаётся одна. Хотя врачи заверили, что изменений за этот период не произойдёт. Однако ехать уже не хочется. Куда? Зачем? Смогу ли убежать от себя?

Руки назад над обрывом,

Прыжок в туманную падь…

Может ломаю крылья,

Может учусь летать.

Прочь будильника трели!

Прочь тоска о тебе!

А, если из крыльев – перья?

Взлететь – не моей судьбе?

Камень, медведи, сопки –

Прощай домашний уют.

В годы из серого сотканные

Вплетаю красный лоскут!

Тёмная глубь горизонта.

Безнадёжность усталости пут.

Разорву ли серость сотканную?

Вспыхнет ли красный лоскут?

27-е июня. Раннее утро. Вылетаем по маршруту Москва – Новосибирск – Магадан.

Место в самолёте 13-е. Самолёт сворачивает со взлетной полосы. Разбирают мотор. Хорошее начало. Задержка 2,5 часа. Вылетаем. Новосибирск. Нас высаживают на полтора часа и забывают объявить посадку. Мы из окна аэровокзала вдруг видим, как наш самолёт выруливает на посадку. Больше половины пассажиров, те, кто был в аэровокзале, так там и остались. Наш отряд в том числе. Вещи улетели. Ждём 7 часов. Наконец летим.

Якутия. Туман, туман. Временами туман прорывается и открывает тесно сдвинутые, беспорядочные горы, извилистые ручейки, снег. Туман стелется по долине, как зверь с аморфными лапами. Словно вспаханная гигантским плугом дьявола земля, с редкими, как лишаи, кусочками леса. Сравнения, сравнения – и всё совершенно ни с чем не сравнимое.

Магадан. 23 часа по московскому времени, и утро здесь. Из 30-градусного московского пекла в "умеренное" тепло Магадана: + 5 градусов утром. В аэропорту пытаемся получить свои вещи. Сидим в служебной каморке, составляем по памяти опись нашего багажа. Дежурный долго перетряхивает каждую единицу багажа, сверяя опись с содержимым. Несколько щекотливое положение у начальника партии Серёжи. Во-первых, он взял с собой 2 бутылки марочного армянского коньяка – отметить коллективный день рождения 3-х человек и окончание полевых работ. Тут сразу два нарушения: в этом крае сухой закон, и запрещение провоза спиртного самолётом. Во-вторых, начальнику партии выдали боевой карабин с двумя комплектами патронов. Это единственное реальное оружие в партии, и Серёжа отвечает за него по всем военным правилам. Разрешение на провоз в самолёте оформлено, с этим всё в порядке. Но вот, один комплект патронов Серёжа положил в вещи, т.е. в общий багаж, что не положено. Указать его в описи – это письменное свидетельство его безответственности. Подумав, Серёжа не включил в опись ни коньяк, ни патроны в надежде, что не заметят или не среагируют. Но не заметили только мы. При перетряске его вещей дежурный тоже ничего не обнаружил и отдал вещи нам. Мы почти возликовали, но быстро сникли: в чемодане не было патронов и одной бутылки коньяка. Понятно, что заявлять об этом было не только бесполезно, но и . . . В рюкзаке, с которым Серёжа не расставался, остался один комплект патронов. Карабин, конечно, он тоже в самолёте не оставлял. Выпустили!

Поехали в город. Несмотря на серое утро, нервную усталость и нашу неподготовленную к погоде экипировку (хотя свитера мы надели), город нам сразу понравился аккуратной самобытностью и чем-то ещё непонятным.

В гостинице мест нет. И здесь как везде. На улице холодно и промозгло. Герман побежал по геологическим начальникам, звонит в Москву. Устроил-таки гостиницу.

29-е июня. Проклятая сырость! Холодно. А в Москве 29° тепла. Горло распухло, и всю ночь температура под 40°. Утром еле поднялась и поползла в аптеку. К нашим не показывалась. Все заняты своими заботами, меня никто не хватился. Из гостиницы выселяют – предупредили. К вечеру снова температура. Валяюсь в полубреду. Где ты сейчас, Валька? Как бы хотелось написать тебе. Кто-то заходит, приносят горячий чай с какими-то травами.

Утром 1-го выселили. Сижу в вестибюле гостиницы. Все разбежались по делам. В середине дня собрались, утащили меня в кино – деваться же некуда. Смотрели "Любовь под вязами" и "Время, вперёд", две серии. Вернулись ночью в гостиницу. Разместили на одну ночь. "Мы бездомные бродяги . . ." – пели лиса Алиса и кот Базилио.

Ещё в Москве Вера сказала, что поскольку она, геолог, много месяцев проводит в поле, то в городе (в экспедиции) всегда одевается в городскую нормальную одежду. "Мы ведь не туристы!" – несколько вызывающе шоворит она. В результате, мы перед вылетом в Москве оделись как обычно: туфли на каблуках, лёгкое платье. В Магадане мы рассчитывали провести не больше одного дня, нас должна была ждать машина для выезда на маршрут – "полевые" задаром никто платить не хочет. Но оказалось, что машина есть, а шофёра – нет, исчез и неизвестно куда и насколько. Так мы и застряли в Магадане. А в Магадане – туманы и температура 7 – 12 градусов. В полевых штанах по городу никто не ходит, хотя полно всевозможных геологов, геодезистов. Мы с Верой решаем срочно утепляться: купили облегчённое пальтовое, дешёвое сукно. Я – в некрупную кирпично-чёрную клеточку, Вера – в коричнево-синюю полоску (что нашли). Шить швы на руках – дело неблагодарное и долгое, придумали фасон: с большим запахом, т.е. просто завернули ткань с "нахлёстом", а по талии вместо пояска – широкая резинка. Простенько, но с претензией, и за пару часов сделали.

Ангина прошла, чувствую себя бодро. Небо, вдруг, поголубело, выглянуло солнце. Гуляем по Магадану. Мир прекрасен! И город – тоже. Высокие современные (как их принято называть в Москве, "сталинские") дома, прямые улицы, тротуары вымощены шестигранными плитками. Лиственницы рядами, с двух сторон окаймляют тротуары. У города своё, изящно-северное лицо. Зашли в продуктовый магазин посмотреть, что там есть. С продуктами значительно менее привлекательно, но выбор лучше, а цены выше, чем везде. Мы весело о чём-то болтаем. Вдруг, к нам обращаются:

– А, москвичи, привет! Мы из Питера, распределились сюда, геологи, и вот уже второй год здесь. А вы?

Мы ответили. Завязалась оживлённая беседа скоротечного знакомства. А когда я сказала, что только что была в Ленинграде, вопросам не было конца. Они поведали нам, что здесь живёт эстрадный певец Вадим Козин, который, отбыв свой срок, не захотел возвращаться. Они у него бывают, наверное, он будет рад с нами, молодыми москвичами, встретиться. Они спросят у него, и, если мы не уедем . . .

Вечером снова пошли в кино. "7 невест для 7 братьев". Никогда в жизни не смотрела подряд столько фильмов! Уже 2-е июля. Говорят, что перевалы закрыты, ехать всё равно нельзя, и шофёр и смотался по своим делам. Герман с Серёжей срочно пересматривают маршрут.

3-е июля. Поехали к океану, в сторону от города, бухта Весёлая. Магадан расположен на берегу Тауйской губы, с западной стороны полуострова Старицкого, образующего бухту Нагаево. Бухта Весёлая – это та же Тауйская губа, но через узкий перешеек полуострова с восточной стороны.

Океан! Тёмно-синяя вода и необъятная ширь. Отлив. На море плавают огромные айсберги причудливой формы, некоторые задержались на берегу. Вот рядок огромных грибов, вот чудовищная птица распласталась на камнях, высоко подняв длинную шею с пушистой головой, вот олень, и японские пагоды, а в воде плавает большой блочный дом по типовому проекту. В лужах, оставшихся после отлива – морские звёзды рубинового цвета, морские ежи, рыба.

В бухту мы собрались ехать, как всегда, внезапно. Камера хранения была закрыта, переодеться мы не смогли. Так я и топала на шпильках. Очень удобно и, главное, экстравагантно. На камнях у воды не выдержала, разулась и прыгала босиком как коза.

С утра наши геологи были заняты в картографической библиотеке. Для прохода туда нужен "допуск". У меня его, конечно, не было, и я одна отправилась в бухту Нагаево. Мне захотелось побродить одной.

Вся бухта окутана дымкой. Плоский берег. Семейка красновато-коричневых деревянных домиков, сквозь дымку освещённых солнцем. Бледно-голубая с проседью вода внутри широкой подковы невысоких, серо-зелёных сопок. Около причала сидят несколько местных жителей, продают рыбу и крабов, сырых и варённых. Крабы – размером с большую столовую тарелку. Я купила две штуки, одного завернула, чтобы принести ребятам, а другого мне положили на тарелку, которую я обещала вернуть на обратном пути. Я пошла направо вдоль берега и, когда надоело идти, села на камни и стала смотреть в море, медленно выламывая кусочки и выбирая нежную сочную мякоть. Так вкусно! Так тихо! Так мир и вечность растворились в тумане.

Сколько я просидела – не знаю. Замёрзла. Пора возвращаться. Собрала мусор в газету, ополоснула тарелку и пошла назад. Сидящие на причале люди приглашают меня приходить ещё, желают счастья. Я им тоже пожелала счастья и удачи в уловах.

После некоторых споров наши начальники решили, что 4 человека выезжают в поле на самолёте. Герман, техник-геолог невозмутимый Коля, Толя и я. Куплены билеты, собраны вещи. Всё переносить на себе, поэтому взято только самое необходимое. Боже мой! Сколько его! По багажной квитанции – 240 кг груза.

Вечером заходят питерцы:

– Вадим Алексеевич Козин ждёт нас сегодня, идёте?

– Что купить? Чем порадовать?

– Если привезли свежий чеснок, лук – лучшего подарка не надо.

Как здорово! У нас с собой чудесный Израильский чеснок и не менее чудесный Средне-Азиатский лук. Насыпали полную сумку.

Пятеро из нас и двое питерцев идём в гости к самому Козину!

Хозяин был чуточку старомоден и немного отстранён в пространстве. Мы были из разных временных эпох, хотя ему в это время только исполнилось 63 года. Это был возраст наших отцов. Но он прошёл ЭТО.

Мой отец, прошедший сквозь тот же ад, временами тоже смотрел на всё как бы со стороны. Но у него была семья, она и согревала и требовала заботы. Сильно отстраняться было некогда. Возможно, отец за это и расплачивался сейчас своим здоровьем.

Квартирка свидетельствовала о нехитром холостяцком хозяйстве, что позволило нам быстро покончить с неловкостью. Мы вручаем хозяину сумку с чесноком и луком, вываливаем на стол нехитрые наши покупки из местного магазина, ставим на плиту чайник. Козин действительно очень обрадовался чесноку и луку, тем более такого чудесного качества он, возможно, давно или совсем не видел (израильский чеснок у нас в Москве мы увидели впервые). Хозяин достал небольшой графинчик водочки, неведомыми путями презревший сухой закон, и, хотя выпивка была чисто номинальной, мы почувствовали себя легко и грустно.

Мы просим его рассказать о себе, спеть нам, а он расспрашивает о нашей жизни там, куда он никогда не вернётся. От разговоров о годах, проведённых за колючей проволокой, ушёл деликатно, но бесповоротно. Зато пел охотно. Радовался нашему вниманию и явному удовольствию.

Сначала пел известные и любимые нами романсы. А под конец спел новое, Магаданское. Слова написаны его товарищем по лагерям Петром Нефёдовым. Козин поёт, как от себя:

Давным –давно я с вами не был вместе.

И вы, конечно, вспомнив про меня,

Рукой махнёте – никаких известий,

Он где-то очень далеко, друзья.

.................................

У нас зима в свои права вступила.

Такая, что и рассказать нельзя,

Вот так мы и живём, а то, что было,

Давно ушло в историю, друзья.

Поздний час. Мы понимаем, что хозяин устал, хотя старается это не показывать. Козин не хотел, чтобы мы уходили, снова о чём-то расспрашивал, вглядывался в наши лица, как бы искал в наших чертах что-то из своего прошлого. Вечер прошёл быстро и оставил ощущение нереальности: мы были в гостях у недосягаемой, известнейшей, но запрещённой звезды эстрады!

7-го июля рано утром самолёт Ил-14 вылетает по курсу Магадан – Сеймчан. Это к северу от Магадана около 600км. Город стоит на речке Сеймчан недалеко от её впадения в Колыму. Прилетели благополучно. Жаль, что нельзя снимать с самолёта: необычайные, суровые и красивые картины. Из магаданских туманов, умеренной (7 – 12º) температуры и порывистых ветров приземлились в мглистый зной 30-ти градусов Сеймчана. Шерстяные носки, брюки, свитеры, туристические ботинки, которые сейчас, кажется, весят килограмм 5, явно не к месту. Настроение приподнятое. После надоевшего бездействия предчувствуем райскую жизнь на берегу солнечной Колымы.

От аэродрома до города не более 3-х км. Очень симпатичный городок, зелёный, уютный. В гостинице, как всегда, мест нет. Но тут выходит соседка Веры по магаданской гостинице, геолог, вернее начальник отряда гидрогеологов. Всё сразу улаживается. Я поселяюсь к ней, ребятам предлагают явиться попозже. Оставлена броня для районных депутатов "спешащих" на сессию. Скорее всего, они не приедут. Очень милая администраторша, нам повезло.

На следующий день, другая, была куда обычнее и никого не пускала даже на свободные места. Здесь мы должны пробыть несколько дней, пока не найдётся оказия: нам нужен транспорт, чтобы отправиться на 30 – 40 км вниз по Колыме.

Утром Герман пошёл искать транспорт, а мы пошли купаться на речку Сеймчан. Река неширокая, несудоходная, но прозрачная, быстрая, ледяная, течёт между лесистых сопок почти в городе. Комары! Позорно бежим из леса. Местные жители смеются: их сейчас, оказывается, мало – травили, как раз перед нашим приездом, т.е. в течение тех дней, что мы будем в Сеймчане, они будут довольно милосердны.

Суббота. Идём на пристань (она на Колыме) узнать про транспорт. Есть! Через час мы должны сидеть на барже со всем скарбом! Срочно покупаем некоторые продукты и посуду, пакуем. Солнца уже нет и в помине. Дождь. Быстро холодает. Рассматриваем это как временное явление. А что нам остаётся? Под проливным дождём бежим на корабль. Успели! Погрузились. Плывём.

По ровной глади баржа петляет вокруг невидимых мелей. В 8-ми км от Сеймчана одна из мелей оказывается слишком невидимой для пьяного капитана. Врезались на полном ходу. Сидим прочно посреди гальки, которая холмиком окружает нашу баржу. А где же вода? Несколько поодаль. Пытаемся откопаться. На барже, кроме нас, капитана и механика, ещё 6 геодезистов. Им ехать после нас примерно полтора суток. Все попытки спихнуть баржу бесполезны. Вторая баржа, которая шла вместе с нами, побоялась сесть на мель и, не обращая внимания на все наши крики о помощи, встала невдалеке на якоре.

Располагаемся на ночь на палубе. Закусываем хлебом с колбасным фаршем. Стелим кошмы, достаём спальные мешки. Здесь, в экспедиции, я узнала, что в спальные мешки вкладываются бельевые мешки – вкладыши, которые служат ту же службу, что постельное бельё. В туристических походах мы тогда пользовались одеялами, спальники нам были не по карману.

10-е июля. Рассвет. Солнце светит в глаза. Очень яркое солнце. Ветер, не жарко. Греем чай на примусе. Снова открываем банки с колбасным фаршем. Хвала создателю этих консервов. Жизнь прекрасна и удивительна! Вот бы ещё стронуться с места.

Внимательно изучаем окружающие камни: есть ли надежда, что размоет? Скорее наоборот. Усилиями 11 здоровых молодцев (включая капитана и механика) пытаемся спихнуть баржу. Безнадёжно. Вторая баржа стоит тихо, как мышка: вперёд мимо нас пройти не может, боится также сесть на мель, а назад не хочет. Наконец, придумали: бросают назад якорь и подтягиваются к нему на лебёдке. Ох, какие молодцы! Как приятно вновь почувствовать зыбкую палубу. Пошли! Вновь плывут мимо сопки голые, лиственничные, тополиные.

Часов в 7 вечера приплыли. Выбираем широкий галечный пляж. Галька, правда, необычная: это пластинки из камня, из каких обычно состоят осыпи на склонах гор. Вот она какая, тополиная тайга! Широким полукругом окружает она пляж, а за нею – сопки, сопки. От солнца уже одни воспоминания. Разбиваем лагерь. Ставим палатки на камнях, не на солнце, которого видимо долго придётся ждать, а это значит у левого края пляжа со стороны реки. Крепко вбиваем колья – не на одну ночь. У нас две палатки. В одной размещается Герман с продуктами, приборами, документами и картами. В другой – мы: Коля, Толя, я. Сооружаем в камнях большую мачту для антенны к нашему хилому приёмничку "Альпинист". Отличный пень с толстым корнем-аркой сама природа предназначила для костра. Дрова – словно специально приготовленный завал. Костёр готов. Обстоятельно сооружаем погреб, мусорную яму. Готовим обед. Интересно сколько времени, и во сколько – темнеет? Ведь возимся мы уже очень долго.

Ого! 2 часа ночи. Спать совсем не хочется. Совсем светло. То ли не стемнело, то ли рассвело. К четырём решаем спать. Завтра, т.е. сегодня, в маршрут. Просыпаемся часов в 11. Дождь мерно шелестит по палатке. Ленивый дождь. Маршрут откладывается. Холодно. Развлекаемся, кто как может. Хилый "Альпинист" не принимает даже Магадана. Вдруг приходит Коля:

– В лесу сидит заяц, смотрит на меня и убегать не собирается. Я смотрел, смотрел, не выдержал, ушёл.

Ребята достают ружья, которые в чехлах в разобранном виде, собирают, заряжают, идут за Колей. Выстрел. Несут зайца. Непуганый дурачок сидел и ждал, пока из него захотят сделать жаркое. А мы хотим. Да и охотничий азарт у ребят взыграл. Коля, увлечённый внезапным успехом, уходит снова. Выстрел. Появляется обескураженный: среагировал на движение в кустах – оказался зайчонок. Жалко. Но поздно жалеть. Разделываем обоих. Я это делаю в первый раз, мной руководят интуиция и Герман, который всё удивляется: откуда я знаю, как нужно. А я и сама не знаю, откуда.

Варю суп и жаркое из зайчатины. Едим и едим. Дождь всё шелестит по палатке, дует северный ветер, а нам всё равно: мы расположились в палатке полулежа, и едим. Неужели ещё когда-нибудь захочется есть? Опять не заметили время – 3 часа ночи. Ветер и дождь усиливаются. Посуда остаётся немытой до утра.

12-е июля. Проснулись. Солнце, хотя холодный ветер. Гера и Коля, наконец, пошли в первый маршрут. Должны вернуться в 7 – 9 часов вечера; контрольный срок – 9 утра. Мы с Толей остались. Моем посуду, закапываем мусор, готовим обед, ждём. Толя взял ружьё, и мы пошли побродить вокруг. Тополиная тайга. Я про неё только в книжке читала. Хорошо, что тополь уже отцвёл. Заяц перебегает между кустами и останавливается. Мы замираем и смотрим на него, а он на нас. "Ах ты, глупыш, беги," – смеюсь я. Он "понял" и мгновенно скрылся. Возвращаемся чуть выше наших палаток. В кустах за палатками на песке следы. Ого! Это, конечно, медведь. Рисунок следов его мы видели в книгах, но перед нашим носом, да ещё такого размера! Бррр! Это не мишка на конфетной обложке, и не в зоопарке! Вот ещё какие-то следы: крупный собачий след, парами. Знаем, что здесь водятся рыси и росомахи. В общем, повычисляв у следов, методом исключения мы пришли к выводу, что это как раз росомаха. Толя взял ружьё, хотя оно охотничье и заряжено дробью. Надежда только на испуг встречного зверя, хотя охотники предупреждали, что испуганный зверь бежит "закрыв глаза", т.е. может и в нашу сторону…

Вот уже девять часов, а ребят всё нет. Дальние сопки еще днём окутались туманом. Сейчас туман сошёл, а дальние сопки остались белыми: снег. Красивый закат, снова в тучи, или здесь эта примета не работает? Ждём. Прислушиваемся к звукам, пытаемся определить, не идут ли. Ведь они совсем без ружей, даже охотничьих, и в этой тайге в первый раз. Но геологи они опытные, потому и пошли в разведочный маршрут вдвоём. Послышался шум скатывающихся камней – это они. Пришли возбуждённые, голодные, шумные, присмотревшие возможные места сбора образцов. Поели и стали намечать последующие маршруты, уже рабочие. Опять 2 часа ночи. Мы живём здесь по сдвинутому режиму. Опять собираются тучи, а ветер так и был северный.

Снова дождь. Утром выхожу из палатки – снова второй ряд сопок вокруг заметён снегом. Палатка едва удерживается на ветру. Маршрут опять отменяется: по мокрым обледенелым камням и, особенно, осыпям ходить опасно, да и разглядеть нужные образцы невозможно, поэтому мы в плену у погоды. Вставать никто не хочет. Еле убедила Геру в необходимости завтрака.

Часам к четырём погода разгулялась, из-за тёмно-синих туч на очень светлом, почти белом, небе выглянуло какое-то робкое жёлтое солнце. Тополиная тайга за палатками переливается на ветру серебром и золотом в светящемся воздухе. Сопки за полосой пляжа окутываются туманом. Туман движется крупными клочьями, и в просветах беспорядочно возникают и золотятся на солнце нереально плывущие части деревьев, куски каменистых, с пятнами снега склонов и вершин.

Ребята опять пошли на охоту. Я сижу, пишу дневник и письма (заготовка к оказии). Вот уже второй выстрел. Интересно, так ли они удачливы? Вижу Толю, продирающегося по кустам. Опять два выстрела. Один – Толин – видела. Второй – дальше, очевидно Герман. Жду у пещеры охотников (ребята отращивают бороды, пещера более подходит, чем палатки). Толя пришёл ни с чем. Гера и Коля подстрелили двух зайцев. Пиршество уже более спокойное.

14-е июля. Дождя нет, хотя пасмурно и холодно. Работать можно и нужно, и так много времени пропадает из-за погоды. Ребята, все трое, уходят в первый рабочий маршрут. Я остаюсь одна в лагере. На случай появления гостей в лице медведя, рыси, росомахи в палатке лежит заряженное ружьё, о некоторых деталях которого мне наспех рассказали, и ракетница для подачи условленных сигналов, скорее всего бесполезная: сопки. Прощальное приветствие, и ребята скрываются в тополях.

Сначала они пойдут вместе, а потом разделятся, Коля и Толя пойдут вместе, а Герман пойдёт один. Он более опытный и знающий, да и силы ему не занимать. Собственно работа не сложная и не тяжёлая. Главное – определить место сбора образцов: россыпи оловянного камня, называемого касситерит. Это тёмный с угольным или металлическим блеском зернистый камень. Касситерит сопутствует вольфраму, места возможной добычи которого мы и должны определить. На разных местах определённой площадки нужно собирать лежащие на поверхности небольшие куски касситерита, они помечаются и укладываются в мешочки. Эти образцы будут перевезены в Москву, там их раздробят и превратят в песок в специальных машинах, установят содержание металла в каждой пробе. Потом математическим методом определят концентрацию металла по обследованной поверхности, а затем, места наибольшей концентрации по всей местности. Уже следующая экспедиция будет выезжать только на места предполагаемой высокой концентрации, и исследовать "вглубь", т.е. рыть шурфы и брать большие пробы. Вот один из случайных факторов нашего "повезло": для такого статистического обследования поверхностных выбросов нужно много маленьких проб. Главное – много обойти, а переносить за один маршрут надо немного. Тут мы и пригодились с нашими туристскими навыками. Да и интеллект наш помог быстро освоить, как выглядит нужная руда, как определить возможную местность для обследования, чтобы брать часть работ геологов на себя. Для рытья шурфов я уж точно бы не пригодилась.

Через час снова заряжает противный дождик. Холодает. Все сопки окутываются белым плотным туманом. Туман всё ниже, ниже, закрывает всё вокруг. Бедные мальчики! Как они там? Потом туман приподымается, а сопки остаются белыми. Снег. Вокруг снег, только у самой реки дождь. Колыма разливается и подступает к палаткам. Дотянем до утра, или придётся ночью, когда вернутся усталые ребята, переносить палатки? Страшновато. Но домой пока не хочется. Сижу в палатке, укутанная телогрейками, и каждые 15–20 минут вылезаю осмотреть лагерь: не идут ли ко мне упомянутые гости? Ведь важно их вовремя заметить, чтобы испугать выстрелом, на большее с охотничьим ружьём, да в моих руках рассчитывать не приходится.

Пора готовить обед. Как же это сделать под этаким дождём? Ведь ребята могут скоро вернуться – работать под таким дождём, а, тем более, снегом, невозможно. Далеко ли они успели уйти и не разошлись ли уже. В туманно-снежной пелене встретиться им будет трудно.

Проклятый дождь! Дрова, спрятанные под полиэтиленом, вдохновляют меня. Но вдохновение скоро проходит. Даже бумага не хочет загораться под дождём. Даже под плащом, полы которого я простираю над кострищем, закрывая его от дождя. Сырость пропитывает и бумагу и спички. А дождь всё льёт и льёт, и течёт по лицу. Но я ДОЛЖНА разжечь костёр до прихода ребят. Они придут промокшие и продрогшие! Думаю. Думаю. Потом беру свечку, зажигаю, ставлю под дрова. Я стою в виде навеса, раскинув полы плаща. Пусть горит хоть час – в конце концов, дрова ведь не выдержат, сначала подсохнут, потом и загорятся. Ура! Победила! Костёр пылает, трещит, кипит вода, варится обед. И дождь, испугавшись, начинает утихать. А вон и ребята возвращаются. Их застала пурга, самая настоящая! Как они радуются костру, очагу, дому. Герман долго смотрит мне в глаза, в его глазах столько тепла и благодарности, и чего-то ещё. Стоп! Так мы не договаривались, Майка моя подруга!

– Ланочка! Какая же ты молодец! Как тебе удалось! Мы так замёрзли и совершенно не надеялись на костёр и еду, да ещё жалели тебя: небось совсем замёрзла! Какая же ты, Солнышко!

– Это вот тебе сюрприз от презренных туристов!

– мне нужно погасить, пока не поздно. В моём "кодексе чести" – это недопустимо.

Герман рассказывает, что много лет назад именно в этот день, 14 июля, в этих краях, чуть к юго-востоку, замёрз известный геолог (имя его я забыла, но важен сам факт).

15-е июля. Сегодня яркое солнце. Но горы покрыты толстым слоем снега. Под снегом касситериты не найдёшь. Целый день слоняемся. Герман работает в своей палатке: описывает образцы и местность их нахождения (по полевым запискам) в журнал. Коля ушёл на охоту. Мы с Толей послонялись и тоже пошли. Никого не убили. Следы, следы, следы. Разбираемся. Медведь. Лосиха с лосёнком. Медведь крупный. Лось, тоже видимо очень крупный. А вот – росомаха. А тут утки на отмели сидели – ясно видны перепонки. Ещё один след птицы. Крупный. Один. Непонятно. И снова медведь, лось, росомаха. А это заячьи следы, вон далеко впереди выскочил из кустов и, пулей, в лес.

Возвращаемся. Идём по берегу.

Немного впереди видим Колю, он тоже идёт в лагерь. Вдруг он оборачивается и показывает нам рукой на реку. Мы приглядываемся и в ряби реки видим: кто-то пересекает реку, и у этого кого-то очаровательная головка, а на ушках ещё более очаровательные кисточки. Рысь. Течение сносит её прямо к лагерю.

В лагере в палатке сидит Герман, и он её не увидит до тех пор пока . . . Ускоряем шаг, но мы от лагеря далеко. Нам видно как рысь выходит на берег, отряхивается. Очень милая кошечка. Пересекает пляж, обходит кострище, направляется прямо к палатке Германа – чует, там ведь все припасы, да и наш Гера, в придачу. Или он ей не нужен? Дальше нам за тополями не видно. Что её больше притягивает? У нас в ружьях только дробь, да и далековато. Слушаем. Тихо. Наверное, Герман не видит пришелицу, и это хорошо, пока.

Мы, тем временем, подошли уже настолько, что видим вход в палатку. Коля, не раздумывая больше, вскидывает ружьё и стреляет, дробью по гальке в направлении палаток. Как раскаты далёкого грома. Рысь мгновенно отпрыгнула назад и скрылась в лесу.

Герман тоже выпрыгивает из палатки на звук выстрела, но после рыси. Он успевает увидеть только рыжий зад удирающего зверя. Мы бросаемся к нему, он обхватывает и кружит меня. Я рада, что всё обошлось, и радостно смеюсь, закидывая голову назад. Вижу интересное выражение на Колином лице. С чего бы это? А разве он не рад, что Гера невредим? "Ладно, не бери в голову" – говорю я себе.

Потом Герман рассказывает, что погрузившись в работу, долго не выходил из палатки, потерял счёт времени и наше отсутствие. Поднял голову, посмотрел на часы и увидел тень на боковой стенке палатки. Решил, что кто-то из нас что-то ищет: день ведь пасмурный, тень нерезкая; окликнул – никто не отвечает. Только хотел подняться с чурбака, как видит через приоткрытую полу палатки, почти вплотную, рыжую морду с кисточками и зелёные холодные глаза. Глаза в глаза. Замер, молниеносно прокручивая варианты его и её поведения. Рысь вроде как тоже растерялась: смотрит, не двигается. Всё это длилось мгновения, Герману показалось – минуты. Тут раздался выстрел.

Хорошо, что он не пошевелился, не испугал её, ведь он и рысь были просто носом к носу! И в замкнутой палатке ему и отступать некуда, и бороться безнадёжно. Только её здесь и нехватало! Ведь следы медведя за палатками совсем свежие, не смытые дождём. Он, наверное, приходил ночью. Россомаха пока держится вдалеке, и то ладно.

Хорошая компания! Медведь, росомаха, рысь! Так ведь это глухая тайга, не Крымское побережье! А, зайцы, а куропатки . . .

Сегодня солнышко и тепло. Ребята пошли по несостоявшемуся маршруту. Я осталась одна, но на солнышке веселее. Высушиваю все спальники, телогрейки. Загораю под нежарким солнцем.

Ребята вернулись только в 3 часа ночи, я только уснула. Ушли они в 9-30 утра. Встала, разогрела обед. Достала чеснок. Да, кстати, здесь с первого дня едим и едим чеснок, по 4 – 6 долек в день. Главное, всё время хочется его есть. Откуда? Ведь никто не заставляет, не уговаривает. Геологи-то это знали, а мы удивлялись: зачем такая прорва чеснока, на год хватит. К тому же израильский чеснок оказался сочный, вкусный, и запах пропадает вместе с едой. Ложимся спать в пятом часу. Завтра, вернее сегодня, иду в маршрут я. Остаётся Толя.

17-е июля. Герман уговаривает не идти – маршрут трудный. Не на ту напал, это может только раздразнить меня. Иду. Хотя, наверное, не стоило. Но тут уже принцип (перед собой). Дойду! Я ведь прошла много трудных маршрутов, просто сейчас пока не привыкла. Осыпи, подъём по руслу высохшего ручья. Отстаю. Герман бросает насмешливый взгляд. Я взвиваюсь, но: тихо, спокойно! Дыхание, коленки. Из под камней бьёт родничок. Ребята бросаются к воде пить. Ха-ха. Вот этого мне не надо. Я приучена не пить в пути – старая школа туристского воспитания. Пока они пьют, я догоняю. Идём дальше. Всё равно отстаю, но уже меньше. У начала подъёма догоняю. Шли 1 час и 10 минут. Перекур. Снова подъём, крутой. Осыпь! Ставлю спокойно ногу, сыпаться не собирается. Разве это осыпь? У "Рыжего седла" на Кавказе, осыпь вся дышала. Была втрое короче, а ноги подламывались от напряжения. Пока вспоминала, прошли осыпь, поднялись на макушку сопки. Панорама великолепная! Цепи гор. Довольно ровные по высоте. Довольно гладкие. Цепи, цепи, убегают беспорядочно вдаль, теряясь в дымке. "Далёкие, как сон . . .″ И снова стихи Виктора Жукова, хотя и о Тянь-Шане: "Вдохновенный бред Сатаны…"

Часов в 8 вечера поднимается жуткий ветер. Холодно. Прячусь за кедровый стланик, кипячу воду. Пьём бульон из кубиков, потом чай. Всё. Назад. Я уже в форме. По лесу иду легче и быстрее ребят. Тропа еле видна, раздваивается. Продираемся сквозь заросли стилем "брасс", иначе невысокий колючий кедровник бьёт по лицу. Ух, вывалились на берег. Около самого лагеря заметила следы лося, показываю ребятам. Но нам сейчас не до него. По пути вытаскиваем из реки оставленную утром "дорожку" – рыба, должно быть, большая, ушла вместе с блесной и крючком. Вот и костёр. Толя дремлет, закутавшись в телогрейку. Заслышав нас, скорее выдвигает из углей какое-то варево. Нам всё равно вкусно и хорошо. Спать опять ложимся в 3 часа. Светло.

На следующий (вернее тот же) день проснулись поздно. Дождь. Природа заботится о нашем отдыхе. Продукты на исходе, хлеба осталась 1 буханка. Только чеснока вдоволь. Надо продолжать спать. Ещё вчера должна была вернуться баржа. Мы рассчитывали разжиться продуктами и задержаться до второй баржи: рабочих дней получилось мало.

Ребята ходили на охоту, но звери уже пуганные: пришли ни с чем. Делим хлеб по кусочкам. Супов осталось на 2 раза и один пакетик горохового пюре.

19-е июля. Утро, 11 часов. Баржи всё нет, зато есть дождь. Спим, экономим аппетит. Комаров и мошки – тьма. Репудин, накомарники. Однако, хотя мы и мало едим, естественные надобности никто не отменял, и накомарник тут ни при чем . . .

Дождь не перестаёт. На следующий день, т.е. как бы в тот же, потому что опять в 3 утра, мы только легли спать, вдруг ржавый гудок баржи. Принимаем решение: возвращаться первой же баржей, вторая может не придти. Из тёплого спальника в срочные сборы.

Снова Сеймчан. На сей раз с гостиницей не связываемся, ведь кроме платы за гостиницу, возникают проблемы с едой. Разбили палатки на Колыме, недалеко от пристани, чтобы не таскать вещи в город (нам ведь надо плыть дальше, как только найдём оказию). Купили продукты, готовим на костре. Комары одолели.

На следующее утро решили по-очереди отправиться в посёлок, в баню. Первая поехала я, на попутке. Здесь нет проблем с попутными машинами, а про "подвезти" – тем более. Шофёры сами останавливаются, увидев пешехода, а если тебе хочется пройтись, они это не понимают и убеждают не бояться.

Приехала, а ребята всё, что могли, съели. Они сначала отложили мне, но потом очень есть хотелось . . . Они уменьшали мою порцию, оправдываясь моей хрупкой конституцией, уменьшали, а потом стало стыдно столько оставлять. Я разозлилась, обидно и есть хочется, а в душе смешно. Теперь они поехали в баню и потом хотят в кино пойти, а я – чтобы обед приготовила. Я сказала, что обед приготовлю себе, а их обед – их проблема. Через некоторое время вернулся Толя подменить меня, чтобы я с ребятами в кино пошла. Прислали мне печенье, подлизываются. Но мне уже не хочется никуда идти, сидим с Толей у костра, вспоминаем свой родной ЭНИМС.

Это место следовало бы обозначить на карте как комариный питомник, а мы подопытные люди: откармливаем себя и их. Такой тьмы (комариный туман в полном смысле слова) комаров нигде больше за всю экспедицию мы не встречали. Но у каждой медали, как известно, две стороны, и, если одна тёмная, то вторая должна быть . . . Так вот, светлая сторона – это обилие зарослей дикой смородины. Чёрной. Мы с Германом пошли прогуляться и напали на огромные заросли. Смеёмся, соревнуясь, кто быстрее просунет руку с ягодами под накомарник, чтобы комары не съели нас раньше. Герман отправляется за ведром, а я пытаюсь спрятаться за кустик по делам и выскакиваю оттуда в неприличном виде. Хорошо, что он ещё не вернулся! Собираем ведро, варим кисели, компоты, едим с сахаром, благо город рядом и сахар там есть. Красная смородина есть подальше. Но палатки ведь не оставишь без присмотра. Приходится уходить по-очереди, а, значит, не надолго, за чем-нибудь в город или за ягодами. Герман не может решить, куда нам дальше отправиться: нужно узнать, где наша остальная партия, куда и когда собираются они, согласовать место и время объединения. Он пока безуспешно пытается созвониться с Серёжей. Они должны были выехать в поле на машине, и Серёжа должен приехать к телефону в назначенное время. Но его нет.

Если бы знала, что столько времени будем ждать, заказала бы разговор с мамой – его ждать 2-3 дня. Думала, что не успею дождаться, а теперь утешаю себя тем, что мама всё равно не скажет, если плохо: ведь не выберусь, да и дорогу никто не оплатит, не на прогулку же меня пригласили. Делать нечего. Единственный труд – приготовление обеда; в лесу комары уже не туманом – чёрной тучей, не сунешься. Однако выкроили мы как-то время, и с Германом отправились за красной смородиной. Жара, упарились в накомарниках. Нашли, набрали кастрюлю, вернулись и кинулись в палатки отдохнуть от жужжания и вида комаров. Я из палатки выдаю указания на изготовление желе. Ребята исполняют. Делать-то ведь нечего, да и интересно: в диком краю готовить деликатесы.

27 июля. Наконец вчера вопрос решился. Сегодня с утра за нами приходит машина, которая едет в нужное нам место и может нас захватить. Грузимся, едем. Попутчик наш едет туда же, что и мы, передать продукты Доре. Он здесь сидел, отбывал срок, потом работал. Как нам сказали в Сеймчане, все лагеря и тюрьмы ликвидированы в 57-м году, и теперь даже арест на 15 суток связан с перелётом в Хабаровск. А Дора, тоже отбывала здесь срок, и по сей день остаётся жить в бывшем посёлке. Посёлок находится примерно в 40 км от Сеймчана на реке Сеймчан. Рядом с посёлком в горном распадке – рудник им. Чапаева, и почти вплотную к нему – рудник им. Лазо. Здесь на горных склонах прямо на поверхности лежало олово. На реке была обогатительная фабрика. Олово кончилось, заключённых освободили. Большой лагерный посёлок опустел. Остались разрушающиеся пустые дома и вышки. "Мысли их охраняет по углам автомат . . ."

– Эх, много вы костей там увидите, человеческих, и черепа.

– А разве не закопали?

– Да земля-то мёрзлая. Слегка закидали и ладно. А сейчас, со временем, оголяется.

Молодой лиственничный лес растёт на большущей территории пустоты. Молодые деревца уже почти совсем закрыли вышки, охраняющие посёлок со сложным устройством, в котором мы разобрались позднее с помощью Доры, сами мы не смогли бы это понять. Теперь всё пусто. Только река кристальной чистоты бормочет у моста и под скалами – вспоминает ли, предостерегает ли, плачет? Живёт здесь Дора, да ещё два старика. Как и чем живут?

Дора мне обрадовалась: давно женщин не видела.

– Почему осталась? – спросила я её.

– А куда мне ехать и на что?

И Дора поведала мне свою судьбу. Она родом из Питера (Коренные жители так называют Ленинград, вопреки всем указам). В самом начале войны, когда она, 18-летняя девчонка, стояла в безнадёжной очереди за 100-грамовым пайком хлеба, и в голове также мутило, как и в животе, она не выдержала и проворчала: "Вот, не успела война начаться, а есть уже нечего. Что же дальше?" Домой она уже не пришла. Несколько последних лагерных лет провела здесь. Когда освободили – растерялась. Все родственники, которых она знала, погибли в блокаду, а их спасшиеся и выросшие дети её не знают. Денег на дорогу нет, специальности в 33 года – никакой, жилья в Ленинграде не сохранилось, никто не ждёт. Так и застряла здесь, не зная куда ехать, страшась жизни на воле, которую, в общем, не знала. А тут местное начальство стало сюда на охоту ездить. Она им то бельё постирает, то еду сварит. "Хозяйка охотничьего домика". Она его содержит в порядке, а те, кто приезжает сюда охотиться, присылают ей продукты, одежду, бельё. Присылают рабочих заготовить на зиму дрова, отремонтировать дом. Так и живёт.

Она спросила, была ли я в её родном Питере, какой он сейчас? А когда я сказала, что была там только что, я для неё стала близким человеком. Каждую свободную минутку мы встречались, и она расспрашивала, а я рассказывала. Как хорошо, что могу порадовать её описанием улиц, площадей, парков, музеев и жизни любимого и недостижимого для неё города. Она старалась приготовить что-то вкусненькое для меня. То это был хариус, запечённый в тесте, то голубичный джем, то наливка из дикой чёрной и красной смородины, то настойка из кедровых орехов с закуской из запечённых грибов, то жареной олениной. Она не хотела общаться с ребятами, зазывала меня к себе, увидев, что я не занята.

Мы расположились в одном из сохранившихся домов во внешнем кольце посёлка. Всего здесь было 3 кольца. Внешнее кольцо отделено от тайги одним рядом колючей проволоки, в нём располагались вышки, с которых хорошо проглядывались окрестности и внутренняя зона. Во внешнем кольце жила охрана, обслуживающий персонал и квалифицированные специалисты из заключённых. Второе кольцо было внутри внешнего, отделялось от него высоким рядом колючей проволоки. Здесь стояли бараки. От этого кольца остались только опоры с болтающимися клочьями проволоки, да остатки каменных кладок печей. Бараки давно сожгли. Но была ещё третья, внутренняя зона. Она также отделялась от второй зоны колючей проволокой, от которой тоже остались лишь клочья. Внутри неё мы увидели нечто, напоминающее собачьи конуры, построенные из камня и заглублённые в мерзлотную землю сантиметров на 20 – 30. Мы в недоумении осматривали их, пытаясь угадать назначение. Если для собак, то они околеют на вечной мерзлоте, да и охраняют, обычно, с внешней стороны, тогда зачем?

Тихо сзади подошла Дора. Она посмотрела на нас долгим, печальным взглядом.

– Здесь всё сохранилось, как было. Это карцеры, для людей, которые чем-то провинились по мнению лагерного начальства.

– тихо прошептала она.

Мы решили, что не поняли её. Она повторила. Мы окаменели.

Я встаю на колени, кладу руку на "пол". Долго стою так, и ребята вокруг меня. Потом Герман подходит, поднимает меня за плечи:

– Замёзнешь, Ланочка, пойдём,

– и подносит к губам мою руку, согревает её своим дыханием.

Мы поплелись в дом. До сих пор это воспоминание порождает ужас и скорбь в душе. Мы прикоснулись к тем, кто был ТАМ.

Среди оставшихся во внешнем кольце домов мы отыскали один, в котором сохранились стёкла и двери. Он стоял почти у самой подъездной дороги. Дом был загажен до предела, но это был дом. В нём несколько комнат с подсобными помещениями, включая комнату – баню с отдельной печкой, бывшую, конечно. Мы определили для себя две комнаты, кухню, прихожую и кладовую. Остальные двери закрыли. Решили разгрести по минимуму, чтобы продержаться несколько дней. Но пришлось вычистить печь и выскоблить столы, кухонный и обеденный, табуретки. Рядом с ними наступать на заплёванный пол стало очень уж противно. Вычистили и выскоблили пол. Но после этого повисшая гроздьями паутина сильно засветилась, и терпеть её было немыслимо. Вымыли железные кровати. Принесли ветки кедрового стланика, постелили их на железные решётки, а сверху уложили мелкие ветки лиственницы. Развесили марлевые пологи. Получились роскошные постели. У меня отдельная комната! Продукты тоже невозможно кидать в мусор – вычистили кладовку.

Провозились целый день, грязные и потные. Пошли на речку мыться и купаться. Ребята на правом краю лагеря (Дора живёт в доме у реки, у левого края), а я пошла подальше, за поворот в кедровник. Вода ледяная. Но какое удовольствие!

Пришла. Ребята вернулись раньше, уже кипит чайник, достали консервы, нарезали хлеб (мы пока ещё едим хлеб, пока ещё наши переезды привязаны к городу). Заварили крепкий чай с кедровыми верхушечными шишечками. Я сегодня принцесса, а вокруг меня три прекрасных принца: вспыльчивый, порывистый Герман, и два спокойных, обстоятельных и молчаливых, Толя и Коля. В доме пахнет хвоей, в печке потрескивают дрова, мы полулежим на своих кроватях, переговариваемся и поём любимые песни. Олле-Лукойя брызгает на веки нам сладким молочком, засыпаем.

29 июля. Утром ребята ушли в маршрут. Прошло уже больше месяца. Пошла на речку. Стираю, купаюсь, пою. Солнце. Хожу в купальнике. Наслаждаюсь жизнью. Комаров нет. Зато бегают симпатичные зверьки: совершенно очаровательный бурундучок со спинкой в полосочку и, кажется, суслики. Я кинула им кусочки хлеба. Суслики подскакивают, подскакивают мелкими перебежками, пока не схватили по кусочку, отскочили и опасливо смотрят. Не шевелюсь. Бросаю поближе. Подобрались и схватили. Сели снова на задние лапки, брюшко на коленки, передние лапки с кусочком хлеба на брюшке держат, смотрят, не грозит ли что. Решают, что ничего. Едят. Потом хотят ещё. Я ещё не бросила им ничего, а они уже подобрались поближе, ждут. Бурундучок более пугливый, сидит в отдалении. Но ведь завидно! Так началась моя дружба со зверятами. Они стали совсем ручными, берут еду с рук, резвятся перед домом и, иногда, запрыгивают на подставленные руки. Пришла Дора, позабавилась моим экспериментом по приручению, поболтали. Потом я пошла готовить обед, написала маме. Мы отсюда поедем через город, можно будет сдать на почту.

Выхожу посмотреть: не идут ли ребята, не слышны ли их голоса? Но говорливая Сеймчанка не позволяет слушать никого, кроме себя. Вечер. Заметно темнеет. Ребят опять поздно нет. Прилегла не раздеваясь. Сочиняю стихи в уме.

23-00. Ребят все нет. Ложусь спать. Ребята вернулись в час ночи. Я уже не сплю и злюсь на себя: почему не узнала у них маршрут? Но ведь их трое здоровенных ребят, а я одна. Ситуация, что мне их искать придётся, не рассматривалась. Всё, урок на будущее. Они, всё-таки, заблудились, но потом вышли к реке за рудником им. Лазо. Тут уже была проблема пройти по валунам, скалам, старым выработкам в сгустившейся темноте.

Утром снова идём в маршрут, надо ловить хорошую погоду. На сей раз иду я, вдвоём с Германом. Ребята отдыхают, а у Германа нет замены. Большую часть образцов несёт он. Я несу еду, ухожу вперёд ко времени привала, быстро кипячу воду, сооружаю еду из консервов. Стараюсь, чтобы он сразу перекусил и хоть немного успел растянуться на тёплых камнях, отдохнуть. Время привала не затягиваем, надо успеть сделать намеченное.

3-е августа. Наконец, сегодня последний, короткий маршрут. Ребята пошли опять втроём, чтобы побыстрее закончить и успеть в город: надо найти машину для нашего дальнейшего перемещения.

Сегодня папин день рождения. Впервые хочу домой, хотя знаю, что увижу совсем не того папу, которого знала всю жизнь. Знаю, что мама утром пошла в больницу, потом купила любимые папины флоксы и плачет около них.

Темнеет, уже восьмой час. Ребят опять нет. Но ведь в городе уже никто не работает. Я хочу есть, ничего нет, всё кончилось. Ребята это знают, неужели пошли в кино? Пишу письма, чтобы занять время, но они получаются грустные. Часов в 9 приходят, приносят кучу еды, даже какую то копчёную колбасу (хорошо, что зубы у меня крепкие!) и известие, что завтра утром придёт за нами машина. Они всё-таки пошли в кино – уж очень захотелось, одичали совсем. Они решили, что я пойду к Доре, если оголодаю. Дураки! Одно дело, когда она угощает, а другое – я пойду просить.

4-го утром послышался шум подъезжающей машины. Ребята ещё упаковывают образцы, спальники, вещи. Я мою посуду. В общем, не выскочили мгновенно. Вдруг раздаётся выстрел, другой, ещё. Мы пулей вылетаем из дома. Около машины стоит радостный верзила – шофёр, а в пыли, между ним и нашим домом – наши милые, домашние, ручные зверушки! У меня в голове всё поплыло, это я их научила не бояться людей!

– Зачем? – заорала я! Ведь даже из спортивного интереса в упор не охотятся!

– Ну за-ачем! – ору я!

– А просто так, захотелось пострелять, я и тебя могу! Из-за каких-то дурацких зверьков ты на меня кричишь!

– с ухмылкой цедит сквозь зубы шофёр.

И прямо перед собой я вдруг вижу глядящее мне в глаза пулевое отверстие. Толя подхватил меня в охапку, утащил в дом, стал убаюкивать и уговаривать, как маленькую девочку. Ребята, тем временем, встали перед шофёром, и о чём-то там потолковали. Потом пошли упаковывать и грузить. Шофёр миролюбиво предлагает мне ехать в кабине, но об этом не может быть и речи, я его не могу переносить так близко!

Мы возвращаемся в Сеймчан, чтобы снова плыть по Колыме, на сей раз вверх по течению, в Усть-Среднекан. Там мы воссоединимся с оставшейся группой и отправимся уже вместе на новую точку. Конечно, баржа снова садится на мель, и снова на ней ночуем. Утром, сонных, нас выкидывают на какой-то катер, который доставляет нас в Усть-Среднекан. Баржа осталась ждать помощи, прочно сидит.

В Усть-Среднекане на берегу – никого. Идём на почту, оставляем послание. Ждём. Вскоре приезжает машина, наконец-то наша! На ней Серёжа и Вера. Обрадовались встрече. Едем в лагерь. Нас уже ждёт обед! Расспросам и рассказам нет конца. Они за это время побывали в окрестностях Усть-Омчуга, на речке Бутугычаг, там тоже рудник им. Чапаева. Тоже бывшие оловянные разработки.

Солнышко! Вера спешит показать места вокруг. Действительно чудесно. Чистый ручей извивается в березняке (карликовые березы) и кедровнике (тоже карликовые, кедры). Лесные участочки перемежаются полянами, заросшими голубикой и брусникой. А грибов! Хоть косой коси! Ложимся на тёплую землю и объедаем голубику. Никогда не видела столько ягоды! Кусты просто черно-голубые, продолговатые ягоды почти скрывают листочки такой же формы и размера. Комаров практически нет. Рай, да и только. Работу ребята здесь закончили, ждали нас.

На следующий день снова в дорогу. Оротукан. Городок на речке с тем же названием. Машина своя, в городке не задерживаемся. Едем дальше. Устье ручья Пасмурного в ручей Золотистый (здесь встретили артель старателей, только что закончивших работу). Ручей Печальный.

Что за названия! Сколько за ними стоит!

Вот старые, местные: Бахапча, Буюнда, Омсукчан, Балыгычан, Атка, Нявленга, Мяунджа.

А вот новые: Печальный, Пасмурный, Светлый, Случайный, Одинокий, Золотистый, Известковый, Загадка, Стекольный, Красная река, Чёрное озеро.

Вот тоже новые: Днепровский, Невский, Аннушка, Валет, Стрелка, Майорыч, Лазо, Чапаева, Ударник, Индустриальный. Надо ли продолжать?

В устье ручья Пасмурного стоят геодезисты. Чуть отъехали. Наш лагерь у ручья Печальный. Необыкновенной красоты места! Голубики – чёрные массивы. За полчаса, не сходя с одного места, набираем полные вёдра. Варим кисель, варенье впрок. Жара. Ходим в купальниках. Отдых. Отдых в честь нашего объединения, да и вообще пора немного передохнуть и расслабиться между маршрутами и дождями. Теперь мы с Верой поселились в отдельной палатке. Наконец-то можно уединиться, спокойно переодеться, раскинуться ночью, заняться своими женскими проблемами.

Сегодня 7-е августа. Завтра снова расходимся по маршрутам.

Вера и Саша остаются в лагере. Серёжа, Витя и Коля едут на машине в район ручья Золотистого, который мы проезжали на пути сюда. Идём своей сработанной тройкой: Гера, Толя, я.

Маршрут довольно далёкий, примерно 20 км (так говорит Герман), и без предварительной разведки, т.е. надо будет искать места выброса касситеритов. Выходим рано утром. Все ещё только встают, у них сегодня более простые маршруты. Тропинка вьётся между низкорослых берёзок, зарослей барбариса и неизвестного мне кустарника. Идём километра 3, тропинка начинает исчезать, да и мы сворачиваем с неё налево. Затяжной подъём по склону сопки. Появляется кедровник, сменяющийся берёзовым стлаником. Любовь моя, стланик! Вся земля закрыта беспорядочным сплетением разветвляющихся веток. Ставишь ногу, и она проваливается в цепляющуюся неизвестность. "Как в корзину" – говорит Толя. Вытаскивание ноги для следующего погружения – задача, от решения которой зависит не только скорость перемещения, но и целостность одежды, и твоё вертикальное положение. Нужно разглядеть направление роста ветвей, чтобы вынуть ногу, а не всадить её в веточки-шипы. Медленно продвигаемся. Вот первый из нас выбирается в кедровник. Ура! Передых до следующего стланика. По кедровнику идти приятно, правда и здесь попадаются колючие чащобы, которые преодолеваются стилем "брасс". В кедровом и сосновом лесу много грибов. Целые семьи белых и подосиновиков. Осины тоже иногда попадаются. В зарослях распевают кедровки, проскакивает какая-то белая птичка размером с подросшего цыплёнка. "Куропатка!" – кричат мои спутники – охотники. Идём и идём. Привал. Перекусили взятыми бутербродами.

Вдруг Герман говорит:

– А знаете, друзья, я ведь, когда рассчитывал длину маршрута, только один конец посчитал. Вот и вышло, что в один день обернёмся. А сейчас иду и думаю: что-то не так, что-то не так. Да и по корзинкам ходить – не по дороге топать: скорость тоже не учёл. Так что промашка вышла. Что делать будем?

А что делать? Возвращаться? До темноты всё равно этот чёртов стланик не пройдем. А завтра снова по тому же пути идти. Вопрос еды и ночлега: мы к этому не готовы, даже соли нет. Рассчитывали ужинать, хоть и поздно, но дома. Герман совсем погрустнел: ему стыдно за такой примитивный просчёт. Он главный геолог партии, и с престижем, ему кажется, у него перед Серёжей будут проблемы. У них и так всё время негласная борьба идёт за то, кто более "умный" (как геолог, конечно), более опытный и достойный возглавлять партию. Мы с Толей переглядываемся, нам не понятен смысл этой борьбы, но понятно, что Герман переживает.

– Пошли в маршрут, значит пошли. Перекукуем.

Лицо Германа заметно светлеет.

– Куропатку можно подстрелить, да и грибы. Хотя нет соли. Не очень-то съедобно будет.

Идём. Хлеба ещё немного осталось, чеснока и сахара. Терпим, не трогаем. Авось, потом так устанем, что и есть не захочется. Пришли к намеченному месту в 5 часов вечера. Пока светло сооружаем шалаш из кедровника, готовим длинный костёр вдоль всего входа. Он называется, кажется, нодия. Кладётся длинное бревно, заваливается сучьями; сучья разжигаются, и загорается бревно; оно медленно горит по всей длине, надо только не дать ему погаснуть с помощью сучьев; от него идёт равномерное тепло. Ночи очень холодные, и тепло необходимо. Мы нашли такое бревно из поваленных деревьев и очень этому обрадовались: иначе нам пришлось бы довольствоваться только сучьями, и, чтобы продержать огонь всю ночь, здорово побегать за ними. Делим на порции хлеб, чеснок и сахар. По порции съедаем сразу, остальное откладываем. Решили, что надо использовать время, пока не совсем темно, и попытаться хотя бы разведать места нахождения касситерита, иначе и завтра не успеем. Я остаюсь: надо натаскать сучья, развести и поддерживать костёр, собирать лапник в шалаш.

Ребята отправляются примерно километра на полтора дальше, где предполагаются залежи. Пеку на углях собранные по дороге грибы. Совсем уже темно. Иду наверх разводить сигнальный костёр, как договорились. Очевидно, для усугубления романтики начинается дождь. Не горит. Иду вниз за углями. Вернулась, разожгла-таки огонь, жду. Голоса. Идут. Видят костёр, ускоряют шаг. Кажется, нашли, утром проверим. Отлично. Горячий чаёк уже ждёт нас. Пробуем грибы. Пока не настолько голодны, чтобы было вкусно. Спать. Я дежурю, добровольно. Пусть поспят. Я-то вынесу. Моросит мелкий дождик, и я сижу под крышей шалаша. Засекла: сучья прогорают за 10 минут. Через 10 минут подбрасываю. Спать не хочется. От костра идёт хороший жар и в шалаше тепло. За линией костра – чернота и тишина. Только шорох дождя. Мы одни в целом мире. Остров в темноте. Плывём в мировом пространстве. Но тишина – это хорошо, ведь вокруг ходят дикие звери, и романтика тут уже ни при чём.

В 3 часа просыпается Толя, чтобы сменить меня и . . . заснуть. Я забираюсь в шалаш, ложусь на лапник, прижимаюсь к Герману. Он обхватывает меня своей ручищей, но сейчас не время разбираться в условностях. Я тут же проваливаюсь и, кажется, через мгновение просыпаюсь вместе с Германом. Замёрзли. Вылезаем. Толя сидя спит, костёр почти погас. Будим. Пытаемся согреться, чуть не садясь в угли. Толя заваливает костёр сучьями, они разгораются. Хорошо, тепло. Отодвигаемся. Жарит. Залезаем вглубь шалаша. Засыпаем. Просыпаемся, замерзли. Вылезаем. Толя спит. Всё повторяется, ещё раза два.

В 7-30 утра мы с Германом уходим искать касситериты. Толя спит. Приходим на разведанное вчера место. Касситеритов ″нету″. Холодно. Разводим костёрик. Иду за Толей. Он подбил кедровку, соли нет, она не съедобна. Собираем нехитрые наши пожитки, идём в сторону Геры. Слышим крик:

– Скорее! Ружьё!

Хватаю ружьё, бегу. Напротив него – куропатка. Сидит, дура, ждёт. Ребята идут искать любимый касситерит. Я остаюсь жарить "дичь" (куропатка размером меньше хорошего голубя). Слегка ощипала и жарю на огне. Птица обгорает, покрывается угольками. Этого и добивалась: соли-то нет, угольки перебивают своим вкусом её отсутствие. Зову ребят. Приходят понурые: ничего не нашли. Перекусываем птичкой, запиваем кипяточком. Идём дальше. Нашли-таки касситериты! Быстро расходимся по массиву. Мы с Толей уже набрались опыта, работаем каждый самостоятельно.

Всё сделали. 3-и часа дня. Быстрее домой. Надеемся, что Серёжа сообразил про длину маршрута и не отправил людей на поиски. Бегом, бегом, вниз через кедровник, через стланик. Добрались до вчерашнего места первого привала, где Гера (так он считает) забыл свой молоток. Не нашли. Идём осторожно: здесь, недалеко от лагеря Коля с Серёжей видели медведя. Медведь стоял на задних лапах и что-то выедал из кустов, неизвестно каких. Они были довольно далеко от него, так что полюбовались друг на друга и разошлись. Поднялись на хребтик. Вдруг Герман кричит:

– Ложись!

Метрах в 500-ах что-то чернеет, мы еле различаем. Берём бинокль. Оказывается, Герман испугался, что медведь нас увидит и убежит, не успеем его разглядеть. Бежать оказалось некому. Так медведя и не встретили. Зато встретили ещё одну куропатку. Бурундук бегает по дереву прямо перед нами, перебегает вперёд и снова бежит по дереву. Фотоаппарат сломался, как всегда. Собрали грибов. Заблудились в кустарнике недалеко от лагеря – плоское пространство, заросшее кустарником, выше нашего роста (Гера – 188). Еле продрались. Уже темно, 10 вечера. Вваливаемся в лагерь с какой-то немыслимой стороны. Наши не знали уже, что делать: если искать, то где, если ждать, то сколько. Выходили ещё по свету на ближайший хребтик, пытались разглядеть нас в бинокль.

10-е августа. Мы с Германом дежурим в лагере. Вера со всеми ребятами, кроме Серёжи, поехали на машине на старый рудник. Серёжа ушёл один неподалеку; он вообще любит ходить один, хотя это не полагается. Звук выстрела совсем рядом. Мы подскакиваем и пытаемся сообразить, что это значит, кто там? Выходить из лагеря посмотреть окрестности или ждать в лагере? Герман решает идти. Всё это происходит в считанные секунды, и вот уже он проскальзывает в кусты за палаткой. Не успела я придумать, что делать мне, из-за кустов появляется Герман с двумя ребятами геодезистами. Геодезисты встретились с медведем. Вышли друг другу навстречу из-за куста. Хорошо, что это был начальник партии, и у него был карабин. Успел в упор выстрелить. В их отряде всего четыре человека, жара и завтра они меняют место лагеря. Ребята предлагают нам забрать половину медведя вместе со шкурой, иначе мясо просто пропадёт.

Герман берёт рюкзак и идёт с геодезистами. Через некоторое время он возвращается. Полный рюкзак мяса, килограмм 50. Рюкзак весь в крови, кровь стекает по спине Германа, руки в крови, лицо испачкано кровью. С чего начинать? Герман скидывает рюкзак на стол – длинный стол, рассчитанный человек на 15 ребята соорудили при первом выезде, и с тех пор возят его на машине в полу-разобранном виде. Экспедиция – не турпоход, длится несколько месяцев, и после трудного маршрута нужно спокойно поесть и отдохнуть, если возможно. Ну а поскольку есть машина, можно и стол за собой возить. Сначала нужно помочь Герману привести себя в нормальный вид. Это не трудно. Стаскиваю с него рубашку и стягиваю штаны (руки у него же в крови!) – этакие шаровары из палаточной ткани, выданные вместе с такой же штормовкой.

– Ну вот, ты уже меня раздеваешь! – хихикает Гера. – А что дальше?

– А дальше – вот что!

Зачёрпываю пригоршню воды и бросаю в него. Мы смеёмся, возимся, пытаясь умыть друг друга ледяной водой. В какой-то миг замираем, почувствовав в прикосновении нечто большее, чем просто дружеское. Я смотрю в его глаза. Смешинка куда-то исчезла, ясная голубизна превратилась в омут, и меня затягивает, затягивает туда! Мгновение – и мы отстраняемся. Есть нечто, что делает невозможным продолжение.

Погружаю все его одёжки в ледяной ручей, укрепляю камнями. С шаровар кровь стекает вместе с течением воды, с рубашкой сложнее, оставляю мокнуть. Потом помогаю Герману смыть кровь со спины и шеи. Дальше я ему не нужна.

Возвращаюсь к горе из мяса. Что же с ним делать? Вера с ребятами будут поздно или завтра. Так что надо справляться самой. Пытаюсь вывалить мясо из рюкзака. Тщетно. Иду за Германом. Он уже отмылся, доволен холодной ванной, смеётся и выплёскивает пригоршню ледяной воды на меня. Я в купальнике, прожаренная солнцем, вздрагиваю и смеюсь, отвечаю ему тем же. Мы возбуждены видом горы мяса, неожиданного приключения, свободы, солнца. Такие мгновения выпадают не часто. Да и сейчас уже пора делом заниматься: солнце ведь шпарит по мясу, и мухи уже вьются над тушей.

Выкинули на стол всю гору. Голова скалится в пустой уже угрозе. Шкура снята, Герман вместе с геодезистами разделывали тушу на месте, поэтому я так долго ждала, ведь всё произошло метрах в 100 от нашего лагеря. Ну, начинай! С хребта – на шашлык, мясо на рёбрах – на жаркое, кости – на бульон. Килограмм 20 прибрали в дело. Герман помогает, образцы его целый день ждут. Отделили ноги, решили, что прожарим и прокоптим их на вертеле, надёжнее сохраним. Остальное – в большую суму и в ручей – холодильник. Закрепили большим валуном. Наконец, всё варится, жарится.

Герман сел за свои любимые образцы, завтра мы с ним уже новые принесём. Приходят Коля и Саша, им не захотелось ждать машину, пошли налегке пешком, напрямик. Пришли раньше машины. Почуяли их носы жаркое из медведя, наверное! Я им рассказываю, они тоже удивлены, радостно возбуждены и от самого события, и от вида такого количества уже почти готового мяса. А бульон, в который я бросила растущие здесь душистые травы, распространяет густой пряный аромат. Почти всё готово. Послала пришедших за голубикой. Делаю 2 ведра кислого морса и – в ледяной ручей, будет вместо сухого вина.

Возвращается Серёжа. Рассказ начинается сначала. Коля и Саша добавляют подробности. Герман посмеивается, не отрываясь от образцов. Серёжа предлагает конструкцию вертела, чтобы жарить ногу, и они с Германом берутся за его сооружение с помощью железного лома, который имеется в хозяйстве нашего шофёра. Коля с Сашей рубят дрова, жгут большой костёр, нажигают угли. Насаживаем ногу на ломик, подвешиваем на рогатинах. К двум его концам прикрепляются какие-то рычаги, которые позволяют поворачивать и закреплять угловое положение ноги. Возвращаются и заглядывают на огонёк и запах трое геодезистов, один остался у палаток. Они, конечно, ещё не готовили. Приглашаем их к себе. Они с радостью присоединяются. Нас 8 человек. Мы целый день ничего не ели, поэтому больше не ждём. Едим шашлык из медвежатины. Вкусное, сочное и мягкое мясо. Наверное, это был очень молодой медведь. Привкус дичины только чуть заметен. Запиваем морсом. Потом бульон. Встаём, идём купаться. Потом жаркое и снова шашлык. Едим и едим. Геодезисты не пошли даже в свой лагерь, остались ночевать у нас. Оставшемуся дежурному они в перерыве занесли мяса и бульона. Все 20 кг – ухнули. Голоса громкие. Все возбуждены и, как будто, пьяны.

Я захожу на минуту в палатку. Отсюда мне не видно пиршество, зато слышно. Если бы я не знала, кто там и что там, я бы решила, что там совершенно пьяная компания. Голова немного кружится, все несут ужасный весёлый вздор.

Выхожу из палатки и сталкиваюсь с Герой, он пошёл за мной. Он прижимает меня к себе, в его глазах такое! Я закрываю глаза от невозможности вынести обволакивающую нежность! Я ведь тоже человек! И не бесчувственный! Гера прижимается к моим губам, я тону, тону! И снова что-то невидимое, но непреклонное разделяет нас. Я прижимаюсь к его плечу:

– Гера, не надо, мы не должны . . .

– Я знаю. Все ребята так долго вдали от своих женщин, а я старший. И если они увидят, что я . . . В общем, тогда с ними будет трудно. И ты ещё не знаешь кое-чего. Но я не могу тебе это сказать!

– Гера, всё так, но ведь есть ещё и Майя, это тоже не пустяк.

– Майя не стоит твоего мизинца. Я не понимаю, где были мои глаза! И никакая Майя меня не остановит, по крайней мере, когда мы приедем и со всем разберёмся.

– Хорошо. Давай постараемся отложить, пока не приедем.

Мы вернулись в реальность. Я залезла в палатку, а Герман пошёл к ребятам.

Поздно ночью приехали остальные. Мы повесили шкуру так, что они выехали на неё. А мы сидим у костра, и перед нами на вертеле – медвежья нога. Мы их "не видим", наблюдая исподтишка реакцию. Они поражены. Но так устали, что не стали есть и сразу уснули. Несколько раз ломалась машина, и они еле доехали. А мы даже не спохватились, что им давно пора бы быть в лагере, ведь Коля с Сашей вернувшись, сказали, что работы там оказалось мало.

Наутро едим ногу. Мясо сочное, с приятным ароматом кедровника.

Несколько человек отправляются в маршрут на 3 – 4 дня. Берут с собой в дорогу мясо от ноги. Остаётся вторая нога и куски хребта.

На следующий день Вера, Витя и я идём в лёгкий маршрутик. Жарко. Идти тяжело, а раздеться нельзя – съедят комары и мошка. Их немного, но на запах пота они быстро находятся. Оказывается, путь Веруня тоже рассчитала неверно, идти значительно дальше. Какое-то заколдованное место: опять неверный расчёт. Собираются тучи, темнеет, дождь. Мы далеко от лагеря. Красивые скалы.

– Эх! Жаль, что фотоаппарат остался дома.

– досадую я, забыв о дожде.

Ноги скользят по оплывающей земле, зарываясь в берёзовый стланик. Скорее, скорее, пока не совсем темно надо найти дорогу. Марш – бросок по дождю к остаткам дороги. Ух, выскочили! Ну, по дороге легче. Темно, дождь поливает. Надо переходить речку. Искать камешки в темноте безнадёжно, да и всё равно мы мокрые насквозь. Шлёпаем напрямик. Пришли. Волнуются. Быстро в сухое, горячий бульон из медвежатины и спать. Хорошо! Плевать на дождь.

На следующий день дождь продолжается. Варим жаркое, коптим вторую ногу, ждём уехавших ребят. Они приезжают тоже мокрые, пришлось свернуть работу из-за дождя. Так хорошо, когда тебя встречает вкусная, горячая еда и сухая одежда.

14-е августа. Пасмурно, но дождя нет. Мы с Веруней остаёмся в лагере, остальные расходятся. Устраиваем банный день. Погода не самая лучшая для этого, но пользуемся моментом полного одиночества. Идём в голубику. Садимся в гущу кустов и едим, едим. Чем бы порадовать ребят?

– Веточка, давай напечём пирожков! С голубикой.

– А как?

– В котле, будет работать как духовка. Мы так уже делали на Байкале.

– Отлично! И ещё можно сделать брусничное пюре к остаткам медвежатины, а то она уже несколько приелась.

Вера остаётся в голубике, а я отправляюсь вверх по течению ручья в кедровник за брусникой.

Примерно через час мы берёмся за реализацию кулинарных шедевров. Заваливаем костёр дровами – об этом (дровах) ребята всегда заботятся, нужно побольше углей. Вера замешивает тесто: мука есть, яичный порошок, сухое молоко, уксус и питьевая сода. Я пока делаю пюре из брусники, оно должно быть не сладким и холодным. Сейчас поставлю его в речку и пойду к Вере лепить пирожки.

Мы устанавливаем котёл сбоку от костра, подгребаем угли так, чтобы они охватили как можно выше боковую поверхность. Снова закидываем побольше дров, пусть пока готовятся следующие угли. Подсолнечное масло есть. Сахар в ягоды. Все в порядке. Лепим пирожки и опускаем на дно кастрюли. Высокие стенки тоже прогреты, держат горячий воздух, отличная духовка! Достаём первые готовые пирожки, пробуем: ну и вкуснота! Хорошо бы дома такие получались! Выкладываем в миски, закрываем марлей.

Горки пирожков растут. Веруня постаралась с тестом! Нам уже снова нужно мыться, все мокрые от жара костра и долгой работы. Мы заканчиваем, а на столе уже семь мисок с горками пирожков!

Приходит Серёжа, он опять ходил один. Устал, но не может удержаться от изумления. Его обычно сумрачный взгляд озаряется по-детски радостной улыбкой. Я вдруг замечаю, что он симпатичный и привлекательный мужчина. Вера-то это и раньше знала и пыталась всё время меня в этом убедить. Она с ним уже была раньше в экспедициях, и в этой они заметно друг с другом всё больше сближаются. Вернее Серёжа, Веруня, видно, давно добивается его симпатии или больше.

Приходят Гера с Толей. С трудом отгоняем их от стола, посылаем мыться на ручей. Тянем время, чтобы собрались все. Маршруты у всех сегодня не трудные, скоро все должны придти. Разогреваем остатки тушеной медвежатины, сухари (хлеб уже кончился), брусничное пюре с рисом, пирожки и чай. Пир богов! Все, довольные, отваливаются от стола. Серёжа объявляет:

– Завтра полная обработка образцов. Чтобы никаких ″памяток″ не осталось, всё описать, оформить. Послезавтра едем на Буюнду.

Ночью по крыше палатки снова заплясал дождь. Мы с Верой залезаем поглубже в спальные мешки с чувством выполненного долга: ублажили ребят, завтрак готовят нам они.

Льёт сильный, холодный дождь. Нам надо всё грузить и потом долго ехать по дороге в гору. Выезд откладывается.

17-е августа. Дождь ночью утих, ветер. Едем. Выезжаем к Оротукану, на дорогу Магадан – Сусуман в сторону Магадана.

Дорога сначала идёт на восток, потом поворачивает к югу. Выезжаем к посёлку Стрелка (здесь начинается ответвление дороги на Сеймчан), заправляемся бензином, едем дальше. Километров через 30 должно быть ответвление дороги налево, чтобы направиться прямо на восток, к Омсукчану, и затем снова к югу в Пёструю Дресву, уже на берегу залива Шелехова. Мы должны остановиться на реке Буюнде.

Дорога явно не соответствует обозначенной на карте. Кругом болота. Пересекли ручей, этого не должно быть: поворот должен быть перед ручьём. Остановились. Осматриваемся, пытаемся разобраться в приметах нужного нам поворота. Решаем, что проскочили. Возвращаемся, пытаясь разглядеть нужный поворот среди сплошного болота в редколесье. Ага, вон несколько прикрытые водой, явно выложенные человеком палки – бревна, гать. Серёжа с Германом берут длинные палки, идут разведывать дорогу. Уже через минуту они исчезают из виду в сплошных прутиковых зарослях. Ждём, слышим, как они перекликаются, явно на расстоянии друг от друга. Возвращаются. Определились. Осторожно пробираемся по скрытой в воде дороге, где-то ухаем глубже, где-то колеса пробуксовывают по мокрой земле, но едем. Ребята по-очереди идут впереди машины, определяя путь. Так продолжается примерно час. Мы почти в отчаянии, но и назад уже не можем – не развернуться. И вдруг под колёсами – твёрдая земля. Выбрались! Вообще-то, Омсукчан довольно крупный здесь город и дальше дорога ведёт к морю, и она должна быть приличная – дороги здесь построены хорошо и хорошо содержатся. Это последние дожди переполнили болота, и пройденный нами отрезок стал мало похож на дорогу. Но местные шофёры знают эту часть дороги и едут уверенно. Мы-то в первый раз, да и карте не соответствует: может вообще не туда едем?

Мост через Буюнду, проехали немного вперёд, съезжаем с дороги, останавливаемся у реки. Хорошая поляна на изгибе реки. Река, хоть и неширокая, но явно мощная, глубокий поток. Вокруг высокий лес, лиственницы, осины, тополя. Листья уже желтеют, чувствуется приближение осени. Разбиваем лагерь.

После трудной дороги устраиваемся, передыхаем. Мы с Верой снова в отдельной палатке, у нас просторно, спальники у стенок и между ними – наши чемоданчики вместо тумбочек. К нам любят заглянуть "на огонёк", посидеть, поговорить, помолчать. Моросит дождь. Серёжа с Герой определяют маршруты.

Недалеко от съезда, у дороги ребята видели железную бочку. Вдруг, решают делать баню. Поехали на машине за бочкой.

Мы с Верой идём в лес посмотреть какие-нибудь ягоды. Идём в виду дороги. Проезжие машины останавливаются: что за явление, бабы по глухой тайге бредут с ведёрком, как будто около деревни в лесочке? Останавливаются, кричат, предлагают подвезти или ещё чего-нибудь. Один вышел из машины, направляется к нам. Главное не испугаться. Втолковываем ему, что у нас тут отряд геологов, рядом. У них – карабины, и нас – двое. Силы не равны. Переводим на шутку, он кипятит в консервной банке чефир, учит нас, угощает. Рассказывает разные случаи из жизни убегавших заключённых. Известны случаи, когда, поблуждав по каменным сопкам, помирая от голода и холода, возвращались назад в лагерь или погибали. Расстаёмся друзьями.

Набрали брусники, много. Идём, болтаем. Наткнулись на красную смородину. Пересыпали бруснику в мешочки для образцов (у нас ими всегда карманы набиты) и в ведро смородину собираем. Решили, что пора домой, пока не ищут. Вышли на дорогу. Смотрим по километровым столбам. Ого! Километров за пять ушли. Сразу ведро тяжёлое стало. Ну, здесь не беда, авось машина подвёрнется. Подвернулась, доехали.

Ребята вскипятили чай, открыли консервы, ждут нас. Баня уже почти готова. Бруснику высыпали из мешочков в миски и поставили пока под кустики вместе с ведром смородины.

Оказывается, такую баню они в прежних экспедициях делали. Нас с Верой временно переместили в большую шатровую палатку к Герману, образцам и продуктам. Трое ребят – в нашу, и освободилась большая палатка. Выбрали место чуть в стороне от палаток, на самом берегу реки. Вокруг бочки уложили груду камней с пещерой внутри и отверстиями для дыма и тяги. В пещере разожгли костёр и долго его жгли, пока не вскипела вода, и не раскалились камни. Потом накрыли камни с бочкой палаткой, постелили внутрь кедровых и лиственничных веток. Веники из карликовой берёзы наломали, специально на склон за дорогой ходили. На раскалённые камни водой плесканули – лучшая парная баня в мире!

Мы с Веруней – первые, пока не слишком жарко. Пропарились, веничками постегались и . . . Ух! В реку! Вода ледяная, приятная. Потом ещё раз, и ещё раз! Выползаем, поднимаемся, деревья и люди слегка плывут, голова кружится, лечь хочется и лёгкость необыкновенная! Добираемся до спальников. Гера приносит нам чай. Блаженствуем!

Ребята заходят в баню по двое и парятся от души, ещё протапливают, так что время у нас есть. Приходим в рабочую норму, идём готовить ужин. Ребята постепенно подходят есть и, тоже в блаженном состоянии уползают в палатку. Вера тоже ушла. Я – дежурная, дожидаюсь последних. Наконец приходит Толя, он последний, видит, что я клюю носом, отправляет меня спать, а сам идёт мыть посуду.

На следующий день разбрелись по разведочным маршрутам. Я, Толя и Саша остались в лагере. Прошу ребят научить меня стрелять. Они берут ружья, и мы отходим на поляну в стороне от лагеря. Ружья разные. Пробую одним, потом другим в воздух. Потом ребята показывают мне дерево со светлым стволом. Стреляю в цель. Хорошо. Входим в азарт. Ребята показывают мне кедровку. Сидит на ветке, поглядывает на нас сверху вниз. Я поднимаю ружьё. Ба-бах! Кедровка продолжает сидеть на ветке. Но падает! Вместе с веткой, медленно так падает. Или это так кажется, как в замедленной съёмке? Она парализована от изумления. Мы тоже. Наконец, почти от самой земли, она выпускает из лапок прутик, взмывает вверх, и улетает. А мы падаем от смеха: я попала в тоненькую веточку сзади кедровки и срезала её, вот кедровка и падала сидя на ветке! Ну! Кто повторит?

Пошли в далёкий маршрут. Серёжа подвёз нас на машине и поехал в Магадан на связь с Москвой. Ждём, что он привезёт нам письма. Обратно выходим на дорогу в надежде на попутку. Идём пока по дороге. Тарахтит мотор, останавливается сам, едем. Шофёр попался разговорчивый, много интересного рассказывает про эти места, угощает чефиром.

Наутро снова дождь и холодный ветер. Моё горло снова даёт о себе знать. Вера принесла брусники, собирается варить горячий компот. Дождь усилился, варить не хочется. Разложила ягоды по мискам, поставила их под кусты, чтобы не портились. Целый день валяюсь из-за горла, да и остальные что-то не очень шевелятся. Утомились от полевой жизни.

22 августа. Утро. Солнышко. Сегодня я дежурю, ребята расходятся по маршрутам. Вылезаю из палатки и замечаю движение под кустами. Смотрю: бурундучок на миске с брусникой пристроился. Ишь, какой ловкий, и собирать не надо! Я подхожу, он соскочил с миски, но убегать не собирается. Сидит, ждёт. Я наклоняюсь к миске, зачёрпываю пригоршню, открываю ладонь. Он подскакивает чуть-чуть. Я не шевелюсь. Он ещё. Ещё. Хвать ягодку, отскочил, смотрит. Ягодку в ротик и снова вперёд, к моей ладошке. Пошла, взяла фотоаппарат со слайдовой плёнкой (у меня их два, один для слайдов, другой – для обычной, чёрно-белой негативной). Он ждёт, перепрыгивает из миски на землю и обратно, позирует. Так и остался у нас, и в палатки заходит.

Ребята вернулись и рады гостю. Саша берёт маленький мешочек для образцов, насыпает туда ягод и кладёт на землю. Бурундучок подскакивает, подскакивает, вот он уже вплотную около мешочка, раздумывает, заныривает в мешочек и, мигом, назад. Ничего не случилось. Он уже смелее заныривает в мешочек так, что только кончик хвостика виден. Там и ест ягоды, не спешит. Мы наблюдаем и радуемся. А Саша говорит, что уже давно видел, как они доверчиво залезают в мешочки, сначала увидел случайно, а потом попробовал подстроить. Вот и сейчас нам показал. Так трогательно наблюдать такую доверчивость маленьких зверушек к человеку. Мы не стали убирать миски с ягодой: пусть лакомится. И он основательно полакомился, раздулся вдвое.

24 августа. Серёжи ещё нет. Идём в маршрут. Потом снова идёт дождь. Саша, Коля и я идём на охоту. Супы из концентратов и сухари уже совсем не вдохновляют. Герман остался работать с образцами, и я взяла его ружьё. Никого нет. Зато кедровник с шишками. Солнышко! Набиваем карманы шишками и по склону поднимаемся на хребтик, погреться на солнышке. Ребята идут, меня задерживают ягоды. Они уже там, мне до них метров 200. Вдруг: Пах! Пах – Пах! Ого, это не куропатка, так много выстрелов, да из карабина. Стою, жду, чтобы не помешать – ведь ребята знают, где я, и в мою сторону стрелять не будут, а зверь может и в мою сторону побежать. Перезаряжаю дробь на картечь (самое крупное, что у меня под рукой). Пах! Пах! Жду, смотрю. По хребтику выплывают два оленя. Поворачивают на 90 градусов и скрываются за перевалом. На фоне неба чёткой лирой проплывают и скрываются за перевалом могучие рога. Горе–охотники! Бегу к ним. Телёнок лежит. Патроны кончились (пошли на охоту и взяли всего 5!). Сашка хватает моё ружьё с картечью, у Коли один жакан. Бегут преследовать: один олень ранен. Брожу по хребту в поисках следа. Саша возвращается. Ищем вместе. Видим кровь на траве. Приходит Коля. Он видел, как и куда они скрылись, но это далеко. Идти бесполезно. Дотемна не успеть, и этот телёнок пропадёт, испортится.

Я устремляюсь к лагерю за машиной в надежде, что она уже пришла. Ребята пытаются камнем взрезать горло – ножа тоже не взяли. За 45 минут добираюсь до дороги. Как назло, ни одной машины! 61-й километр. Мы на 54,5. Ну что ж, турист, вперёд! Засекаю время. Снимаю свитер и куртку. Пристраиваю их, два фотоаппарата, ружьё так, чтобы не болтались при ходьбе, топаю сапогами по дороге. 10 минут – километр – хорошо, 12 минут – километр – плохо. В сапогах плохо. Пытаюсь ускорить. 11 минут – километр – лучше. На 57-м километре нагоняет лесовоз. Сажусь. Веселее.

Эй! Есть кто в лагере? Машина стоит, Гера, Серёжа, ещё кто-то. Я коротко и возбуждённо сообщаю. Ошеломлены. Герман просыпает все 24 цветных карандаша, которые приготовил для работы. Едем. По дороге снова рассказываю, уже подробнее. Доехали.

Ребята спустились с телёнком в низинку к ручью. Герман свежует, как заправский мясник, глубоко изучивший теорию. Общими усилиями содрали шкуру, затащили в ручей. Надрезаем брюхо – где противогаз! Брр! Прямо в ручье разделываем дальше. Кишки зарываем, сердце, печень, почки, лёгкие запихиваем назад, тащим к машине.

Едем, довольные, в предвкушении пира. В лагере часть мяса складываем в мешок и опускаем в реку, часть готовим к ужину. Холодно. Взываю о помощи. Конечно, отзывается Вера, только пришедшая из маршрута, а потом Толя возвращается из маршрута и присоединяется к нам. Есть отзываются все. Уже давно ходят вокруг костра, смотрят заблестевшими вдруг глазами на неготовое ещё мясо и торопят. Пытаются подавать советы. Интересно, что они будут говорить, если зубы сломают?

Герман достает "White Horse" – виски, наконец, привезенное из Магадана с вещами (таки, не заметили в аэропорту, а он молчал, берег сюрприз!), письмами и . . . Исааком! (Это его я проигнорировала впопыхах!) Достаю заготовленные стаканчики от рисовых супов и салфетки (!!!), неизвестно почему захваченные из дома. Ребята пристраивают вдоль стола свечи с помощью ракетных гильз и шофёрского инструмента. Пир! Все сытые и, вдруг, разомлевшие. Песни идут только грустные, в 2 – 3 голоса. Да, после медвежатины было по-другому. Заскучали уже все по дому.

Утром ребята поехали искать оленя: ранен был, далеко уйти не должен, жалко, если пропадёт. Я осталась в лагере – там ведь только физическая сила нужна, да и после пиршества порядок навести надо.

Только тут представляется возможность прочитать письма. От мамы и Серёжи Житомирского. Мама пишет, что дома всё по-старому, только очень скучает. Папа без изменений, только на дверь смотрит долго, когда мама приходит, наверное, меня ждёт. Как же нужен добрый волшебник, который взял бы меня в ладони и перенёс за тридевять земель! Серёжа сообщает, что 2-го октября состоится экзамен по спецпредмету: автоматизация производственных процессов. Приходила меня разыскивать секретарь аспирантуры, чтобы уговорить поступать. Заявление он от моего имени подаст, а я уже потом буду решать. Как далеко всё это, однако, это моя реальность. А здесь – другая реальность. Итак, посуду ребята помыли, но с порядком – слабовато. Исаак тоже остался. Он гость с инспекцией. Убралась, приготовила обед, ждём. Смеркается.

Возвращаются ребята. Притащили оленя. Рога! Жуть, сколько мяса! Наверное, теперь до конца экспедиции хватит. Запихнули куски мяса в две больших геологических сумы и закрепили в реке. Рога, конечно, к Герману в палатку, самую просторную.

26-е августа. Идём в маршрут. Ветер. Проклятый ветер!!! Сносит. Такие ветры только по кино знали, а вот теперь… Самое большое усилие – устоять. Отлично сходили. Курумник, курумник, курумник! Ветер и берёзовый стланник, его-то и зовут – курумник. Что может быть лучше! Брр!

28-е августа. Второй день льёт дождь. Серёжа по дороге в Магадан на каком-то брошенном руднике прихватил несколько железных печурок-буржуек. Поставили одну в нашей палатке. Хорошо, сухо. Вылезать не хочется. Второй день тружусь над журналом для образцов. Хорошо, что приехал Исаак, как-то повеселее стало. Он лёгкий в общении, с хорошим чувством юмора, и не подгоняет скорее работать, а работа веселее спорится. Мы с ним подружились сразу, подшучиваем и подкалываем друг друга.

Вода в реке поднялась. Снесло одну суму с мясом. Жалко. Дань духу тайги.

30-е августа у Толи день рождения. У Геры – 5-го. Решили отмечать вместе: где-то будем 5-го? А сейчас стоим на месте, мясо есть, печурки греют. Надо пользоваться моментом. Нет муки. Поехали в посёлок ″109-й километр″.

Приехали. А в магазине – ревизия, магазин закрыт. Пошла в столовую, улыбнулась шеф-повару. Помогло. Отдал всю свою канадскую муку, 4.5 кг. И капусту, зелёный лук, укроп, петрушку! Им ревизионная оказия привезла, и он, на радостях от моей улыбки, поделился. Серёжа, тем временем, раздобыл где-то браги. Приехали назад. Все обрадовались браге, похлебали из бидона и сидят, тихо и блаженно улыбаются. Чёрт бы их побрал! Идите-ка мне помогать, без ужина, да ещё и праздничного, останетесь! Берусь за пирожки. Чёрт бы побрал, эту канадскую муку! Совсем не клеится. По полчаса леплю пирожок, и, в результате, в котле он расклеивается, и варенье (запасённое на Печальном) вытекает в масло. Так что, будем есть новое блюдо: жареное варенье из голубики. Зато получился отличный салат: капуста с зелёным луком, петрушкой, подсолнечным маслом и соком брусники.

Из Магадана же Серёжа привез подарки, что нашёл: Толе – справочник по автоматике и книжку о Колыме, Герману – механическую бритву "Турист". Мимоходом между готовкой сочиняем надписи к подаркам. Толе: "Учись у других мыслить, не теряя собственной мысли" и к ней – какой-то высокопарный стих о Колыме. Гере: "Шуми бритвой, Шумов, и не устраивай шумов" (Шумов – это его фамилия, а разносы он устраивает часто).

Стол опять устроили со свечами. Как-то стало тепло и весело. Серёжа на гитаре, оказывается, хорошо играет. Расслабился, и такой весёлый, добрый. Это из-за Исаака: то на Серёже вся ответственность, а он в первый раз начальником, а теперь здесь старший есть. С Германом он, как будто, всё время боялся совершить какой-нибудь промах.

Поём, стараемся под гитару нечто вроде мумбы-юмбы плясать. Гуляли дружно до 3-х утра, потом кое-кто ушёл. Остались мы с Толей, Саша, Исаак, Вера. Сидим поём, уже тихие, лирические песни. 7 часов утра! Ого! Мне ведь сегодня дежурить! Вера, пока мы поём, моет посуду, даёт мне роздышку. Зарядил дождь, хотя тепло. Маршрутов не будет, как кстати!

В 8 мы с Верой идём спать, остальные уже спят. Только стали засыпать – Вера как закричит! К ней в спальник мышь забежала. Вера из спальника выскочила, а мышь не хочет. Забилась в уголок и не шевелится. Мы стоим на моём спальнике. Наконец заглядывают Коля и Витя. Мы объясняем. Невозмутимый Коля с загадочной полуулыбкой мадонны сгребает спальник в охапку, выносит из палатки и, выворачивая наизнанку, одновременно вытряхивает. А вот и она. Замерла, глаза-бусинки бегают, выясняют обстановку, потом шмыг в траву. Упали спать. Вдруг меня кто-то тихонько за ноги постукивает. Открываю глаза – Толя:

– Ты же дежурная, уже 10-15!

– Толечка! Дождь сильный! Маршрутов не будет! Дай поспать чуточку!

В 11 я встаю. Снова пироги, тесто осталось, не пропадать же добру. А потом, после этого веселья – чистить все кастрюли, вёдра, тазы, ножи и крышки!!! Посуду обычно моют ребята, а крышки они к посуде не относят. Да и вода холодная. Так что на них вековая грязь. Давно бы надо вычистить, да руки всё не доходили.

Решили снова делать баню, по инициативе Исаака. Нас с Верой опять переместили к Герману, образцам и продуктам.

Уже 1 час ночи, 2-е сентября. И сегодня – маршруты.

Подъём в 7-00. Маршрут тяжёлый, идём 4-е человека, наша первая группа. Солнышко, тепло. Куртку не беру, чтобы было полегче. Идём в гору, отстаю. Уговариваю себя: только не спеши, не догоняй, сохраняй ритм. Вдруг поднимается ветер, и мгновенно налетает волной холод. Растительности – никакой, камень. Залезли в какую-то канаву, перекусили. Идём дальше. Холод накатывается, как перекати-поле. Видим остатки каких-то двух домиков. Бежим к ним. В одном – пол выложен большим железным листом. Собираем обломки деревяшек вокруг. Разожгли в нём костер. Дым ест глаза, вихрем гуляя в полуразрушенном строении. Зато нет ветра и почти тепло. Вскипятили чай, доели. Ребята пошли собирать камни, я осталась "хранительницей огня", чтобы можно было забежать погреться. Через 20 минут начался дождь, через 30 – сильнее, через 40 – снег, через 45 минут прибежали полуживые ребята. Сохнут, греются. Ветер швыряет охапки снега, ледяной крупы. Добровольцы выскакивают в поисках деревяшек.

Начинаем оглядываться: что же это за строение странное? Почему пол представляет собой огромный железный лист с наклоном? Что это за крючья в стенах, жёлоб по краю наклонной плиты? Во второй комнате, в углу свален какой-то хлам. Ворошим в поисках дерева. Находим железные клещи, прутья. Боже! Мы вспоминаем картины из кинофильмов о войне, сцены фашистских пыток! Нет! Это же бывший рудник, почему нет ни одного дома, только эти два? Осматриваем внимательно уже с направленными мыслями, и находим только новые подтверждения нашей догадке. Несмотря на ледяную крупу и жуткий ветер, выскакиваем на улицу. Никакая сила не заставит нас туда вернуться!

Находим вблизи выщербленный склон горы и забиваемся туда, тесно прижавшись, чтобы уместиться за ничтожный выступ, заслоняющий от ветра. На мне майка и тонкая шерстяная рубашка, ребята в майках и ковбойках, только у Геры – штормовка и тёплый шарф на шее. Я уже приготовилась отказаться от его благодеяния в виде шарфа, но благодеяния не последовало. Ребята изумлённо смотрят на Германа и в недоумении отводят взгляды. Особенно Толя, у него чувство взаимовыручки развито по максимуму. Он открывает рот, но я вовремя успеваю его остановить вопросом:

– Почему же эти два строения остались? Никто не решился притронуться к человеческому (вернее, нечеловеческому) страданию? Или в память и назидание потомкам?

Соображаем, что лагеря здесь появились задолго до войны и фашистского опыта. А может это они у нас перенимали опыт? Страшные мысли: ведь это наш дом, наша страна.

Наконец, снег прекращается, остаётся дождь. Мы совсем закоченели, но надо, всё-таки, собирать образцы, второй раз сюда идти – немыслимо, да и дело к осени, погода не улучшит свои проявления.

Разделились на две группы. Мы с Германом обшариваем соседний склон и распадок. Здесь большая площадь россыпи касситеритов, и нам много работы. Коля и Толя идут в распадок за строениями (слово "дом" здесь невозможно больше произнести). Что там – не знаем, им придётся определяться самим.

Мы постепенно продвигаемся к краю бывшего рудника, работа закончена. Ждём ребят, вжавшись в какое-то заглубление между камнями. Тут Гера снимает шарф и укутывает мою шею. Я сопротивляюсь, я уже обижена, и мне не нужны благодеяния.

– Я не мог видеть, как тебе холодно, ужасно хотел прижать тебя к себе, согреть. Если бы я только дотронулся до тебя… Я бы не удержался.

Господи! Как школьник! Молчу. Я не совсем понимаю, почему надо бояться сделать добро. Особенно в такой ситуации. Думать о том, чтобы кто-нибудь что-нибудь не подумал. Чушь какая-то.

Опять острая ледяная крупа. Ребят не видно, им идти через перевал в этой ледяной пурге. Наконец-то показались на склоне. Подходят, улыбаются радостно и хитро, глядя на мою укутанную шею. Вылезаем из укрытия и направляемся к дому. Колет в лицо льдинками, но всё же к дому идти веселее. Спустились в долину – ветер поменьше, дождь безо льда. Мокрые насквозь. Вот и дорога. Иду впереди. Ноги – автомат, хлюп-хлюп, мысли далеко. Ловлю себя на том, что не хочу никуда идти, хочу лечь и спать, хоть в луже. Усилие: ноги – автомат, хлюп-хлюп. Всё равно хочу спать! Выходим к посёлку на трассе. И . . . наша машина ждёт. Какие молодцы! Скорее в лагерь. В сухое. В тепло печурки.

Поели. Сижу в палатке, потрескивают дрова, дрожит пламя свечи, дождь стучит по палатке, он уже не страшен, только лёгкий ритм убаюкивающей мелодии. Вера подкладывает дрова, что-то напевает, уговаривает спать, не дожидаясь её. Мне завтра надо рано ехать за продуктами в посёлок, километрах в 80 по дороге. Блаженное тепло обволакивает меня сладким сном.

К утру дождь утихает, хотя не проходит совсем, моросит. Все занимаются своими делами. Я с шофёром еду в посёлок. Кто-то идёт в недалёкий маршрут, кого-то мы подвозим вперёд по дороге. В посёлке купили хлеба, конской тушёнки, фасоль в банках, крупу, муку. Вернулись. Сварила ужин из конской тушёнки, она оказалась вкусной. Сижу у костра, жду ребят. Исаак оставался в лагере.

Подсаживается ко мне.

– Веточка! (это он так же, как Вера стал меня так звать) Ты, знаешь, я должен тебе кое-что рассказать.

Мой взгляд заменяет вопрос.

– Ты не женщина Германа. Ты не спишь с ним в одной палатке и вообще работаешь со всеми. Никаких поблажек.

– А почему я должна ею быть? И с чего, вдруг, ты со мной об этом говоришь?

– Я думал о тебе так и должен за это извиниться, хотя ты об этом не знала. Понимаешь, Герман должен был ехать начальником партии. Но тут в наше подразделение перевели Серёжу, и его указали, как желательного начальника. Наш главный мог бы побороться за Германа, но ему это могло дорого обойтись. А тут приходится обидеть Германа, который совсем этого не заслужил, мало того, он предложил этот метод обследования здесь использовать. Тогда мы с главным позвали Германа и попросили пойти нам навстречу. Герман согласился и предложил своих знакомых в качестве рабочих. Ну на тебе, конечно, споткнулись, женщины у нас только геологи ездят, а рабочим . . . Ну в общем, отдел кадров сказал – нет. Тут Герман взвился: "Меня тут что, за младшего дворника держат? Или я и она, или я никуда не поеду. И вообще уйду из института!" Такие выступления, конечно, не приветствуются, но ведь мы чувствуем, что обидели его. Тогда главный и говорит: "Ну, если Герман не может без женщины ехать, так и быть, пусть берёт её." Вот так всё и решилось.

– Ничего себе – вывод! Теперь мне понятно, почему ты так на меня смотрел при нашем первом знакомстве! (и почему Герман боится хоть что-нибудь проявить, даже простую человеческую доброту, подумала я про себя). И вообще понятно, какому стечению обстоятельств мы обязаны этой поездкой. Хотя мне не кажется, что кто-то об этом жалеет.

– Да что ты! Такой группы у нас никогда и не было. У вас ни склок, ни скандалов, ни претензий. И уж не драк, что при долгих полевых работах часто бывает. Я у вас тут отогреваюсь, какая-то тёплая обстановка, и разговоры у костра, и песни, и мата нет. Ты не обижаешься на меня? Мне это важно.

Я только улыбнулась, а он радостно засмеялся, побежал искать мне нечто мало-мальски похожее на цветок, принёс веточку с красными листьями.

Начали собираться ребята. Пора ужинать и спать. Работа здесь окончена. Завтра весь день приводим в порядок все записи, пакуем образцы. Послезавтра – новый переезд. В Омсукчан. Как и думали, 5-го сентября, день рождения Германа, проведём в дороге.

Утром собираемся, грузим на машину всё, включая печурки. Выезжаем на дорогу, едем в сторону океана. Примерно 180 километров по дороге. Дорога поднимается выше и выше.

Омсукчанский хребет. Места вокруг явно суровеют. Лиственничные леса редеют, огромные площади горелого леса. Тёмно-зелёные пятна кедровника сменяются зелёно-коричневой массой берёзового стланика. Вскоре пейзаж очищается от излишеств. Вокруг только коричнево-серый, переходящий в синеву камень. И сопки, сопки, сопки:

. . . "Аллах на шайтана был шибко зол . . ."

Чуть в стороне от дороги одинокий обелиск, почти сливается с окружающими камнями. На обелиске дата – 14 июля, это тот самый геолог, о котором говорил Герман. Да, здесь попасть летом в снегопад – даже костёр не из чего разжечь, ни одной палки.

Машина пыхтит, ползёт с натугой. Когда же кончится этот бесконечный тягун. Мы клюем носом, воздух сильно разрежен и вокруг утомительное серое однообразие. А как там шофёр? Его пытается разговорить Серёжа. Наконец, мы на перевале, машина останавливается. Выходим передохнуть. Мы с Верой идём налево от машины, ребята – направо. Дальше дорога чуть спускается и долго идёт по хребтику сросшихся сопок. Наконец – Омсукчан. В городе почти не задерживаемся. Отъезжаем к северу, на берег ручья, рядом с бывшим рудником Хатарен у ручья с тем же названием. Отсюда около 100 км до океана.

Очень симпатичная поляна в кедровом перелеске на мысу, образуемом ручьём. Ручей довольно широкий, неглубокий, вода переливается на камешках и перекатах. Такой уютный уголок для пикника, на первый взгляд. А на второй – осень уже завладела лесом, а это значит, нам придётся круто.

Мы с Верой снова в нашей палатке с печуркой.

6 августа. День, как обычно, начинается с разведывательного обзора. У нас сейчас уже 4-е геолога, включая Исаака. Поэтому даже техники остаются в лагере. Ребята заготавливают дрова, мы с Верой идём на ручей помыться – постираться. Геологи уходят из цивилизации надолго и приучились обеспечивать себя элементами, приближающимися к местному комфорту. Стол, баня, печурки – тому пример. А здесь ребята кипятят в ведре воду и подносят к ручью: вода в ручье холодная, да и погода нежаркая, так что в тазике разводим тёплую воду, а в ручей прыгаем ополоснуться.

Выяснилось, что работы здесь меньше, чем рассчитывали. Так что сегодня идём в маршруты, а завтра несколько человек поедут на машине к океану. Там посёлок, и тоже намеченная точка для обследования. Геологи проведут обзорную разведку, а другие посмотрят в посёлке продукты, где должна быть красная икра.

С икрой всё определилось очень быстро и здорово. Купили очень недорого несколько литровых банок со слабосолёной, нежнейшей икрой – быстрый засол, не для хранения. Купили немного хлеба, масла сливочного (!), картофеля, капусты. Целое состояние, продуктовое, конечно. Ждём Германа и Исаака. Приходят. Работы здесь мало. Поехали в лагерь. Опять дождь со снегом. Хорошо поели, полакомились красной икрой (ели, действительно, ложками, хлеба мало).

Устроили совет. Исаак 15-го должен возвращаться. Решаем, что часть из нас тоже должна уехать. Работы очень мало. Денег – тоже, продукты совсем на исходе. Маленькая печурка не может обеспечить тепло в большой шатровой палатке с одиноким Германом, его надо переселить вместе с кем-нибудь в обычную палатку, а палатки – сдвоить, т.е. одной палаткой накрыть другую, чтобы лучше держалось тепло. К тому же, можно захватить уже собранные образцы. Исаак постарается организовать в Магадане помол и дозировку каждой пробы, чтобы уменьшить объём и вес перевозимого самолётом груза. Тогда к окончанию работ уже что-то будет сделано. Остающиеся быстро закончат полевые работы и потом некоторое время пробудут в Магадане, будут обрабатывать образцы.

Решили, уезжаю я (как раз, и с аспирантурой разберусь), Толя (Вите важнее ещё деньги заработать, он останется), и Саша (они с Колей жребий кинули). Остается 5 человек. Вера тоже могла уехать, но у неё свои планы на Серёжу образовались, и она решила не отходить от него далеко. После такого решения стало всем грустно: всё-таки мы очень сблизились, и уж несколько пудов соли, точно, съели. Поели икры (вместо соли), погрели воду, помылись уже в темноте и залезли в тёплые палатки. Так нам грустно с Верой стало. Мы две женщины, со своими проблемами и заботами поддерживали друг друга.

– Веточка, мне будет нехватать тебя. Хорошо, что ты была здесь. Легче переносить все тяготы, когда есть рядом свой человек, женщина. А сначала Серёжа был недоволен, злился и на причуды Германа, и на потакание им начальства. Но потом всё поменялось. Как хорошо, что тебя взяли. И, вообще, вас. У нас не было такого поля. Ну, давай спать, ещё несколько дней у нас есть.

– Я, конечно понимаю, что сунулась в авантюру. Но я ничуть не жалею. Я рада, что побывала здесь и с вами. Да, пора спать. Спокойной ночи.

И мы, одновременно вспомнив о мышке, рассмеялись: наши мысли стали общими. Я закуталась в спальный мешок, прижала руки к груди – не жарко. Но что это? Под ладошкой я почувствовала твёрдый шарик. Как фасолинка. Это на груди. Хорошие дела! Ну, да не здесь же разбираться. Потом.

Всё как обычно, только очень быстро бежала осень. Лиственницы пожелтели. Снегопады всё учащались, ветер с дождём вообще прочно поселились. В лагере стали оставаться по 2 – 3 человека, чтобы получше обеспечить тепло и помощь возвращающимся: протапливать все печурки, заготавливать и просушивать дрова для костра, поддерживать костёр, чтобы с едой задержек не было, и вода горячая всегда была.

13-го рано утром мы выезжаем в Магадан. Переночевали в гостинице, она явно опустела, сезон гостей здесь закончился. Исаак оформил нам билеты, отметил командировки.

Рано утром 15-го сентября снова садимся в самолёт.

В самолёте складываются строки прощания с Колымой:

Гитары переборы,

Моторов гуд,

Дороги, дороги,

Дороги зовут.

Московские туристы,

Куда вас занесло?

Километры – тысячи,

Чужое ремесло.

Накрапывает дождик –

Словом – Магадан.

Дороги, бездорожья –

Словом – Колыма.

Гроздья голубики

Пурга заметает.

Молодою лиственницей

Вышки зарастают.

Кости человечьи,

Оскал зубов . . .

Забытые навечно

Встают из гробов

Московские туристы,

Смотрите в черепа:

Пустые глазницы –

Чужая судьба.

Вершины редколесные

Убегают в сон . . .

Жизнь продолжается –

Таков закон.

Эпизодом – лето,

Вечностью – зима,

Солнце светит редко,

Словом – КОЛЫМА

Снова под нами уже вся заснеженная Якутия, Новосибирск, Москва. Дома.

Колымская эпопея закончена. Кроме собственной памяти, у меня дневник, 3-и фотоплёнки цветных слайдов, 2-е чёрно-белые, обычные, и несколько камней.

С аэродрома звоню маме. Мама ахает от неожиданности и собирается ехать ко мне, купить что-нибудь вкусненькое поесть. Еду домой. Скорее в ванну, в чистую кухню, уютное кресло, к любимым книгам, в чистую постель.

Приехала мама, соскучилась, всматривается: такая же? Уставшая? Посвежевшая, повзрослевшая? Сегодня – да. А завтра? Послезавтра, в субботу, к папе, в больницу, снова наваливается боль и горе.

19-е сентября, понедельник. Выхожу на работу, Толя тоже. Все сбегаются смотреть на нас, как на дикарей. Серёжа между всеми глазеющими поясняет мне ситуацию с аспирантурой, куда я вроде бы не собиралась. Он от моего имени подал заявление, поскольку срок был до 15 сентября, мне надо срочно поставить свою подпись, они так согласились. Мы просим всех подождать, пока будут готовы слайды, и я бегу в аспирантуру выяснить ситуацию.

Экзамены по диалектическому материализму я сдавала несколько лет назад, за компанию с сотрудниками, на всякий случай. Занятия по английскому языку у нас в институте были организованы в конце предыдущего года для внедрения нового метода "изучение во сне". Поскольку я уже стала основательно подзабывать язык, мне стало жаль терять прежде хорошую подготовку. Я пошла на эти курсы, благо, что они проходили в рабочее время, с утра, по 7 – 8 человек в группе.

Несколько раз в неделю – сон в специально оборудованных комнатах с нашёптыванием английских слов и выражений при засыпании и просыпании. Как всегда всё делалось в советской интерпретации иностранного метода: кровати стояли впритык друг к другу, была зима и те, кто утыкался головой в подоконник, не позволяли открывать окно, духота была страшная. Магнитофон советского производства и запредельного года выпуска хрипел, срывался с шёпота на крик, трещал, как рушащийся дом, или умолкал вовсе. В общем, с методом всё было ясно, но, главное, это занятия с преподавателем в небольшой группе. Ну и, потом, в начале марта – экзамен. Принимать его пригласили ведущих преподавателей ВУЗ-ов, и среди них оказался мой Станкиновский преподаватель, заведующий кафедрой. "Откуда Вы так хорошо знаете язык, у кого занимались?" – спросил он. Что же я могла сказать, кроме как: "У Вас". Хотя на самом деле, заслуга была моей школьной учительницы, Елены Захаровны Вольфкович. Но об этом в другом месте рассказа. После такой наглой лести он, конечно, расплылся от удовольствия, хотя отличная оценка уже была проставлена.

Я прихожу к секретарю аспирантуры. Она обрадовалась и говорит, что они только и мечтают, чтобы я соизволила, и характеристики у руководства отдела уже получены, и экзамен по довольно специфичному тогда предмету: автоматизация производственных процессов, состоится 4-го октября. Да, я, наконец, задумалась. А почему бы нет? Дневным аспирантам платят стипендию. Тема диссертации выбирается по теме моей же работы в институте и, как правило, я здесь же оформляюсь работать "на полставки", чтобы по нормам бюрократии с меня формально могли бы спрашивать работу, а мои подписи на служебных документах были действительны. Стипендия – 100 рублей, полставки младшего научного сотрудника – 49 рублей, и с этих выплат налог не берётся, т.е. чистые 149 рублей. Моя нынешняя зарплата старшего инженера – 135 рублей, минус 14 процентов налогов, вместе с профсоюзными.

Пошла к своему любимому завлабу и старшему другу, Купцову Александру Лавровичу. Мы в это время занимались проектированием, точнее уже сборкой, автоматической линии с программным управлением. Мы разрабатывали техпроцесс, задания на станки, реализующие этот техпроцесс, систему управления линией ("линия" – это старое, привычное тогда название, на самом деле речь шла об участке станков), включая подготовку программ для станков с ЧПУ, и систему транспортировки и загрузки-выгрузки деталей. Александр Лаврович мне и говорит:

– С финансированием – проблемы, его прекращают. Нам бы только успеть собрать и, хотя бы кое-какие испытания провести, чтобы работа задаром не пропала. Так что самое время тебе в аспирантуру идти, ну покрутишься на линии в своё аспирантское время немного. Да, кстати, Одесса (завод фрезерных станков) сделала станок и его надо принимать до конца 3-его квартала. Это значит, вам с Толей надо на днях туда ехать, ты по механике, он по электрике.

Надо сказать, что ручеёк финансирования уже давно иссякал, и нас уже перевели на другую работу, а эта была как бы "хобби". Но за станок деньги были заплачены, и его надо принимать, иначе у завода будет невыполнение плана. Значит, неделя перед экзаменами будет командировкой. Да уж! Не считая того, что за три месяца я, мягко говоря, несколько отвлеклась от технических и технологических проблем, надо сходу войти в технические требования и чужую конструкцию станка. Да ещё между делом подготовиться к экзамену на степень "кандидат наук" (мы сдавали сразу кандидатские экзамены, которые засчитывались и как вступительные: как бы ни было трудно, лучше один экзамен, чем два). Ну что ж, взяла чертежи станка, присланные заводом, программу спецпредмета и несколько книг к ней.

22-го сентября мне исполнилось 29 лет. Отметили вдвоём с мамой. Захотелось побыть вдвоём, в моей кочевой в этом году жизни нам это редко удавалось. Магадан – Омсукчан, Одесса – Измаил. Почти крайние точки страны. Летаю из края в край. Моя мама! Сколько же ты переживала, не зная почти, где и как твоя дочь и зная, где и как безнадёжно угасает твой муж! Как же трудно тебе вот так отпускать меня в неизвестность, и никогда не препятствовать моим странствиям! Я присаживаюсь рядышком, прижимаюсь к её плечу. Нам не нужны слова, мы все понимаем друг о друге, и мы всегда рядом, даже если далеко. И сейчас нам никто не нужен, мы хотим вот так, почти молча, поговорить друг с другом.

Толя взял билеты на самолёт Москва – Одесса на 25-е сентября и обратные только на 2-е, воскресенье, на вечер, других не было.

Предвечерняя Одесса встретила нас мягким, обволакивающе ласковым теплом. Надо искать ночлег. В гостинице возмутились нашей наглостью: хотим в гостиницу! В растерянности мы вышли на улицу, никаких знакомых и родных в этом городе у нас нет. Завод не работает. Тут подходит шустрая бабуля:

– Вам переночевать? Могу устроить у меня. Чистенько, хорошо и недорого. Пойдёмте.

Пошли. Деревянная развалюха. Живёт бабуля с семьёй. Выясняется, что кроватей у неё нет, спать она нам постелет на полу в кухне. Утром сын встаёт на работу, так что в 6 утра – подъём. Хитро посмотрев, она добавила, что документов она с нас не спрашивает. Она имеет в виду документ о праве нашего совместного проживания, т.е. свидетельство о браке. Да, хорошо, что мы с Толей закалены "совместным проживанием" на Колыме! Ну а после того, как пережила "женщину Германа", я уже не реагирую на подобные взгляды. Выхода у нас нет: на дворе темнота, хоть глаз выколи, куда нам идти? Бабуля стелет на полу нечто вроде большой подстилки. Хорошо хоть даёт две подушки и сомнительной чистоты два одеяла (она попыталась сначала отделаться одним, но нашему терпению, несмотря ни на что, приходил конец!). Ещё не опомнившиеся от других дорог, мы сваливаемся на пол, проваливаемся в сон. Очень быстро, однако, я просыпаюсь от ощущения укуса. Смахиваю с себя какое-то насекомое (темно, и Толю боюсь разбудить), но не тут то было: за первым укусом следуют другие. Погрузившись в борьбу, замечаю, что Толя занят тем же. Обмениваемся впечатлениями, пытаемся спать в борьбе. Глубокая ночь. Зажигаем свет. Что это? Кажется клопы (мы с ними раньше, конечно дела не имели, но где-то видели). Вскакиваем, нет, невозможно! Гасим свет, выскакиваем во двор и садимся на завалинку. Так и сидим до рассвета. С рассветом бежим из "приюта", заплатив, тем не менее, деньги за ночлег – наша "нежность" – наши проблемы!

Идём на море. Пляжи – пустые. Чудо! Бросаемся в воду. Она прохладная, но для нас ли? Белый песок и прозрачное, голубое, тихое, как вода в тарелке, море! Об этом можно было только мечтать! Тёплое утреннее солнце пригревает нас и сырой песок. Над ним повисает едва заметная дымка испаряющейся влаги. Нежность! Все тяготы бытия забыты! Теперь бы где-нибудь перекусить и можно идти на завод.

На заводе нас провели к И. И. Княжицкому, главному конструктору. Нас предупредили, что человек он суровый, и контакт с ним наладить непросто.

У нас, однако, сложностей не возникло, мы быстро нашли общий язык и даже перешли на любимый мной язык взаимных лёгких подкалываний, лёгкий одесский юмор. Он сразу выразил удивление по поводу нашей бессонницы (мы пришли к началу работы завода), сказал, что делал бы он в наши годы, попав в благословенную Одессу. На это мы в красках представили ему нашу прошедшую ночь. Он сильно растрогался и тут же приказал связаться с гостиницей. При этом, велел передать гостиничной службе, что от нас зависит финансирование завода, и если оно пострадает, то и им придётся плохо.

Мы пошли в цех, слегка ознакомились со станком. Больше чем "слегка", нам не удалось. Княжицкий мягко нас выпроводил, сказав, что они сами знают, где у них ещё недоделки, так что, наше место пока на пляже. В конце недели они нам всё покажут. Нам ничего не оставалось, как последовать его совету.

Мне такой расклад был на-руку, я могла заняться подготовкой к экзамену (на пляже). Но мы решили всё же заглянуть на завод завтра в середине дня и заглядывать каждый день. Прежде всего нужно было утвердившись в гостинице (пока был рабочий день, и мы могли воззвать к "покровителю" Княжицкому).

В гостинице меня устроили в комнате на 20 человек, хорошо только, что кровать моя оказалась в углу, за столбом, подпиравшим потолок. Толю поместили в 4-х местный номер, но зато предупредили, что только на два дня. Переодевшись, я взяла в сумку пару нужных книг, второй купальник и вышла на улицу.

Гостиница "Спартак" в центре города на Дерибасовской. Мы пошли в кружевной тени деревьев, зашли в знаменитую кондитерскую, наслаждаемся сладостью, теплом и жизнью.

Вечереет. Идём по приморскому бульвару, в порт.

На Морвокзале я узнаю про т/эх "Абхазия". Он только сегодня ушёл. Эх, обидно! Весь год получаю открытки от своего названного (в полном смысле этого слова, но это было раньше, и другой рассказ) брата. Все открытки примерно одинаковы: "Светик! Дорогая сестричка! Поздравляю . . . Приезжай, хоть на несколько дней, соскучился, целую крепко, Володя." Ну вот, приехала. Корабль ушёл и до нашего отъезда не вернётся. Обидно! Правда, поездка была неожиданной, и срок её менять было нельзя: конец квартала, закрытие темы. Ничего не поделать.

Идём дальше.

Одесский маяк! Как красиво на полукруглой косе выбегает он в море, раскрывая объятия приветливого города! Впервые я увидела его в лучах закатного солнца. Я навсегда влюбилась в этот вид, узнаю его на любой фотографии сразу, по непонятным признакам.

И сейчас, тихий, тёплый вечер, солнце почти село, редкие облака у горизонта раскрывают прощальный веер золотых лучей. Лёгкий ветерок чёрным шёлком скользит по щеке. Огни портовых кранов зависли над тёмной водой разноцветным волшебством. Лёгкие, шелестящие платья женщин и звонкий, завораживающий смех создают многоголосую, удивительную мелодию. Колдовская ночь! Даже мы с Толей чувствуем себя немного влюблёнными, хотя знакомы уже целую вечность (ровно 10 лет!), и наши влюблённости никогда не перекрещивались. Это сказочное сновидение, в котором трудно представить, что всего чуть более недели назад мы мерили каменные вёрсты, хлеставшие нам в лицо снежной порошей, бросая под ноги чьи-то высохшие кости.

Так и пошли наши рабочие дни. Спать в числе 20 человек, женщин, по разным причинам поселившимся здесь: кто-то приходил в 2 часа ночи и, не смущаясь, обсуждал свои проблемы, а кто-то вставал в 5 утра и делал то же самое, т.е. громко переговаривались, хихикали, обсуждали женские проблемы, – было невозможно. Сонная, рано утром я вываливаюсь в вестибюль гостиницы. Толя солидарен со мной, как верный рыцарь. Мы отправляемся на пляж в парк Шевченко (завод совсем рядом). Купаемся. Я разворачиваю умные книги. Народу почти нет, всё-таки конец сентября. Дует тёплый ветерок, песок ещё чуть влажный, солнышко мягко пригревает. Вскоре я просыпаюсь, потому что Толя пытается сдвинуть меня на более просохший песок. Остаётся надеяться, что содержимое книги само заплывёт в мою голову. Потом мы идём по городу, завтракаем в приглянувшейся нам закусочной – пирожковой, идём на завод. Там нас нежно и заботливо пытаются вернуть к морю, а мы пытаемся разобраться в станке. Обедаем мы на заводе, это дешевле городской столовой, да и удобнее. Возвращаемся к станку, но часа в 3 – 4 нам полностью перекрывают доступ, поскольку нужно что-то разбирать. Снова к морю, по прибрежному парку. Толя отправляется в кино, а я сажусь в парке читать свою умную книгу.

Темнеет, идём к гостинице, решили поужинать в ресторане. Мест, конечно, нет. Ждём, хочется сесть на террасе, зачем сидеть в душном помещении? Толя пошёл выяснять ситуацию, я осталась на улице. Вдруг радостный возглас, оборачиваюсь – передо мной милая Ирина Валентиновна, наша сотрудница, с которой мы были в Ленинграде. Она сегодня приехала на другой станкозавод по другим делам, и её направили в эту же гостиницу. Обмениваемся взаимной радостью и впечатлениями. Ирина Валентиновна намного старше нас, она вполне пожилая женщина, но сохранила молодой задор, интерес ко всему и подвижность. Она просит принять её в нашу компанию за столиком и идёт устраиваться. Вскоре мы все сидим за столиком на террасе, довольные жизнью.

Ирина Валентиновна едет отсюда во Львов.

– Вы когда возвращаетесь? В воскресенье поздно вечером? А что, если съездить в Вылково. Русская Венеция, город на воде, в устье Дуная, по пути можно осмотреть Измаил. Всё равно, делать в выходные нечего.

Идея нам нравится. В субботу меня выселяют из гостиницы, Толе придётся поскандалить, чтобы продержаться до пятницы, возможно, снова с помощью Княжицкого. А поскольку в выходные завод не работает, и командировку закрываем мы в пятницу, то и его влияния, скорее всего, будет недостаточно. Мы идём на Морвокзал выяснять варианты нашего путешествия по воде. Небольшой речной теплоход "Белинский" отправляется вдоль берега моря вечером в пятницу, рано утром приходит в Вылково, идёт в Измаил, там стоит почти сутки и на рассвете, в пять часов утра, отправляется назад. В середине дня мы будем в Одессе. У нас даже будет время пройтись по городу в ожидании самолёта или компенсировать случайное опоздание теплохода. Решено!

Остальные дни идут по тому же расписанию, разве что Толя не ходит в кино: в электрике станка он обнаружил кое-какие проблемы, в которых надо разобраться, и указать в замечаниях для исправления. По конструкции станка тоже есть замечания, но с ними у меня полная ясность. Интересно, что одна из погрешностей – несоблюдение высоты центров, т.е. при встройке в линию с единым транспортом деталь будет приходить на 200 мм выше, чем это предполагает конструкция станка. Но ведь они делали по нашему заданию, как? Станок теперь не переделать, придётся придумывать что-то на сборке участка, подставку какую-нибудь. Ну, в остальном, мелочи.

Дотянули до пятницы. Наконец-то я высплюсь в двухместной каюте с Ириной Валентиновной.

Теплоход отчаливает. Вот уже уходят назад Аркадия, Большой Фонтан, Черноморка. Вскоре уже плывём в темноте. Я с радостью плюхаюсь на верхнюю койку и проваливаюсь в сон. Просыпаюсь в полной темноте, койка и каюта взмывают вверх, падают вниз. Лежать на верхней полке неуютно. Слезаю. Моя соседка стонет. Вспоминаю, что надо на воздух. Уговариваю и служу подпоркой, выходим. Стоны и зелёные лица. Мне, конечно, не слишком хорошо, однако терпимо. Вцепляюсь в поручень, держу Ирину Валентиновну. Волны, чёрно-седые сваливаются на палубу, окатывают нас. Наверное, на палубе нельзя, но до нас никому нет дела, и я уверена, что удержусь. Время тянется непонятно с какой скоростью. Речной кораблик, как бумажный, переваливается с боку на бок. Холодно, силы на исходе, живот подводит спазмами, но держусь. Палуба несколько запачкана, несмотря на то, что постоянно окатывается водой. Многие прилепились к перилам, кто-то лежит прямо на палубе.

Постепенно шторм стихает. Волны ещё перекатывают через палубу, но уже тяжело, и агрессивности уже нет. Тут появляются члены команды, гонят с палубы, опасаются, что нас смоет за борт! Нам и самим уже кажется, что мы можем прилечь и, хоть немного, поспать.

В 6 часов утра выползаем на причал Вилково. Узнаём, что каждые два часа в Измаил ходит "ракета". Отлично, можем гулять по городу, пока не надоест, потом поедем в Измаил на ракете и там вернёмся на корабль.

Городок Вилково расположен в дельте Дуная, в 18 километрах от моря. Основан он в 1746 году крестьянами – переселенцами, бежавшими от крепостного гнёта в непролазные дунайские плавни. В сплошных болотах, осушая, делая пригодной для жизни эту землю прорыли многочисленные каналы. Почти все дома стоят по берегам каналов. Но на этом, так мы понимаем, сходство с Венецией кончается.

Серое утро, сероватые, потемневшие от времени и сырости побелённые дома, окруженные айвовыми садами. Некоторые из них похожи на каменные, но точно определить трудно из-за толстого слоя старой облезшей штукатурки. Городок ещё спит, на улицах, протянувшихся вдоль каналов, почти нет людей. Грязные лодки перевозят грузы. Ищем хоть что-нибудь, похожее на общепит. Столовая. Грязь несусветная. С трудом запихиваем в себя неизвестной давности пирожки и запиваем жидким, холодным чаем.

Идём дальше. Центр города, кинотеатр, школа, улица Ленина. Поднимается солнышко, городок явно светлеет, зеленеет. Попадаем на большой, яркий, проснувшийся сельский базар! Овощи всех цветов и размером, молоко во всех проявлениях, домашние сыры и колбасы. И рыба, рыба, рыба! Всех сортов и видов! Ещё трепыхающаяся и копчёная, нежно сочная и провяленная до каменной твердости. Голова кружится от такого изобилия. Пьём топлёное молоко, едим домашний белый сыр с помидорами (по примеру местных жителей). Больше всего поражают помидоры, огромные, красные, сахарные! Берём несколько штук. Для интереса, по одному кладём помидоры на весы: 950г, 1 кг. Мы таких никогда и не видели, а, тем более, не ели. Покупаем по паре штук с собой, удивить и порадовать домашних. Прямо здесь едим жаренную и горячего копчения рыбу. Набираем солёную, вяленную, холодного и горячего копчения домой.

В порту, садимся в "ракету" и с удовольствием ″летим″ вверх по Дунаю. Проходим мимо городов Килия: слева – старинное румынское село Старая Килия, справа – советский порт Килия. Это очень старинный город. Известно, что уже в V – IV веках до нашей эры здесь были греческие поселения, а киевские князья Олег и Игорь основали здесь город Переяславец. На румынском берегу видна церковь с двумя колокольнями. Мы впервые видим "заграницу". Дунай делает крутой поворот, идём по каналу. Слева проплывают румынские сёла, пристани. Мы во все глаза пытаемся рассмотреть их, увидеть людей. Наконец показался порт Измаил.

Бродим по городу, погружённому в жару и в туман бело-жёлтой пыли. Дом моряков, проспект Суворова, памятник Суворову. Постояли у памятника русской славы. Пора бы и пообедать. А заодно бы прополоскать под каким-нибудь краном горло, а то уже и разговаривать трудно: пыль, всюду пыль. Спрашиваем у приглянувшегося прохожего. Он не советует нам идти в ресторан и, тем более, столовую, а вот, если пойти так и так, то увидим закусочную.

– Вот туда и идите, не пожалеете, и город наш хорошим словом поминать будете.

Мы заинтригованы. Немного запутались, но нашли-таки, закусочную. Когда-то светло-жёлтое двухэтажное здание, потрескавшаяся, местами обвалившаяся штукатурка, на второй этаж ведёт обшарпанная лестница. Начало не слишком впечатляющее. Поднимаемся, открываем и закрываем за собой дверь. Две просторные, чистые, прохладные комнаты, белые тюлевые шторы на окнах, чистые белые скатерти на свободно расположившихся столах. Выбираем столик в уголочке. Мужчина-официант сразу приносит меню и спрашивает, будем ли мы есть раки, пока принесут заказываемый обед. Мы удивлены, но он уверяет нас, что сюда все приходят есть раков, мы не пожалеем. Соглашаемся.

Через минуту на нашем столе на огромной тарелке гора раков. Это одна порция. Мы принимаемся за невиданную, нееданную еду. Пробовать-то мы пробовали раков, но это была экзотика, а здесь – просто еда. Взяли немного пива, но больше увлечены самими раками. Раки крупные, свежие. Учимся их разламывать, чтобы удобнее и полнее доставать мякоть. У меня в памяти недавний краб в бухте Нагаево. Да, судьба в этом году не скупится на сюрпризы. За несколько месяцев побывать на самом востоке и самом западе огромной страны, 11 часовых поясов! Потом нам приносят по полной большой тарелке борща, и какого! Не во всяком доме такой борщ сможет хозяйка сготовить. Мы, ещё не поняв, во что выльется желание поесть раков (привыкли к микроскопическим порциям!), заказали на второе антрекоты. И нам их принесли! Куски хорошо прожаренного сочного мяса, размером с полтарелки, жареную картошку, помидоры и зелень. Мы уже сытые до предела, а отказаться невозможно. Чёрный кофе, сваренный в джезвах на горячем песке – великолепен, как и всё остальное. Да, вот уж на неделю вперёд наелись!

Спустились с лестницы и на завалинке этого же дома уселись – двигаться невозможно. Отсиделись. Снова походили по городу. Надо о ночлеге подумать. Решили идти в порт, авось, там в речной гостинице пристроимся. Приходим, спрашиваем о ночлеге до отправления парохода, а нам предлагают прямо на этом корабле и ночевать. Утром никаких забот, просыпаемся от мягкого толчка: пароход отвалил от причала. Снова плывём по Дунаю, выходим в море, хотя не сразу это понимаем: большая река долго не хочет растворяться в море и дунайская сероватая вода ещё долго окружает теплоход.

Но вот уже перед нами Каролино-Бугаз. Красивое название, изумительное место на косе между Днестровским лиманом и Чёрным морем. Белый песок и сады, сады. Вот бы, куда приехать летом! Как-нибудь . . .

Обратный путь прошёл спокойно.

Поздно ночью мы уже в Москве, дома.

2-е октября. Через день – экзамен. К экзамену я не готова. Придётся рисковать.

К обеду иду на работу: существует правило, по которому, если из командировки прибываешь поздно (кажется, после 22-х часов), на работу нужно выходить к обеду. Мы прилетели заполночь, да ещё дорога от аэропорта.

В конце дня мне звонит секретарь аспирантуры: председатель комиссии заболел, экзамен переносится на 9-е. Отлично!

Одновременно с подготовкой к экзамену срочно ищу руководителя и тему. Предложений – несколько, в том числе и уже по почти готовой работе, которую делал сам предлагающий руководитель. Но, тема далека от всего, чем я занималась и интересовалась, и, потом, не хочу готовую работу, хочу делать сама! Выбираю задачу автоматизации подготовки программ на сверлильно-расточной группе станков, которую предложил мне И. А. Вульфсон. Перехожу в Отдел Подготовки Программ, оформляюсь там на пол-ставки.

В середине октября вернулась оставшаяся часть партии. Гера мне сразу звонит и сообщает интересную "новость", которую я уже, конечно, знаю: в институте сплетни распространяются быстро. За наше отсутствие Маечка закрутила активную любовь в надежде на семейные последствия с человеком много старше её и с хорошим положением и должностью. У него недавно умерла жена, и у Маечки летом создалась ситуация, вдохновившая её на активные действия. Так что, Маечка не мешает нашим встречам.

Устраиваем прощальный ужин в квартире Германа. Встречаемся. Все одеты не как в тайге. Немножко все другие. Приглядываемся друг к другу. Но вот быстро собираем стол, Гера ставит на стол свой любимый "White horse" и возникшее напряжение исчезает. Мы опять слышим, что наше пребывание в составе их партии сделало сезон значительно приятнее прежних. Витя сразу "столбит" следующий год, хотя работы будут тяжёлые: надо будет рыть в мерзлоте глубокие шурфы. Но ему нужны деньги: семья, ребёнок.

Музыка. Танцуем. Квартира просторная. Родители уехали отдыхать, сестра – на свидании. Мой любимый вальс. Герман нежно обнимает меня, и мы скользим и кружим, скользим и кружим, и весь мир вместе с нами. Я прислоняюсь к его сильному плечу, и ничего в мире больше не существует. Гера тоже очень любит вальс и отлично танцует. Он вообще довольно пластичен в движении при всём его росте и силе.

Стоит золотая, теплая осень. Воздух наполнен хрустальной чистотой. Казалось бы, нагулялись по тайге, насмотрелись. Но невозможно сидеть дома, так хочется вобрать в себя всю красоту подарка природы. Мы едем в Сокольники и бродим, бродим по золотым аллеям до самой темноты. Золотые, красные, зелёно-желтые листья клёна медленно кружатся, устилают землю. Я собираю их в большие букеты, и мой дом тоже становится золотисто-весёлым.

Удалось купить билеты в Большой на ″Легенду о любви″. Балет в постановке Ю. Григоровича вышел почти полтора года назад. Мехменэ Банум – М. Плисецкая, Ширин – Н. Бессмертнова. Ферхад – М. Лиепа. Балетный рисунок удивительно совмещает классический и восточный танец. Восточная сказка, нега и трагедия в исполнении таких прекрасных танцовщиков!

Герман тоже любит и понимает балет. И тут мне с ним легко. Но что-то в наших характерах не сходящееся. Договариваемся о следующей встрече. Потом о следующей. Мы помним и не хотим забыть то, что возникло между нами там, в тайге. Но, то ли мы слишком перебороли себя там, то ли это было наваждение тайги – что-то не так, взаимного непреодолимого притяжения больше нет. Появится ли вновь? Взаимная симпатия, тёплые чувства есть, но не более. Ладно, время покажет.

Итак, я с 1-го ноября в дневной аспирантуре.

Руководство отдела попросило отсрочить переход до Нового Года из-за моей ужасной необходимости. Работа на сборке линии? Нет, до этого никому нет дела, кроме Лаврыча, а с ним мы договорились негласно. А меня, на открывающейся выставке "Станки 66" в Сокольниках оказывается, некем заменить! Ладно, это тоже в какой-то мере интересно – общение со многими людьми, работающими в разных областях техники.

Пошла всё-таки ко врачу, сказала про опухоль. Старая, толстая тётка посмотрела и сказала, что с такими опухолями и десять лет прожить можно.

– Приходи через год или, когда заметишь, что сильно увеличивается.

Я (дура!) обрадовалась, что от меня не требуется никаких дальнейших взаимоотношений с врачами. На том мы и закончили.

Приехал на гастроли Кубинский балет. Восемь лет назад я уже видела Алисию Алонсо в составе национального балета Кубы. Стремительная, как вихрь, балерина с отточенной до незаметности техникой увлекла меня в этот свой вихрь, отпечаталась в памяти точным рисунком танца. Его язык выразителен, тонок и темпераментен, как испанская речь. Теперь приехал её брат, Альберто Алонсо, который представляет свои работы как балетмейстер. Язык его танцев также точен, по-испански своеобразен и ярок. В этой группе представлен и классический испанский танец в кубинских вариациях.

Как доставали билеты – скучно повторяющийся рассказ об очередном доставании. Правда, на сей раз, доставанием занимался Герман. Да и не нашли устроители ничего лучшего, как показывать балет в Лужниках. Единственная радость от стадиона, что можно, при желании, не очень навязчиво переместиться, что мы и сделали.

Балетным номерам явно недоставало отточенной Алисии. А вот на кубинские темы, испанские национальные танцы – непередаваемо вовлекающий в себя ритм, кажется, что ты танцуешь вместе с ними, в одном ритме в одном круге. В ритм с кастаньетами сами собой складываются строки:

Стучат кастаньеты, сверкают глаза,

В вихревом танце испанки кружат!

Движенье – пламень, ликующий смерч!

Танец – как жизнь: оборвёт только смерть!

Пламя, погасни, жизнь – замри:

Он не дождался прихода зари.

В сердце, в висках кастаньеты стучат,

Погиб товарищ от рук палача!

Пусть голод и цепи пыл охладят,

Гордость и честь – не для солдат!

Ты хочешь свободы? Ну, что же, смотри:

Он не дождался прихода зари.

Борьба, как танец – оборвёт лишь смерть,

Смотри палач на ликующий смерч!

Стучат кастаньеты, гитара звенит,

Танец не стихнет, не кончится жизнь!

Золото осени сменилось раннезимней слякотью. Встречи с Германом плавно сошли на нет. Изредка созваниваемся, всё собираемся встретиться как-нибудь . . .

На выставке познакомилась с тремя ребятами. Они работают на других стендах. Выставка расположена в Сокольниках, и мы заканчиваем рабочий день прогулками по теперь уже заснеженным аллеям. Но уже темно, и хочется есть, поэтому гуляем недолго, только чтобы вдохнуть чистый, морозный воздух.

Как-то выходим с выставки, усталые, голодные. Юра предлагает пойти в кино "Берегись автомобиля", недавно вышедшем на экраны. Комедия Э. Рязанова на необычную тему и И. Смоктуновский в неожиданной роли – он остался в памяти Гамлетом. К комедиям я отношусь настороженно. Часто желание насмешить слишком навязчиво. Но эта – мне нравится, смеёмся от души. Смех прибавляет калории, домой иду уже не такая усталая. Можно даже приготовить что-нибудь, например, пожарить картошку, сварить кофе, сбить сливки и открыть баночку с консервированными персиками или абрикосами. Так и идут день за днём, подбираясь к Новому Году.

Под Новый Год получаю поздравления от Вали Булкина и Володи. Володе я в Одессе оставила письмо с сообщением типа: "а счастье было так возможно!" И теперь от него:

"Светик! Извини, что сразу не ответил. Закрутился. Становимся на ремонт. Если сможешь, приезжай. Или летом – узнай расписание, устрою на корабле, прокатишься по нашему маршруту. Соскучился! Поздравляю сестрёнку с Новым Годом! Желаю счастья, здоровья. Целую крепко. Володя."

С Нового Года я практически работаю не на табеле. Пол-ставки обязывают только на половину рабочих дней, и их я выбираю сама. Работа на ЭВМ – сменная. Вечером табельщица не дежурит, ″уход″ не контролируется. Наконец-то я более или менее распоряжаюсь собой. Нет, это не значит, что я не буду работать, но распределять рабочие часы я буду сама. Чтобы творчески работать, а не отсиживать, когда работа "не идёт" или самочувствие ниже нуля.

С НОВЫМ ГОДОМ! С НОВЫМ 1967 ГОДОМ!

Повесть 2. По тропинке через годы.

Окраина Москвы. Тёплый стан. Мы переехали сюда с другой окраины, которая сейчас считается не очень окраиной, из Нагатино, вот уже . . . 25 лет тому назад.

Начало лета. 1997 год. Что такое душа и как ощущает её присутствие человек? Человек – это я. И присутствие души я ощутила вполне физически, при очень странных обстоятельствах.

День кончается, но ещё не вечер. Я неважно себя чувствую: побаливает сердце, внезапный приступ слабости. Так со мной бывает уже давно и, к сожалению, не редко. Выпила валокордин и прилегла. Я одна в комнате. Володя на работе, Наташа в своей комнате занята своими делами и магнитофоном, моя мама тоже в своей комнате, в её представлении я – молодая женщина, и мои болячки – что-то вроде моей придури. В общем, я не одна в квартире, и … одна.

Боль! Немеют пальцы рук и ног. Потолок слегка наклоняется в одну, потом в другую сторону. Прикрываю глаза, жду, когда наступит облегчение.

Мне всё хуже. Никого не хочу звать. Какое им до меня дело? Я нечто служебное, нечто механическое, необходимое как стол, тарелка, кусок хлеба. (Конечно, это ощущение минуты, дурное и несправедливое, наверное, но почему оно всё-таки периодически возникает и причиняет отчаянную боль?) Боль, невыносимая боль, душевная и физическая! Сдавливает грудь, я с трудом ощущаю руки и ноги. Они становятся как будто пустыми, затем я чувствую, как пустеет моё распластавшееся тело.

Тело становится, как сдутый воздушный шарик, лёгкое и пустое. Я поднимаюсь и парю над своим опустевшим телом. Смотрю сверху вниз на свой внешний, распластанный, совершенно пустой покров. Вижу седую голову, постаревшее бледное лицо, широко раскрытые тёмно-зелёные, яркие ещё глаза, руки, бессильно брошенные вдоль тела, ещё довольно стройного, но, вдруг, опустевшего.

Я поднимаюсь, всё выше, выше, мне мешает потолок, я хочу в небо, увидеть сверху траву и цветы. Окно…, комната-клетка позади. Я парю над деревьями, выше, выше, облака, синь вокруг, свет. Вон слева далеко внизу – моё окно. Как далеко оно! Но как же так? Сейчас оно совсем пропадет из вида! И там я почти вижу распластанное на диване такое жалкое, совсем пустое тело.

Что-то резко потянуло меня вниз, к моей пустой оболочке, которую я тоже ощущаю. Скорее, скорее! Ослепительный свет, стремительный провал. Я чувствую, как постепенно становятся ощутимы грудь, плечи, живот, руки и ноги. Я снова чувствую себя человеком из плоти и крови, но ещё долго лежу, не в силах произнести ни звука. Я снова чувствую своё тело изнутри. Мне легче. Очень хочется пить. Где моя дочь? Мама? Они ничего не заметили. Сколько это длилось? Секунды, минуты, часы? Я понимаю, что это душа покидала моё тело. Могла ли она не вернуться?

Смотрю на часы. Прошло почти 2 часа, как я затихла одна в комнате. Значит, так я их волную. Интересно, когда бы меня хватились? Когда что-нибудь будет нужно, чтобы я сделала? Достаточно грустный итог моей почти закончившейся жизни. Наверное, я не права, иначе не стоило возвращаться. Но почему, всё-таки, эти мысли так часто возникают?

Прошлым летом мы с Володей выбрались на 10 дней в Крым, в Судак. В общей сумме с дорогой – 12. Я так давно мечтала о МОРЕ! Я часто вижу его во сне, и всё бегу, бегу и не могу добежать до кромки воды. Наташа оставалась с бабушкой, уверив её, что никуда не будет уходить. А мы обещали каждый день звонить, и, если случится что-нибудь . . . Самолётом тут же домой, через 3 – 4 часа будем дома. В этом году мы решаем повторить поездку. Мама понимает, что нам надо отдохнуть, но панически боится оставаться без меня. Она свято верит, что я спасу её из любого состояния, я, а никто из врачей. Надо заметить, что так часто и бывает. Насколько мы нужны врачам – известно, да и приходят они совсем не сразу, когда их вызываешь. А помощь нужна быстро. За многие годы я изучила все проявления маминого нездоровья, да и чувствую её лучше, чем себя. Я сразу сосредотачиваюсь на её сиюминутном состоянии, как бы вхожу в её болезнь, и у меня возникает совершенно чёткое решение сделать то-то и то-то. Самое главное, что это помогает, и, когда потом приезжает "Скорая" (ну очень скорая!), оказывается, что надо было сделать именно так, а не иначе.

Мы снова едем поездом, в "общем" вагоне. Так дешевле, иначе мы бы не смогли поехать вообще. Где наши далёкие студенческие годы! Только тогда я так и ездила. Потом поднималась по лестнице повышения своего уровня (как материального, так и морального), и все последние годы своей нормальной жизни предпочитала всему самолёт: жалко тратить время и силы на долгую дорогу и переваривание советского "ненавязчивого" сервиса. Но грянула "перестройка", в результате которой мы лишились всех денег – и накопленных и зарплаты, а для меня, заодно, и работы. Так что впору было думать только, как прокормиться. Всё остальное, включая приобретение износившейся одежды, пришлось исключить из нашей жизни. Выручает лишь моё умение перешить – перекроить из старой, чужой – выброшенной, или с "турецкого" рынка (это для Наташи) одежды. Вот как просто кончилась моя привычка модно, хотя и недорого, одеться.

Отступая немного в прошлое, скажу, что незадолго до окончания пребывания моего на работе и полного падения в пропасть нужды, я получила за очень важную для ЭНИМСа работу небывалую премию: 1500 руб., против обычных 100 –300 (!) рублей. В это время мы узнали, что наши друзья купили домик в деревне в 30 км от г. Владимира. Недалеко от них в деревне Огорелкино продавался ещё один дом за 1000 руб. И мы не долго думая, решили, что это очень хорошо, что решатся проблемы нашего отдыха, когда надо примирить отдых наш, Наташи и не оставлять одну маму. Прямо за домом была весёлая берёзовая рощица с земляникой и грибами, совсем рядом – небольшой, но очень чистый пруд. Мы мечтали, как сделаем площадку для отдыха под яблоней, площадку для тенниса . . . А тут и грянул обвал. Я умирала от отчаяния реальной угрозы голода. Наш сосед ободрил нас, и осенью мы под его руководством и с его помощью выдирали из-под первого снега недобранную колхозниками картошку (у него-то картошка была посажена и собрана, это он ради нас копался в подмёрзшей земле). На следующий год мы уже вспахали своё поле и не под корт и поляну, а под картошку. Ну и, конечно, морковь, свёкла, лук, зелень, помидоры, огурцы, кабачки, тыквы. Сначала, для улучшения почвы посадила горох и бобы, а потом поняла, что бобы – это здорово: растут мощно, забивают сорняки, дают большой урожай и вызревают, несмотря ни на что. А бобовая каша очень вкусная. Да, ещё была клубника и смородина, посадили несколько яблонь. Всё это надо было обработать, уходить, собрать, перевезти в Москву. В общем, вполне спортивный отдых получался.

Как только начинались морозы, все запасы перемещались в квартиру. Всю зиму стояли мешки с картошкой, лежали пузатые тыквы и зелёные кабачки, отличные, 30 – 35 кг. лука были засыпаны в коробе на кухне. А помидоры, собранные зелёными, дозревали под буфетом, тахтой, столом до конца октября, и более вкусных помидоров мы не ели за всю жизнь.

Так мы жили до 1995 года, когда мама уже не смогла даже на машине туда поехать: чистый и часто сырой деревенский воздух стал вызывать у неё страшные приступы удушья и судорог. В деревню мы стали наезжать набегами, пытаясь создать условия для урожая. Наши силы стали резко убывать.

А тут, вдобавок ко всему, Московская и Владимирская области поссорились, и отменили прямые электрички. Добавилась пересадка с поезда на поезд, не очень стыкованные по времени. Цены резко выросли. Была, конечно, ещё возможность доехать до деревни (но не обратно) на автобусе, который шёл до Гусь-Хрустального, но цены подпрыгнули в запредельность. Поездки и до того нелёгкие (метро с пересадкой, поезд, битком набитый, 3,5 часа пути, почти до конца стоя, затем, ещё более набитый, редкий – 4-е раза в сутки, автобус, в который надо было втиснуть себя и сумки с продуктами. 25 минут пешком от автобуса до дома) превратились в невыполнимую задачу. Пришлось всё забросить. Всё это время мы были без отдыха (ведь в деревне тот ещё был отдых).

И вот мы приехали к морю.

Старый Крым. Судак. Развалины старинной Генуэзской крепости на каменистом взгорье у моря, среди сказочного пространства, образуемого горами, причудливо врезающимися в море, и самим морем. Генуэзская крепость стоит на месте древнего Сурожа, на пепелище старой Сугдеи. Считается, что древняя крепость Сугдея была построена в 212 году нашей эры.

У подножия горы округлый залив и небольшая группа домов. Здесь мы и нашли себе пристанище.

Крошечное дощатое строение, в котором есть место для двух кроватей и тумбочки между ними. Оно расположено чуть сзади дома, в стороне от других сдающихся строений. И, главное, перед ним под раскидистым платаном укрытая от посторонних глаз площадка со столиком и скамейкой. Интеллигентные хозяева, мать и дочь лет сорока. У них собака – симпатичнейшая боксёриха Джилли, которая к удивлению и некоторой ревности молодой хозяйки сразу прониклась к нам доверием и любовью. До моря не более 3-х минут. Белый песок в прекрасной, огороженной живописными валунами бухте, прямо под горой, на обрывистом склоне которой над морем нависает когда-то грозная крепость. Чистейшая вода. Народа не много, пообедать – не проблема (раньше на южных берегах "поесть" была большая по времени очередей проблема). Посетителей встречают с радостью, стараются услужить, и еда стала вкусной, чтобы ещё пришли. Завтраки и ужины – делаем сами, фруктов много.

Утром – море. Какое это счастье стремительно врезаться в голубовато-зелёную воду и плыть, плыть . . . Оказывается, я ещё не разучилась плавать, нырять, кувыркаться в воде, доставая камешки со дна. Какое это чудо! После обеда мы спим, и ничего не можем поделать с непреодолимым желанием спать (устали!). Потом снова идём на море или в горы. Немного отоспавшись, отправляемся по горной дороге вдоль моря в недалекий посёлок Новый Свет.

Посёлок Новый Свет маленький, уютный, расположен на западном краю Судакской бухты. Замыкающие бухту горы причудливо изрезали морской берег, образовав множеством живописных маленьких бухточек. К ним можно попасть по горной тропе, вьющейся над морем или пройти из посёлка по дороге, которая извивается по горному склону, сквозь реликтовые рощи сосны Станкевича и древовидного можжевельника. Эта территория является заповедной. Мы продолжаем идти вдоль моря, не пропуская ни одной бухточки, чтобы насладиться морем, поплавать и понырять среди огромных камней. В посёлок мы возвращаемся по дороге через рощи, хотим попасть на экскурсию.

"Новый Свет" славится с давних времён производством шампанского, организованным князем Голицыным в конце Х1Х века. Экскурсия проводит нас по заводу, а затем – дегустационный зал, где мы пробуем разные сорта шампанского. Оказалось, что больше всех нам понравился сорт "Брютт", т.е. совсем сухой, без добавок. Шампанское, купленное в Москве, имеет совсем другой вкус.

Мы покупаем несколько бутылок, чтобы привезти их домой, угостить близких и самим ещё раз насладиться.

По вечерам мы снова идём на море, купаться в тёмной тёплой воде, гулять по гористому парку, по набережной. Над старым замком, над морем и темнеющими вдали горами Нового Света завораживающим многоцветьем разворачивается панорама закатов.

Но наш отпуск короток, и он уже кончается. Автобус, поезд, мы дома. Чудесная сказка закончилась.

Осенью мне исполнилось 60. Меня поздравляют, что-то дарят. Семейный тихий ужин. Собирать большой стол и народ – не хочется. Я снова уже очень устала.

1998г.

Весна. Стаяли снега. Небо высокое и голубое. Всё оживает, и вот-вот распустятся листочки. Молодая активная травка уже пробилась на свет и топорщится зелёными пиками, как тысячи зелёных маленьких ежей. Я иду по дорожке. Нет, мне нужно пройтись по траве, не по проложенной дорожке, только тогда я чувствую, как отступают все заботы, исчезает напряжение, исчезает боль, причинённая окружающими вольно или невольно. В душу входит жизнь, успокоение, любовь ко всему на свете и к собственной жизни. Какая это часть моей жизни? Кто знает? Как много уже позади. А сколько впереди? Как распределятся радости и беды, светлые дни и огорчения, тоска безысходности, когда не хочется жить и в отчаянии кажется, что есть только одно избавление от всего . . . А потом – счастье запрокинуть голову и увидеть голубизну высокого неба, белые узоры облаков и резную зелень листвы.

Все печали в сторону! Зеленеет трава, высокое синее-синее небо! Так хочется взлететь и кружить, кружить. . . то ли в танце, то ли в полёте, как бывает во сне.

Суббота. Все дома. Готовлю обед. Стараюсь чем-то украсить обычную еду. Что? Жареная картошка. Купила один сочный, толстый зелёный перец. В салат из капусты мелко крошу сочную тёмно-зелёную мякоть перца. Вкус заметно улучшается, да и аромат перца притягивает желание его отведать. Жарю куриные окорочка, они дешевле мяса. В глубокую сковородку, посолить, добавить луку, ещё лучше – чеснока, заливаю водой – так сочней (иногда еще сметану или майонез, смотря по состоянию кошелька и наличия оных). Теперь быстро в духовку, через 40 мин готово, сочное мясо с золотистой, хрустящей корочкой. На первое – щи, почти обычные, но с сухими грибами, собранными три года назад, когда мы ещё бывали в деревне Огорелкино, за Владимиром. Обед готов, все к столу. Довольны. Убираю посуду. Осталось совсем чуть-чуть, и с кухней будет покончено. Как-то нехорошо. Хочется всё бросить, мутит от вида кухни. Нет, глупости, надо закончить. Никого не хочу просить о помощи, раз уж разбежались по своим делам и желаниям.

Не хочу! Не хочу!

Боль, жуткая боль в сердце, под лопаткой, вдоль левой стороны от груди, по шее, к голове. В глазах как-то зарябило, темнеет. Нет, упасть я не должна! Дойду. Скорее. Легла. Отчаянная, затемняющая свет боль. Не удержала стон. Подошёл Володя, увидел, сел рядом на маленькую табуреточку, держит за руку.

– Что случилось? Чем помочь? Какое лекарство? Светка, лягушонок, скажи что-нибудь!

А я не могу. Его слова уплывают. Глаза, губы – всё тяжёлое. Нет ни сил, ни желания отвечать. Всё уплывает, становится прошлым и не важным.

Я уже далеко. И ухожу, и ухожу, всё дальше, в темноту. В тёмный, длинный тоннель. Я знаю, что это тоннель, хотя в полной темноте, даже черноте, ничего не видно. Но я перемещаюсь по нему вперёд (лечу?), сначала медленно, потом быстрее и знаю, знаю: я должна увидеть просвет в конце тоннеля, он вот-вот появится. А вот уже впереди засветилась неясная ещё точка, потом шире, шире. Я лечу всё быстрее, быстрее. Яркий белый свет в шестигранном конце тоннеля. Ближе, ближе! Я уже в невозможном, внутри светового пятна. Дальше пространства нет, только свет!

И тут передо мной, чуть выше меня, как на ступеньке, появляется ОН. ОН! Я это знаю. ОН высок и светел, в светлом свободном одеянии. А лицо – оно есть, но его как бы нет, оно неясно, но знаю, что обращено ко мне. Опускаюсь на колени (это порыв, невозможно иначе, знаю, чувствую!), обращаюсь к нему. Я не говорю, я мыслю и знаю: ОН меня слышит.

– Прости меня. Прими меня. Прости!

ОН поднимает руку:

– Погоди. Поговори с ним

– ОН указывает вправо от себя, и я знаю (знаю!), что сейчас увижу отца! Поворачиваю слегка глаза и вижу: рядом с НИМ, справа, появляется отец. ОН протягивает надо мной руку и отступает, исчезает, оставляет со мной отца. Отец тоже в светлом одеянии, лицо также не отчётливо. Но это отец. Я знаю, я чувствую, что он улыбается мне. Я пытаюсь вглядеться в его давно не виденное лицо, в ясные ярко-голубые глаза. Я протягиваю к нему руки, хочу дотронуться до его одежды, до руки. . .

– Папочка, родной мой! Как же долго тебя не видела, как я соскучилась. Как мне нехватает тебя, как устала, хочу быть с тобой, прислониться к тебе, почувствовать твою любовь и добро.

Глаза у папы грустнеют, он ласково качает головой.

– Нет, дочка! Я тоже очень соскучился по тебе, рад тебя повидать. Доченька моя, Ланка моя, тебе трудно, одиноко без меня. Милая, отважная моя девочка, ты же сильная, держись! Я так хотел защитить тебя, да вот судьба рассудила по-другому. Смирись, такая твоя доля. У тебя ещё много дел там, тебя ждут, иди. Я так люблю тебя!

Он гладит меня по волосам, по щеке, я чувствую тепло (!) его руки. Его родные, знакомые руки опускаются мне на плечи и как бы слегка отталкивают.

– Прощай! Иди.

Всё меркнет, я стремительно проваливаюсь.

Чувствую, что невесомость переходит в ощущение своего тела, чувствую свою руку в Володиной руке, хочу открыть глаза. Пока не получается, но я уже слышу присутствие Володи, его дыхание, какие-то слова, хотя не разбираю какие. Он говорит Наташе, что надо вызвать "скорую". Наташа прибегает из своей комнаты, рванулась ко мне. Как хорошо, что ёе не было раньше, когда я. . . Я хочу успокоить их и панически боюсь "скорой", но сказать что-нибудь – ничего не получается. Зато открываю глаза, пытаюсь, чтобы они поняли меня: я здесь, я вернулась (если бы они могли знать – откуда!).

– Мамочка! Что с тобой? Тебе что-нибудь надо?

– я качаю головой

– Тебе лучше?

– Моргаю глазами: "Да, я вернулась".

Володя гладит меня по руке и уступает место Натушке. Мне кажется – он очень крепко меня держал, не отпустил. Тёплые, сострадающие ладошки дочери. По телу разливается тепло. Только чувствую себя виноватой, что так огорчила их.

Как у Светлова:

" . . . И если мне придётся кого-нибудь огорчить своею смертью, сделай так, чтобы в эту минуту закрылся занавес".

Мама ничего не успела понять, ведь всё было тихо, только последние слова она услышала и пришла в комнату:

– Что случилось?

Уже ничего. Я ещё слаба и еле пищу, но я уже с ними. Я ещё раз вернулась к жизни. Который?

Анкета:

Что тебе больше всего нравится в людях?

– Искренность, доброта, верность.

Что ты любишь делать?

– Танцевать; плавать; придумывать модели одежды; создавать; скользить на лыжах; приготовить что-нибудь вкусное, нестандартное; рисовать, хотя и не умею; красить, подбирая цвета и оттенки, как стены и окна, так и пряжу, ткани.

Что ты думаешь о своей работе?

– Я сначала создавала интересные, оригинальные конструкции всевозможных устройств, запоем, днём и ночью искала решения, чтобы они были простыми и красивыми, технически красивыми; но потом совершенно отвергала скучную работу по оформлению их оригинальности в патент. Потом я так же конструировала алгоритмы проектирования технологических процессов металлообработки для того, чтобы эти процессы могли проектироваться на ЭВМ (так тогда назывались компьютеры); ЭВМ были маломощные, поэтому от алгоритма требовалась строгая точность, изящество, краткость (иначе программа не смогла бы работать). Видение многих возможных вариантов и создание таких логических линий и сплетений, которые бы не мешали друг другу, но и не повторяли бы одинаковых действий. Это тоже был творческий полёт. Это тоже были дни и ночи, пока не завершалось определённое логическое решение. Главное, в любой работе – творчество.

Как ты любишь отдыхать?

– Читать, слушать музыку, лучше в консерватории, смотреть балет, слушать оперу, смотреть хороший спектакль.

– Море: плавать и просто сидеть на берегу, особенно если вокруг никого нет; прикосновение к бесконечности в вечном говоре волн, то нежно зовущих, то ворчливых, то грозно ревущих в шторме – вслушиваюсь и вслушиваюсь, в душу приходит покой пылинки в вечности мирозданья.

– Горы: долгий и трудный путь вверх, испытывающий то на терпение на тягучем пологом склоне, то на мужество и силу на крутой каменистой тропе, то на ловкость – в соревновании с осыпью; и вот – вершина, пусть самая маленькая, или перевал – полёт и парение в пространстве беспорядочно разбегающихся горных хребтов, хребтиков и своевольных одиночек-гор; и снова чувство бесконечности и мощи мирозданья, но – покой и чувство своей силы, уверенности, полёта, готовности творить.

– Тихий плеск байдарочных вёсел по прозрачной воде извилистой лесной речушки.

– Лес, лес, запах мокрого после дождя леса, чудо творения; гриб в траве, яркий подосиновик под ёлкой, кустик земляники или черники, голубики, брусники, костяники, застенчивая берёза, яркая рябина и раскидистая сосна, стройная елочка или могучая ель– благодать души и благодарность за присутствие на земле.

– Лыжи. Лес в причудливом снежном наряде, кружево покрытых снегом кустов, оставшейся зимовать травы, деревьев. Солнце зажигает искорки в каждой снежинке; я скольжу на лыжах по этой сказке, или у-ух – ветер в ушах, полёт, захватывает дух – горка, и снова лёгкое быстрое или зачарованное скольжение.

Что ты ненавидишь в людях?

– Предательство! – не прощаю! Злость, грубость – ненавижу, но потом мне жаль тех, от кого это исходит.

Последний день 2000-го года, века, тысячелетия.

Новый Год.

Ёлка. Ночное торжество, мы с Володей и обе наши мамы. Мы все ещё не знаем, что это их последний Новый Год и, вообще, год.

Тусклое весеннее утро. Снег почти стаял, остались редкие островки на тёмной, пропитанной влагой земле. Хотя вон там, и там, и ещё там … пробиваются первые ростки жизни – молодая травка, скромно зелёная.

Я гуляю с собакой, чёрным, лохматым, спаниэлем-дворнягой Дюком. Его весёлый хвостик и выразительнейшие из всех, что я видела, глаза на изящной мордочке приводят в восторг всех встречных. Он радуется всем, подпрыгивает и выражает готовность принять ласку. Но не вздумайте этому поверить! Глухим рычанием он тут же предупреждает, что фамильярности не потерпит. При этом, продолжает радостно вертеть хвостом и сиять весёлыми глазами.

Ещё рано, солнце хотя и взошло, но из-за домов не выбралось, поэтому восход, как бы не наступил. Густой туман. Настроение такое же туманно меланхоличное. Входим в лес (он у нас почти за домом). Мокрые тёмные стволы (даже берёз) едва проступают сквозь туман. Идём по широкой тропе. Дюк радостно носится между деревьев. Я тихо бреду, останавливаюсь, парю в тумане. Вдруг, в одно мгновение, белый туман вокруг меня превращается в лёгкое золотистое облачко, мелкие капельки воды на ветках деревьев искрятся золотом, и это лёгкое золотистое облачко поднимается вместе со мной вверх, ввысь . . . и исчезает. А я остаюсь на земле. И только искрятся золотом капельки на ветках деревьев, утверждая, что это не был сон.

Туман исчез, прозрачная весенняя даль, пронзительно голубое, высокое весеннее небо. И зелень молодой травки ярко выделяется на тёмной земле. И солнышко, солнышко, такое ласковое солнышко! Оно выпрыгнуло из-за домов и сотворило чудо. Поистине, божья благодать сошла на землю, и я оказалась в её центре. Такая неземная лёгкость, свет души, умиротворение. И мой Дюк (когда он подбежал, я и не заметила) трётся о ноги, просится на руки, что бывает с ним обычно от избытка чувств.

Благословение жить дальше! Благословение сбросить с себя груз отчаяния и боли. Благословение освобождения. Благословение вновь увидеть солнышко, чистое, высокое, синее небо. Да будет так!

22-е июня 2001 года.

Летний не очень погожий день. Моросит дождик. Слёзы капают с неба.

60 лет назад началась война. 60 лет назад! Что я помню из тех лет? Мне было почти 4 года. Многие помнят даже эпизоды едва из пелёнок. В моей памяти многое стёрто, только отдельные световые пятна в туманном пространстве.

Выхожу за разной продуктовой мелочью в магазин. Грустно и одиноко. У меня есть муж, дочь, которая недавно вышла замуж, ещё жива моя старенькая мать. А я чувствую себя одинокой. Есть ли кому-нибудь из них дело до меня? До меня, а не до того, что я делаю для них? Не знаю. Может быть я напрасно? Ладно. Надо отвлечься и получить удовольствие. Долой грустные мысли!

Купила полуфабрикат: куриный окорочек, фаршированный грибами с луком, пирожок из слоёного теста с сыром и такой же с грибами, пирожное из творога, со взбитыми сливками. Пожарила быстро окорочек, сварила кофе, достала петрушку и укроп. Всё. Изящный и вкусный обед. Тихо довольна, это мой маленький секрет, маленькая радость. Моя личная жизнь.

ОТСТУПЛЕНИЕ В мое ПРОШЛОЕ.

Первые воспоминания. Война. Что я помню о войне?

Заводская окраина Москвы. Автозавод им. Сталина, з-д ″Динамо″, 1-й ГПЗ, Велозавод, ТЭЦ, еще какой-то закрытый завод, заводские жилые корпуса. Коммунальные квартиры, маленькие кухни, горячей воды нет, нет и ванной.

Родилась я в 37-м году, 22 сентября. Очень маленькая, всего 4,5 фунта. Это маме, хрупкой и маленькой, врач, чтобы не было трудностей с родами, за несколько месяцев до родов рекомендовал питаться только овощами и фруктами. Было довольно холодно, и меня завернули в большое пуховое, чистого гагачьего пуха одеяло. Это одеяло прислали маме в подарок на свадьбу в её первом замужестве родственники из Америки. Папа нёс меня на руках и всё боялся, что не заметит, как я потеряюсь. Собрались все родственники, чтобы дать имя ребёнку. Бабушка, тёти Лиза и Рая с мужьями (вернее, пришёл дядя Аркадий, тёти Раин муж, а дядя Гриша задерживался), и тёти Раиным сыном Фимой, дядя Фроим с тётей Феней. Долго и безуспешно спорили и не могли придти к соглашению, какое имя достойно их сокровища. А дядя Гриша всё не приходил. Наконец он появился, извиняясь за опоздание: к нему на экскурсию в Институт мировой литературы, где готовилось открытие музея А.М. Горького (а он был "Горьковед") пришли дети Сталина, Василий и Светлана. И тут все решили, что Светлана – очень красивое имя. Все согласились и приступили к обеду.

22-го июня 1941 года я приближалась к своему четырёхлетию.

Мама сидит на комоде, вытирая с него пыль. Солнце светит в окно. Комод слева от окна (если смотреть в окно). Солнечные лучики прыгают и колются в моих прищуренных глазах, вспыхивают золотым сполохом маминых, и без того рыжих, волос. Играет радио. Там что-то говорят и говорят суровым и красивым голосом. Я слушаю его красивые переливы, хотя они очень торжественно серьезные. Но лучик щипнул меня в носу, я чихнула и мне смешно и хорошо.

Мама замерла, обернулась ко мне, глаза её растерянные и испуганные. Она медленно откладывает тряпку, прижимает меня к себе. Война! Мне это слово ничего не говорит, но мамин испуг напугал и меня. Папы нет с нами уже давно. Я не знаю где он. Я помню его ласковые, голубые как небо глаза. Но мой вопрос: "где папа?" – остаётся уже давно без ответа; мама так часто заговаривает о чём угодно, только не о том, что я спрашиваю, что я перестала задавать этот вопрос. Я только всё время жду, что он войдёт, подхватит меня на руки, и я серьёзно ему скажу: "Здравствуй, папа! Скажи мне, где ты был, а то все от меня скрывают" И уж он-то обязательно мне всё расскажет.

Угрожающий рокот и глухие удары, темнота. Мне хочется разорвать этот ужас, и я кричу, звук моего звонкого сильного голоса должен заглушить этот ужас, остановить его, позвать маму. Тишина и пустота. Мамы нет. Ходят какие-то люди и дети. Меня это не интересует. Мама, где же ты? И вдруг, за прутьями высокого-высокого забора – мама, в платье вишнёвого цвета, её руки сквозь решётку тянутся ко мне. Я бегу к ней, руки навстречу, сквозь решётку:

– Мамочка! Я хочу к тебе! Убери эти прутья!

Мы двигаемся вдоль забора, перехватываясь руками, плачем и говорим, как любим друг друга. Я утыкаюсь в другую решётку, она не пускает меня двигаться рядом с мамой, и я кричу, кричу:

– Мамочка, не уходи от меня!

Мама успокаивает меня, что-то шепчет, но я не понимаю, я только вижу, что она удаляется от меня. Это непереносимо, ещё ужаснее, чем гул и грохот. Небо падает на меня, и всё пропадает. Горячие мамины слёзы и губы, которые целуют мои глаза, щёки, волосы. Мама! Я у неё на руках. И мы уходим по тропинке между заборами. Рядом идут несколько женщин с детьми. Темнота окружает нас, но моя рука в маминой руке, значит всё хорошо, мне не страшно. Мы идём и идём. Я спотыкаюсь и спотыкаюсь. Мама берёт меня на руки. Светящиеся шары приближаются к группе бредущих женщин с детьми. Колонна военных автомашин, с солдатами и техникой. Колонна остановилась. Протянутые крепкие руки подхватывают меня, я взлетаю, смеюсь от ощущения полёта, так взлетала я на руках у папы. Может быть папа тоже здесь?

– Папа, папа! – кричу я.

– Папы здесь нет. Иди ко мне, доченька.

Мама прижимает меня к себе. Машины с рёвом двигаются с места. Меня так сладко качают мамины руки. Я проваливаюсь в светлый сон, где мы все вместе, я, мама и папа. Синее, синее небо, солнышко слепит глаза, я увёртываюсь от лучика, а он догоняет меня – открываю глаза, лучик фонарика перебирается с одного лица на другое.

– Да вот, подобрали женщин с детьми, подбросим их до Москвы. Не брести же им ночью по дороге, да и бомбят ведь вокруг завода. Товарищ капитан, ну какое же это нарушение? Ведь это и есть наша забота: защищать матерей и детей.

– Ладно, я их не видел. Продолжайте движение.

Женщины переговариваются. Звучит непонятное слово: патруль. Конечно, должны были нас высадить, но и они – люди, и у них дома остались жёны и дети, и им тоже понадобится помощь.

А потом мы дома.

Из маминого рассказа:

Когда началась война, всех тут же вызвали на завод и открыли детский садик, несмотря на воскресенье. Завод – а это был Мотозавод, который потом стал называться Велозавод, за высоким и плотным забором которого и через много лет после войны что-то сильно ухало и грохотало – объявил о мобилизации, т.е. выход за ворота был закрыт. О детях, сказали, чтобы не беспокоились, они в тепле и уюте.

Через несколько дней мама не выдержала, и на свой страх и риск (а риск означал: трибунал) через мало кому известную дырку в заборе выскользнула наружу и побежала к детскому саду посмотреть на ребёнка. Детский сад был пуст.

Старая сторожиха сжалилась над отчаянно метавшейся матерью и под строгим секретом (иначе ей – трибунал и расстрел) сообщила, что детей вчера куда-то вывезли на автобусах, сказали, что за город, в безопасное место. Родители знать не должны (!?).

Мама вернулась на завод, окольными путями пыталась узнать, куда увезли детей. Безрезультатно. Оказалось, автобусы больше суток простояли на Таганской площади. Значит, когда мама металась по детскому садику и заводу, дети сидели запертые в автобусах голодные, мокрые, грязные и полуживые, т.к. еду не привозили, по нужде не выпускали. Об этом она узнала позднее от заведующей.

Детей вывезли действительно за город, в Бронницы, и разместили в каких-то строениях под забором у военного завода. С методической регулярностью немецкие самолёты стремились разбомбить завод. Завод был замаскирован, и потому бомбы сбрасывались вокруг, наугад, авось, попадут.

Этот-то гул и грохот до смерти пугал меня. Я отказывалась есть, не ложилась спать, сидела на кровати. Меня стали привязывать к кровати. Тогда я стала выть, часами подряд, пока не кончались силы, и я проваливалась в сон. А когда просыпалась – всё начиналось сначала. Вот тогда, несмотря на все запреты, заведующая, которая была приятельницей моей мамы, решилась передать записку с шофёром, который привозил продукты.

"Ира, если хочешь застать свою дочь живой, – приезжай немедленно и забери её. А ещё, нас через несколько дней должны эвакуировать куда-то на восток. Мы находимся . . ."

Легко сказать: приезжай и забери. Из здания завода выпускают только по специальным пропускам, а с территории – никак. Транспорт – только военный, ни электричек, ни автобусов. И, наконец, куда забрать, если её с завода не выпускают.

Мама собрала ещё трёх близких подружек, рассказала им о записке. И они собрались сбежать с завода за детьми. Мамин начальник сказал ей: "Я не замечаю, что тебя нет в течение суток, но, если проверка – я ничего не знаю. А тебе грозит трибунал". С тем мама и пролезла через ограду на рассвете, раздвинув доски в известном месте.

Сначала им удалось спрятаться на платформе состава, который вёз танки. Прямо под гусеницами. Состав тронулся и некоторое время благополучно перемещался. Ноги и руки затекли в неудобно скрюченном состоянии. Громада танка нависала над головой. Подружки друг друга не видели, и оставалось только надеяться, что все пристроились и держатся. Потом состав остановился, разлился гул приближающихся самолётов, что-то ухнуло. Состав дёрнулся, заскрежетал. Самолёты противно завыли, и снова стало ухать. Какой-то военный дернул маму за ногу: "Вылезай! Беги к лесу! Быстрее!"

Так он подряд выковырял всех зайцев, значит, видел их, но не прогнал раньше. Женщины кинулись к лесу, как будто играя в мяч–вышибалу, где вместо мячей были снаряды. Однако, повезло – все добежали. Вжались в землю и молились богу и чёрту, чтобы пронесло мимо них смерть. Пронесло. Но состав был сильно разрушен, ехать не мог. Пошли считать шпалы. Дошли до перекрёстка с шоссе и стали останавливать проходящие машины, просить подвезти. Большинство машин были военные, брать пассажиров не имели права. Кто-то сжалился, подвозил, да сворачивал раньше, чем надо; и снова – почти под колёса, чтобы остановились. Потом бомбили шоссе. И снова прятались и останавливали попутные машины. К обеду разыскали военный завод, благо раскинулся он во чистом поле, в стороне от деревень. Долго уговаривали заведующую, клянясь, что детей их никто не увидит и не узнает, что вернулись они домой.

Заведующая рисковала своей жизнью, отдавая детей, но она уже знала (утром получила приказ), что вот-вот придут машины и повезут детей куда-то на восток, за Волгу. И она рискнула. Две воспитательницы и она на две сотни маленьких, перепуганных ребятишек. Многие из них ещё не умели говорить, другие не знали фамилий и имён родителей. Сколько детей потеряются, пропадут, останутся в живых? А эти, хоть, под крылом у матерей. И, можно будет приписать их к пропавшим, никто не заметит.

Большое ей спасибо, что рассудила так, не побоялась, взяла грех на душу. Хотя какой же это грех? Спасла пятерых детишек. Многие из отправленных потерялись по дороге. Паром, на котором переправляли их через Волгу, бомбили – ещё сколько-то погибли вместе с одной из воспитательниц. Кого-то спасли, вытаскивая из воды, снимая с досок. И одна цель была – спасти. А кто, откуда, с кем, как зовут – в этот момент было не важно. Так почти никто из родителей не нашёл детей этого злополучного детского садика от Мото-Велозавода.

Я одна в комнате. Дверь заперта. Мне ещё нет 4-х, и мама боится, что в своём детском любопытстве или от страха я выйду из комнаты и пойду. Куда? Найду ли дорогу назад? Она оставляет мне кружку воды, кусок хлеба и горшок, запирает дверь на ключ, оставляя его в двери снаружи, чтобы соседи могли зайти, если что случится. Ночью она снова пролезает через дырку в заборе за территорию завода и прибегает на часок успокоить меня и оставить свой паёк – кусок хлеба. Раз в три дня их отпускают на несколько часов домой помыться, постираться, переодеться.

Что чувствует маленькая девочка, сидя сутками одна в закрытой комнате? Грустно, непонятно и страшно. И даже есть не хочется. Иногда город бомбят, и я ору, ору, срывая голос. (По официальным данным сообщают, что Москву начали бомбить 22 июля. На самом деле, речь идёт о первом массированном налёте на Москву. Окраины города начали бомбить значительно раньше, хотя и не так массированно.) Соседи, если они дома, уходят в бомбоубежище, не пытаясь меня успокоить – бесполезно. А мама из окон завода, из которых виден наш дом, всматривается в окно нашей комнаты, где сидит и плачет её дочь.

Однажды, звук разорвавшейся бомбы был слишком сильным – где-то рядом. Мама подбежала к окну, и – красно-кирпичный туман на месте нашего дома. Больше ничего. Начальник (и только он один) знал, что там её дочь. Каким-то образом удалось ему выпустить маму за пределы завода. Мама побежала к дому, не зная, что там увидит, найдёт ли меня. Что промелькнуло в эти минуты в её сознании? Она сама не может толком восстановить в памяти. А я? Маленький ребёнок, который ужасно боится бомбёжки. Что испытал этот ребёнок, когда раздался страшный грохот разрыва, и свет в окне побагровел, не стало видно ни неба, ни соседних домов? Те дни начисто стёрты из моей памяти. Природа сберегла мою психику, уничтожив все воспоминания.

Что же произошло? Бомба попала в соседний дом, в котором была школа. Дети уже не учились. Был ли там кто-то, не знаю. Дом был из красного кирпича, как и весь наш квартал. Вот и поднялся этот страшно красный туман.

В конце июля Москве объявили об эвакуации жителей. Первая волна уже прошла, мама не хотела никуда уезжать. Да и с завода военного уйти не так просто без особых оснований. А тут эвакуацией занимались домоуправления. В первую очередь занимались теми, у кого были дети. Был конец июля. Прошёл уже месяц, как я сидела взаперти в комнате. Мама заявила, наконец, о моём присутствии и выразила своё желание эвакуироваться. Её сестра Рая, с ребёнком, на полтора года старше меня, моим двоюродным братом Фимой и их мамой, нашей с Фимой бабушкой, тоже решила уехать. Она в то время работала на киностудии. Их отправляли в Новосибирск. Сёстрам удалось поехать вместе. Как это удалось? Мама уже не помнит, и тёти Раи давно нет в живых. Тётя Рая позвонила маме и сказала, что через час она заедет за нами на грузовой машине, мама должна собрать в дорогу узел, который может нести вместе со мной и закрыть комнату.

Это было довольно внезапно. Мама в панике стала собирать какие-то вещи. Ковёр, чайный сервиз, пластинки, папин костюм и что-то ещё положила в комод (только его и вещи в нём не смогли унести из комнаты то ли чужие, то ли соседи; эти наспех сложенные вещи остались к нашему возвращению). Что-то засунула в мешок, который взяла с собой. В числе этих вещей оказалась котиковая шуба, пуховое одеяло, в котором меня принесли из роддома, горшок, лицевые счета за комнату, папин, другой, чистошерстяной, серый габардиновый костюм. Уже по этому перечню видно, в каком смятении собиралась строго, до педантизма, соблюдающая порядок моя мама.

Следующий эпизод – в вагоне поезда. Вагон – это просто пустая железно – деревянная коробка на колёсах, куда людей загружали столько, сколько можно впихнуть, как тюки. Половина или больше – детей. Воду можно добыть только на остановках, это если не в степи. Дети пользуются горшками, которых один на много: не все матери догадались взять их в составе очень ограниченного объёма допустимого багажа. Взрослые ждут остановок, которых, к счастью, много. Дороги загружены, пропускают в первую очередь военные составы. Часто участки железной дороги повреждены бомбёжкой, приходится долго ждать, пока восстановят.

В моей памяти только то, что очень хочется есть.

– Мамочка! Ну хоть вот такусенький кусочек хлебушка!

– я показываю на кончик мизинчика.

А у мамы нет и такусенького. Что чувствовали при этом наши мамы? Вы видели глазёнки голодного, несколько дней не евшего ребёнка, вашего ребёнка? Но вот на каком-то полустанке мама выменяла папин габардиновый костюм (почему она его засунула в мешок с вещами – она и сама не знала) на буханку грубого чёрного хлеба. Протиснувшись в угол и загородив хлеб и нас с Фимой от глаз других голодных детей и взрослых (разорвали бы на части и хлеб и нас), отломили нам по куску. Вцепились мы в него зубами и глотали, почти не прожевав. Потом мой братик вдруг остановился, протянул оставшийся от своего ломтя кусок:

– Тушай, Сетлана, тушай.

Чудо, мой братик! Сам, ещё не наевшись досыта, да и не мог ещё долго потом поесть досыта, отдать от себя – мне. Собственно ли моё это воспоминание, или восстановленное в памяти после часто повторяемых рассказов изумлённых мам? Но воспоминание это – светлым лучиком в тёмном провале бесчисленно чёрных дней дороги в набитом битком, вонючем от пота, детских испражнений, немытых тел, запахов от случайной, неведомо из чего состоящей еды.

Мама рассказывает, что однажды поезд остановился на какой-то станции днём. Несколько женщин из вагона с вёдрами (распределялось по очереди) побежали к котельной, чтобы принести кипятку. Между нашим эшелоном и станцией стоял эшелон с военными, отправляющимися на фронт. Когда мама бежала с ведром кипятка, кто-то из солдат крикнул ей:

– Мамаша, давай сюда, мы тебе горячих щей нальём, детишек накормите!

Достали откуда-то ещё ведро, наполнили их горячими наваристыми щами с кусками мяса. То-то радости будет в вагоне! И тут военный эшелон тронулся. Пришлось дожидаться пока он пройдёт. Прошёл, но трогается и наш состав. Бегом, с двумя полными ведрами! Но ведь ещё и залезть в, хоть и медленно, но начавший движение поезд! Вот уже проехал наш вагон. Другой. Ещё. В нём ехали на восток солдаты после ранений. Протягивают руки. Мама поднимает ведро, его подхватывают. Поезд ускоряет ход. С ведром ей не подскочить. Да и её вместе с ведром не поднять: тяжело и горячо – кипящих щец для детишек налили до самых краёв, чтобы горяченького поели.

– Бросай! Останешься! – кричат ей из вагона.

Как же бросишь такое сокровище! Там полно голодных детишек, а тут – щи! Подхватил кто-то её за руку и стукнул по плечу той руки, где было ведро (поняли, что пропадет, а не выпустит). Рука разжалась, ведро выпало. Покатилось, полилось. А маму подтянули наверх в вагон уже набравшего скорость поезда. Она долго потом в страшных снах видела это падающее ведро и разливающиеся щи. Доехали до следующей остановки, и она понесла в свой вагон одно оставшееся ведро. Голодные были солдатики, но пищу для детей тронуть не смогли.

В Новосибирске состав остановился на пересортировку. Раненных – по месту назначения, эвакуированных по назначению предприятий – по местам расположения жилья, выделенного предприятиям. А мы? Ничьи. Киностудии ни мать, ни мы, родственники мелкой технической персоны – тёти Раи, ну совсем не нужны. Там артисты и режиссёры, целые семейные кланы с прислугами привезли, куда уж нам. Раю саму чуть не выгнали за то, что с просьбами пристаёт.

Нас определили, как впрочем, и многих других, в маленький городок Искитим, в 50-ти километрах от Новосибирска, на левом, почти степном, берегу реки Бердь, в 15км от её впадения в Обь. Другой берег – дикая, глухая тайга.

Здесь исторически сложилось очень пёстрое по составу население. Потомки кочевых тюрков, белых калмыков, русских старообрядцев, казаков. В 1938 году строительство цементного завода, известкового и маслобойного производств превратило несколько старых сёл в город. Одновременно с заводом сооружали временные бараки для рабочих-переселенцев, кирпичные здания для администрации и специалистов. Поселение разрасталось, появлялись новые деревенские деревянные дома с приусадебными участками. В одном из сёл с давних времён находилась этапная тюрьма, в которой временно содержались арестанты, высланные на алтайские рудники. Теперь здесь территориальная спецкомендатура ОГПУ (НКВД), как часть инфраструктуры СИБЛАГА – Сибирское управление лагерей НКВД СССР особого назначения, СИБУЛОН.

Местное население было недовольно разрушением их сельского быта, притоком не сельских, городских, ″ничейных″ людей – рабочих. А те недовольны своей жизнью в забытом богом посёлке. Так и рычали друг на друга. Потом рабочие обзавелись семьями и своим жильём, бараки опустели и тихо разрушались. В них-то и решили разместить беженцев, эвакуированных из Москвы, Ленинграда, Риги и других больших городов.

Мы приехали в Искитим. Нас там ждали. Очень ждали, чтобы высказать в лицо кучке измученных женщин и испуганных голодных детишек: "Москвичи проклятые, пожили в своей Москве, теперь мы туда поедем, а вы здесь сгниёте!"

Официально же вновь прибывшим заявили, что селить их некуда, работы нет. Но мама гнить не собиралась, ей надо было выжить, сохранить жизнь и, хоть умри, здоровье своего ребёнка. Она уверенно зашагала в Райсовет, оттуда – в Райком Партии. За ней потянулись и остальные. Пришлось выступать полномочным представителем: требовать жилья и работы. Наконец, в Райкоме мама совсем разозлилась и заявила, что прибывшие немедленно отправят телеграмму в Московский Райком Партии и сообщат о творящемся здесь произволе. Появился какой-то чиновник (потом оказалось, что это ГЭБЭшник местного разлива) и сказал, что сейчас выдаст каждому записку в барак – общежитие. Будут подселять к уже живущим там эвакуированным, так что пусть не сетуют (кто: те или эти?). По поводу работы разбираться будет завтра. Мама осмелела и говорит:

– Ко мне скоро из Москвы ещё сестра и дядя с тётей приедут, так что учтите, пожалуйста, это при назначении жилья.

Учёл. Комнату 12 кв.м в бараке дали всего только с одной семьёй – бабушка, мама, дочка 8-ми месяцев от роду. Вскоре, с одним из последних обозов эвакуации, в самом конце сентября, приехали тёти Лиза и Феня, дядя Фроим.

Эту комнатку с печуркой я помню. И бабушку, колдующую над керосинкой и кастрюлей, из которой клубится запах еды – помню. А вот соседей – не помню.

Оставив меня на попечение бабушки, мама отправилась в контору Головного сельпо. На её предложение себя как бухгалтера или, хотя бы счетовода, Начальник Отдела Кадров рассмеялся:

– На чистенькую работу из Москвы прикатили? Мы можем принять тебя бухгалтером в отдел хлебопечения, но тёплую работу надо заслужить. Сначала пошлём тебя на заготовку леса к зиме, надо вылавливать (возможно, есть для этой работы специальный термин, но мама его не запомнила, и я не знаю) плывущие по реке стволы деревьев, вытаскивать их на берег. Надо не допускать заторы, чтобы не выловленный лес мог плыть дальше – другим он тоже нужен. Поработаешь, пока река замёрзнет, а потом пойдёшь и в бухгалтерию.

А тут и ГЭБЭшник появился. С предложением сообщать о разговорах в бараке, тогда и работа найдётся сразу в бухгалтерии. Предложение мама выслушала, презрительно полыхнули золотые глаза, повернулась и ушла, не удостоив ГЭБЭшника ни словом.

И вот с 21-го августа 1941 года маленькая, хрупкая женщина (вес до войны 48 кг., рост 160 см) с большим багром прыгает по кромке воды, стараясь подцепить, подтянуть и вытащить на берег плывущее бревно. Повинующиеся каким-то своим, сплавным, законам, брёвна иногда вдруг разворачиваются поперёк реки, на них наплывают и громоздятся другие – затор. Надо быстро раскидать огромные толстые брёвна, пока они не перекрыли реку. Кто-нибудь может себе представить, как справлялась с этим моя мама? Я не могу. Но ведь было, справлялась. Иначе не выдали бы карточки на продукты и некоторую зарплату.

Но силы были не равны. Вскоре, как и следовало ожидать, не справилась мама с бревном. Поскользнулась, провалилась в воду. На неё стали наползать плывущие брёвна. Последняя мысль промелькнула: Светка! Потом увидела склонившихся над ней мужиков. Успели, вытащили, сделали искусственное дыхание, оживили.

На следующий день мама отказалась выполнять эту работу. Дальше всё было просто: её уволили, с 16 ноября, да ещё статью КЗОТа (так называлось Трудовое Законодательство) присудили. Опять ГЭБЭшник подкатился: и статью могут не присуждать, и лёгкая жизнь у неё и дочери будет, всего лишь в обмен на информацию и сожительство (так напрямую и сказал).

Осталась моя мама без работы – кто ж её "со статьёй" возьмёт?

Наступили холода. Суровая сибирская зима. Зимней одежды нет. Да и другой – тоже. Мама снова пошла в Райком и, уж не знаю как, а добилась, чтобы нам выдали талоны на получение одежды. Да ещё разрешение для приёма на работу.

Дядя Фроим устроился на бойню, забивать скот, там появилась вакансия в связи с уходом работника на фронт. Хоть раньше сам эту работу Фроим не делал, но много лет наблюдал, как делают это квалифицированные забойщики скота, всё-таки семейные традиции. Основной закон – скотина не должна мучиться. У него получилось. Его квалификацию оценили и разрешали приносить домой кишки и, иногда, требуху. Тут уж вступала в дело бабушка – знаменитая кулинарка и мастерица своего дела. Мама рассказывала, что она выворачивала кишки, долго их скоблила, мыла, потом резала и долго варила, потом тушила, подсыпала муки. Когда все приходили с работы, их ждало ароматное, вкуснейшее блюдо и горячий мясной бульон. Завидовал весь барак. Но когда дядя приносил такие же кишки соседям, они не могли с ними справиться и добиться съедобности. Ну а когда бывала требуха (лёгкие, немного печёнки, внутренние железы, редко – почки) – это был праздничный пир.

В начале января 1942 года дядя узнал, что в "Заготскот"-е, к которому относилась их бойня, взяли на фронт бухгалтера. Дядя отпросился на полчаса с работы и прибежал домой. Шёпотом рассказал об этом маме, чтобы, пока никто не узнал, поспешить к директору, который дядю уважал за профессионализм, трудолюбие и не пьянство. Директор вообще был неплохой мужик. У него была ампутирована по самое колено нога, потому и на фронт его не взяли. Мама вместе с дядей пошли к нему. Посмотрел он на маму и говорит:

– Надо объезжать посёлки и деревни по всей области, это в радиусе 100 – 150 вёрст. Лошадь с подводой я вам дам. Да как же вы с этим всем управитесь? Вы когда-нибудь к лошади подходили?

– Мне работа нужна. У меня на руках маленькая дочь и старенькая мать. Справлюсь.

Дядя заверил директора, что покажет, как запрягать лошадь и управлять ею. Ну а дальше – сама не растеряется.

Меня устроили в детский сад при "Заготскот"-е. И теперь я каждое утро тоже направлялась на работу. Мои воспоминания: огромные, как дома, белые сугробы в черноте раннего утра. Узкая тропка между ними. Тёмные силуэты домов за белыми сугробами почти не видны. Я иду на широких, коротких лыжах. Темно и страшно. Кажется, что иду в никуда, ни впереди, ни сзади – никого и ничего. Только откуда-то, от невидимых домов, пробиваются иногда какие-то световые пятна, высвечивают искрящийся снег, и снова – темнота. Этот путь – помню, а возникающий на дороге свет избы – детского сада – не помню. И детский сад не помню.

Мама уходила очень рано, особенно, когда ей надо было в дальние посёлки ехать, чтобы успеть засветло вернуться: в лесу волки, часто за санями увязывались. Иногда, если не успевала провести быстро учёт, приходилось ночевать в дальнем посёлке. Так что я самостоятельно отправлялась в садик и возвращалась из него. Одно хорошо: заблудиться было негде. Всего одна улица, да и сугробы свернуть не дадут.

Однажды маме пришлось поехать в дальний посёлок. К ночи она должна была вернуться домой. Работу выполнила быстро и чётко, и на прощание ей подарили мешок картошки. Это был королевский подарок! Один местный старичок попросил подвезти его в город.

Едут. Смеркается. Въехали в лес. Где-то за деревьями завыли волки. Лошадь шарахнулась в сторону, оглобля отвалилась, сани едва не перевернулись. Хорошо, что дедок – местный, управляться с лошадью умел, удержал. Встали. Мороз, градусов под 50. Надо упряжь в порядок приводить. А мама за картошку боится: такая драгоценность помёрзнет! Скинула тулуп с себя и накрыла картошку. Дед ей кричит:

– Замёрзнешь! Прыгай, бегай вокруг саней, пока я тут с упряжью управлюсь!

Волки, увидев остановившиеся сани, стали подбираться ближе. В зимней тайге темнота быстро сгущается, а волки добычу упустить не хотят. Наконец, готовы ехать. Лошадёнка храпит, волков чует, как припустит – наверное, в молодости так не скакала. Мама сначала за лошадью бежала. Разогрелась, да и отставать стала. Притормозил дедок, втащил в сани. Повалилась она на картошку под тулуп. Так и доехали. Картошка только чуть-чуть подмёрзла, вот уж наелись досыта!

По вечерам в определённое время включалось радио (такие большие чёрные конусные тарелки, "громкоговорители"). Все приникали к этим громкоговорителям, которые были совсем не громкими, слушали сообщения диктора, говорившего красивым густым голосом: – "Слушайте, Левитан говорит!" Его сообщениям радовались и огорчались, обсуждали, что означают те или иные изменения на фронтах для близких им людей. Да, все, кто жил в бараке, стали родными и близкими. Все знали про всех мужей, братьев, сыновей и отцов, находящихся на фронте, про родственников, находящихся в оккупации. И если кто-то в это время был на работе, для него эти известия слушали и передавали другие. Особенно когда зачитывали списки погибших. Нет, в этом большом, сыром и холодном бараке, где в каждой комнате ютились по 2 – 3 семьи, приехавших из разных городов, с разными привычками, образом жизни в довоенные времена, разными религиями, культурой, образованием, не было идиллических отношений друг к другу. Была и зависть к лучшему месту в бараке – более тёплому, сухому, менее населённому. К лучшему куску хлеба или тёплой одежке. Чистюли злились на грязнух, и наоборот. Так что и шумных ссор, и плача, и обид было предостаточно. Но перед сводкой новостей с фронта все были равны и родны. Даже те, кто только что чуть не дрался, останавливались, слушали, сопереживали, помогали разобраться в той или иной ситуации на фронте.

А письма! Как их ждали! Как читали вслух, даже те места, которые предназначались только одной, любимой. Слова любви, нежности, мелких бытовых подробностей как бы согревали всех, как бы позволяли прикоснуться и к своему, родному и близкому, от кого письмо задержалось. Ведь письма приходили очень редко!

Однако, в начале лета в этот богом забытый посёлок дяде Фроиму пришло письмо с фронта от командования части, где служил Яков, его сын. В письме содержались слова благодарности за службу Якова. Как все радовались, главное, тому, что он был жив.

Редкие письма не могли успокоить надолго. Женщины стали вспоминать различные гадания. Особенно верным считалось гадание на блюдечке: несколько человек садились вокруг стола, посередине лежало перевернутое вверх дном блюдце с карандашной меткой на краю, а вокруг него – вырезанный из бумаги круг с написанными буквами; гадающие протягивают руки так, что раскрытые пальцы почти касаются блюдца; каждый по-очереди задаёт свой вопрос, и блюдечко приходит в движение, указывая то на одну, то на другую букву, составляются слова ответа. Гадали поздно вечером, когда остальные ложились спать, всё стихало, и ничто не мешало сосредоточиться на гадании. Говорили, что это самое верное гадание, что всё совпадало. И когда ответ сулил надежду, и когда был вестником горя.

У меня высокая температура, болит и распухло горло, я задыхаюсь. Врач из медпункта говорит, что это дифтерия. Но детского отделения в посёлке нет. И лекарств – тоже. Ближайшая детская больница в районном центре Черепаново, в 45-и километрах от Искитима. Зима. Темнеет рано. А ребёнок задыхается. Мама побежала в сельсовет за лошадью, отвезти дочь в больницу. Лошади не дали. В полном отчаянии жёсткой уверенности – выдержу, спасу! – мама заворачивает меня в одеяло, то самое, пуховое, последним приветом из Америки, и выходит на зимнюю, таёжную дорогу. Куда? Вперёд, в 45 км пути. Где-то её кто-то подвозил, где-то пешком, но дошла! Добралась!

Больница! Небольшая рубленая изба и одна фельдшерица. А вакцина? Есть, но только половина необходимой дозы. Как такое могло получиться? Но, выбора не было, надо было немедленно вводить хоть какую-то часть вакцины, а дальше полагаться только на волю Бога. Всю ночь дежурили мама и фельдшерица, ухаживая за метавшейся и задыхавшейся девочкой, молясь и надеясь. Выдюжила! Кризис миновал. Несколько дней провела со мной мама в этой больнице. Фельдшерица и кормила нас, и помогала ухаживать, давала советы на "потом".

Через несколько дней приехал дядя. Добился, чтобы маме оформили отпуск за свой счёт и дали ему лошадь. Приехал, не зная, кого повезёт назад. Как же он был рад! Снова завернули меня в одеяло, повезли, ещё больную, но уже живую. Домой. В продуваемый ветрами барак. А как же иначе? Отпуск дали маме короткий. Не выход на работу – под суд. И одна "статья" уже есть. Результат вполне был ясен.

А потом помню лето. Лето 1942-го года. Река! Зелёная трава и белый песок. Мама входит в прозрачную воду и манит меня к себе. Она смеётся, протягивает ко мне руки, брызгает мне навстречу радужной россыпью. Я тоже смеюсь, бегу к ней, с разбегу врезаюсь в воду, превращая целый мир в миллион радуг. Потом дядя (он мне двоюродный дед, но, вслед за мамой, я зову его дядя) Фроим перевозит нас и ещё нескольких женщин – соседок по бараку, на лодке на другой берег.

Меня оставляют на поляне с наказом никуда не уходить, а сами идут запасаться то ли грибами, то ли ягодами. Большая разноцветная поляна. Высокая трава и много-много цветов. Я обхватываю руками этот огромный живой букет и смеюсь, смеюсь, запрокидывая голову в высокое синее-синее небо. Присматриваю и срываю разные по цвету и форме цветы, чтобы все были разные. Получился большой. очень пёстрый и красивый букет. Теперь можно посидеть и понаблюдать за разными живыми существами, снующими в траве. Приглядываюсь к разным мелким букашкам, поворачиваюсь на попе и, вдруг, вижу что-то очень интересное недалеко от меня. Я вижу свёрнутую кольцами верёвку, и её конец почему-то вытянут вверх, ничем не привязанный, тихо покачивается из стороны в сторону. Замираю, завороженная этим диковинным зрелищем, протягиваю руку, чтобы пощупать, но не дотягиваюсь; вижу две чёрные блестящие бусинки – глаза! Что-то не по себе мне от этих глаз, скорее бы мама пришла! А мама уже тут. Я и не заметила, как она появилась сбоку от меня. Поворачиваю к ней голову и вижу её широко раскрытые глаза. Мама открывает рот, но звуки не получаются. Переводит глаза с меня на живую верёвочку и не может ни двинуться, ни произнести ни слова. Её ужас передаётся мне, я открываю рот, чтобы закричать, но тоже не могу. Горло что-то сдавило, мне не хватает воздуха, синее небо закрутилось вместе зелёными деревьями и яркими цветами…

Я на руках у мамы, она прижимает меня так сильно, что мне больно. Я открываю глаза, вижу, совсем рядом, её лицо, бледное и счастливое, и прижимаюсь к нему, вот мой мир, моя защита и радость.

Потом мне разъяснили, что это – змея, она очень опасная, могла меня укусить, и я бы умерла. Я не знаю что такое "умерла", но тот ужас, который вкладывали в эти слова, пронизал и меня.

В тот раз вслед за мамой на поляну пришли все, с кем мы приехали на лодке. Они шумно переговаривались и смеялись. Змея, наверное, испугалась и быстро скрылась, и они испугались. Но их испуг опоздал, он пришёл, когда змеи уже не было. Я этого не увидела, а, когда стала способна воспринимать мир, все уже смеялись и тормошили меня, обнимали и успокаивали маму.

В начале 1942 года в городок Искитим приехал Эвакогоспиталь №3903.

Тётя Феня и тётя Лиза, которые так и не нашли работу до этого времени, устроились на работу в госпиталь. Тётя Лиза – кастеляншей (была такая должность, означавшая, что под её надзором находится всё бельё, что в условиях госпиталя – дело серьёзное). Тётя Феня с 17 марта 1942 года по декабрь 1943 года работала в хирургическом отделении сначала санитаркой, а потом и медсестрой в операционной и перевязочной. У неё не было медицинского образования, но её аккуратность, точность в исполнении всех указаний врачей, смышлёность и обучаемость в этом деле, ловкость в уходе за больными скоро сделали её незаменимой и бесценной медсестрой.

К концу 1942 года стало ясно, что выехать из глухого сибирского городка будет невозможно. По нескольким причинам, начиная с разрешения, и, кончая, деньгами на дорогу. Правда, во всё время отсутствия в Москве мама и все наши родственники продолжали платить за своё жильё в Москве – кто-то их надоумил. Так что жильё оставалось за ними. Но требовался ещё "вызов" и разрешение на приезд в Москву. Кто и как должен был "вызывать", не знаю.

В это время стало известно, что госпиталь скоро должен двигаться вслед за фронтом на запад. Госпиталь был военной частью и не подчинялся местной администрации. В какой-то мере, там были "свои", приехавшие с "большой земли". Мама и дядя срочно пошли устраиваться на работу в госпиталь, в котором всегда не хватало кадров, тем более, что принятые на работу местные жители поехать с госпиталем не могли.

23-го января 1943 года мама приступила к работе в бухгалтерии эвакогоспиталя. Дядя устроился возчиком: раненых и медикаменты привозили со станции на лошадях, так же доставляли продукты.

Когда прибывал состав с ранеными, весь персонал переключался на их приём и обработку. Дорога была длинная. Раны много дней не обрабатывались. Сами солдаты были прямо из окопов: немытые, завшивевшие, с загноившимися ранами, под гипсовыми накладками завшивевшими и зачервивевшими. Их переносили в зал (госпиталь размещался в помещении школы), разрезали и скидывали гипсы, зачерствевшие бинты и одежду, брили и мыли. Потом разносили по палатам. Все работники госпиталя несли ночные дежурства.

Начальник госпиталя Пётр Исаакович и главный хирург Галина Михайловна были родом с Западной Украины. По нескольку суток не отходили они от операционного стола. А потом наступала работа сестёр. Медсёстрами становились все, от главного бухгалтера до поварихи, квалификацию заменяли доброта и смекалка.

Мама рассказывала, как часто по ночам раненные не могли заснуть от болей, просили обезболивающие лекарства. Их едва хватало на операции. Раненые стонали, просили, умоляли сестричек. Однажды мама, не выдержав просьбы очень тяжело раненного солдата, достала безобидные желудочные таблетки и дала ему, убедив, что это очень хорошее средство, скоро боль пройдет, он уснёт. И как она удивилась, когда через полчаса увидела сладко спящего солдата. А утром он трогательно благодарил сестричку. Она поделилась своим открытием с Галиной Михайловной, и та подтвердила, что психика человека может творить чудеса: уверенность, что лекарство поможет, сделала невозможное. К сожалению, этим методом пришлось пользоваться часто – лекарств катастрофически нехватало.

Я умудрилась заболеть скарлатиной. Чудесные, добрые, отзывчивые люди Галина Михайловна и Пётр Исаакович лечили меня, скрывая, что это скарлатина: барак, где мы жили, был полон детей, все боялись заразиться, нас бы просто выкинули. Но никто больше не заболел, а едва у меня спала температура, госпиталь получил приказ на перемещение. Врачи выдали маме два тёплых одеяла, чтобы завернуть меня, и велели уложить на повозку вместе с ранеными. Это было запрещено, но они сделали так.

Весной 1943-го года госпиталь прибыл в посёлок Чебаково, под Ярославлем. Это было близко от Москвы, родная земля, даже если придётся здесь остаться. Кончился сибирский кошмар.

Маленький посёлок. Госпиталь снова разместился в помещении школы. Рядом со школой, на одной с ней территории – несколько избушек. Наверное, в них жили учителя или другие работники школы. Сейчас в них живёт персонал госпиталя.

Мы живём в домике вместе с Петром Исааковичем и Галиной Михайловной. Наша комната – первая, проходная, большая, с большой русской печкой. Их комната – следующая, они проходят через нас. Печка в их комнату выходит одним боком.

Нас много, мы пока в том же составе. Но вскоре, вызванная своим мужем, Гришей (с начала войны он редактор какой-то газеты, и на некоторое время получил назначение в Москву), уезжает тётя Лиза. Из Новосибирска вместе с киностудией уезжает в Москву тётя Рая, ей удается получить пропуск на свою маму, т.е. мою бабушку.

Остаёмся мы с мамой и дядя с тётей Феней. Наш папа где-то на фронте, и до Москвы ему ещё очень далеко. Но это отдельная история. Сыновья дяди и тёти тоже на фронте, им оттуда не суждено вернуться никогда. Они погибнут в начале 44-го года. Нас вызывать некому.

Условия размещения госпиталя и жизни здесь более хорошие. Школа двух или трехэтажная, кирпичная. В школе – госпитале тепло и светло. Классы поделены перегородками на несколько палат, узких и длинных, но зато в каждой есть хотя бы часть окна, раненые лежат по 2– 3 человека. Вся территория школы, вместе с нашими домами, огорожена. Посторонние не допускаются. Нам, детям, разрешают одним выходить и играть во дворе.

Госпиталь работает напряжённо. Фронт ближе, составы приходят чаще. Мама работает бухгалтером и медсестрой одновременно. Домой забегает на минуточку, иногда её отпускают поспать, чтобы не упала. Она и тётя Феня стараются ночные дежурства делить так, чтобы кто-то был со мной. Это не всегда получается. Тогда утром я вскакиваю и бегу в госпиталь. В госпитале меня уже все знают и любят. Сначала я иду в бухгалтерию. Когда там мамы нет, значит, она дежурит в палатах. Тогда мой путь определён – на кухню, к Анне Григорьевне, завтракать. Анна Григорьевна усаживает меня в тёмный уголок у самого окошка сдачи грязной посуды. На всякий случай, чтобы легко можно было меня спрятать, если какая проверка: посторонних здесь кормить нельзя.

Но какая же я посторонняя? Мне этого не понять. Ведь я почти всех раненых знаю, и они знают и любят меня. Я часто прихожу к ним. Заглядываю то в одну палату, то в другую. Вот весёлый пожилой солдат. У него забинтовано полголовы, но один глаз под кустистыми бровями щурится добротой. Он шевелит свободным пальцем забинтованной руки, подзывая меня. Каким-то образом умудряется достать из-под подушки кусочек сахара, протягивает мне. Просит посидеть с ним. Я знаю, он любит, когда я читаю стихи. В госпиталь приносят газеты, где печатаются разные стихи. Мне стоит один раз услышать, и я запоминаю всё, сразу.

Вот и сейчас солдат показывает своим единственным глазом на тумбочку, где лежит газета. Другой солдат, совсем молодой парень, выздоравливающий, скоро выпишется, берёт газету, тихо читает вслух стихотворение:

Пожар стихал. Закат был сух.

Всю ночь, как будто, так и надо,

Уже не поражая слух,

К нам долетала канонада.

И между сабель и сапог,

До стремени не доставая,

Внизу, как тихий василёк,

Бродила девочка чужая

Где дом её, что сталось ней

В ту ночь пожара мы не знали.

Перегибаясь к ней с коней,

К себе на седла поднимали.

Я говорил ей: – Что с тобой? –

И вместе с ней в седле качался.

Пожара отсвет голубой

Навек в глазах её остался.

Она, как маленький зверёк

К косматой бурке прижималась,

И глаза синий уголёк

Всё догореть не мог, казалось . . . .

Деревни будут догорать,

И кто-то под ночные трубы

Девчонку будет поднимать,

В седло, накрывши буркой грубой.

Пожилой солдат говорит: "Олеся". А молодой читает ещё раз, чтобы я запомнила. Про автора стихотворения никто не говорит, никому невдомёк, что автора стоит знать. Просто есть хорошее, берущее за душу стихотворение. Так оно и запомнилось, так меня и просили: "Почитай про Олесю".

Уже много позднее, в сборнике стихов К. Симонова я прочла знакомые строчки и узнала, что стихотворение называется "Через двадцать лет".

Потом я перехожу в другую палату, там просят "Алёшу":

Ты помнишь, Алёша дороги Смоленщины,

Как шли бесконечные, злые дожди,

Как кринки несли нам усталые женщины,

Прижав, как детей, от дождя их к груди . . .

А ещё просят прочитать про седого мальчишку, которого раненный отец вез на пушечном лафете, как самом надёжном месте на этой земле. Это тоже был Симонов.

Видавшие виды, покалеченные солдаты потихоньку утирают слёзы. И я, конечно не до конца понимая, сколько стоит за этими строчками, проникаюсь в их боль, страдания, чувства. И уж что, я знаю, приободрит их, что я читаю почти в каждой палате, (я знаю, что написал эти строчки Константин Симонов):

Жди меня, и я вернусь.

Только очень жди,

Жди, когда наводят грусть

Жёлтые дожди, . . .

Жди, когда из дальних мест

Писем не придет . . .

...........

Как я выжил, будем знать

Только мы с тобой –

Просто ты умела ждать,

Как никто другой.

Простые слова хорошо понимались, принимались. Вскоре я научилась читать, и уже сама прочитывала и запоминала стихи.

А ещё я пела и танцевала. Что я пела? Детских песенок я не знала, пела то, что услышала и запомнила по радио. Самой любимой была песня про синий платочек. Тоже много позднее, я узнала, что по радио, как и на фронтах, эту песню пела Клавдия Шульженко. А танцевала – я танцевала музыку, лившуюся из громкоговорителя. Мелодии были разные. Были песни, марши, музыка без слов. Марши я не любила. А вот музыка без слов будила во мне потребность движения. Я невольно погружалась в мелодию, и руки, ноги, тело начинали петь эту мелодию. Я даже не всегда понимала, как это происходило, был ли кто-нибудь рядом. Музыка кончалась, я замирала с последними тактами и только тут замечала, где я. Это могла быть палата, мог быть коридор. Но плотное кольцо солдат было всегда. Часто сёстры, проходя мимо, или заходя делать уколы, задерживались в дверях, слушали, смотрели. Подходили уже передвигающиеся раненые из дальних палат. Звучали по радио и различные народные песни. Конечно, меня никто не учил национальным танцам, но солдатам очень хотелось их увидеть. Наверное, это было прикосновение к родному дому. Я вслушивалась некоторое время в звучащую музыку и начинала двигаться. Солдаты, для которых эта музыка была родная, утирали невольные слёзы, иногда показывали некоторые характерные движения. Особенно много было русских, украинских, татарских мелодий. Кто-то раздобыл для меня узорчатый, красно-белый платочек, и я, то повязывала его на голову, то несла в руке, разнообразя и расцвечивая движения в танце. Но были и кавказские, и восточные мелодии Средней Азии, которые призывали двигаться совсем по-другому. Раненые, из этих мест, кто незабинтованной рукой, кто ногой, показывали некоторые движения. Солдаты научили меня матросскому танцу. Так что репертуар мой был довольно богатый, эти спонтанные концерты происходили к всеобщему удовольствию. Когда мама освобождается, по толпе у дверей палаты или в коридоре она безошибочно определяет, где её дочь.

В одной из палат лежит совсем молоденький латышский мальчик. У него нет обеих ног, и левая рука только до локтя. Мама и тётя Феня часто приходят к нему, он, как бы, родной. Они разговаривают с ним по-латышски, и он радуется возможности поговорить на родном языке. Его ярко синие глаза полны такой тоски и боли! Мама попросила меня заходить к нему почаще. Сначала он молчал, хотя присутствие маленькой девочки, её голос и танцы смягчают его взгляд. Постепенно стал разговаривать. Потом просит станцевать под мелодию, которую он напоёт. В это время подошла моя мама. Оказалось, что она помнит эту мелодию. Мама стала подпевать её и танцевать, а я повторять за ней. Он стал ждать нашего прихода и очень был рад, кто бы из нас не пришёл. Я стала часто навещать его, особенно когда узнала, что его скоро выпишут. Потом он уехал, не знаю, как и куда. Но тогда это была судьба многих.

Иногда мой "обход" продолжался до обеда. Кто может, уходит в столовую, другим приносят обед в палату. А я, утомившись, часто засыпаю на освободившейся на время обеда койке. Вернувшиеся с обеда солдаты не хотят будить ребёнка, терпеливо сидят на соседней койке. Мама находит меня, поднимает, ведёт полусонную домой. Пётр Исаакович, встречает нас в коридоре, уставший после бесконечных операций, находит в себе силы улыбнуться, и сказать, что я помогаю им лечить солдат, и мне полагается орден, так же как ему (у него их было несколько, только я не знаю, каких).

Кроме меня на территории госпиталя была ещё одна девочка, Таня, на два года постарше меня. Она дочь сестры-хозяйки Галины Петровны. Они, вместе с их бабушкой, Елизаветой Ивановной живут в том же доме, но с другой стороны. Почему-то бабушка не пускала Таню в госпиталь. Таня с нетерпением ждала, когда я приду домой, чтобы чем-то заняться.

Бабушка Тани по профессии учительница. Её внучке давно пора в школу, которой нет. Она решила обучать нас грамоте и арифметике. В каком-то бывшем классе лежала груда не сожжённых при растопке книг. Сестра-хозяйка принесла несколько из них, не очень разорванных и грязных. Учиться чтению можно. Бумаги, конечно нет. Перья и огрызки химических карандашей, выброшенные за негодностью из канцелярии, нам приносит мама. Перья мы прикручиваем ниткой к прутикам – получается ручка. Из кусочков грифеля разводим чернила. На чем писать? Используем поля в книгах и выбеленные стены избы. В сарае осталась побелка, и мы время от времени приводим стенку в первозданную белизну. С русским языком, литературой и арифметикой у нас всё в порядке. Но почерк! Это останется навсегда.

В школе урок чистописания будет потом для меня и моих учителей самым мучительным предметом. Уже в 9 классе, попав в класс, где уникальными стараниями их учительницы все девочки писали почти одинаковым, ровным, красивым почерком, я невольно и вольно старалась подражать им. Мой почерк, хотя и остался плохим, но всё-таки выправился, стал не очень плохим. И даже, если очень постараюсь, приличным и разборчивым.

Наступило лето. Весь двор покрылся высокой, густой травой. Во двор на солнышко стали выходить раненные. Мы с Таней носились по зарослям травы, которая почти скрывала нас, бежали к маленькому прудику в дальнем конце огороженного бывшего сада. На прудик нам категорически запретили ходить. Но около него в особенно высокой траве стояла маленькая скамеечка. Я очень полюбила сидеть там, невидимая, не слыша никого и ничего. Иногда я долго сидела там, дремала, вдыхая дурманящий запах разогревшихся на солнце трав, слушая нескончаемый стрёкот кузнечиков и птичьи песенки. Единственный недостаток этого уединения – множество комаров. Но это были мелочи, я приучила себя не обращать на них внимания и находить приятное в их жужжании.

Кончилось это тем, что у меня начался сильный озноб, высокая температура. Меня знобило так, что не помогали сваленные не мена одеяла и пальто, тёплые платки. Галина Михайловна и Пётр Исаакович определили: малярия. Хорошо, что в госпитале были препараты на разные случаи жизни, точнее, болезни. Их было не так много, но малярией солдаты не болели.

В сумерки озноба и бреда иногда врывались светлые пятна. Галина Михайловна выкраивает время в своей непомерной нагрузке хирурга, забегает ко мне, даёт жутко горькую таблетку (хинина) и, чтобы порадовать меня, развевает надо мной и опускает в руки широкую, тончайшего шёлка, ярко малиновую ленту. Какой же это прекрасный подарок! Много лет мне сначала завязывали из неё красивый бант, а потом я вплетала эту ленту в косу. Или вот посредине рабочего дня приходит тётя Феня, споро затапливает русскую печь. Берёт огромную сковороду и на сливочном масле жарит полную сковороду лука. Масло и лук ей выдают на складе для меня, и для меня же, чтобы накормить чем-то питательным, её отпускают на время с работы.

Днём мне немного полегче. Я сквозь сон чувствую чудесный аппетитный запах. Открываю глаза и вижу высокую статную фигуру тёти Фени, склонённую к печному проёму. Её круглая голова с иссиня чёрными, гладко собранными в аккуратный пучок волосами, выныривает из печи, затем появляются руки с вкусно шипящей золотистым луком огромной сковородой. Это тоже светлым пятнышком памяти осталось с того времени.

– Ланочка, сейчас будем кушать. Посмотри, какая красота! На кухне хлеб дали, целых три куска! Вот я ещё чайник поставлю, Анна Григорьевна морковного чаю дала. Будем пировать!

Мама приходит вечером, когда я уже ничего почти не вижу от бешеного озноба, только слышу её ласковый голос. Кто-то, кажется всё та же сестра-хозяйка, подарила мне толстую книгу русских народных сказок. Я и сейчас помню эту толстую потрёпанную книгу в сером коленкоровом переплете. Мы потом её взяли с собой в Москву, и она долго была у нас. Во время переезда, почти через 30 лет, я обнаружила, что её нет. Наверное, кто-то не вернул.

Мама пытается отвлечь меня от бредового забытья, читает и рассказывает мне сказки, рассказывает о знакомых мне раненых. В моё сознание, вдруг, яркой вспышкой звучит слово "папа". Я пытаюсь сосредоточиться, мама повторяет: "От папы пришло письмо".

Болезнь отступила, но на всю оставшуюся жизнь у меня иногда возникают ознобы, без температуры, чаще по ночам, в первой половине сна. Связано ли это с перенесённой малярией? Не знаю.

Когда госпиталь ещё был в Искитиме, в обозе раненых поступил совсем молодой, лет 16-и, мальчишечка, Алёша. Ранен он был очень тяжело, от долгой дороги развился сильный воспалительный процесс в истощённом организме. Принимала его тётя Феня. Отмыв от грязи и присохших бинтов, отнесла его на руках на срочную операцию. Операцию ему сделали, но сказали, что шансов у него практически нет. С этим тётя Феня не хотела согласиться ни за что! Взяла его под персональную опёку, дежурила, не отходя от него много дней и ночей, получая выговоры, за то, что всё её внимание и забота отданы этому мальчику (персонала было мало, а раненых – наоборот, много). Она не могла допустить, чтобы этот совсем ещё ребёнок ушёл из жизни. Её беззаветный уход дал результат! Во-первых, он не умер вскоре после операции, как предполагалось. Это уже было достижение. Потом, очень нескоро, но он начал поправляться. Тётя Феня терпеливо учила его подносить ложку ко рту, садиться и потом, вставать, учила делать первые шаги. Это было чудо, сотворённое тётиными руками.

Оказалось, что он из-под Смоленска, родители погибли, а он примкнул к военной части и остался там. Его брат был призван в армию незадолго до войны, связь с ним он потерял, знает лишь, что перед войной Николай был в Москве.

В середине лета он готов был к выписке, но куда его выписывать – неизвестно. Назад в военную часть и на фронт он не годился ни по возрасту, ни по ещё неокрепшему здоровью. Дома у него нет, где брат – неизвестно. Госпитальная военная служба (политрук или ещё кто-то, не знаю) запросила военкомат Москвы в поисках его старшего брата Николая.

Тётя Феня, дядя и мама, пообсуждав, решили пока взять мальчика к себе. Алёша поселился у нас, и стал тётю Феню звать мамой. Мы вместе, оба после тяжёлой болезни, выходили гулять сначала на завалинку у дома, потом прогуляться по саду. К концу лета нашёлся его брат, оказалось, что он служит в комендатуре Кремля. Алёша уехал. Вскоре мы получили письмо от его брата. Он писал, что бесконечно благодарен тёте Фене за жизнь братишки, что и для него она теперь – мама, Что, если ей нужна любая помощь, он сделает всё, что может, и что не может.

Единственное, что хотела тётя Феня, это вернуться домой. Им с дядей был нужен "вызов". От их сыновей уже больше года не было никаких известий.

В начале декабря, для тёти и дяди пришёл заветный "вызов". Николай оформил его как для своих родителей. Мы остались одни.

В начале октября мы получили письмо из госпиталя, где лежал папа, раненный и контуженный. Подробностей я, конечно, не знаю, так как была слишком мала, чтобы понять и запомнить, то, что объясняла мама. Госпиталь находился не очень далеко от нас, где-то на Волге. Мама хотела поехать к папе, но не знала, как быть со мной. Оставить меня – не с кем. И тут сотрудники госпиталя, несколько человек, пришли к нам. Галина Михайловна сказала их общее решение:

– Поезжай, Ира. Я, Пётр Исаакович, Галина Петровна и Елизавета Ивановна – мы все будем смотреть за Светкой.

– А в столовой я её всегда накормлю. Что не найдётся для ребёнка лишняя порция? Да и приведу её в столовую, чтобы голодная не ходила. Поезжай.

– вставила своё окончательное решение повар Анна Григорьевна.

Мама решилась ехать. Начальник Госпиталя выдал ей предписание для поездки по служебным делам в госпиталь, где был папа (иначе её не пропустят, завернут обратно или ещё хуже – арестуют). Общими усилиями собрали её в дорогу. Купили в деревне картошку, какие-то яблоки, яйца, хлеб. Мама уехала. Я не помню своей жизни без мамы. И уж точно не было никаких отрицательных ощущений. Значит, действительно меня окружили такой заботой и вниманием, что я не горевала в мамино почти двухнедельное отсутствие.

В начале 1944 года тот же Николай оформил вызов и нам.

Галина Михайловна и Пётр Исаакович собрали в теперь уже только их комнатках многих сотрудников Госпиталя, с кем проработали уже несколько трудных лет. Расставаться было жаль. Но их сообщество образовалось в общей беде войны, и не могло быть постоянным. Все были из разных концов страны, и с окончанием войны все должны были разъехаться по своим домам. Многие обменялись, как водится, своими домашними адресами, не представляя, что можно просто расстаться, как будто и не встречались. Впоследствии, после войны, многие продолжали переписываться, но постепенно связь угасла. У каждого был свой путь. Общим его сделала война.

Вскоре после нашего отъезда госпиталь снова отправился догонять линию фронта, работал уже на передовой. В самом конце войны в Москву проездом во Львов приехали демобилизовавшиеся Галина Михайловна и Пётр Исаакович. Он в самом конце войны был ранен и прихрамывал, опираясь на тросточку. Но это всё ещё только будет.

А сейчас мы уезжали в Москву.

В трудовой книжке мамы появилась запись: ″от 10.02.1944г.: Уволена в связи с переездом на постоянное место жительство в г. Москву.″

ОТСТУПЛЕНИЕ В ПРОШЛОЕ. ПАПА.

Я очень мало знаю о папиной семье. Думаю, что и папа знал не многое. Не принято было в простой, вышедшей из крестьянства, семье хранить какие-то семейные предания.

Знаю я вот что:

Папину маму звали Мария. Родилась она в 1847 году, крепостной. Кажется, в Калужской губернии. Мария была из рода Исаевых и Антоновых, которые составляли, как обычно на Руси, полдеревни. За год до отмены крепостного права барыня привезла её в Москву, к себе в услужение. Родителей у неё уже, кажется, не было. Она долго жила при барыне и замуж вышла по тем временам поздно.

Это была высокая, типичной русской стати женщина, рыжеволосая с голубыми глазами. У неё был необыкновенной красоты и силы голос. Жили они на Б.Почтовой улице. Когда Мария пела, её сильный грудной голос разносился по всему кварталу, и люди стекались со всех близких и не очень улиц.

Мария вышла замуж за Егора Осипова. Первый сын, Андрей, родился у неё лет в 27 – 29. По крайней мере, тот, о котором мы что-то знаем. В 1890-м году родилась дочь, которую назвали тоже Мария. Муж умер, когда дочери было лет 7. Дочь ничего о причине смерти знать ещё не могла, а мать не говорила об этом.Через несколько лет вдовства у Марии появился любовник, "из состоятельных", барин (так называла его дочь, папина старшая сестра, Мария). Вот от него-то 3-го августа 1902 года и родился мальчик, которого назвали Семёном. Его маме было в то время уже 55 лет.

Андрей в это время жил своей семьёй. О нём и его семье знаю только, что был он необычайно скуп, на замки запирались даже буфет и короб с продуктами. Он ходил со связкой ключей на поясе, и выдавал продукты жене строго по необходимости. Знаю, что когда Семён подрос, он пытался увещевать старшего брата, жалея его забитую и затравленную жену. Ира видела Андрея один лишь раз, когда на его 60-ти-летие, собралась вся семья. Семён услышал, как жена Андрея попросила открыть ей буфет, чтобы взять соли. Гремя связкой ключей, Андрей, выговаривая жене за чрезмерную растрату, стал искать нужный ключ. Семён быстро вошёл в комнату и сказал ничего не понявшей Ире, что они сейчас же уходят. После этого он наотрез отказался видеть Андрея.

Сестра Семёна Мария вышла замуж лет в 25. У неё родились дочь и сын. Дочь умерла ещё маленькой девочкой. Муж сильно пил и через некоторое время исчез. Её сын Александр году в 1943–44 был за что-то осуждён, и после освобождения ему было запрещено жить в Москве. Он сначала поселился в г. Алексине, Тульской области, а потом перебрался в Днепропетровск. Мария уехала жить к сыну.

Семён много раз расспрашивал сестру о своём отце. Ей было 12 лет, когда он приходил в их дом, она должна была помнить его. Но Мария уклонялась от ответа.

Мария навестила нас примерно в 1958–59 году, ей было почти 70-лет. Она хотела перед смертью повидать брата и, к тому же, рассказать Семёну об отце. (Она прожила ещё довольно много лет, но никуда больше не уезжала из дома). Их матери уже давно не было в живых, и тайна была давно бессмысленной.

Мария сказала Семёну имя и фамилию его отца, и место его постоянного (во времена знакомства с матерью) жительства. Имя его отца было Егор, так же как и мужа Марии. Но, поскольку он был ″барин″, именовался Георгием. Поэтому, отчество у Семёна и Марии (сестры) было одинаковым. Ну а фамилию, конечно, мать записала свою, потому что его отец не был её мужем. Семён даже собирался поехать в те места, поискать свои корни. Кажется, он и ездил. Я, к сожалению, не была тогда любопытна, и не расспрашивала его, даже фамилией его отца, моего деда, не поинтересовалась, а он никогда не навязывался со своими рассказами. Тогда же от Марии (сестры) мы услышали странную (или страшную?) историю первых дней жизни Семёна. Папа эту историю нам не рассказывал, хотя, конечно, знал.

Мария, в общем уже пожилая женщина, вдова, и вдруг – ребёнок. Она не была рада этому ребёнку, стыдилась своего позднего и незаконного материнства. И вот однажды, когда Семёну было чуть больше 3-х месяцев, сестра пришла с работы и увидела, что люлька пустая. На вопрос: "Где мальчонка?" – никакого ответа. Мария пригрозила заявить в полицию. В конце концов, после долгих увещеваний и угроз мать призналась, что унесла ребёнка за несколько улиц и положила в чужом дворе, может добрые люди подберут. Только домой пришла, повалил крупными хлопьями ранний снег. "Поди уже замёрз, если доброго человека не нашлось". Мария кинулась искать, нашла полузамерзшего братика, завернула в свой платок, принесла домой. Долго растирала его дорогой для них водкой, заставила мать кормить сына. Пригрозила: если с мальчишкой что случится, она обратится в полицию и назовёт мать убийцей. И его немедленно надо крестить, божья душа – под защитой. Крестила брата Мария в ближней к дому Елоховской церкви, назвали его Семёном. Семён всю жизнь очень любил и почитал свою сестру, вполне резонно считая, что она спасла ему жизнь.

Их мама Мария прожила долгую жизнь. Она была крепкая женщина и прожила бы намного дольше, если бы не война. Всего за 4 – 3 года перед войной эта могучая ещё женщина приходила к нам, гуляла со мной, грудным ребёнком. Ребёнок лежал в коляске-корзинке, которую Мария (вместе с ребёнком) спускала и поднимала по крутой лестнице на 4-й этаж дома, где потолки были 3,5 метра. Если ещё помнить, что родилась я в конце сентября, то время этих прогулок приходилось на зиму – весну, со всеми тёплыми одёжками. Моя мама на этой лестнице несколько раз останавливалась передохнуть.

Когда началась война, Мария безумно боялась бомбёжек, но уехать из дома отказалась наотрез. Она умерла в Москве, в своей квартире, во время одной из бомбёжек в 1943 году от разрыва сердца (как тогда говорили). Ей было 96 лет.

Сеньке рано пришлось начать свою трудовую жизнь. Ему было всего лет 5 – 6, когда его мама стала приносить ему работу с фабрики, где работала. Ему надо было вставлять в кнопки для одежды пружинки. А с 13-ти лет Семён начал работать уже самостоятельно в типолитографии "Печатник" переводчиком рисунка на камень. Была такая работа. Эта типолитография находилась рядом с домом, но это было единственное преимущество. Рабочий день начинался очень рано и длился 12 – 14 часов, в зависимости от заказов. В течение всего дня нужно было ворочать тяжёлые камни, на которые наносился рисунок.

Несмотря на полуголодное и тяжёлое (в полном смысле слова, с тяжёлым трудом) детство вырос Семён крепким, высоким по тем временам парнем. Он унаследовал от матери небесного цвета глаза и необыкновенно красивый, сильный, от природы поставленный голос – глубокий баритон. Несколько раз попадал он в поле зрения профессиональных музыкантов, которые звали его петь в театр. Однажды это было ещё в молодости, но в то время у него уже была семья, которую надо было кормить. В его среде пение считалось несерьезным делом, да и не делом вовсе. К тому же, одно дело просто петь, другое – выступать на сцене. Надо было учиться, должно было в значительной степени повезти в выдвижении на первые роли. Только тогда могли быть значительные оплаты. Потом это было в конце 30-х годов, в Есентуках, когда у него были совсем другие проблемы, о которых чуть позже. Уже в 1950 году его случайно услышал главный дирижер Большого Театра и предложил сразу придти к нему петь (!) в театре. Семёну уже было 48 лет. Конечно, это было заманчиво, это было искушение. Но Семён, обсуждая это с женой, решил: образования у него соответствующего нет. Учиться уже нет времени. С театральной средой он не знаком, и по его прямому характеру ему там не ужиться. Нет, к сожалению, поезд его уже ушёл. Позвонил Семён по оставленному телефону, сказал спасибо, и ещё сказал, что в его годы начинать работу в театре считает не разумным. Кто знает, так это или не так? Но вот голос больше никому из его детей не передался.

Больше всего Семён любил петь: ". . . Степь да степь кругом, путь далёк лежит, в той степи глухой замерзал ямщик . . ." И когда он это пел у меня, его дочери, озноб пробегал по коже, я тоже замерзала. Столько раз, сколько слышала эту песню, и совсем маленькой и совсем взрослой.

Семён продолжал работать в типолитографии, когда случилась революция. В 18-м году он бегал слушать пламенные речи вождей, видел и слышал выступления Ленина, Троцкого, Дзержинского. Какие были впечатления? Во всяком случае, обещания лучшей и справедливой жизни подростка, с 5-ти лет зарабатывавшего себе на жизнь, заворожили. В 16 лет Семён Осипов вступил в ряды ВКП(б). С работы ему пришлось уйти, и до 26-го года он работал то фасовщиком, то грузчиком, потом два года работал в Уголовном Розыске. С тех времен он знал все проходные дворы в своём районе, Бауманском, и в центре города. В конце 28-го года Семён устроился на фабрику "Победа Октября". В 1931-м году он был избран делегатом на 2-й Всероссийский съезд Советов.

В 19 лет Семён женился, появились дети. Но потом оказалось, что юношеская страсть обеих только тем и была. Ничего общего в своём отношении к жизни у них не было. Однажды, застав жену с любовником, Семён ушёл из дома. Детей он помогал растить до их самостоятельной жизни, да и потом при разных трудностях пытался помочь.

Уйдя из дома, Семён жил в общежитии. Был такой забавный случай, когда партийное руководство решило предоставить ему жильё. Были, примерно, такие слова:

– Семён Осипов, ты отличный работник, член партии. Хватит тебе жить в общежитии. В наше распоряжение перешел дом (знаю только, что какой-то особняк в районе Остоженки, улица . . ., дом № . . .), хозяева все уехали (тогда, конечно, сказали "сбежали") за границу. Вот на втором этаже квартира из 5-и комнат – твоя. Поезжай посмотри и поселяйся. Там всё есть, и мебель, и бельё, и посуда.

Семён вошёл в просторную прихожую большой, богато обставленной квартиры. Полированная мебель, обилие хрусталя, хрустальные люстры. От самой двери прихожая устлана пушистым ковром нежно голубого цвета. Увидев грязные следы от своих сапог на пушистой голубизне ковра, Семён испугался. Как же он будет приходить с работы и портить сапогами такую красоту! Он не мог представить себя в этой роскоши и отказался. Продолжал жить в общежитии.

Что делали на фабрике "Победа Октября" я не знаю, но главное, его послали учиться на рабфак. Главным это было по двум причинам: он получил какое-то образование, и встретил там Эстерку, которую стали звать по-русски Ирой. Его большую любовь, его свет, его "рыжую". Эту любовь, на зависть всем, он пронёс до своего последнего часа. Даже будучи уже смертельно больным, с почти отключенным сознанием, он издалека узнавал её шаги, его лицо озарялось светом: "Иринька пришла!".

Когда они встретились, Эстерка уже тоже развелась со своим первым мужем, у неё умирал от осложнения на сердце после дифтерии сын Юлиан, у которого был врождённый порок сердца. Сыну было 3 года, шёл 1933-й год. Всю трагедию любимой женщины Семён принял как свою, и помогал во всём. Он помог переселить Иру из полуподвальной комнатки, в которой нельзя было оставаться ребёнку с больным сердцем, в светлую, просторную комнату на 4-м этаже кирпичного тёплого дома. Он доставал лекарства, разыскивал чудо-врачей. Организовал похороны ребёнка, помог Ире поменять место работы.

В 1934 году Семён приходит работать на завод "Кардолента". Через четыре года он становится директором швейной фабрики при этом заводе.

Семён продолжал встречать Иру от проходной и провожать до дома, даже если какой-нибудь другой парень шёл рядом с ней. Приходил к ней домой, приносил что-нибудь вкусное, сидел, пока было прилично, уходил, чтобы завтра придти снова. Ира не выдержала такой атаки, хотя зареклась ещё раз выходить замуж.

В 1935 году, 14-го ноября, они поженились.

Семён не скрывал от Эстерки, что у него есть дети, которым он всегда будет отцом. Эстерке, конечно, не очень нравились его посещения детей. Она ревновала его к бывшей жене, которая жила с детьми, боялась, что любовь к детям заставит его вернуться к жене. Но понимала, что дети должны иметь отца, и сама помогала, как могла: то покупала одежду, то принимала на несколько дней соскучившегося по отцу или чем-то провинившегося ребёнка.

Мария (мама) была очень недовольна, что сын женится на еврейке, но сын уже давно всё решал сам. Мария отказалась признавать невестку и не виделась с сыном до рождения их дочери. Потом сердце матери не выдержало, постепенно отношения наладились. А весёлая толстушка внучка стала любимым человечком, последней любовью в её длинной и суровой жизни. Либа, мама Иры, тоже не хотела для своей дочери русского мужа. Но заботливость и внимание зятя завоевали её сердце, а внучка Светланик согрела его.

Эти несколько лет, до конца 1939 года стали самыми счастливыми годами в жизни Семёна и Иры Осиповых. Зарплата Семёна позволяла им ездить отдыхать в Ессентуки и Кисловодск. Они ездили по выходным купаться на Москва-реку, захаживали в рестораны, гуляли по Москве. Много ходили в театры. Оперы, балеты, оперетты, и драматические спектакли, часто премьерные.

В начале 1936-го года Семён и Ира пережили страшную трагедию. Пьяный сосед Иван Цыганов ворвался к ним ночью, стал душить Семёна с криками "Бей жидов, спасай Россию". Ира прямо из постели выскочила на зимнюю, февральскую, улицу звать постового милиционера. Она была на шестом месяце беременности и потеряла двух мальчиков. После такой трагедии Ира не хотела больше иметь детей, чтобы не хоронить их. Семён понимал её боль и созданное потерями предубеждение. Он проявил большую заботу, терпеливо пытался возродить в ней сознание, что ребёнок – это жизнь, радость, а вовсе не смерть. Стремился вернуть ей желание жизни и счастья.

22 сентября 1937 года в семье Осиповых появилась я, Светлана.

Ира ушла с работы. Всё время отдавала дочери и мужу. Казалось, что время было счастливым и безоблачным. Летом снимали дачу, в 1938-м – в Быково, потом в 1939-м и 40-м – в Валентиновке. Дача в Валентиновке была генеральская, за высоким забором. Большой дом, с балконами и террасами посредине большого (по тем временам) участка, заросшего лесом. Там даже росли белые грибы. Дом был разделён на 2-е части. В правой половине жила генеральша Александра Ефимовна. Вот она и сдавала комнату и половину террасы. Почему? Кто же сейчас ответит на этот вопрос! Она подружилась с семьёй Осиповых. Их дочка стала её любимицей, она её все время баловала. Сёстры Иры с мужьями и Фимой, Феня с Ефремом часто гостили здесь, собираясь вместе. Места всем хватало. Александра Ефимовна относилась к таким съездам доброжелательно, открывала для них еще комнату. В общем, собиралась вся семья. Только Либа не любила никуда ездить. Часто приезжали друзья и сослуживцы Семёна с семьями. У них тоже были дети, близкие мне по возрасту. В общем, было шумно, весело. Маленькая Ланка купалась во всеобщей любви. Она танцевала и пела, читала стишки. Все шумно этому радовались, поощряли к дальнейшему развитию артистических возможностей.

А между тем шли страшные годы. 1937, 1938, 1939. Страна молча и тихо содрогалась в глубине своих жилищ от постоянно возможных арестов. И не укрыться, не понять, какое может быть лично к тебе предъявлено обвинение. Чуть не каждый третий был доносчиком. Их презрительно называли "стукачами", но от презрения ничего не менялось. "Стукачи" продолжали "стучать", и отыгрывались на презиравших их с лихвой, поскольку между презрением и ГУЛАГом – явная разница. Да и без "стукачей" в очередь на арест были поставлены многие руководящие и партийные работники. По каким критериям определялась их опасность для существующей власти – далеко не всегда было понятно. Но ещё более непонятно и страшно, когда следом за ″виноватым″, репрессия накрывала его семью. Женщин отрывали от детей и также объявляли "врагами", а детей, отправив в детдом, воспитывали в ненависти к бросившим их родителям. Братья, сёстры, родители часто должны были испить ту же чашу. Иногда это были непонятно как выбранные отдельные члены семьи, иногда полностью все, иногда – никто. А те, у которых карающий каток проехал мимо? Кто сумел осмыслить происходящее и выстоять, не поддаться пропаганде и клевете на самых близких, а уж тем более, далёких – честь им и хвала. Но так много людей было одурачено! Они достойны сурового осуждения, но можно ли их осуждать! "Промывка мозгов" строилась со знанием этого чёрного дела.

Вскоре и для Семёна Осипова началась эпопея восхождения на Голгофу.

Завод "Кардолента" не остался в стороне от общего дела. А дело было явно подстроено. Пришёл приказ создать за городом детский комплекс для летнего отдыха: пионер-лагерь, детский сад, ясли, дом отдыха. Средства должны изыскать сами. Изыскивать стали обменом излишков своей продукции на всевозможные строительные затраты. Излишки получались за счёт сверхурочных работ сотрудников, которые хотели обеспечить своим детям летний отдых. По завершении строительства руководству завода была объявлена благодарность, вручены ценные подарки.

Семён получил в подарок чудесный чайный сервиз, изготовленный на одном из лучших фарфоровых заводов, в Вербилках. Тончайший фарфор, элегантный рисунок: на широкой полосе тёмной зелени по два овала с нежным цветочным букетом и изысканный лёгкий узор тускло поблескивающего золота. Этот сервиз переживёт войну и все невзгоды, и, даже, своего хозяина, по крайней мере, на 40 лет.

Сотрудникам завода были выплачены премии. Детей торжественно отправили отдыхать.

А потом на завод пришла комиссия партконтроля. В результате, было арестовано всё руководство завода. Первым арестовали в 1937 году директора Фридмана Д. С.. Ему удалось переправить ″на волю″ записку, нацарапанную на папиросной бумаге, для Семёна. Он предупреждал, что от него требовали подписать обвинение Осипову С. Г., что он шпион английской и японской разведок. (Это мой папа, который, хотя и имел каллиграфический почерк, с русской грамотой был сильно не в ладах. А уж английский! И тем более, японский.) Фридман не подписал.

За Семёном приехали, как и положено, в 3 часа утра, устроили дома обыск и увели. Как ни странно, дочка молчала, не плакала, хотя обычно от испуга не только плакала, но орала во всю мощь своих лёгких. Наверное, это был не испуг, а ужас, тихий ужас.

Семёна отправили в Лефортово. Допрашивали, с пристрастием, устраивали очную ставку с Давидом, но ничего не добились. Доказанность не была определяющей в судьбе арестованных в те годы, но то ли следователь оказался законником, то ли были ещё какие причины, неизвестно, но, продержав несколько недель, Семёна выпустили, а Фридмана отправили в лагеря. Он вернулся через 2 года. Все связи с друзьями и знакомыми, кроме Осипова, прекратил. Потом началась война, он добровольцем ушёл на фронт, предпочтя фронт новому витку ГУЛАГа. После войны Семён и Давид иногда встречались, иногда разговаривали по телефону, во всяком случае, в телефонной книжечке моего отца телефон Фридмана был. Это говорит о многом. Телефоны папа все помнил, записывать их стал уже ближе к старости. В книжечке совсем немного записей, только тех, кого ни за что не хотел потерять.

Дамоклов меч ареста повис над головой Семёна. Он понимал, что, однажды попав на крючок, маловероятно, что с него отпустят. Вопрос был во времени. Я не уверена, что даже жене Семён доверял свои тайные знания. Он очень любил её и оберегал её покой и счастье.

Летом 1940-го года арестовали Павла Иноземцева, директора фабрики "Кардолента" в Ногинске. Через два дня арестовали его жену Полину. В пустой комнате коммунальной квартиры остался маленький сын, Сашка. Соседи несколько дней боялись зайти, ребёнок сидел там один, плакал, голодный и испуганный. Каким-то образом нашли телефон Семёна. Он помчался туда, забрал ребёнка. Однако через несколько дней Павел с неведомо какой оказией прислал записку: ″Немедленно уезжай, требуют подписать, что ты японский шпион, пока не подписал″. Что крылось за этим ″пока″! Мальчика пришлось отдать в детский дом.

Семён, подал заявление на отпуск, не дождавшись его оплаты, уехал в Ессентуки. Он тосковал и переживал за жену и дочку. Присылал малюсенькие открыточки: "Ируся, вот лестница, где мы с тобой были вместе и каждый час, ежедневно, напоминает наш с тобой отдых". . . "Иринка, этот дедушка, который открыл источник, очень ругает, что мы с тобой не вместе. Целую тебя, дочурку." . . . "Привет, Светланочка, не скучай о папе, поскорей приезжай с мамой к папе в гости. Если мама не поедет, ты плачь сильней и говори, чтоб поехала. Целую тебя, твой папа. 23/1Х-40. " Вот так. Эта открытка, на которой изображён добрый доктор Айболит, последняя. Действительно ли собирались жена с дочкой попозже приехать, или это просто была тоска по любимым и крик неисполнимого желания? Но обратного адреса нигде нет, только почтовый штамп. Не выдержав неизвестности и страха за любимых, Семён вернулся.

Его взяли прямо на вокзале. Значит, он не оставался вне поля зрения.

В эти же дни арестовали главного бухгалтера Орлова М. Н., Грошева (не знаю ни имени, ни должности), Мишу Ермолаева (должности тоже не знаю, знаю только, что это всё руководство фабрики). С семьёй Миши Ермолаева Семён и Ира были дружны. У Миши и его жены Юли было двое детей, сын Слава, 5-ти лет и дочка Аля, 2,5-ной лет.

Ира ещё не знала об аресте Семёна. Зато узнала от Юли об арестах на фабрике. Вскоре Семён каким-то образом передал Ире записку, извещавшую об его пребывании в Лефортово. Он просил забрать из его личного сейфа на работе (ключи были дома в одном из костюмов) приказы о срочном строительстве базы отдыха при изыскании собственных средств, и благодарности за исполнение, подписанные на самом высоком уровне. А также созвониться с адвокатом из семьи Таймановых (имя не помню) и попросить взять его дело. Он хоть и слабо, но надеялся, что обвинение касается строительства комплекса, и он сможет что-то доказать. Способы добычи средств были не совсем законными, поскольку нарушался закон о продолжительности рабочего дня, и, затем, скрывались излишки продукции. Обмен продукции на строительные материалы был тоже незаконен. Но в приказе говорилось об изыскании собственных средств, его надо было выполнять. У них не было выбора. За невыполнение, обычно, грозил расстрел или, в лучшем случае, пребывание здесь же. И последующие высокие и шумные поздравления всё оправдывали.

Ира поехала на завод. Секретарь пыталась не впустить её в кабинет, что-то пытаясь сказать глазами и жестами. Ира не хотела ничего понимать, ворвалась в кабинет. Сейф был вскрыт, бумаг не было.

Ира была в отчаянии.Встретилась с адвокатом. Он уже виделся с Семёном после допросов, разговаривал со следователем. Никакие бумаги не нужны. ″Строительство″ было поводом для выписки ордера на арест. Всё уже предопределено, речь опять идёт об английско-японском шпионе. Так что надежд Ира питать не должна, пусть подготовится, её тоже могут арестовать, и пока пристроит куда-нибудь Светлану. И он больше заниматься этим делом не будет, т.к. ничего, кроме беды для себя и своей семьи, сделать не сможет. С тем и расстались.

Светланку Ира отправила к Лизе и своей маме, которые жили вместе. Иру не арестовали. Через несколько месяцев при очередной передаче Ире сказали, что её мужа здесь больше нет и приносить больше не надо. То же сказали Юле Ермолаевой, жене Миши. После долгих хождений к начальству им удалось узнать, что был закрытый суд, и их отправили в город Сураж, Витебской области. Это было перед Новым, 1941-м, годом. По крайней мере, оба друга были вместе.

Женщины добивались права переписки, и, наконец, им сообщили, что они могут навестить своих мужей в Сураже. В апреле или начале мая Ира с Юлей поехали в Сураж. Светлана оставалась у Лизы и бабушки Либы. Юля своих детей отвезла в деревню к своим родителям, недалеко от Москвы.

Когда женщины приехали, оказалось, что Миши уже не было в живых. Ему ещё в Лефортово, на допросах отбили почки. Здесь, в Сураже, их использовали на работах по разрушению мостов, железных дорог, каких-то бетонных сооружений. Работа была тяжёлая и опасная. Миша очень быстро, не выдержав такой нагрузки, умер. Жене ничего не сообщили, она приехала впустую. Ира сняла угол в соседней деревушке, Юля осталась с ней. Пробыли они там недели три. Покупали в деревне продукты и передавали Семёну. Он был сильно истощён, еле держался на ногах. Оказалось, при подрыве одного из мостов через реку Западную Двину взрыв состоялся раньше, чем все покинули этот мост. Люди, как горох, посыпались вниз. Семён оказался у самого края моста, что и спасло ему жизнь. Он упал с большой высоты, но зацепился за песчаную насыпь у основания моста и покатился по ней. Получил сотрясение мозга и ушиб позвоночника, но остался жив. Так повезло не многим. Может, в преддверии войны был приказ уменьшить состав заключённых, которых надо будет вывозить из зоны будущих военных действий?

Перед самой войной лагерь переместили куда-то под Куйбышев. А когда началась война, стала ощутима острая нехватка ″живой силы″, из заключённых стали формировать ″штрафбаты″ и отправлять на фронт. Как правило, их направляли на самые безнадёжные операции, где предполагались большие потери. Где проходил со ″штрафбатом″ рядовой Семён Осипов, я не знаю. Знаю, что за время войны было получено нами 2-е похоронки. В октябре 1943-го года отец был ранен, контужен, переправлен в лагерный госпиталь по месту его расположения под Куйбышевым.

Впоследствии папа не любил делиться воспоминаниями об этом отрезке своей жизни. Иногда он вдруг рассказывал некоторые эпизоды. Но тогда я многого не могла понять или не проявляла (увы!) интереса, чтобы узнать. Лишь позднее эти отдельные эпизоды связывались в цепочку событий, а иногда не связывались. Но папы уже не было. Я расспрашивала маму, но она знала не всё. Так случилось, что подробности этой части его жизни я узнавала отрывочно. Или когда сама жизнь возвращала к этим событиям.

Например, когда Семён, вернувшись после войны, поехал к жене Орлова, чтобы рассказать ей о последних днях его жизни. Они вместе были в Лефортово. На одном из совместных допросов, когда от них требовали взаимных оговоров, Орлов не выдержал и вспылил, обозвав следователя гадом и убийцей. Следователь тут же подтвердил обвинение, выстрелив в упор в Орлова. Жена, конечно, этого не знала, она даже не знала, жив ли её муж, хотя и догадывалась, поскольку перестали принимать передачи. Но она всё ещё надеялась, ведь у Иры и Юли тоже не принимали, а они оказались живы (на тот момент). Семён тяжело переживал необходимость сообщить о смерти Орлова, произошедшей ещё до войны. Они с Ирой много шептались по ночам, обсуждая эту трудную миссию. Дочка уже была достаточно большой, чтобы понимать, о чём говорят родители.

Или, когда мы встречались с Юлей Ермолаевой и её детьми.

Юле, вернувшейся из Суража, пришлось искать работу. Её, тут же уволили с прежнего места как жену ″врага народа″. Она, высококвалифицированный инженер молочной промышленности, устроилась куда-то судомойкой. Из деревни забрала сына Славу, а Алю оставила. Двоих она прокормить не могла, а в деревне у родителей было молоко, масло, картошка, хлеб, яйца. Аля выросла крепкой, румяной деревенской девочкой, чувствовала себя неловко в Москве, куда приехала после войны. Она не могла простить матери, что та бросила её, оставив с собой сына. К Славе Аля относилась неприязненно, хотя я запомнила его ласковым, добрым мальчиком. Приезжая к ним, я тоже чувствовала себя между братом и сестрой очень неуютно. Родителям пришлось объяснять мне ситуацию, и они просили меня быть терпеливой, общаться с обоими, чтобы помочь им обрести друг друга. Но, в конце концов, из этого ничего не получилось. Слава стеснялся перед друзьями своей деревенской сестры. Аля в присутствии его друзей и в школе чувствовала себя нескладной, чересчур румяной, малообщительной. И во всём винила мать, даже подросши, не смогла её понять, поверить, что таким образом мать сохранила ей здоровье и саму жизнь.

Или, когда уже в 1947 году расстреляли его друга детства Афанасия Фортунатова. Афанасий в 1945 году был директором Красногорского завода, производящего известные фотоаппараты "ФЭД". Семён долго не мог устроиться на работу, его "судимость" сразу закрывала двери Отделов Кадров. Он обратился за помощью к другу. Фортунатов не побоялся взять на работу "судимого" Семёна Осипова. Красногорск находится в Подмосковье, дорога с Автозаводской туда не близкая, но это была работа, были "карточки" на продовольствие и зарплата. Семёну выделили койку в общежитии, чтобы он мог там ночевать, если работа задержит допоздна. В 1946 или 47 году Афанасий Фортунатов получил партийное поручение: его направили куда-то на Север разводить кроликов. Кролики, конечно, замёрзли и все передохли. Афанасия – расстреляли. Семён не мог сдержать эмоций и слёз. Его маленькая дочь тогда не могла всего понять, но через много лет услужливая память высветила давно ушедшую, необычную картину рыдавшего отца.

Или, когда из лагерей вернулась и приехала к нам жена Павла Иноземцева. Семён ничего не знал об их судьбе, не от кого было узнавать. Полина вернулась в 1954 – 55 г, с дочкой Галей, которая появилась на свет в Лагере. Отцом был начальник лагеря. Только так Полина смогла выжить. Она рассказала, что Павла расстреляли прямо в кабинете следователя при ней. Полина с дочкой вернулась домой, без права проживания в Москве. Реабилитация была ещё впереди. Она остановилась у нас. Вместе с Семёном они стали разыскивать сына. Нашли. Сын не пустил мать на порог, обвинив родителей в том, что они бросили его.

Отец через своих знакомых помог устроиться Полине на работу в г. Ступино, под Москвой на какую-то фабрику. Но жильё она смогла найти только в деревне, в 12 км от города. Каждый день, заперев в избе дочь (ведь дочь "врага народа"!), в солнце, дождь и снег шла она 12 км на работу.

В 1956 году объявили амнистию. Пришёл документ к Семёну Осипову. Он запросил об Иноземцевой Полине, получил документ об её амнистии и радостный поехал в Ступино за Полиной. Папа и мама решили, что, пока не устроится, она поживёт у нас.

На фабрике в Ступино сказали, что Иноземцева уже несколько дней на работу не выходит, и они объявили ей выговор. Папа пошёл к ней домой. Дом оказался открыт настежь, никого не было. Соседи сказали, что Полина повесилась, а дочку Галю кто-то забрал. Поиски Гали ничего не дали, Папа всего на два дня отпросился с работы. Прогул – суд. Пришлось вернуться. Несколько раз предпринимал папа попытки найти Галю, но безуспешно.

Я усвоила главное: обо всём, что слышу дома надо молчать. И во всех анкетах, которые приходилось в изобилии заполнять и при поступлении в школу, вступлении в пионеры и комсомол, поступлении в институт, я должна отвечать отрицательно на вопрос: был ли кто-нибудь из родителей судим? Это был некоторый риск, могли ведь проверить. Но если сказать про судимость, путь везде мне был заказан. Не проверили, пронесло!

А потом, в 1956-м году была реабилитация, судимость признали ошибочной. А как вернуть всё и всех? Как поправить жизни близких, искорёженные ушедшими в прошлое событиями.

ОТСТУПЛЕНИЕ В БУДУЩЕЕ.

Много лет, даже десятилетий спустя я была в гостях у одной из моих подруг детства, Нонны, по поводу её 65-ти-летия.

Советская система давно уже сменилась другой. Эта другая система, или бессистемность, вышвырнула нас, бывших уже в ″поздне-среднем″ возрасте детей военного времени, на обочину жизни. Мы стали, вдруг, беспомощными, нищими, никому не нужными. Прервалась связь поколений, собственные дети стали если не презирать, то не понимать нас, обвиняя в неумении делать деньги. Много чего поменялось, не место здесь разбирать все ″за″ и ″против″ нового времени. Но мои подруги детства стали говорить, что при Советской власти всё было лучше. А что касается 37-го года – всё чересчур раздули, не так уж много пострадало, и, возможно, правильно. Я сначала попыталась тихо возражать. Ведь у Нонны отцом был китаец, и тоже не сам исчез.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.