Л. Зданович
Пан Твардовский. Душа чародея

Часть первая. Кровавая подпись

1. Начало пути.

Это было так давно, что трудно и поверить.

Гаснул день. В необъятно-небесных сводах разливалась тьма. Замелькали и засверкали сквозь тьму звёздные миры, а между них, быстрее мысли, неслась и вертелась наша Земля.

И в неизмеримых пространствах, по мрачным сводам, с запада, поднялся неизмеримый великан. Как ураган, он дико мчался в облаках, одетый молнией и туманом; все гремело и трещало перед ним и за ним, и приблизился гигант к земному шару.

Словно черный саван, лежала ночь на земле. Кружились в вершинах гор туманы, а вечно движущиеся в океане громады вод рокотали в высоких берегах.

Огненным оком взглянул исполин на земной мир. Немая злоба сверкала в огневых очах; мраком подёрнуто было его лицо…

Это был дух тьмы, враг счастья и властитель порока!

А было время, тот святой, великий час, когда, по слову Творца миров, свет отделился от мрака и тьмы, и он в сонме светлых духов, радостный и светозарный, воспел хвалу творящему Мирозиждителю, и песне той в благоговейном трепете внимали звездные миры.

Но возмутился гордый, необузданный дух, восстал сатана против Творца; заколебались миры, и, пораженный Всемогущим, был проклят он и низринут в беспредельную вечность… И с роковой той минуты изгнанник рая уже не мог воскресить своей душевной чистоты.

И тысячи столетий прошли с той грозной поры!.. И вечность стала для падшего духа беспрерывной цепью адских мучений, и беспредельная зависть к человеку наполнила дух сатаны.

И стал он летать на землю, и порок и грех разлились по земле!..

* * *

Был август. По дороге к Кракову показался всадник. Тяжко дышал под всадником усталый конь. Путник был средних лет, довольно статный и крепкого телосложения человек. Красиво обхватывало его стан полукафтанье из красного сукна, с золотыми прошивками на груди, вроде нынешних венгерок, с боку позвякивала польская сабля. К передней седельной луке был приторочен чем-то туго набитый кожаный мешок, с которого всадник не спускал глаз и, казалось, очень дорожил им.

Вечерело. Всадник взглянул на небо и медленно обвел глазами все четыре края горизонта.

Масса облаков темно-синего, серого и красноватого цвета двигались по небу, гонимые ветром. Собиралась гроза. Незнакомец ещё не успел хорошенько оглядеться, как длинная молния прорезала небо и осветила всё синеватым огнем. Прокатился отдалённый удар грома, который стал приближаться с невероятной быстротой.

– Прескверное положение! – пробормотал путешественник, приударив шпорами измученного коня и въехав в чащу густого бора, где дорога была изрыта колеями.

Он и конь его вздрогнули от вновь мелькнувшей молнии, вслед за которой с треском разразился оглушительный гром. И вдруг словно в огне вспыхнули и зажглись небеса, засверкали и полились в них беспрерывные молнии; загремели, почти не перемежаясь,, один за другим громовые раскаты; затрещал, завыл и застонал вековой бор, окутавшись кругом густой тьмой.

Начали падать крупные капли дождя.

– Иисусе, Сыне Божий, защити и помилуй меня! – взмолился оробевший незнакомец и, как добрый католик, начал усердно читать про себя молитвы.

Пугался и конь его, вздрагивая всем телом при каждом блеске небесного огня, при каждом новом раскате грома; хрипел и фыркал он, спотыкаясь на каждом шагу.

Гремело в воздухе, гудело и завывало в темном бору – стон-стоном стоял и носился кругом. Незнакомец медленно подвигался вперед: дорога становилась все хуже, и конь вдруг упал на передние ноги, едва не сбросив своего всадника с седла нечаянным толчком.

Путешественник в ужасе закрыл лицо руками, ошеломленный молнией и оглушенный вместе с конем ударом грома. Это была действительно страшная минута. За блеском, исчезнувшим мгновенно, темнота показалась ещё мрачнее, ещё темнее. Конь встал на ноги и еле-еле поплелся вперед, едва чуя под собой дорогу, превратившуюся в сплошную массу грязи от проливного дождя. Но не прошло и пяти минут, как снова сверкнула молния… В ушах путешественника раздался грозный оклик: «стой!» и при блеске и мгновенном свете он увидал себя окруженным со всех сторон вооруженными людьми, с мрачными и свирепыми лицами.

Это были гайдамаки, которыми в старинные годы были полны леса и дебри старой Польши.

– Погиб! – прошептал всадник, но, не потеряв присутствия духа, выхватил из ножен острую саблю и грозно крикнул:

– Прочь с дороги, негодяи!

Сверкнули ножи гайдамаков, и грубый голос громко сказал:

– Пан, много нас, а ты один. Напрасна твоя храбрость, коли дорога тебе жизнь и семья, если она у тебя есть.

– Что вам от меня нужно? – проговорил всадник, невольно содрогнувшись в своем храбром сердце и видя, что всякое сопротивление бесполезно, и слова лесного разбойника справедливы.

– Отдай нам свои деньги и ступай себе с миром, куда знаешь.

– Братцы, нет у меня золотой казны, бедняк я такой же, как и вы… Пропустите меня ради дорогой мне семьи.

Послышался дикий смех, и грубый голос сурово воскликнул:      .

– Лжешь, пан! У тебя в мешке, в тороках, золотая казна, подавай её мне, оплати дорогу-проезд через наш лес… Стыдно шляхтичу говорить неправду.

Не так боялся пан грозного гнева природы и разъяренных стихийных сил, как испугался он слов придорожного рыцаря и судорожной рукой схватился за мешок.

А в нем и в самом деле были уложены золотые дукаты, полученные паном от продажи имения, доставшагося ему после смерти доброго дяди, не забывшего племянника в своем завещании. И жалко стало пану, благородному шляхтичу, золотой казны, и в отчаянии он крикнул:

– Для Бога! Ратуйте, добрые люди!..

Удар грома заглушил крик несчастного, а в то же время почувствовал он себя в дюжих руках гайдамаков, обхвативших его словно железными кандалами, и увидал, как один из них проворно начал выворачивать дорогой мешок, словно насмехаясь над беззащитностью несчастного шляхтича.

И безнадежное, безвыходное горе охватило дух пана, помутило его ум, и в безумном отчаянии он крикнул страшное, грешное слово…

Раздался оглушительный треск; дрогнуло всё, словно чьей-то неодолимой страшной силой разбойники были отброшены в стороны; блеснул ослепительный огонь и словно бенгальским огнем осветил конные фигуры польских жолнёров¹, храбрых вояк, обрисовывая блестящим контуром каждую форму и каждую линию. Впереди скакал мрачный предводитель, на вороном как смоль коне, в черных как ночь латах. Горели и сверкали, словно раскаленные уголья, глаза мрачного латника.

– До лясу! – крикнули гайдамаки, испуганные неожиданным появлением храбрых воинов, и вмиг исчезли в темноте лесной глуши.

Путешественник был спасен. Никто не загораживал больше ему дороги, и с облегченным сердцем поехал он дальше, поправив и положив руку на мешок с золотыми дукатами.

Лил дождь; продолжалась гроза, хотя молния блистала уже реже, и все дальше и отдаленнее раскатывались громовые удары. Стала мало-помалу утихать и успокаиваться грозная стихийная сила. И вдруг путешественник расслышал позади себя шум конских копыт.

«Опять не гайдамаки ли?» – подумал он.

Он оглянулся и увидал мрачного всадника, чёрного латника, предводителя жолнеров, так кстати подвернувшихся к нему на выручку. Догнал черный латник шляхтича, кивнул ему головой и поехал рядом. И показалось пану, что, несмотря на темь, он ясно может рассмотреть лицо латника, и стал он разглядывать молчаливого товарища.

Глядит и припоминает, что как будто он и прежде где-то видывал это лицо, что-то очень знакомое напоминают ему мрачные, злобно насмешливые черты лукавого лица – и вздрогнул всем телом путешественник; вспомнил он, где видал его – точь-в-точь похоже на лицо сатаны, нарисованное искусной руной художника, благочестивого живописца, на образе святого Михаила в тот момент, когда он поражает духа злобы и гордыни, низвергая непокорного возмутителя в преисподние бездны.

Ледяным смертельным холодом охватило сердце пана; хотел было он перекреститься, но рука ему не повиновалась, словно свинцом налилась она; хотел прошептать молитву, призвать на помощь Царицу Небесную, но для мольбы уста его не раскрывались, дрожали, и только бессвязный звук вылетел из них. Оторопел пан; ослабли его крепкие члены, кровь застыла в жилах, и, не поддержи его мрачный латник, благородный шляхтич непременно свалился бы с коня.

– Здравствуй, пан Твардовский! – глухо произнес латник.

– Я тебя не знаю! – прошептал пан, ещё более содрогаясь, что неизвестный знает его имя.

Сатанинская улыбка мелькнула на губах мрачного латника, и он насмешливо произнес:

– Как меня не знаешь? А кто же спас тебя сейчас?

– Храбрые жолнёры милостивого короля моего…

Презрительный смех прервал речь шляхтича, и латник сказал:

– Вздор! Тебя спас я!

–

Но кто же ты?

–

Сатана!

Шляхтич так и окаменел; а латник продолжал:

– Ты призвал меня на помощь, и я спас тебя!.. Чего боишься? Стыдно робеть и отступать благородному шляхтичу!

Пан был задет за живое. Как истый сын храброго народа, шляхтич боялся перед кем бы то ни было выказывать трусость, и потому, хоть его и била лихорадка при мысли, что он очутился в обществе сатаны, пан собрался с духом и смело воскликнул:

– Твардовский ничего не боится и никогда не отступает!

– И прекрасно делаешь.

– Что тебе нужно?

– Чего нужно? А ты разве не знаешь, что «долг платежом красен?»

– Знаю!.. Чем я должен заплатить тебе? Жизнь нужна моя, искуситель?

– Нет. Твоей жизни мне не нужно: пропадай во прахе и ничтожестве! – с презрением сказал сатана.

– Чего же ты требуешь?

– Отдай мне то, что найдешь дома, чего ты никогда не видал и чего теперь не жалко.

Твардовский закупался. Сатанинская просьба была для него непонятной загадкой; одно только хорошо понял он из этого требования, что дух тьмы не просит от него ни милой молодой жены, ни золотой казны.

– Хорошо, я согласен! – отвечал пан, подумав. – Теперь, кроме жены да казны, мне ничего не жалко!

– Распишись!

Как ни был смущен и взволнован Твардовский, но при этом приказании ухмыльнулся и вскричал:

– Желал бы я знать, как могу исполнить твое желание, сатана? В такую бурю разве можно писать, да и на чем еще?

– Что невозможно для смертного, то возможно для духа! – с презрением промолвил мрачный дух, и пред удивленным паном совершилось именно невиданное и невозможное для человека дело.

При блеске отдаленной молнии, под проливным дождем, лившим с неба словно из ушата, при вое и свисте урагана, под напором которого гнулись и стонали вековые деревья, дух преспокойно писал на пергаменте, выделанном из кожи грешного самоубийцы, писал так же удобно, как делывал то сам пан в своих палатах. Окончив писать условие, сатана подал его подписать Твардовскому, проговорив:

– Подпишись же теперь своей кровью!

Пан протянул к нему обнаженную руку. Как добрый католик и сын своего века, он хорошо знал и был убежден, что только кровью и заключают люди свои сделки с сатаной. Дьявол уколол пану своим ногтем указательный палец: из него брызнула кровь, и Твардовский, обмочив в нее железное перо, поданное ему духом, подписал, что требовал последний.

Сатана исчез.

2. Роковой удар. – Смерть.

На берегу неширокого озера стоял небольшой дом Твардовского, называемый замком. В частой неподвижной воде озера отражались плакучие ивы, а вдали расстилались длинные зеленые поляны, сливающиеся с подошвою высоких гор. Это было на утро после бурной ночи. Свежий, прозрачный воздух дышал ароматом, звенели в небесах трели Божьих птиц, а лазурная высь, была светла и ясна.

Не светло было только на душе пана, когда он завидел соломенную кровлю своего дома, поднявшись на пригорок. Чем ближе подъезжал Твардовский к родному приюту, тем грустнее и тяжелее становилось у него на сердце, и чувствовал он какую-то беду, которая скоро должна будет разразиться над его головой. Но он не знал, что за несчастье грозит ему, а потому ещё тяжелее и невыносимее становилось пану, и он, не в силах долее выносить неизвестности, ударил шпорами коня и помчался поскорее домой, чтобы, наконец, узнать свою участь.

Вихрем влетел пан в ворота на свой широкий двор. Всё там было тихо. Никто не встретил благородного шляхтича. Сжалось тоской ещё больше сердце несчастного. Соскочил он с коня, пробежал сени и вошел в переднюю светлицу; здесь встретила его выбежавшая из другой комнаты старуха, и прежде чем успела она ахнуть от удивления и радости, что видит своего господина, тот быстро проговорил:

– Магдалина, все ли дома здоровы?

– Все здоровы, пан… Всё слава Богу…

– А жена?.. Ядвига?.. Где она?.. Отчего я её не вижу?

– Тсс… тсс пане, – махая руками, вполголоса заговорила Магдалина и, лукаво ухмыляясь, продолжала почти полушёпотом: – не кричите, милый пан… не испугайте пани… Она здорова… но…

– Что но?

– Лежит в постели! – и старуха подмигнула пану.

– Зачем она в постели?

Приподнявшись на цыпочках к самому уху пана, старуха весело шепнула:

– Пани родила вам, пан, сыночка!

Схватив себя за голову, пан бессильно упал на скамью. Безжизненно склонилась его голова на грудь, и в страшном унынии он произнес про себя:

– Сатана, теперь я тебя понял! Горе!.. Горе мне! – воскликнул он вслух.

Старая Магдалина всплеснула руками. Она ничего не могла понять в отчаянии пана. Странно ей показалось, что вместо радости, которую она думала увидать в своем господине, она заметила в нём глубокое уныние и сердечную тоску.

– О, Святая Мати! – воскликнула старушка. – Чего же добрый пан так испугался? Для чего пан так закручинился?.. Не случилось ли чего недоброго с вами, хозяин?

Вместо ответа на её вопросы, он сказал:

– Скажи Ядвиге, что я приехал и сейчас приду к ней.

Магдалина вышла, а через минуту вернулась и сказала:

– Пани обрадовалась… Она зовёт вас к себе.

Встряхнув готовой, Твардовский со свинцовой тяжестью в мыслях и на сердце пошёл в комнату жены. Подойдя к двери, он на минуту остановился, как бы прикованный к порогу, потом машинально двинулся вперед. В спальне были опущены шторы, и царил таинственный полумрак. Твардовский увидал свою жену бледную и слабую, лежащую на кровати.

– Здравствуй, милый Юзя, – нежно произнесла жена. – Я заждалась тебя. Ах, как я рада, что ты вернулся… Милый, дорогой мой, поцелуй нашего сыночка! – и нежным движением руки откинула Ядвига занавес люльки.

Ребенок спал. Бледный, дрожащий отец взглянул на невинного младенца, пошатнулся, испустил ужасный крик и замертво упал на пол. В доме поднялась суматоха. Бедного пана уложили в его комнате. С ним сделался ужасный бред.

Несчастная жена была поражена обмороком мужа. В отчаянии и испуге, ломая руки, она воскликнула:

– О, Святая Дева, защити нас!.. Что всё это значит?.. О, милый мой сыночек! О, дорогая моя крошка! Что за горе принес ты с собой?..

И горячие слёзы душили Ядвигу, и горько плакала и жаловалась она; горевала вместе с ней и Магдалина, затужили и все слуги, видя горе своих добрых господ. Печаль пала на весь дом.

Опомнился пан от своего беспамятства, вспомнил всё и не знал, как выйти из тяжкой беды, чем пособить горю. Не зная что делать, он решился во всём признаться жене и открыть тайну, камнем лежавшую на его сердце. Но долго не смел он привести свое намерение в исполнение и долго избегал решительной встречи со своей Ядвигой, которая, между тем, несмотря на свою печаль, оправилась и встала с постели.

Был ясный осенний вечер. Сумерки спускались на землю. Несмотря на осень, погода стояла прекрасная; воздух ещё благоухал ароматом, и леса всё ещё стояли убранные листвой. Пан спросил о жене; ему сказали, что она гуляет в лесу, и он отправился отыскивать ее там. Его охватывала дрожь при мысли о роковом разговоре с ней, и он несколько раз останавливался, чтобы унять биение своего сердца. Он скорей пошел бы на костёр, сгорел бы заживо, с хладнокровием и ясностью; идя же теперь к той, которая была ему дорога, любила его всем существом, он дрожал всеми членами и замедлял шаги, сознавая свой страшный грех.

Несколько раз он останавливался, как бы прислушиваясь к биению своего сердца; мрак сумерек походил на мрак его души. Со всех сторон смыкались над ним тёмные своды леса; было что-то душное в дремотном безмолвии воздуха. Быстрым, почти отчаянным движением он раздвинул ветви и увидал Ядвигу, сидящую под тенью деревьев.

Последние лучи заходящего солнца окружали её, точно ореолом. Выйдя из чащи тёмного леса, он увидал ее, ясную, как сама жизнь молодой юности. С громким, бессознательным криком он бросился к её ногам и в страшном порыве скорби воскликнул:

– О, милая моя?.. О, мое сокровище, моя дорогая! Я не достоин тебя… Я лишился всего, что мне дорого на земле!.. Я согрешил!..

– Что… что такое, дорогой мой?.. Скажи мне, открой свое сердце… что тяготит, что мучает твой дух?

И несчастный грешник передал жене свое горе, рассказал о безумном и страшном грехе своем, о проклятой записи, данной им сатане на младенца-сына.

Слушая исповедь мужа, бедная мать, пораженная ужасом, тряслась как в лихорадке, и отрывистые, жалобные стоны вырывались из её уст вместе с именем сына.

– Сын мой!.. Сын мой! – вырывая на себе волосы, вопила несчастная мать. – О, лучше б ты не родился на свет Божий… О, горе… горе тебе, несчастный!

Все помутилось в голове несчастной матери; ей показалось, что она сама умирает. Слова мужа раздавались в её ушах, как погребальный звон; она широко раскрыла глаза, выпрямилась во весь рост и со зловещей улыбкой бросилась бежать прочь, крича:

– Горе… горе нам!

Не выдержала несчастная мать, и к утру следующего дня она лежала уже бездушным трупом. Но перед смертью она пришла в себя и, подозвав мужа, сказала ему.

– Дорбгой мой, я умираю! Но поклянись мне спасти сына из сетей сатаны… Проси защиты Бога и святых Его и положи душу свою за душу милого младенца… О, сын мой. сын мой! – таковы были последние слова умиравшей.

3. Отец и сын. – Борьба с сатаной. – Старец.

С тех пор прошло довольно много времени.

Было лето. Кругом всё радовалось и радовало: в густых зелёных лесах всё было полно свежестью; с лугов веяло живительным, ободряющим запахом цветов и трав; во ржи кричали перепела; в малинниках над ручьями свистали соловьи; через дороги перебегали кое-где куропатки; то виднелся заяц, метнувшийся из-под куста, то – глухой тетерев, шарахнувшийся в глухом, сухом бору.

В это прекрасное время по большой дороге весело шел юноша лет пятнадцати. Это был воспитанник коллежа в Кракове. Радостно было у него на душе. Светлое чувство охватывало всё существо юноши. Оно походило на каплю утренней росы, пронизанной солнечным сиянием, когда вся она горит под солнцем, как искра. Свет этот был его пламенная душа, которая, вместе с этим, была кротка и мягка, но которая рвалась куда-то вдаль, в беспредельную высь.

Вот, он свернул с дороги, прошел перелесок и вышел к озеру; на берегу которого виднелась усадьба пана Твардовского. Юноша остановился и с неизъяснимым восторгом взглянул на старый дом. Нельзя передать, что почувствовало его сердце, когда он увидел родную крышу. Нет слов на языке человеческом для выражения подобных чувств.

Юноша этот был никто иной, как сын несчастной Ядвиги, сын старого пана. Он спешил обнять своего отца.

А в эту минуту бедный старик сидел на берегу озера, под плакучими ивами, погруженный весь в свои мрачные думы, не замечая ни красот природы, ни её благодатного мира. Лицо его было искажено страданием, как и его сердце, разбитое горем.

Мрачные воспоминания возникали перед ним одно за другим, и он не в силах был отогнать их.

Вспомнились ему первые минуты жизни несчастного сына, которому сатана уже расставлял роковые сети, и вот что вспомнил пан:

Нужно было крестить младенца, но дух тьмы долго не допускал до этого, пока все его козни не были разрушены благочестием краковского пробоща². Четыре ксендза были призываемы паном для совершения святого таинства над младенцем, но ни один из них не явился по разным причинам; несчастный отец был в отчаянии, боялся, чтобы вследствие этого сатана не превратил сына в оборотня, когда ему пришла в голову счастливая мысль обратиться к старому пробсту, всё рассказать ему и умолять помочь и окрестить невинного младенца.

Сын был спасен, душа была вырвана из власти сатаны! И в бессильной злобе дух тьмы обрушил на голову отца одно горе за другим, чтобы отнять у него возможность и всякую надежду добрым делом и милосердием омыть свой грех и уничтожить роковой договор на сына. В короткое время Твардовский из богатого человека превратился в бедняка: бури, пожары, скотный падеж, расхищение имения постигли пана, и зажиточный двор его зарос травой, полынью и ковылем, запустели его кладовые и житницы, развалились гумна, осел и покривился его дом. Но мало обращал на это внимания Твардовский и с мужеством переносил несчастия, думая только об участи сына.

Он, насколько позволяли средства, творил милостыню и горячо молился день и ночь, будучи вполне уверен, что только милосердие, молитва и пост – надёжные средства в борьбе с врагом человеческого рода.

А между тем, молодой сын подрастал, из отрока он стал юношей. Яц, так звали молодого сына, был умный, но вместе с тем и странный ребенок. Уже с самой юной поры он ко всему выказывал необыкновенную понятливость и пытливость. Его рано развитому уму были доступны такие тайны, которые для многих взрослых казались неразъяснимой загадкой. Все дивились мудрости ребенка и пророчили ему знаменитую будущность. Это же удивление возбуждал к себе молодой Ян и в краковской школе среди своих учителей и товарищей.

Вспоминая о дивных способностях сына, у старого отца ещё глубже раскрывалась сердечная рана, и теперь он в великом порыве отчаяния громко воскликнул:

– О, Бог мой! Что ждет меня, губителя моего милого сына?.. Буду ли я прощен когда-нибудь за то, что продал сатане за мешок с золотом жизнь ребенка, лишил его вечного света и блаженства? О, я несчастный! Лучше б было в тысячу раз отдать проклятое золото гайдамакам в ту страшную ночь, чем призывать на помощь сатану… Увы, проклятая алчность моя к золоту сгубила меня и сына… О, бедный сын мой! простишь ли ты меня за великий грех? Нет, ты должен проклясть несчастного отца, бедное дитя, когда узнаешь, что, вместо помощи Всемогущего, я призвал помощь сатанинскую, чтоб спасти проклятое золото и загубить тебя… О, сын мой, я заслужил твое проклятие!..

И вдруг несчастный вздрогнул: кто-то положил руку на его плечо. Старик взглянул, – перед ним стоял с светлой улыбкой юноша-сын и, смотря на лицо бедного отца, искаженное тоской и страданием, любовно молвил ему:

– Отец, не проклинать, а благословлять я буду твое дорогое имя, пока жив!

– О, дитя мое!.. О, дорогой Ян! – бросаясь к юноше и прижимая его к груди, воскликнул взволнованный отец.

Глядя на него, Ян продолжал:

– Ты страдаешь, отец… Я слышал последние твои слова… Ты будто виновен передо мной. Но может ли это быть? Скажи мне, как любящему сыну, твое горе, открой тайну, терзающую тебя, облегчи бедное сердце свое.

Тяжкий вздох вырвался из истомленной груди старика, и он уныло ответил:

– О, дорогое дитя мое, не поможешь ты в моей скорби, не снять тебе страшной тоски-горя с моего сердца… Но знай, не так страдаю я за себя, как за тебя…

– Но отчего ж ты страдаешь?

– О, Ян… о, несчастное дитя! . не расспрашивай… Лучше молись о себе и несчастном отце твоем!..

Рыдания прервали его речь. Сын упал перед ним на колени и заговорил:

– Отец, мне легче умереть, чем видеть тебя в скорби и не помочь тебе, не облегчить твои страдания… Молю тебя, доверься мне и открой тайну.

– Сын мой, страшись узнать истину! Моя тайна – гибель для тебя; она горька как полынь и тлетворна как смертельный яд!

– А если так, то пусть же горе обратится на меня, мой отец; я готов страдать, лишь бы только облегчить твою скорбь. Не смотри, что я юн летами, я сумею быть мужественным и с твёрдостью смогу перенести всякую невзгоду. Открой мне роковую тайну, дай увидать мне и понять предстоящую опасность, чтоб я мог приготовиться к борьбе и отразить гибель, которая закрыта от меня неизвестностью.

Речь юноши дышала искренностью, чистосердечием и решительностью. Непреклонная воля и твердость руководили словами молодого Твардовского, открывая в нем страшную энергию и пылкий дух. Не мог после этого устоять старый отец и сказал, стараясь не смотреть на сына:

– Сын мой, я открою тебе роковую тайну; но узнав ее, не кляни меня, а жалей и молись!

И молодой Твардовский узнал про роковой договор отца с сатаной.

Выслушав, юноша спокойно молвил:

– Мужайся, отец, и не будем от этого унывать и отчаиваться. Святая наша вера запрещает человеку предаваться отчаянию: оно ведет к неизбежной гибели. Вера, надежда на милосердие и любовь да будут нашими спутниками в жизни. Сатана хочет завладеть моей душой. Но дух тьмы не может одолеть человеческой души, вложенной в меня Творцом вселенной… Я не хочу уступить сатане того, что принадлежит мне; для борьбы с ним у меня есть вера и надежда.

Еще более изумился старый отец необыкновенным речам и присутствию духа в сыне и только мог сказать:

– Но как вырвешь ты, дитя мое, проклятый договор, подписанный моей кровью, из сатанинских рук? Страшна сила и коварство сатаны, когда он замыслил нашу гибель!

– Не спорю, трудна борьба с демоном, но дух человека крепче его. Батюшка, разве мы не знаем, что есть на земле великие подвижники, достигшие молитвой, воздержанием и постом власти обращать в ничто козни духа тьмы, отгонять его от людей; к ним-то за помощью я и обращусь… Я крепко верю, что такие люди помогут мне посрамить врага и вернуть то, что утрачено тобой… Благослови же меня, отец, на трудный подвиг, – склонясь к ногам отца и преклоняя перед ним голову, заключил сын.

– Да благословит тебя Всемогущий, – торжественно проговорил Твардовский, кладя трепещущие исхудалые руки на голову сына, – О, Провидение! дай ему стремление к благу, смирение в счастье; будь ему заступником и верным спутником в жизни; дай силу защитить себя от козней дьявольских и разрушить их сети во славу Твою!

Сын расстался с отцом. Целую ночь юноша без сна провел в молитве, а на утро он отправился к великому подвижнику, молва о котором далеко разносилась в. окрестностях Кракова.

В дремучей дебри жил старец пустынник. Когда он пришел в эти места, откуда и кто он – никто не знал, но всем известна была его пустынная жизнь и подвиги. Постом и тяжким трудом изнурял он своё бренное тело, но зато через это окреп его дух, а беспрерывная молитва возвысила его до величайшей силы и чистоты: дух тьмы не смел прикасаться к нему и отступал перед ним.

Изголовьем старцу был жесткий булыжник, а постелью – сырая земля; в холод и жар только ветхая власяница прикрывала его измождённое тело, а пищей служили чёрствый хлеб да вода. Своими руками выкопал он землянку в песчаной горе и с утра до вечера, с полуночи до полдня стоял на молитве в ней, погружаясь духом в неизреченную благость и величие Творца, созерцая Его и вознося хвалебную песнь Ему. И шла всенародная молва о нем, что старец подвижник узнаёт будущее, творит чудеса и изгоняет из беснующихся духа тьмы.

Седой как лунь сидел пустынник у входа в свою земляную келью, когда перед ним явился молодой Твардовский и сказал:

– Отец святой, помоги мне молитвой… Я и мой отец несчастны!

С кротостью оглянул его пустынник и, перебирая четки, сказал:

– Дитя мое, известно мне твое Торе. Трудный подвиг ты задумал, но то, что вчера ты сказал несчастному отцу, ещё может тебе помочь.

Молодой Твардовский теперь увидал, что старцу была известна его беседа с отцом. Из этого он понял, что старец мог узнать их тайну, только благодаря чудному дару прозорливости, а потому с живостью продолжал:

– Если от тебя ничто не скрыто, святой отец, то, ради отца и его страданий, помоги мне молитвой в моем намерении.

Старец после глубокого раздумья и молитвы, обратясь к юноше, отвечал:

– Вера твоя да спасет тебя, сын мой! Надейся и молись! Помни, ты желаешь взять от сатаны договор отца, но для этого ты должен сойти в преисподнюю… Не легко такое дело.

– Знаю, но что нужно для этого?

– Должно наперед очистить свою душу покаянием, и тогда Господь допустит тебя без страха и опасности сойти в кромешный ад… Немало встретишь ты преград на страшном пути туда.

Как же я должен приступить к этому делу?

Слушай, я научу тебя. На три дня и три ночи ты удались от людей для поста и молитвы. В первый день молись и не ешь ничего кроме трех хлебных зерен, не пей больше одного стакана свежей, чистой воды, стой на молитве, пока будет бодр твой дух и тело. Молись также и вторые сутки, в подкрепление же сил прими в пищу два хлебных зерна и полстакана воды. Когда же настанет третье утро, ступай к патеру и попроси у него исповеди и причастия, а после того приди ко мне, и я скажу тебе, что должен будешь ты ещё сделать, чтобы вырвать от сатаны нечестивый договор .. Не унывай… не пугайся и надейся! Вера и надежда – посланницы нам от Господа.

Исполнив наставление старца, Ян пришел вновь к подвижнику, который сказал ему:

– Да благословит тебя Всемогущий! Помни, однако, сын мой, что теперь ты утомлён телом; вернись же домой, отдохни, а поутру, пока ещё не заиграет заря на небесах, отправляйся в страшный путь.

Вернулся юноша домой и прилёг отдохнуть. Сон слетел на него.

4. Страшный путь. – Ад. – Торжество над сатаной.

И вышел Ян в одну из краковских застав. Хвалебная священная песнь звучала из его уст. Перед ним лежала широкая дорога, уходившая в непроглядную даль. Оглянулся кругом юноша и внезапно увидал откуда-то появившуюся беленькую собачку. Подбежала она к Яну, обнюхала его, приластилась и, завиляв весело хвостом, побежала вперед. Вспомнил юноша наставление старца и смело пошел за ней.

Бежит собачка по широкой дороге, по открытым подам и лугам; пробегает и малыми перелесками и сквозь непроходимые дебри; мчится она и через реки широкие и пустыни безлюдные, песчаные, – нигде не останавливается. Не отстает от своего путеводителя и юноша, не сбивается с пути и смело идет за собачкой все дальше и дальше.

И идет Ян то под знойными лучами палящего солнца, то по суровым ледяным пространствам; то кругом него светло всё и ясно, то разливается страшный мрак; покрывают небеса чёрные тучи, гремит из них гром, льется огненным пламенем грозная молния, бушуют вихри и ураганы. То палит бедную, истомленную голову юноши горячее солнце, то проливной дождь орошает его воспалённую грудь, то мучительный голод причиняет ему невыносимые муки. Но мчится собачка вперед, и Твардовский, крепясь духом, терпит страдания, переносит нечеловеческие томления и смело идет за своим проводником.

И вот, не прошел ещё юноша и половины пути, как пред его очами мелькнуло прелестное видение. Вгляделся он в него и увидал женщину чудной, обворожительной красоты. Жгучими, страстными очами смотрела на него красавица, и звуки серебристого голоса женщины музыкой раздавались в его ушах. Она ему говорила:

– Красавец молодой, как ты хорош, как ты невинно-стыдлив! Склонись ко мне! Ты устал, ты изнемог, – отдохни на моей груди!.. Поцелуи мои оживят твою истомленную грудь, песней любви я усыплю тебя в сладком сне… О, как сладко будет тебе со мной в этих пустынных краях!..

Но не остановился юноша и пошёл дальше, а красавица, словно воздушная тень, скользя за ним вослед, несясь по цветам, рассыпанным по дороге, и сладким голосом шептала:

– Улыбнись, о, юноша, дай мне увидать радость в твоих очах! О, друг мой невинный, прикоснись своими устами к моим… К чему ты краснеешь? Пей сладость любви в горячих поцелуях… Скорей!.. О, юный красавец, смотри: вон шумит ручей, быстро кружится в шумных струях прекрасный цветок; но умчались воды – пропал и цветок. Время пройдёт, пролетит как мгновенье, пропадет вместе с ним и твоя юность, сгинут восторги, остынет горячая кровь, не успеешь насладиться пылким, сладким лобзаньем…

С проклятьем и угрозой исчезло виденье.

А собачка все бежит дальше, идет за ней юноша. И вот, явились перед ним Сластолюбие и Невоздержность в образе веселых товарищей, полных сил и жизни, и сказали они ему:

– Остановись, друг Твардовский! Куда идешь? Пока есть время, скорей за счастьем и сладостным наслаждением!.. Упьемся, опередим смерть, сорвем веселые цветы жизни и продлим часы наших радостей. Иди с нами… Эй, давайте чаши!.. Лейся, вино!.. Прочь воздержанье… Давай пить и веселиться, – умрем, смеясь и веселясь!

Но Ян, перебирая четки подвижника, воскликнул:

– Ищет грешник праведного, желая погубить его; Господь же не оставит раба Своего и не предаст его грешнику. Спасение праведным от Господа. И поможет им Господь, и избавит их, и отведет от грешников, и спасет рабов Своих, надеющихся на Него!..

Сластолюбие и Невоздержность исчезли, а сзади юноши раздался как бы топот от бешено скачущих коней, грохот от стука колес и угрожающие, отчаянные крики:

– Берегись! Прочь с дороги!.. Раздавлю!

Однако, Ян, помня наставление старца, нимало не смутился грозным грохотом и гамом, не оглянулся назад, не свернул с своей дороги и продолжал мужественно идти вперед, несмотря на страшное душевное волнение, усталость и голод. Но вот путь ему перегородила широкая, безбрежная, бурно клокочущая огненная река. Грохотали и ревели бурные волны, грозно с них подымалось бушующее пламя, подымалось до небес, разливаясь во все стороны, грозя погубить в своем огне всякого смельчака. Но проводник юноши бесстрашно бросился в волны огненной реки, и Ян воскликнул:

– Сгибни сатанинское наваждение! – и огненная река мгновенно пропала.

Вступил юноша в ледяные пространства. Пошел он дорогой, пролегавшей среди равнин, покрытых льдом, окутанных мраком, окованных вечным холодом. Ледяной холод охватил его со всех сторон. Всё здесь было мертво и оледенело. От стужи дыхание спиралось в груди, юноша чувствовал, как кровь застывала в его жилах, и медленнее билось его горячее сердце. Усерднее стал он петь хвалебные песни, – глухо звучали они в ледяном пространстве, – и он вышел, наконец, невредимым из ледяных пустынь.

Вид переменился. Дорога вдруг развернулась широкой полосой, к ней со всех сторон тянулись другие бесчисленные пути; почва стала рыхла, нестерпимо жгла ноги и была грязно-чёрного цвета. Кругом всё было пропитано зловонным сернистым запахом.

«Видно, скоро и ад», – подумал Ян.

Оживлённый и ободренный надеждой, что наконец-то он достигает желанной цели, юноша почувствовал в себе новые силы и быстрее пошел за своим проводником, который, ни на минуту не останавливаясь, мчался вперед.

Увидал теперь Ян, что по дороге и по всем путям, от запада и востока, севера и юга, идут бессчётные толпы людей, всевозможных вер и наций. Тут шли народы и Старого и Нового света: белолицые европейцы, черные как уголь африканцы, смуглые азиаты и медно-красные индейцы; тут теснились люди всех званий и сословий: могучие вожди племен, жрецы и патеры, чернецы и миряне, богачи и бедняки; виднелись в этих толпах люди всех полов и возрастов: мужчины и женщины, старики и дети, красавицы и отвратительные уроды.

Как вихрь неслись эти тени по широкой дороге к предверию ада. Мчались они туда с неудержимой силой, исчезая в мрачном пространстве; но новые тени и образы не убывали, возрастая с ужасающей быстротой, хотя ни одна тень, раз потонувшая в мрачном прахе, уже не возвращалась более назад и не попадалась навстречу юноше. Он подумал:

«Видно, широка и беспрепятственна дорога в страшную кромешную тьму: множество несчастных бешено мчатся туда, но, – горе безумцам! – никому из них нет возврата назад».

Смертельный ужас охватил юношу!..

И вот мимо него, с быстротою мысли, несется, как облако, блестящая и прозрачная, как утренняя роса, тень черноокой жгучей прелестницы. Все в ней дышит дивным Сладострастием. Каждая черта, каждая линия, каждый изгиб тела грешницы проникнут обворожительной красотой. Мчится птицей Сладострастие в ад, а за ним бешено бегут людские тени, души которых жаждали в жизни одной только чувственной красоты и любви, утопая в оргиях разврата и сластолюбия.

О, кого только не было в этой безумной толпе!

Бежали за прелестницей и юноши и пожилые мужи, тут же за ними тянулись и беззубые старики: то жирные как кабаны, то высохшие как скелеты, седые как лунь, то лысые как полированное стекло. Отставали старики-сластолюбцы от молодых теней и в бессильном бешенстве на свою немощь скрежетали беззубыми челюстями, проклиная себя и свое бессилие и напрасно стараясь остановить прелестную грешницу, показывая ей мешки свои, полные золота.

Пронеслись эти безумцы, а вслед за ними показался страшный образ ненасытной Алчности. Блистала она золотом и серебром, усыпанная драгоценными перлами. И, толкая друг друга, бежали за ней разбойники, с кинжалами в руках, с которых капала кровь невинных жертв их жадности. Лица убийц были искажены зверской злобой и неистовством; ручьи крови текли по дороге от их гнусных следов. Шли за ними воры с грабителями, вместе с чужим добром, укравшие и взявшие на себя все грехи обкраденных и обиженных ими людей. Неслись тут же и богачи, в жизни ненасытные в приобретении золотой мишуры, утопавшие в роскоши и не слышавшие воплей бедных, сирых и беспомощных людей. Теперь все эти несчастные любостяжатели напрасно старались удержать золотой образ Алчности; напрасно ростовщики и скряги, мздоимцы и лихоимцы, плача кровавыми слезами, испуская отчаянные стоны, молили своего золотого идола приостановиться хотя бы на мгновение. Он не внимал им и несся вперед с ужасающей быстротой, а грозный призрак смерти, потрясая цепями, гнал этих безумцев за тем, что им дороже всего было в земной жизни.

Они скрылись с жалобным воем.

И прошли мимо Яна, дрожавшего от страха при виде смертельных грехов, Пьянство и Недуг, в виде отвратительных скелетов. Перед собой они катили бездонную бочку с водкой. Лилось вино из щелей бочки, брызгая во все стороны, и, точно кровожадные волки на падаль, бросались к водке тени пьяниц, давя друг друга, испуская отвратительные ругательства, смрадные, как псы, и грязные, как свиньи, только что вывалявшиеся в вонючей грязи. Гнусный порок во всей своей омерзительной наготе сквозил в чертах жалких пьяниц, позабывших в земной жизни, благодаря пагубной страсти, все честное и благородное, все разумное и воздержное, и погрязших в черной тине порочного разврата.

За пьяницами неслись безбожники с дико-безумными очами, в которых виднелся страх и бесконечное отчаяние. Трепетали они всеми членами от непреодолимого ужаса, чуя близость мрачной вечности и гонимые пороком гордости, самонадеянности и высокоумия, который бичевал их бичом из жил самоубийц и отравителей; а тут же, вперемежку с этими безумцами, бежали и ханжи, скованные по рукам и ногам оковами из змеиных голов, из открытых пастей которых высовывались огненные жала и прожигали лицемерных грешников неугасимым огнем. Бес лицемерия правил ханжами и гнал их в ад. А там семенили и выступали ксендзы, схоластики, пустословы, лживые писаки, чернокнижники, астрологи, и всех их влекла бледная, костлявая смерть на цепи, выделанной из слёз и крови людей, которых эти тени обманули при жизни, уча их вместо правды и истины одной лжи, закрывая от них свет мраком гнусной и коварной неправды.

Много было различных грехов и грешников; юноша устал разглядывать их, содрогался, отвращал взоры свои и из глубины взволнованной души воскликнул, перебирая спасительные чётки:

– Господи, да не яростью Твоею обличишь меня, ни гневом Твоим накажешь!.. Утверди на мне руку Твою… Нет мира в костях моих при виде грехов моих… Господи, на Тя уповаю!.. Не оставь меня, не отступи!.. Внемли в помощь мою!..

И вдруг собачка пропала. Твардовский оглянулся и увидал себя пред вратами ада.

У входа в него стояли: Скорбь, с уныло опущенной головой; Робость, с искаженным от трусости лицом, с дрожащим остовом; Зло, с змеиным взглядом и жалом, испуская из себя тлетворно-заразительное дыхание; Старость и Слабость с изможденным, пожелтевшим телом; Ужас, искажённый диким безумием; Труд, с разбитыми членами, истощенным остовом, с безнадежно блуждающими глазами; Голод, Сон и наконец Раздор, на голове которого вместо волос извивались змеи, переплетённые окровавленными лентами, вырезанными из кожи пьяниц, крамольников, заговорщиков и убийц. Впереди всех стояла Смерть.

– Отворите! – смело воскликнул юноша стражникам адской вечности.

– Ты ещё не наш! – послышался ему ответ, отозвавшийся в его ушах могильным звуком.

Взмахнув над головой чётками, Твардовский снова сказал:

– Впустите!

Печаль и Скорбь, испустив жалобный вой, хотели было пропустить смельчака, но Смерть, щёлкнув челюстями и потрясши косой, глухо произнесла:

– Живым здесь нет места!

С хвалебным гимном на устах юноша вступил в ад. С трепетом приостановился он, поражённый ужасом преисподней.

Здесь свет казался тьмой, и тьма светом; воздух исчез, и кругом всё было без жизни, бытия и движения, бледно, тускло и темно, Всё сливалось в какую-то смутную тень; и то было ни день, ни ночь, а тьма без темноты, бездонная пустота, без границ и без протяженья, где носились образы без лиц. Открылся перед глазами смертного невиданный страшный мир: без звёзд, небес и света, без времени, без дней и ночей, без промысла, без надежды, без радостей. Ни жизни, ни смерти здесь не было: всё было задавлено безбрежной тяжёлой мглой; всё было неподвижно, темно и глухо, как в могиле. Слышались где-то вой да стон, глухой звук цепей да скрежет зубов.

Чуть не застыла, не окаменела жизнь юноши при виде адского ужаса, его бытие едва не превратилось в ничто и чуть не слилось с бездной вечности, если б его не спасли от разрушения надежда и вера, до сих пор руководившие им. Вспомнил он про дар старца-подвижника, опомнился – и священный гимн слетел с его уже застывших уст и огласил мрачные бездны… Юноша пошёл вперед.

Так прошел он беспредельные круги чистилища, где с унылым воем носились души людей, не получивших крещения, умерших без покаяния, и спустился, наконец, в самую глубь адской тьмы, где на огненном троне сидел дух-исполин, сам сатана, окружённый сонмом вместе с ним падших духов, в огневых очах которых светились невыносимые страдания и муки от снедающей их зависти и тоски об утраченных блаженствах рая.

При входе юноши, в руках сатаны трепетали два дрожащих грешника, два земных клятвопреступника. Сжал сатана трепетавших изменников, и не стало их, сгибли даже и их призраки, – вихрь Вселенной умчал их дух в безбрежный мрак…

Словно гром, зарокотал голос князя тьмы, потрясши бездну ада… Сатана гремел:

– Сын праха и забвения, зачем ты явился?

Сильный верой и надеждой, возгласив славу Господних сил, юноша смело ответил:

– Смирись, сатана, возврати мне кровавый договор, данный тебе отцом моим.

– Червь, дохну, и ты превратишься в прах! Как смел ты вступать со мной в борьбу?

– Жив Бог, жив во мне и бессмертный дух!.. Сатана, я тебя не боюсь! Вера спасёт меня! Отдай мне то, чего я требую, и да исчезнет вся власть твоя над моей бессмертной душой!

– Презренный, ты хочешь борьбы? Возьми договор! Ты прав: ещё не в моей власти твоя бессмертная душа: она полна ещё веры и надежды, жаждет вечного блаженства; так попробуй же достигнуть его, или я вновь возьму твой дух и разрушу в прах твоё бренное тело!..

Грянули громы, бездонная тьма осветилась огнем, все потряслось, дрогнул всем телом Твардовский и… проснулся…

5. Пробуждение.

Не скоро пробудившийся юноша мог опомниться и придти в себя от этих грозных, страшных видений. Весь организм его был потрясён. Думая, что он ещё носится и блуждает в безднах вечности, Ян взглянул вокруг себя и увидал.

Лежит он на своей постели, в низенькой, темной спальне отца; тускло освещает лампада опочивальню и святое распятие, пред которым она светится и мелькает. Перед распятием Спасителя мира, на коленях, обратив к Нему взоры, полные надежды и мольбы, стоят: старый отец Яна и ветхий подвижник-старец. Из глубины души взывает старый Твардовский к распятому на древе Сыну Божию словами раскаявшегося разбойника: «Помяни мя, Господи, во царствии Твоём». А старец-подвижник, кадя из кадильницы, восклицает:

– Слава долготерпению Твоему, Господи!

И клубы кадильного курения, подымаясь вверх, как бы уносят с собой их смиренные молитвы к подножию престола Всемогущего.

– Где я? – тихо произнес Ян.

Голос его был услышан молящимися. Старик Твардовский, быстро поднявшись, подошёл к постели сына и сказал:

– У себя дома… ты лежишь в моей опочивальне, дорогое дитя.

– Но как же я сюда попал?

– Да ты никуда и не выходил с тех пор, как вернулся от старца и прилёг отдохнуть… Ты трое суток проспал мёртвым, непробудным сном, и я уже думал, что больше ты и не проснёшься…

Юноша живо встрепенулся и воскликнул:

– Отец, ты говоришь, что я спал: так всё это был один страшный сон?.. Ах! а я-то думал, что и в самом деле я спускался в ад и достал от сатаны роковой договор… О, какой ужасный, тяжёлый сон!.. Но, погоди, это что такое?

Сбрасывая с себя одеяло, которым он был прикрыт, молодой Твардовский почувствовал в своей руке что-то крепко сжатое. Он взглянул, и лицо его осветилось необыкновенной радостью, он от восторга затрепетал всем телом: в правой руке своей он держал пергаментный свиток.

– Отец! – воскликнул он. – Если я спал, не выходя отсюда, то как же очутился при мне этот пергамент?.. Взгляни, не проклятый ли это договор твой с дьяволом? – И он подал свиток отцу.

Оцепенел от изумления и радости старый отец: он узнал свой договор. С криками восторга и плача от полноты счастья, он бросился обнимать смелого сына, а потом, взяв сверток, обратился к старцу, с любовью и восхищением смотревшему на происходившую сцену, и сказал ему:

– Святой отец, что же сделать теперь с этой проклятой записью?

– Дай ее мне! – молвил подвижник.

Твардовский отдал ему запись.

– Пан, теперь все кончено, и наваждение духа тьмы уничтожено… Ты свободен от его власти. Да возвратится же на тебя Господня благодать, и да водворятся мир и спокойствие в твоем сердце! – Взглянув на юношу, он продолжал: – Мужайся, сын кой, и не забывай того, что видел! Берегись и рассказывать о тех мытарствах, которые тебе пришлось проходить. Помни, чадо мое, что вера и надежда для человека – всё в жизни, а потому береги свою душу, избегай сетей демонских, удаляясь от зла и разврата; твори добро и люби ближнего. Пока не утратишь веры, до тех пор бессилен против тебя сатана. Прощайте! Начните новую жизнь, а я буду молиться за вас.

И старец мирно вышел от Твардовских…

6. Канун праздника св. Иоанна. – Укротитель.

В Кракове был канун праздника св. Иоанна. Звезды зажигались одна за другою на светло голубом небе, с запада золотистые лучи заходящего солнца и вечерняя роса покрывали густую листву садов, окружавших город своим свежим, зеленым поясом. Огни уже зажглись. Золотые кресты церквей горели как жар, а зубцы бесчисленных башен отчетливо вырисовывались в тёплом, золотистом тумане. Мерное пение гимнов раздавалось с протяжным, звучным ритмом в тишине наступающей ночи.

Богомольцы всех стран и всякого возраста собрались в Краков к празднику св. Иоанна Непомука, при мученической кончине которого, как говорит предание, появились на небе пять звезд, как бы свидетельствуя о его невинности. Вокруг соборного костела и на площади собралась густая толпа коленопреклонённых пилигримов с опущенными вниз головами.

Пирамиды свечей, сливаясь в одну сплошную массу, представляли из себя целое море огня; знаменитые «пять звёзд» ярко сияли над площадью. В вечернем воздухе не раздавалось ничего кроме торжественного пения церковных гимнов, воссылаемых к небу миллионами голосов, наполнявших ночное безмолвие торжественной и грустной мелодией. Несколько поодаль от толпы виднелся красивый человек, лет тридцати, в старинной одежде поляков и русских, как раз подходившей к его высокой, статной фигуре и бледному лицу.

Лицо его с первого же взгляда приковывало внимание, не столько по красоте черт, сколько по оригинальности и выражению. Оно носило на себе печать спокойной силы и в то же время неукротимых страстей. Его волосы, небольшие едва заметные усы и борода были тёмно-каштанового цвета; брови русые, прямые, резко очерченные над серыми глазами, светившимися каким-то фосфорическим огнем; рот тонкий, но никогда не улыбавшийся. Во всей его фигуре проглядывали гордость, молчаливость и суровость. Это был один из тех характеров, которые бешены в проявлении страстей, неумолимы в ненависти, властительны в любви. Но если таков был характер этого человека, судя по его энергичным и резким чертам лица, то до сих пор ещё он не имел случая проявить его, и дикие инстинкты спали в нём глубоким сном. У ручных хищных зверей притупляется стремление к свободе и жажда крови; так и спокойная ещё жизнь этого человека убаюкивала в нем всё, что было опасного и необузданного в его натуре.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жолнёры (польск. żołnierz «солдат», от нем. Söldner «наёмник») – солдаты польской армии.

Вернуться

2

Пробощ (лат. пробст, пропст – praepositus) – настоятель католического соборного капитула, монастыря; католич. священник, по др.-русски «пробощь».

Вернуться