Владимир Буев
За несколько дней до небытия. Монопьеса из времён дщери Петра Великого

Ночь. Старая русская императрица Елизавета Петровна, дщерь Петра Великого, глядя в потолок, лежит на спине в отделанной серебром опочивальне на роскошном ложе, украшенном голубым штофом (тяжёлый шёлк), лазоревой и красной бахромой.

На балдахине – вышитые серебряными нитями крест, царская корона и замысловатый с завитушками вензель императрицы. У изголовья государыни – герб Российской империи, декорированный серебром и шёлковой тканью.

Что за жизнь началась! То кашель и кровь горлом пойдёт (прикладывает платок ко рту), то пятки опять зачешутся. Пятки-то у меня всю жизнь чешутся, разве что теперь чаще стали блаженства от меня требовать, а я – от своего окружения. Но вот кашель и кровь из горла – это что-то новенькое. Всего-то месяц, как началось. Или уже год? Или два? Забывать уже стала, время спрессовалось, как древесная стружка у мастеровых. Язвы вот на ногах появились, или, вернее, раны открылись, которые давно зажили… Но сейчас только горло беспокоит. (Кричит) Эй, караульные! Ко мне! Бегом!

Прислушивается, приставляя руку к уху и оттопыривая его. А в ответ – тишина.

Я так и знала! Спят караульные. Опять спят! Оба. Если у входа в мою опочивальню спят, то что же тогда по залам и у входа во дворец творится!.. Наверняка и там тоже дрыхнут, как сурки… или как суслики, да ещё и с храпом по всю Ивановскую. Вот так всегда. Никакого порядка! Герцог – тьфу, какой он герцог! – мелкий дворянчик курляндский Бирон на моём месте живо бы тут порядок навёл! Всех бы в пыточную отправил или сразу на плаху… Ох, не берегут подданные свою матушку-императрицу. (Снова кричит) Караульные! Хоть один, проснитесь! Служба государыне не терпит отлагательств!

Опять прислушивается.

Храпа вроде нет – должны услышать караульные. Повелеваю привести ко мне лекаря… лейб-медика Ваньку… или, как его там, Иоганна Лестока, он лучше всех умеет мои хвори исцелять. Правда берёт дорого, подлец! За одно кровопускание то пятьсот, то две тысячи рублёв! Олигарх чёртов! Говорит, одна и та же процедура по сложности сама от себя раз от раза отличается. Причём, чем дальше, тем всё заковыристее становится! И фрейлину Софьюшку Закревскую позовите срочно, она лучше всех умеет моим пяткам потрафить! Как чесать их умеет, шалунья этакая – пальчики оближешь! Впрочем, графиня Мавра Шувалова, статс-дама и супружница Петруши Шувалова, моего министра, генерал-фельдмаршала, сенатора и прочая, и прочая… она, пожалуй, пятки лучше чешет. Да и Аннушка Воронцова, жена нынешнего канцлера и кузина моя, тоже хорошо, ох, хорошо! Как чесанёт, так и радость мне – кажется, что жизнь сложилась! И Маша, вдова Головина, его вторая жена – ох, и мастачка… и мастрячка!.. Ой, запамятовала… Закревская-то уже не Закревская, а целый год как Апраксина, замуж выскочила… с моего благословения, такова была моя воля, воля государыни-солнца! Да вроде и не чесала она мне пятки-то, ибо не умеет… Ой, да и Ванька Лесток в опале, я его сначала в Углич сослала, а потом в Устюг Великий. Надо бы обратно вернуть, пусть меня научит… вылечит, вернее. Впрочем, нет, не стоит, он уже забыл лекарское дело, ведь столько лет прошло. Интриганом был! Шпионом от французов! Спелся с ними, в самую гущу интриг полез. Не надо его! Подать мне хорошего лекаря! Настоящего! Плеяду лекарей! Консилиум! Я всех оплачу! Я самая богатая государыня Европы и могу купить себе здоровье и качественное лечение. Караульные, ко мне!

Тишина. Женщина приподнимается на одном локте, поворачивается лицом к залу.

Никого. Пустота. Не только снаружи, но и внутри меня темень кромешная. Встать, что ли, самой, без помощи слуг и фрейлин? Уличить, что ли, гвардейцев в нарушении устава гарнизонной и караульной службы и регламентов? Ан нет! Пусть отдохнут солдату́шки-бравы ребяту́шки! Умаялись за день на службе у великой Елизаветы Петровны… Они когда-то на трон дщерь Петра Великого посадили, поблажку им дам сегодня, как и вчера, и позавчера… Ну, что за жизнь такая! Вот опять кровь горлом, а лекаря нет как нет. Хоть бы носом, как у моих гвардейцев после драк, а то всё горлом да горлом (кашляет, снова прикладывает платок ко рту, тяжело дышит). Вот снова течёт, весь платок мокрый и алый стал, сменить надо… Эй!!! Эй!.. И как дальше жить… ведь мне ещё жить да жить. Как, спрашивается? Вот вытечет из меня вся кровушка, плакать ведь Россия будет. Весь народ. Все вместе. Как один. Навзрыд. В народе бают, что так ещё вирши слагаются… Империя без крови останется. Где они ещё такую добрую матушку-императрицу возьмут? Не найдут ведь! Второй такой Елизаветы в истории России больше не будет… Не предвидится… Получат опять Аньку Иоанновну с курляндской неметчиной в придачу… Впрочем, не получат, я соломку-то уже подложила. Эй, есть тут кто-нибудь в конце концов? Отзовись!

Тишина. Елизавета с трудом свешивает ноги с ложа, пытается подняться, но встать у неё не получается, снова тяжело садится (с шумом бухается) на кровать.

Начинают потихоньку чирикать пробудившиеся птицы, раньше их не было слышно. Потом щебетание усиливается. Затем птицы стихают, щебетание становится едва слышным.

Вот птахи мои проснулись.... Птички небесные, вечные странники. Избранники мои… Разбудила я вас, детки мои малые. Ну, почирикайте вместе со мной… разомнитесь немного вместе со своей матушкой-императрицей, днём потом поспите. И я сейчас встану, с вами разомнусь. Ох, кости мои. Ох, косточки!

Опочивальня освещается ярче и теперь видно, что в ней повсюду расставлено множество бронзовых клеток с птицами разных видов: и с лесными российскими, и с экзотическими африканскими (разноцветные попугаи).

Ох, боюсь, не встать мне самой этой ночью. Помощь нужна. Где Разумовский, мой супруг перед Богом? Где друг Шувалов, моя правая рука? Где все, кто ни попадя? Где все, кто попадя или попало?.. Ну, ладно, посижу пока одна, отдохну от дел праведных. А то бока уже болят лежать. И почему говорят, я взбалмошная? Я танцевала намедни, сама встать смогла, не так, как сейчас, не поддерживал меня никто. Княжна Катька Белосельская, тоже фрейлина моя, молодая совсем, мне бы её возраст, призналась по секрету, когда я её к стенке припёрла и хорошо наградить обещала… Сказывай, говорю ей, как меня мои подданные, мои придворные дамы, мои фрейлины, кличут. Живо, говорю! И под ребро ей палец сую указательный. Она молчала поначалу, как рыба об лёд, хитрила. Изворачивалась и так, и сяк, и этак, и иначе. Я ей: мол, титла у тебя есть, не нужна тебе ещё одна, зато получишь Орден святого апостола Андрея Первозванного и поместье о пятьсот душ… или о пятисот душ… или с пятьюстами душами?.. неважно! Пару тысяч душ в итоге пришлось посулить. И ещё денег тысячу рублёв серебром в придачу, не золотом же её одарять. Я за ценой не постояла. Сторговались. И ведь дам, как пообещала, сдержу своё слово. Я щедрая государыня и всегда слово своё крепко держала, потому и на троне двадцать лет сижу крепко. И задница моя крепка! И кавалеры мои быстры! Кавалерия… Указ выпущу завтра… Призналась-таки Катька. Взбалмошной, отвечает, тебя называют, государыня-матушка. И чего я вдруг взбалмошная? И было-то у меня всего пару-тройку причуд за двадцать лет правления. Ещё пару-тройку – за столько же следующих лет будет. А то и не будет. И это называется взбалмошная? Ну, было ещё один раз, что пудру после бала не получилось у меня со своих волос смыть – некачественная оказалась, французы подсиропили. Ну, покрасила я волосы в чёрный цвет. Правда, совсем не помогло – краска никуда не годилась. Да и рыжеватость моя никуда не делась… Как только они посмели своей государыне такую дрянь подсунуть! Пришлось повелеть, чтобы цирюльник наголо меня обрил. Слава богу, чёрный парик оказался качественным, волосья с него не лезли – на голове сидел крепко. Вот сами посудите (ой, к кому это я обращаюсь, тут же нет никого!): не одной же мне лысой ходить, париком макушку прикрывая! Ну, повелела я всем своим придворным фрейлинам тоже наголо побриться, и что? Что тут такого, я вас спрашиваю?! Дамы волю государыни блюдут – все побрились. Кто сам не побрился, того мой цирюльник обкорнал. Пустяковина сущая! И это называется взбалмошная?! Ну, и что такого, что во время балов мне могло понравиться… или не понравиться какое-то украшение на платье фрейлины! Ну, и что, что я брала ножницы и самолично срезала это украшение с платья нахалки! Пусть не надевает драгоценности краше моих! Пусть не выпендривается и не пытается затмить свою государыню-царицу! Ну, и что, что срезать могла не только с платья и не только драгоценности, но и с головы – розу! И это взбалмошная? Да, я такая, я могу и волосы своими руками отрезать прямо на балу у той, на кого мужчины косятся больше, чем на меня. Смотреть должны только на свою государыню! Разве это взбалмошная? Я никого не заставляю делать мне комплименты, даже не намекаю на это. Но ведь каждый день все только и трындят, какая я красавица, как я прекрасно выгляжу и какие чудесные-прелестные на мне наряды. Больше эпитетов – это не меньше. Кашу маслом не испортишь. И если хвалят, что ж, значит, так тому и быть. Значит, всё истинная правда. В последней инстанции. Значит, так оно и есть… Хотя… хотя последняя инстанция – это всё равно я, великая государыня Всероссийская. Вот если бы один человек хвалил, то можно было бы посомневаться: не лукавит ли, не заискивает, не добивается ли незаслуженно моей ласки и милости? А коль такая орава, если все гурьбой трындят, то какие могут быть сомнения. За правду можно и щедро награждать. Да и не можно, а нужно, не то перестанут говорить правду. Впрочем, я сама о себе знаю, что красавица, но ни одному художнику не позволю малевать меня в профиль, да и неправда, что я курносая… Главное, я хлебосольная, любезная и гостеприимная! И душа у меня добрая-предобрая, как у всякой истинной русской барыни-боярыни! Казней вот в моё правление не было опять же… На том свете мне это зачтётся. Бог всё видит!

Елизавета замолкает и слышно, как она несколько раз тяжко вздыхает.

Да, казней при мне не было. Не кровожадная я. Отменила я казни от имени державы моей. Вот даже был однажды случай, что независимый суд хотел колесовать Наташку Лопухину. Это та самая стерва, у кого я клок волос с её глупой башки выстригла. Могла бы и выдрать, но всего лишь выстригла! Помню, как сейчас, унижала она меня, когда правила Анька Иоанновна, сестрица моя двоюродная. Думала сия Наташка, что бумеранг ей обратно не прилетит. Я простила ей, я не злопамятная, но я… не забыла. Память-то у меня крепкая. Вернулся бумеранг в иные времена. И она забылась и совсем обнаглела. Посмела прийти ко мне на бал с такой же розой в волосах, какая и в моих была. И как только она о моём намерении узнала! И где такую же розу нашла? Ну, и поставила я её на место – на колени перед собой, перед всем честным народом, городом и миром! Велела подать ножницы и выстригла эту розу вместе с её локонами. И парой звонких пощёчин сию науку закрепила. Ништо ей, дуре! И это называется взбалмошная?! Невинность Лопухина при мне изобразила – сознание потеряла, а сама потом вместе со своим семейством вступила в сговор с маркизом Ботта, дипломатом от Габсбургов, и с моим опальным гофмаршалом Лёвенвольде, её прежним любовником, которого я уже в ссылку в Соликамск успела отправить. Снюхались, списались, стервецы. Хотели супостаты опять Брауншвейгов, будто в отместку мне, на трон вернуть. Кучу баб неразумных в заговор втянули: родственниц и подружек. Настоящий бабий бунт! Хиханьки-хаханьки им, видите ли. Заговор-то раскрылся, не мог не раскрыться! Мои верные слуги из Тайной канцелярии не дремали, фишку ловили! Задавила я крамолу в зародыше, чтоб другим неповадно было. Вот колесовать её суд и порешил, независимый-то. Да, колесовать, никак иначе. Да и следовало за такое, пожалуй. Заговор против помазанницы Божией! А я по доброте душевной её помиловала. Разве что кнутом бить велела, язык вырвать, в Сибирь сослать и всё её имущество конфисковать… Ох, не дура я, и понимаю, что это Лесток тогда свои интриги мутил, вице-канцлера Бестужева-Рюмина свалить хотел, провокации устраивал: Наташку и её сына в интригу втянул, развёл их, как детей малых. Но мне весь тот конфуз на руку был: стало возможно деликатно убрать Лопухину со всем её гнездом со скрижалей истории. И из анналов тоже. Бестужева я оставила на месте, полезный он для дел державных человек был. Я его даже повысила, канцлером сразу сделала. И до сих пор был бы канцлером, если бы в опалу не попал. Как только я захворала, списал он меня со счетов, подлец этакий, и генерала Апраксина, который с королём Фридрихом воевал, своим умом без моей воли и санкции решил из армии отозвать. Предательство натуральное! И лично меня предал, и всю Российскую империю вместе со мной. Правильно я Бестужева лишила графского титула, чинов и всех наград. Наука ему будет. Пусть не задаётся впредь!

Опять усиливается птичье щебетание.

Елизавета внимательно всматривается в зал, заходится в кашле, прикладывает руку с платком ко рту.

Кто тут? Есть кто или мне показалось? Если есть кто, отзовись, не таись! Показалось… кому тут быть… совсем некому… Вот только что раздражала тишина, а теперь вдруг её захотелось. (Птицам) Угомонитесь вы, детки мои… Чего пищать без толку? Всё одно нас с вами никто не слышит. Спите уже! Баю-бай, поскорее засыпай!

Опочивальня затемняется. Зрителям опять видна только стоящая посреди сцены кровать императрицы. Птицы, словно по команде, и правда, затихают.

Вот как слушаются меня детки мои. Вмиг умолкли… Темнота кругом, и видеть я плохо стала… Взбалмошная! Эка чушь. Ну, взбалмошная, и что?! Только я себя могу взбалмошной назвать… или признать таковой, а не кто-то другой! Да и не взбалмошность же была главной в моей жизни. Продолжение великих дел Петра Великого – вот что было главным, остальное – детали, маленькие личные слабости, сама их знаю и признаю́. Батюшка мой въехал в Петербург после того, как Карле Двенадцатому с его шведами по носу тумаков надавал, рожу набил. Карла-то двенадцатым был по счёту, а не первым, значит, и не великий он. Нумерология! Наука такая имеется. И Бог так изначально порешил… В общем, батюшка вместо празднования победы под Полтавой отпраздновал пришествие в сей мир меня, его любимой дщери. В декабре 1709 года я на свет уродилась. В Коломенском. Помню, как сейчас, так прямо и сказал: «Отложим празднество о победе и поспешим поздравить с пришествием в этот мир мою дочь!»

Елизавета потягивается, кашляет и прикладывает платок ко рту.

Вот опять кровь и платок хоть выжимай, а самое время пошутить. Шучу я порой сама с собой. Не помню, конечно, момента, когда батюшка так говорил, да и никто таких моментов при своём рождении не может помнить. А кто говорит, что помнит, не верьте им – мошенники! И мне нельзя верить, но я не мошенница, я шутница. Не зря же меня… взбалмошной называют… Ох, и баловал меня батюшка всю его… и мою жизнь! В детстве моём не раз на ноге своей качал. Вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Я его обожала, а потом, как на престол взошла, стала продолжательницей не только его рода, но и его дела. Да и не могла я не стать и не продолжить. Иначе чего же я на трон села и какая бы я сама была великая государыня без этого! Для того и воссела, чтобы дело батюшки продолжить! То-то же! Пусть кто-то попробует в сумление войти – живо с Тайной канцелярией познакомится.

Ну, ладно, не сама помню слова отца, а мне потом люди добрые подсказали, пересказали, передали по секрету, когда я уже разумом созрела и запоминать могла, поэтому и помню. Никогда прежде Романовы дщерей своих Лизаветами не называли. Я первой стала! Обожал батюшка имя Лизетт. За полтора года до моего рождения шестнадцатипушечная шнява с этим именем была спущена на воду – первый… а может, и не первый, но один из первых кораблей русского флота, сработанный русским мастером на русской верфи в Петербурге. Не какой-нибудь там ботик, а настоящий корабль! И не рабами Рима, а посконными русаками! И кобылка любимая батюшкина персидской породы тоже была именем Лизетт. И любимая батюшкина собака-терьер опять же Лизеттой звалась. Всё своё любимое батюшка так называл. Меня, так же именовав, тоже уважил и побаловал, хоть и не первым ребёнком я у него народилась и даже не первой дочерью… пусть зачатой и рождённой и вне брака… да неважно это, мы ж все люди давно современные: брак-не брак, венчан-не венчан, свадьба-не свадьба, в пробирке-не в пробирке. Кровь-то царская не в каждом и не в каждой течёт! А вот во мне течёт! Да и всё одно потом привенчали меня, узаконили свой брак мои венценосные родители. Я стала царевной, батюшка мне титлу сию пожаловал. А когда сам принял императорскую титлу, то стала я цесаревной! Давно всё это было, ох, давно. Давно и неправда… никто не смеет неправдой назвать, даже если так и есть. Всё святая истина. Вот те крест! (Крестится). И никто не смеет незаконнорождённостью мне в нос тыкать, иначе в Тайную канцелярию отправлю, там негоднику укажут на его неправоту и на дыбе покажут, а главное – докажут на примерах, почём фунт лиха! Батюшка всегда знал, что я буду первой. Большое моё будущее предвидел. Любил он своё… не отродье какое-нибудь, а творенье. Петра творенье. Петровна я! Точка! Баста, значит, по-французски… или это не по-французски?

Прикладывает платок ко рту.

Хоть я и взбалмошная, но я не дура какая-нибудь, как Наташка Лопухина! Я, на приклад, французский, как свои пять пальцев, знаю. Говорят, что лучше русского на нём щебечу, со всякими изысками и изяществами! Как птичка… вон сколько их у меня, птичек-то, деток моих с ангельскими голосами. И главное – со всякими французами и просто со знатоками французского запросто могу изъясняться и запанибрата и запанисестру. Все признают это моё искусство. Всяк сущий язык. Как на трон воссела, всем моим немцам французский в спешке учить пришлось, чтобы мне потрафить. А ещё я красавица писанная… раньше была… И сейчас красавица… ещё писанней! Мы стали более лучше одеваться! Пусть кто-то посмеет меня опи́сать или оспорить, что я… уже писанная, живо с Тайной канцелярией в десна поцелуется! Так с ней задружится, что дёсна кровавыми станут – без зубов останутся. Голыми-лысыми окажутся дёсна! Помню, ещё при жизни батюшки мы вместе с единокровной моей старшей сестрицей по матушке и по батюшке Аннушкой нарядились в испанское платье и встречали Петра Великого, который… не помню уж, откуда он тогда возвращался. Из каких далёких земель или ближних краёв. Все только на меня глазели, пялились, а французский посланник вообще очей ни на один миг с меня не сводил, что-то там себе на ус мотал и в уме записывал. Воображал всякое. То ли меня возжелал, то ли пытался сохранить в памяти всё, что видел, для своих будущих мемуаров: и для истории, и для вечности. А может, раздевал меня взором наглец этакий – впрочем, я не была против. Пусть себе сублимировал! Потом на батюшкиных ассамблеях я блистала французскими нарядами и драгоценностями. И все опять не сводили с меня глаз… эх, юность… А как я танцевала! Никто не умел таких фортелей выделать, как я. Я и сейчас могу… не хуже… Я ещё ого-го! Да и почерк у меня каллиграфический, если кто не знает. А если кто и не знает, то всё равно хвалит. И пусть говорят, что я необразованная и до поры до времени даже не ведала, что Англия – это остров… Всё это пустые слухи, ведь вот прямо сейчас-то я уже в курсе, что Англия – остров! Да, остров! И не один, там островков много всяких мелких и разных! Ну, и что, что читать не люблю! Зато ум у меня державный, государственный! Я могу даже спрогнозировать, что какой-нибудь иностранный супостат-щелкопёр накалякает обо мне в будущем: дескать, беспорядочная и с причудами, распорядок дня не соблюдает, живёт, как бог на душу положит, со всеми фамильярная, гневливая и матерщинница, каких, мол, свет не видывал… Опять это «взбалмошная» покоя мне не даёт. Зациклилась я, что ли? Ох уж эта Катька Белосельская! И надо же было ей расколоться, проговориться, когда я её прижала! Не умеет язык за зубами держать!

Екатерина ненадолго умолкает, будто рефлексирует.

Да, я чувствительна и эмоциональна. Да, у меня настроение часто меняется в зависимости от погоды и от того, с какой ноги я поутру встала. Да, мой характер непостоянный. Но я добрая. Я – сама доброта во плоти! Я и наружно прекрасна, и душой красива. Вот, на приклад, узнала я как-то о том, что Бог наслал на басурман в Лиссабоне кару в виде землетрясения и что город превратился в руины, а десятки тысяч человек погибли, так я рыдала и денег им повелела выделить, хотя Португалия где-то на краю Европы обитает… может, тоже на острове. У нас даже дипломатических отношений с ней не было. Да и сейчас их нет. Может, племяш Петруша, Пётр Третий, наследник мой, отношения сии установит… И да, живу я, как мне Бог на душу положит, по его наущению и установлению. Я верую в Иисуса, Господа нашего. Богочеловека, Мессию, Демиурга. А остальные слухи про взбалмошность и не только их, поди, Катька Белосельская сама и распускает. Как пить дать, она! Как же я сразу-то не догадалась! Небось, чушь такая и до потомков дойдёт. Зря мне Катька про это сказала, надо будет с ней разобраться… в Тайной канцелярии. И я не матерщинница! А обсценную лексику – да, такую, если по-культурному или по-научному выражаться! – я лишь в сердцах употребляла. Один раз. Ну, два раза, ну, три… в день. Я верую и не раз небесам это доказала!.. Верую в Бога, в Троицу, в Бога-отца, сына и святого духа. В Иисуса Христа по православному обряду и обычаю нашему, а не еретическому, как у католиков. Как богомолица я не только в Петербурге всё время проводила, но и в Белокаменной. Да-да, в первопрестольной нашей столице, внутри и окрест которой много отеческих святых монастырей: Саввино-Сторожевский, Новоиерусалимский и Троице-Сергиев. Вот Троице-Сергиев монастырь моей… Божией милостью стал лаврой и увенчался самой высокой колокольней в моей и батюшкиной империи. Я жалованную грамоту лавре выписала на обширные вотчины в разных уездах. Богатой стала сия лавра! Озолотила я её. Пешком как паломница вместе со всем двором и фаворитами я туда-сюда хаживала, неделями и даже месяцами. В один год моё богомолье заняло целиком всё лето. Если не могла идти, уставала, то отдыхала, но весь путь к лавре шла пешком! Своими двумя! Это физкультура, а, следовательно, здоровье – долго жить буду. Как сейчас помню Троицкую дорогу. Шла и шла по ней, грехи отмаливала, хоть и нет у меня грехов, но на всякий случай, мало ли. Вдруг муравья какого где нечаянно по пути придавила. Или ногу букашке какой, сороконожке, на приклад. Бог-то всё видит и спросит, когда мой час наступит, по гамбургскому счёту! Я под ноги гляжу. И на небо тоже. Я очень набожная императрица, не чета каким-нибудь… французским Помпадуршам. Как только мои ночные поскакушки… балы заканчивались, я тут же спешила к заутрене… к заутреням! И не раз охотой жертвовала ради того, чтобы помолиться или на богомолье отправиться… Истинно верую! Вот те крест!