Дикий Носок
Одноклассницы

Глава 1. Школа. Ненависть.

События происходят сами собой, никого не спрашивая.

Они нанизываются, словно бусины на нитку, бегут дружной цепочкой железнодорожных вагонов, раскручиваются красной ковровой дорожкой. Радостные и печальные, забавные и скучные, внезапные и долгожданные, значительные и несущественные, – они порой переворачивают нашу жизнь с ног на голову.

Некоторые события важнее, чем другие. Такие часто зовут судьбоносными. Обычно к ним причисляют поступление в институт, вступление в брак, рождение детей. Но порой судьбоносной может стать любая мелочь, про которую и плохого не подумаешь.

Отец вел Марину записывать в новую школу. Школ было две. Они стояли стена к стене и были одинаковыми, точно близнецы-братья. Дойдя до развилки, отец нерешительно остановился. Асфальтовая дорожка, забиравшая направо, вела к одной школе, прямая дорога – к другой. По правой дорожке в обрамлении мокрых кустов катила темно-зеленая коляска. Ее толкала усталая, полная, молодая женщина. Отец, собиравшийся было уже ступить на нее, подумал, что разойтись с коляской, не нырнув в мокрые кусты, не удастся и пошел прямо. Марина поплелась за ним. Не окажись темно-зеленая коляска в том месте и в то время жизнь Марины, возможно, сложилась бы совсем по-другому. Но все случилось, как случилось.

Марина. 3-й класс.

«Ребята, знакомьтесь. Это Сорокина Марина. Она будет учиться в нашем классе. Надеюсь, Вы подружитесь,» – с этими словами новая учительница – старая, усатая, с дивно кривыми зубами, такими, что, когда она говорила, не смотреть ей зачарованно в рот было попросту невозможно, оставила ее стоять в кабинете у доски и вышла прочь.

Новые одноклассники с любопытством разглядывали новенькую. Марина испуганно молчала. С первого взгляда ребята показались ей такими злыми, что слезы уже почти навернулись на глаза. Но тут со всех сторон понеслось:

«Привет! А ты откуда приехала?»

«Тебя как зовут: Оля или Наташа?»

«Ты тупой? Раиса Михайловна сказала, что ее зовут Марина.»

«А ты «Тимура и его команду» читала?»

«Четкие у тебя косы. Сколько ты их отпускала? А у меня длиннее.»

«Садись со мной. Все равно Ясинская болеет.»

«Почему с тобой? Ясинская в понедельник уже придет. Пусть с Машковым садится на последнюю парту.»

«Он – дурак,» – безапелляционно заявила девочка с задорным тугим хвостиком и высокомерно задранным носом. – «Я попрошу Раису Михайловну посадить ее со мной и возьму над новенькой шефство. А ты, Свищева, пересядь к Машкову.»

Так у Марины появилась первая подруга в новом классе – Бодрова Оля.

«Итак, 3 «Г», познакомились с новенькой?» – спросила вернувшаяся Раиса Михайловна. – «Кстати, Марина – отличница.»

Марина. 5-й класс.

В пятом классе мальчишки превратились в неуправляемую стаю диких обезьян. Хватать девчонок за грудь стало их любимым развлечением. Не повезло больше всего разумеется тем, у кого она уже росла и двумя предательскими холмиками натягивала ткань форменного коричневого платья. Марина была в их числе.

Нападения происходили молниеносно. Идя навстречу, мальчишки нарочито загораживали дорогу, молниеносно проводили рукой по груди и как ни в чем не бывало шли дальше. Марина от этих мерзких выходок впадала в ступор, краснела и переставала соображать. Хотелось убежать и спрятаться от всех. Но ведь уроки пропускать нельзя. И тогда Марина завела привычку передвигаться по школе, сложив руки на груди и засунув ладони подмышки. Проводить в этой позе каждую перемену было утомительно, зато безопасно.

Еще одним популярным мальчишеским развлечением было выяснять, кто из девчонок уже носит лифчик, а кто еще нет. Это было не так унизительно, как хватание за грудь, но Марину все равно передергивало от гадливости. Мальчишки просто подбегали сзади и проводили рукой по спине. Если натыкались на бюстгальтер, то оттягивали лямку и щелкали ей по спине. Бывали случаи, что лифчики даже расстегивались. А может мальчишки к этому и стремились? Девчонкам ничего не оставалось, как обзывать их придурками.

Но больше всего Марину пугали попытки задрать юбку. Противостоять этому безобразию было очень сложно, юбку не прикроешь скрещенными на груди руками. И почему девочкам нельзя ходить в школу в брюках?

Марина. 5-й класс.

Марина все время боялась что-то упустить из виду, забыть, не успеть, плохо подготовиться. Жизнь состояла из постоянных цейтнотов. Как известно: кто везет, на том и везут. Обязанностей у нее было выше крыши: председатель Совета отряда, член редколлегии, проводит еженедельную политинформацию, готовит тематические классные часы к праздникам. Но нравилась ей только одна должность – барабанщицы. Только этому занятию она предавалась с удовольствием. Когда на всевозможных линейках выносили знамя Совета дружины Марина выбивала дробь и торжественные марши:

Бей барабанщик,

Бей барабанщик,

Бей барабанщик,

Раз, два, три.

Весь прочий ворох обязанностей тянула точно ослик – добросовестно и понуро. Все школьные мероприятия, как правило, были такой тухлой обязаловкой, что скулы сводило от скуки. Народ обычно тайком зевал и тоскливо смотрел в окно. Ну кому, скажите, интересно выслушивать официальные биографии пионеров-героев? Вот, например, Павлик Морозов, чье имя носил их отряд. Подвиг его состоял в том, что он выдал красноармейцам родителей-кулаков. Уже тогда, в школе, Марину терзали смутные сомнения, что подвиг этот скорее просто стукачество, к которому любой нормальный человек испытывает презрение и отвращение. Разве можно закладывать родителей? Они же родители. Если их раскулачат и сошлют в Сибирь, то куда денется сам Павлик? В детский дом? Надо быть круглым идиотом, чтобы своими руками отправить себя в детский дом. Но сомневаться было не велено. Герой так герой. Оттарабанила перед классом заученный текст и забыла, как и все прочие.

Среди всей школьной тягомотины, вроде сбора макулатуры и смотра строя и песни, было одно действительно интересное мероприятие – «Зарница». Проводили ее в самом конце учебного года – в мае. Участвовали пятые и шестые классы. Марина предвкушала веселую беготню по окрестным дворам и оврагам в поисках вражеского знамени. Тактику и стратегию ребята взахлеб обсуждали на переменах. Марина и не помнила, когда так волновалась последний раз, вскочив в день игры спозаранку, на полтора часа обогнав будильник. И не она одна. На школьном дворе уже бурлила возбужденная толпа. Даже новый классный руководитель – Галина Викторовна улыбалась, глядя на подопечных.

«Строимся на улице,» – скомандовала она. «Редколлегия, а вы куда?» – тормознула Галина Викторовна Марину. – «Вы должны к концу игры выпустить стенгазету. Сдадите в пионерскую комнату. Во вам ключ от кабинета, идите.»

Разочарованная донельзя Марина взяла ключ и совершенно убитая, в компании еще двух невезучих поплелась в школу рисовать газету. Надо ли говорить, что в следующем году «Зарницы» Марина тоже не увидела?

Марина

. 6-й класс.

Марине было двенадцать, когда родители развелись. Видимо она была не слишком наблюдательным ребенком, поэтому случившееся было для нее полной неожиданностью.

Они с отцом сидели в комнате и тот, мямля, пытался объяснить ей, почему теперь будет жить отдельно. Испуганная происходящим, притихшая Марина сжалась в комочек в кресле. Брат от выслушивания объяснений был освобожден по малолетству. Периодически дверь в комнату распахивалась, со всей силы шваркая о стену, так что дверная ручка обдирала розовые, в цветочек обои, и влетала разъяренная мать.

«Правду, правду говори! Чего стесняешься? И про проститутку свою расскажи. Ну давай, не стесняйся! Кобель поганый! Полжизни на него потратила! Три аборта от него сделала! Из грязи вытащила! Человеком сделала! Кашки его гребаные гастритные варила! Тварь неблагодарная!»

Каждый раз, когда дверь громыхала об стену, Марина дергалась, будто от удара током. Страшно было и то, что именно мать говорила, и то, как сильно она кричала. Мать была отвратительна в своей отчаянной истерике. Хотелось зажать уши и завизжать самой, чтобы всего этого не слышать.

«Машину еще захотел? Хрен тебе, а не машину. Уйдешь голым и босым, как пришел. Посмотрим тогда, нужен ли ты будешь этой прошмандовке. Я твоей лахудре все патлы повыдираю, Будет знать, как на чужое рот разевать.»

От одного материного захода до другого отец с трудом успевал собраться с мыслями. Потом совсем стушевался и замолчал. Марине было его жаль. В какой-то момент она сорвалась и заверещала на мать: «Прекрати, перестань, хватит орать. Ты психованная! Я с тобой не останусь. Я с папой жить буду.»

В ответ мать разразилась истеричным смехом: «Да нужна ты ему, как собаке пятая нога! Ой, насмешила! С отцом она жить будет! Спроси, спроси папашу-то, нужна ты ему?» Тон у матери был торжествующим. Она сложила руки на груди и застыла в дверях с победной гримасой на лице. Замолчала, наконец, выжидая, словно хищник, как будет выкручиваться отец.

«Ты психованная. Я с папой жить буду,» – упрямо заявила Марина.

«Марин, ну ты это. Давай не будем горячку пороть. Я пока и сам не знаю, где буду жить. Вот потом, как устроюсь, может быть,» – лепетал отец. По тому, как взгляд его при этом елозил по полу, не поднимаясь, Марина отчетливо поняла, что это потом не наступит никогда. И мать, как это ни чудовищно, права. Марина вскочила и убежала на улицу.

Отец исчез и больше не появлялся. Даже в дни рождения ее и брата. Пару раз мать заставляла Марину ходить к отцу за деньгами и подарками на дни рождения. Но Марине все это было так гадко и неприятно, что она всеми силами отбрехивалась. Брат, которому во время развода было два года, отца и вовсе не помнил, как будто того и не было.

И ведь он не умер, не переехал во Владивосток, не улетел на ПМЖ за границу. Жил в том же городе, работал. А Марину с братом просто вычеркнул из жизни, будто их и не существовало. Будто они какие-то неправильные, плохие, ущербные, не такие, какими должны быть нормальные дети – те, которых любят и о которых заботятся. Словно он их стыдится. Этого Марина долго понять и принять не могла, пока мать, жестко и прямолинейно, в своем духе не объяснила: «Все мужики – козлы. И твой папаша тоже.»

Марина

. 6-й класс.

В школьную библиотеку Марина не ходила. Никогда. Ей было стыдно.

Предыстория была такова. Однажды Наташка Гусева притащила в школу «Пионерскую правду». Марина тоже ее выписывала, чтобы проводить еженедельные политинформации. Номер был свежий, сегодняшний и на последней странице красовалась фотография группы «Ласковый май». Небольшая, черно-белая. Это было совершенно невероятно, как если бы в «Правде» напечатали фотографию инопланетянина. В газетах никогда не печатали ничего по-настоящему важного и интересного. Девчонки, обмирая от восторга, все шесть уроков рассматривали это чудо и завидовали Гусевой. Едва дождавшись конца уроков, Марина понеслась домой. Газеты в почтовом ящике не было. Сгорая от нетерпения, она бегала к почтовым ящикам каждые полчаса до позднего вечера. «Пионерку» так и не принесли. Утром ее тоже не оказалось. Марина была в отчаянии. Она поплелась в школу. Там счастливые обладательницы заветного экземпляра «Пионерской правды» без умолку хвастались друг другу.

«Может сегодня принесут. Просто на почте затерялась. Сегодня найдут и доставят,» – попыталась утешить Марину Оксана Смирнова.

«Не принесут,» – жестко заявила Бодрова Ольга. – «Всем вчера принесли. Наверное, спер кто-то. У тебя же в подъезде многодетные цыгане живут? Вряд ли они газеты выписывают. Они и сперли.»

Объяснение было логичным, но легче от того не стало.

«Пошли и тоже у кого-нибудь сопрем,» – взяла над неудачницей шефство Бодрова.

На дело пошли большой компанией после уроков. Но обыск почтовых ящиков сначала в Маринином доме, потом в тех, где жили ближайшие подружки, ничего не дал. «Пионерки» нигде не оказалось. То ли никто не выписывал, то ли бдительные граждане все как один опустошали почтовые ящики ежедневно.

«Я придумала,» – возбужденно заявила на следующее утро несчастной Марине Ольга. –«Знаешь, кто еще выписывает «Пионерку» и где она точно есть? В школьной библиотеке!»

Идея была потрясающей. На первой же переменке девчонки табунком сгоняли в библиотеку и убедились, что газета там и правда есть, и фотография оказалась на месте.

«Господи, да что же Вы всей школой бегаете на нее смотреть,» – ворчала библиотекарша.

«Вот, держи,» – сунула Ольга Марине в руку маникюрные ножницы. – «Я из дома взяла. После уроков пойдем в библиотеку, вырежешь фотку. Тырить всю газету опасно, сразу заметят. Да не ссы, я с тобой пойду, отвлеку библиотекаршу.»

У Марины сердце колотилось так, что она слышала только его удары и ничего более вокруг. Ничего столь противозаконного она не совершала никогда. Страх быть пойманной, стыд и совесть боролись с желанием обладать заветной фотографией. Желание победило.

Первой в библиотеку сунулась Бодрова: «Здрасьте, посмотрите пожалуйста, какие за мной книги числятся. А то я столько всего понабрала, что уже и забыла.» Кроме нее в библиотеке оказалось несколько старшеклассников, все как один требовавшие «Герой нашего времени» М.Ю.Лермонтова. Библиотекарша, положив рядом с собой стопку одинаковых книг, быстро заполняла формуляры. Старшеклассники толпились вокруг стола. Это было кстати.

Кража прошла на ура. Девчонки выскочили из библиотеки практически одновременно и рванули на классный час. В ранце у Марины, среди страниц дневника, лежала заветная фотография.

Гром грянул через двадцать минут. Сначала в класс вошла злобная библиотекарша, пошепталась с Галиной Викторовной. Потом та поманила пальцем Марину, и все вместе вышли из класса. Недавнее ликование у нее в душе сменилось ужасом перед неизбежной расплатой за преступление. На ватных ногах Марина вышла в коридор.

«Эта девица,» – ткнула в неё пальцем библиотекарша. – «Только что порезала газету в библиотеке. Выдрала фотографию. Днем заходила посмотреть, а после уроков украла, мерзавка. Думаю, если мы заглянем в ее портфель, то там и найдем.» Проницательная тетка знала все, будто видела своими глазами.

Классуха, не говоря ни слова, подозрительно смотрела на Марину. Потом открыла дверь и первой вошла в кабинет. Она взяла Маринин ранец, положила на первую парту и, поглядывая на Марину, сама стала вынимать из него один учебник за другим, перетрясывая содержимое. Фотографии не было. Нигде не было. Даже в дневнике. Марина ничего не понимала. Библиотекарша тоже. Потеряв терпение, она сама принялась рыться в Марининых пожитках. Потом раздраженно поджала губы и молча ушла. Класс, затаив дыхание и тоже ничего не понимая, наблюдал за происходящим. Очевидно, случилось явно что-то из ряда вон выходящее. Марина собрала вещи и села на место. Она была ни жива, ни мертва. И припомнить не могла, как пережила классный час до конца.

В раздевалке Бодрова дружески толкнула ее в бок: «Зассала? Выйдем на улицу, отдам.»

«Так это ты взяла фотографию у меня из рюкзака?»

«Конечно я. Как только увидела эту мымру библиотечную, так поняла, что тебя надо спасать.»

«Ну ты даешь!» – искренне восхитилась Марина. У нее была лучшая подружка на свете. И фотография «Ласкового мая» теперь тоже была.

Правда появиться в школьной библиотеке Марина больше не могла. Совесть не позволяла. Если на дом задавали доклад, идти приходилось в районную.

Марина. 7-й класс.

«Сорока, если бы я знала, что ты будешь так круто выглядеть, то пошла бы с тобой,» – резюмировала Бодрова, разглядывая подругу.

На Марине была узкая, короткая, красная юбка, одолженная Гусевой, мамины осенние ботильоны на каблуке (размер почти подошел, нога совсем немного болталась) и колготки в сеточку. Волосы были распущены. Одежду, чтобы выглядеть старше и взрослее, собирали с миру по нитке. Макияж всей компании сделала старшая Ольгина сестра. Задача предстояла не из легких – преобразиться из 14-ти летних малолеток в 16-ти летних девиц.

На «Маленькую Веру» пускали с 16-ти. Но паспорта в кинотеатрах не спрашивали, а значит был шанс просочиться. Просачиваться предполагали парами: Бодрова – Гусева, Сорокина – Свищева. Марина и сама пребывала в легком шоке, глядя на себя в зеркало. С килограммом «Ленинградской» туши на ресницах, из-за которой они, казалось, с трудом поднимались, кроваво-красной помадой на губах (одинаковой у всех) и густым слоем тонального крема на прыщах она выглядела взрослой и донельзя хорошенькой. Значит если ее лицо раскрасить поярче, она может быть вот такой – роскошной, вызывающей, притягивающей взгляды?

Выйти такой на улицу, на всеобщее обозрение, было страшно. Похоже подружки чувствовали тоже самое, потому жались друг к дружке с самоуверенными и независимыми лицами.

«Разделимся,» – скомандовала Бодрова, когда они вышли из троллейбуса. Билеты и одной паре, и второй продали без проблем. Оставалось пройти контроль перед входом в зрительный зал. Старшая Ольгина сестра, ставившая на то, что малолеток погонят из кинотеатра поганой метлой, прогадала. Фильм они посмотрели.

На «Маленькую Веру» уже сходила половина класса. И говорили о фильме все без исключения с придыханием. Там, мол, такое, такое! Ну это самое прямо вот так, как будто так и надо, показано. Будто это что-то совершенно обычное, вроде танцев или спортивных соревнований, а не сами знаете что. Поверить в такое, что это самое показывают в кино, несмотря на заверения очевидцев, было невозможно. Надо было проверить самим. Подружки сгорали от нетерпения, предвкушая.

Из кинотеатра девчонки вывалились притихшие, ошарашенные увиденным настолько, что стеснялись обсуждать фильм даже друг с дружкой. Молча протряслись в набитом троллейбусе обратно и разошлись по домам. Зато в понедельник в школе влились в ряды тех, кто мог гордо задрать нос. «Маленькая Вера»? Конечно ходили. Да так, ничего особенного. Разок глянуть можно.

После этого памятного похода в кино Марина стала подкрашивать глаза и губы, таская косметику у матери. В школу не красилась, конечно. Ни-ни. Только по вечерам на прогулку с подружками. Заветной мечтой стали туфли на каблуке. Ну хоть на маленьком, а лучше на большом.

Марина. 8-й класс.

«Ой, Марина, дорогая,

Я тебе советую:

Ты свои кривые ноги

Оберни газетою,» – язвительно пропела Наташка Гусева при ее приближении. Запас оскорбительных частушек у нее был неистощим. Может она их специально сочиняет и записывает, чтобы не забыть? Дразнила она не только Марину, но ее почему-то особенно зло.

Делая вид, что не обращает внимания на гадкую частушку, Марина шла по длинному школьному коридору. Как на грех, тот был совершенно пуст. Укрыться за чужими спинами было невозможно. Кроме нее и сидевшей на подоконнике в самом конце коридора напротив кабинета истории компании там никого не было. Вся компашка дружно уставилась на Марину и следила за каждым ее шагом. Подобные ситуации, когда все на нее пялились, она ненавидела больше всего на свете. Внешняя невозмутимость давалась ей тяжело.

Марина дошагала до подоконника, шлепнула на него сумку с плеча, выудила оттуда учебник истории и, не обращая ни на кого внимания, стала читать заданный к сегодняшнему уроку параграф. По истории у нее были всего две оценки, причем разные. Шанс, что сегодня спросят, был велик. Гусева хмыкнула.

«Сорока, ты таблицу по истории сделала? Дай списать,» – потребовала Бодрова.

Марина молча достала из сумки тетрадь по истории и протянула Ольге. Та открыла ее и пробежала глазами по таблице. Остальные в почтительном молчании стояли рядом.

«А пятый пункт ты откуда взяла?» – возмутилась Бодрова.

«Из параграфа,» – коротко ответила Марина.

«Там такого нет,» – в своей обычной, безапелляционной манере заявила Ольга, не возвращая, тем не менее, тетрадь назад. Вот ведь зараза! Наверняка и сама сделала таблицу. Зачем у нее спрашивает? Сравнить? И ткнуть носом в ошибки, как обоссанного щенка в лужу, если найдет?

«Есть. В последнем пункте. Про искусство и культуру.»

«Врешь. Покажи.»

Марина перевернула страницу, нашла глазами нужный абзац и ткнула в него пальцем. Вся компания сгрудилась вокруг нее, заглядывая в учебник, потом дружно полезла в сумку за ручками и тетрадями. Исправлять и дополнять таблицу. Никто, даже ехидная Наташка Гусева, и мысли не допустил, чтобы попенять Бодровой на неполную таблицу, списанную у нее чуть ранее. Ситуация была не нова. И симпатий Марине со стороны Ольги не добавляла. А остальные делали как она. Плохо быть умной. Хорошо, что она не по всем предметам такая. Математика и физика точно не ее стихия.

К тому времени, когда Бодрова, Гусева, Рудова Наташка и Свищева Сашка списали таблицу, коридор наводнился школьниками. А Марина успела дочитать параграф. Память у нее была хорошая. К тому же она читала параграф и вчера вечером. Если спросят, выкрутится.

Вторым и третьим уроками была физкультура. Зимой, в третьей четверти, уроки всегда были спаренными и проводились на лыжах.

Физкультуру Марина ненавидела люто. Ни быстро бегать, ни далеко прыгать, ни перемахнуть через коня, ни забраться по канату, ни, разумеется, кататься на лыжах она не умела. Вроде и толстушкой не была, но, как однажды презрительно выразилась тогдашняя физручка, глядя на ее напрасные потуги сделать «березку»: «Видно ничего тебе не дано.» Уроки физкультуры – мука мученическая, а уж на лыжах и подавно. На прошлой неделе она эту пытку заколола, соврав учителю, что «ей нельзя» (кодовое название для месячных). Сегодня придется идти.

Чтобы не таскать постоянно лыжи из дома, классный руководитель выгородила закуток в углу своего кабинета, где весь класс оставлял лыжи. Переодевшись, школьники шли в ближайший овраг циклопических размеров, по периметру которого школьные учителя физкультуры ежегодно прокладывали лыжню. Школа находилась на окраине спального района. Огромный овраг как раз отделял крайние многоэтажки от железнодорожной ветки, обсаженной лесополосой. Учителя с косогора имели прекрасный обзор за пыхтящими спортсменами. Не схалтуришь. Задача на урок обычно составляла 3-5 кругов по дну оврага. Счастливчики, владеющие коньковым ходом, шустро мчались вперед, остальные гуськом телепались в хвосте все больше и больше отставая. Марина плелась предпоследней, позади только Сашка Свищева. К тому моменту, когда она красная, взмокшая, растрепанная вылезла наверх из оврага, чемпионы уже заносили лыжи в кабинет классного руководителя.

До спортзала Марина добралась уже после звонка с урока. Надо было поторапливаться. Времени на то, чтобы переодеться, привести себя в порядок и отнесли лыжи оставалось впритык. В спортзале кучковалась, громко гогоча, компания пацанов-одноклассников.

«Какие люди!» – тут же перегородил ей дорогу Машков.

Марина ткнулась туда-сюда. Но ржущие пацаны обступили ее кругом, прижимая к выкрашенной в тухло-зеленый цвет стене спортзала. Бузалёв, Мамедов, Шматков и Машков – все двоечники и придурки как на подбор.

Марина выставила вперед распадающуюся на части охапку лыж и лыжных палок на манер тарана. Однако Машков тут же ухватился за них и с силой дернул на себя. Марина полетела вслед и едва не упала, уткнувшись Машкову в грудь. То словно этого и ждал, схватил ее, подставил подножку и под дружное мальчишеское ржание повалил на пол вместе с лыжами. Теперь то Марина и сама выпустила их из рук, пытаясь вырваться. Машков же уселся на нее сверху и плотно сжал ее бедра коленями. Это называлось «зажать». На шум и улюлюканье из своего учительского закутка показался наконец физрук. Пацанов из спортзала как ветром сдуло. Хохот разнесся по гулким школьным коридорам.

«Придурки!» – зло бросила им вслед Марина.

«Сорокина, иди переодевайся. Следующий урок скоро начнется,» – пробурчал физрук и вновь скрылся за дверью.

Марина, красная как рак уже не только от занятий спортом на свежем воздухе, юркнула в раздевалку. Чертовы придурки! Они что все по очереди решили ее зажать? У Мамедова это получилось три месяца назад. Подкараулил одну в подъезде, козел. С тех пор она была настороже, стараясь нигде не оказываться с пацанами наедине. И когда увидела в своем подъезде Бузолёвскую рожу, опрометью выскочила на улицу. А потом торчала у подъезда, дожидаясь кого-нибудь из соседей. Теперь снова будут подначивать и дразнить: «Сорока – проститутка».

Впервые так называемое «зажимание» Марина увидела прошлой зимой. Даже не поняла по наивности тогда, что именно происходит. Четверка классных отщепенцев в том же неизменном составе за углом школы повалила прямо в снег тихую школьную дурочку Наташку Нюшину и по очереди зажала ее. Наташка, конечно, брыкалась. Но не так чтобы очень сильно. После всего просто встала, отряхнула снег и пошла. Марина наблюдала эту мерзкую картину из окна кабинета, где они с Бодровой (тогдашней соседкой по парте) мыли полы во время дежурства.

«Вот дура!» – прокомментировала случившееся Ольга.

Нюшина и в самом деле была дурочкой, с диагнозом. И в обычной школе ей, по большому счету, делать было нечего. Для таких как она существовали специальные. Наташку держали в общеобразовательной потому как была она тихой, безвредной, с туповатой блуждающей улыбкой на лице. Из нее и двух слов клещами нельзя было вытянуть. Её даже жалко не было. Не человек, а так – мебель.

А вот когда отщепенцы неосмотрительно решили зажать Бодрову, то сильно об этом пожалели. Показания о том, было или все-таки не было, расходились. Свидетелей не случилось. Очевидно было одно: Бодрова впала в ярость и накинулась на обидчиков, невзирая на их превосходящее число. Мамедов вышел из схватки с расцарапанной рожей и пламенеющим ухом, Шматков с разорванной курткой, остальные отделались крупным испугом. В ярости Ольга краев не видела. Свирепела и набрасывалась как бешеная собака. Больше с психованной они не связывались. Себе дороже.

На литературу Марина опоздала. К счастью, не одна. Сашка Свищева закончила лыжню еще позже. Училка русского и литературы снова бегала ругаться к физруку, что как вторник, так у нее из-за какой-то физры урок практически сорван.

Литература Марине нравилась. На ней зачастую можно было повалять дурака. Марина обычно читала под партой захваченную из дома книжку. Что-нибудь совсем не программное, интересное, вроде «Анжелики – маркизы ангелов» Анн и Серж Голон. Она так увлеклась в этот раз, что не заметила зловещей тишины, возникшей как-то внезапно и вдруг.

«Сорокина, что там у тебя?» – училка стояла на одну парту впереди и буравила взглядом ее стол, точно рентгеном. – «Давай сюда.» Прятать книжку было уже поздно, пришлось подчиниться. Татьяна Михайловна поджала губы, укоризненно покачала головой, мол «уж от тебя то не ожидала такого», и утащила книгу к себе на стол. На последней парте злорадно хихикнула Гусева.

На перемене пришлось извиняться, давать лживые обещания больше так не делать. Марина точно знала, что будет. И по глазам училки видела, что та ей ни на йоту не верит. Это просто игра такая: извинись, притворись, соблюди необходимые формальности и делай дальше спокойно все, что хочешь.

У Татьяны Михайловны – немолодой, усталой, тридцатилетней женщины, недавно вышедшей из второго декрета, Марина была на хорошем счету. Её сочинения на любую тему были лучшими в параллели. Стопку тетрадей с сочинениями, которую нужно было раздать на перемене, Марина получила от Татьяны Михайловны бонусом к «Анжелике – маркизе ангелов». Следующим уроком был русский язык в том же кабинете. Скандал вспыхнул вместе со звонком на урок.

«Не поняла!» – шумно возмутилась Бодрова, заглянув в тетрадь соседки по парте и верного вассала Сашки Свищевой. – «Почему у меня 4/3, а у нее 4/4?» Она отобрала у подружки тетрадь и с азартом почуявшей кровь гончей начала сравнивать содержимое.

«Ага!» – радостно заорала она минуту спустя, явно рассчитывая привлечь всеобщее внимание. – «Это вводное слово, балда. Ты запятую не поставила. А тут вообще речевая ошибка. Кто так формулирует, корова косноязычная?»

Схватив обе тетради, она бросилась к учительскому столу, словно Александр Матросов на амбразуру: «Татьяна Михайловна, почему у меня три, а у нее четыре?»

Сашка покорно поплелась следом, тоскливо глядя в спину подруги. Четверка по русскому была для нее редкостью. И сейчас она чувствовала, что эта птица счастья ее скоро покинет.

«Ольга,» – устало спросила учительница. – «Чего ты от меня хочешь? У тебя три ошибки, я не могу поставить тебе четыре.»

«А мне и не надо. Вы ей двойку поставьте. Смотрите, тут речевая, тут вводное слово без запятых, а тут две основы в предложении и опять нет запятой. Если Вы здесь ошибок не видите, я и к директору могу сходить,» – заявила Бодрова.

В этом Татьяна Михайловна не сомневалась. Как пить дать сходит. Таким как Бодрова дорогу лучше не переходить. Спорить с ней у учительницы не было никаких сил, да и авторитета на хватало. Татьяна Михайловна покорно отметила красной ручкой ошибки, исправила оценку в Сашиной тетради и отдала ее хозяйке. У той на глаза навернулись слезы. Бодрова же победно вскинула голову и коронованной императрицей прошествовала к своей парте. Следом семенила Свищева.

Татьяна Михайловна была слабаком и противостоять жизненным невзгодам не умела. Характер, видимо, был не тот. Дети чуяли слабину, точно акулы каплю крови за несколько километров. Авторитет учительницы русского и литературы давно находился где-то в районе плинтуса. Она была не чета другой «русичке», бывшей до нее, с классическим учительским именем Марь Иванна и таким же классическим учительским пучком седых волос на голове. Та была строгой, справедливой, но без самодурства, свойственного многим пожилым учителям. Её Марина обожала и, по мнению одноклассников, ходила у нее в любимчиках. Мария Ивановна как-то сказала, что у Марины врожденная грамотность. В отличии от уроков физры, здесь ей определенно «было дано». Периодически та вместо урока сажала Марину на заднюю парту и поручала проверять тетради. Это было нереально круто! У Марины руки по первости тряслись, когда, подсчитав количество ошибок в домашней работе, она выводила красной ручкой «2» в тетради Шматкова.

«Сорока, ты нафига мне парашу влепила? Совсем офигела? Проверяй нормально, а то в следующий раз огребешь,» – подобные претензии сыпались как из ведра. Марина устала объяснять, что если она не поставит за пять ошибок двойку, то Мария Ивановна доверять ей перестанет и проверять тетради больше не посадит. А потерять ее доверие Марина боялась больше всего на свете. На мнение остальных учителей о себе ей было плевать. Но в конце прошлого учебного года обожаемая Мария Ивановна вышла на пенсию. Вместо нее появилась вечно замученная жизнью Татьяна Михайловна. Марина иногда небезосновательно подозревала, что та и сама порой точно не знает, где нужно поставить запятую. Мария Ивановна появлялась только изредка, на замену, когда у новой «русички» заболевал ребенок. В такие дни Марина была счастлива.

Последним уроком была химия. Звездой урока сегодня и всегда был Шматков. Этот хулиган и двоечник, по которому, по выражению классухи, «давно тюрьма плачет», был нежно любим учительницей химии за безусловный талант к предмету. Шматков отвечал ей полной взаимностью. Химию он не закалывал никогда. И имел по этому предмету единственную за все школьные годы пятерку. Директор школы не позволяла химичке послать Шматкова на городскую олимпиаду по химии сколько бы та не упрашивала. Действительно, ну как бы это выглядело со стороны, если бы школу представлял парень, стоящий на учете в детской комнате милиции? Таким индивидуумам уже в колониях для несовершеннолетних места уготованы.

Химию Марина не понимала от слова совсем и совершенно искренне молилась каждый урок «только бы не спросили». Когда-то в начале курса она то ли проболела, то ли прохлопала ушами тему «Валентность», как оказалось впоследствии самую что ни на есть ключевую в курсе химии. И теперь химические уравнения, когда одно вещество (или несколько) превращалось в другое представляли для нее тайну за семью печатями. Она могла вызубрить параграф, но это было бессмысленно, ни одного химического уравнения Марина решить не могла. Химию она списывала. По возможности.

Сегодня, к счастью, пронесло. У доски маялись Ясинская – мисс самые длинные ноги и самая короткая юбка в школе и Астахова – староста, стукачка и классухина любимица, до зубовного скрежета правильная и всегда приводимая в пример.

«Ну что, святые мученицы, справились?» – через положенное время поинтересовалась химичка. Вполне ожидаемо справилась только Астахова. Ясинская полученной параше ничуть не огорчилась и прошествовала за парту как манекенщица по подиуму. Училка проводила ее добродушным взглядом: «Да и зачем тебе напрягаться? С такими-то ногами не пропадешь.» Химичка была не единственной, кто делал Ясинской скидку на красоту. Вот классуха, например, боролась, боролась с ее короткой юбкой, да и махнула рукой. Никому другому она бы такого с рук не спустила. Какая жалость, что она – Марина – не красотка. Вселенское свинство.

«Леша Шматков, иди исправь все на доске,» – улыбнулась химичка своему любимчику.

Вместо седьмого урока был классный час – тоскливая муть и игра на нервах. Сначала Галина Викторовна втирала какую-то нудятину по теме классного часа: то ли про вред курения, то ли про Сталинградскую битву. Марина во время подобных мероприятий всегда отключала слух и мечтала о чем-то о своем. Главное было при этом не пялиться с отсутствующим видом в окно. Это сразу бросалось в глаза и вызывало язвительный отклик учителя. Вот и сегодня она тупо разглядывала плакат с календарем на стене. На нем маленькая девочка с синими-пресиними глазами собирала на зеленом-презеленом лугу букет белых-пребелых ромашек с ярко-желтыми серединками. Цвета на плакате были до того яркие, будто нарисованные. Он появился на стене после зимних каникул и еще не успел надоесть.

После протокольной обязательной части долго сдавали всем классом деньги на завтраки. Галина Викторовна вела столовскую бухгалтерию в отдельной разграфленной тетрадочке и яро ругала тех (а они находились всегда), кто забыл деньги дома.

Потом распределяли дежурства по классу на следующий месяц. Этот пункт программы всегда вызывал ропот и возмущение. Галина Викторовна, чьей целью было иметь чисто убранный кабинет каждый день, распределяла дежурства, назначая на один день двух ответственных товарищей и одного безответственного. Например: Рудова, Сорокина и Машков. Всем было очевидно, что Машков дежурство заколет, а исполнительные девочки вымоют полы в кабинете в любом случае. Все ответственные против такого распределения ролей бунтовали, всем безответственным график дежурств был до лампочки. Они на него откровенно забивали. Протесты были бессмысленны. Спорить с Галиной Викторовной было нельзя. Оставалось смириться и запомнить числа, когда предстояло елозить тряпкой по полу.

Взаимоотношения с классухой у Марины были натянутые. Они друг друга демонстративно игнорировали. Хотя некоторое время назад Марина считалась ее любимицей, потому что тогда была отличницей и председателем Совета отряда. На ее исполнительность, ответственность и обязательность всегда можно было положиться. Галина Викторовна без зазрения совести и полагалась, наваливая на нее, будто на покорного ослика, все больше скучных, бессмысленных и никому не нужных поручений, вроде еженедельной политинформации, подготовки тематических классных часов к праздникам, подтягивания отстающих и прочую чепуху. За два года Марина выдохлась и везла этот воз из последних сил, мечтая, но не решаясь самостоятельно от него избавиться.

В конце шестого класса перед собранием, на котором ее должны были снова переизбрать председателем Совета отряда, Марина предприняла хитрый, как ей казалось, маневр. Она подошла почти ко всем одноклассникам и по-человечески попросила, пообещав давать списывать весь год домашку, не голосовать за ее кандидатуру на собрании. Пообещали все. Не выполнил никто. Как только Галина Викторовна велела, над партами поднялся лес рук. Марина сидела как оплеванная. Как же так? Ведь они обещали.

Придя в себя после такого предательства, она поняла, что злиться на одноклассников бессмысленно. Не могли же они пойти против классухи. Злиться стоило только на Галину Викторовну. С замиранием сердца Марина впервые в жизни забастовала. Она не делала ничего. Сначала было страшно до дрожи в коленках. Потом привыкла.

Через месяц ее с гневными речами поперли со всех должностей. Она стала свободным и счастливым изгоем. К огорчению Галины Викторовны нисколько не раскаивающимся. Непосредственным поводом послужил открытый конфликт с классухой. Оставив Марину как-то после уроков, она снова стала грузить ее поручениями: подобрать стихи к классному часу на 7 ноября, выпустить стенгазету о вредных привычках и т. д.

«А также надо сделать …» – продолжала вещать Галина Викторовна.

В этот момент Марина совершенно неожиданно для себя буркнула: «Сама делай.» И замерла от ужаса.

«Сорокина, ты что, белены объелась?» – изумилась классная руководительница после минутного замешательства.

Марина молчала и смотрела в пол. И как у нее только вырвалось? Она не хотела ничего такого говорить, только про себя подумала. Молчание затянулось.

«Можешь идти, Сорокина,» – задумчиво молвила Галина Викторовна, всем своим видом демонстрируя оскорбленную невинность. – «Обдумай свое поведение.»

Матери рассказывать ничего не пришлось. Классная озаботилась этим сама. Неизвестно чего она наговорила, но мать была в панике и ярости одновременно.

«Сейчас же иди извиняйся,» – с порога рявкнула она.

«Не пойду,» – уперлась Марина.

«Пойдешь как миленькая.»

Глядя на насупленную дочь, она поняла, что подростковый возраст наступил резко и внезапно, как и большинство малоприятных вещей. Мать орала, ругалась и скандалила до вечера, заставив-таки Марину идти извиняться.

Галина Викторовна выслушала ее со скорбным лицом: «Хочешь добавить что-нибудь еще, Сорокина?»

«Нет,» – замешкалась Марина, лихорадочно соображая, чего еще хочет от нее училка.

«Хорошо, можешь идти,» – отпустила та.

Марина же шла тогда домой и думала: «Неужели классная не понимает, что ее извинения – полное вранье? И если бы мать не заставила, то по своей воле на никогда бы не пошла извиняться?»

Вакантное место заняла Астахова. И теперь из кожи вон лезла, метя хвостом перед классухой.

Марина. 8-й класс.

Вылазки, подобные походу в кино на «Маленькую Веру», стали постоянными. Уже с понедельника девчонки начинали думать куда прошвырнуться в выходные: в кино, на дискотеку в клуб з-да «Красное знамя» или еще куда. Если ничего в голову не приходило, а денег не было, просто ехали пошляться по центру города в поисках приключений. А уж если к ним в ходе прогулки кадрились какие-нибудь ребята, то разговоров хватало на неделю.

День города событием был новым. Может, конечно, день города и раньше отмечался, но так, больше для галочки в чиновничьих отчетах. А вот так, с размахом: с народными гуляньями, обжорными рядами, концертной площадкой в центральном парке и вечерней дискотекой со свободным входом там же, праздновали впервые. Пропустить такое событие было невозможно.

Девчонки долго наряжались, подкрашивали друг другу мордашки и начесывали челки. Наконец, изведя на всю компанию флакон лака для волос, двинулись. Марина, раздосадованная тем, что настоящих туфлей на каблуках у нее так и не было, завидовала Наташке Гусевой, гордо вышагивающей на шпильках. Она и так была самой рослой в компании, на полголовы выше любого мальчишки в классе, а на каблучищах и вовсе могла, при желании, плевать всем на макушки. Гусева плыла впереди королевским линкором, девчонки держались в кильватере.

В Центральном парке культуры и отдыха было столпотворение. Работали аттракционы, отовсюду гремела музыка, на площади перед концертной площадкой, где пока бодро топал каблуками народный ансамбль, яблоку негде было упасть. В некотором отдалении под кустами на травке расположились культурно отдыхающие компании горожан. Атмосфера была оживленно-радостной и расслабленной. А когда стемнело и началась обещанная городскими властями дискотека, стала еще и таинственной. Алкоголь в день города в парке не продавали, но у всех с собой было.

Подружки прошвырнулись по парку, потряслись на дискотеке, грубовато отшили липкую компанию подвыпивших парней, пококетничали с другой. Гусеву даже пригласил на медляк какой-то курсант из военного училища. Вот из-за нее то, еле ковылявшей на своих каблуках и стонавшей по этому поводу, все и случилось. Опасаясь, что автобусы скоро перестанут ходить, девчонки направились домой. Срезая путь, пошли через парк.

Неизвестно, сколько денег натырили городские небожители, прикрываясь празднествами, но на замену всех разбитых лампочек в фонарях не хватило. Чем дальше от центра парка удалялась компания подружек, тем тише становилась музыка и громче сверчки. Из темноты вынырнул и засиял слегка надкусанный с одного бока кругляшок Луны. Гусева ныла и шаркала по асфальтовой дорожке как усталая цирковая лошадь. Если бы не она, сильно замедляющая движение, подружки уже давно добрались бы до остановки и благополучно погрузились в автобус.

Шум и свет, как известно, пугают хищников. Они любят темные аллеи, разбитые фонари и ночную тишину. Парни появились неожиданно, с боковой тропинки и быстро окружили их, словно по заранее разработанному плану. Это были они – те самые липкие ребята, от которых подружки не без труда отвязались недавно.

«Привет девчонки! Какая встреча! Нехорошо так уходить, не попрощавшись. А? Мы вроде подружились с вами. А, дылда, мы ведь с тобой подружились?» – с этими словами заводила (мелкий, щуплый, с торчащей изо рта сигаретой) подошел вплотную к Гусевой с сунул руку ей между ног. Наташка с округлившимися глазами дернулась назад. Компания похабно заржала. Один демонстративно чпокнул, открывая банку пива. Хотя все они и так уже были хорошо подогретыми.

«Ну ка, Колян, дай отхлебнуть, а то меня аж в жар бросило от этой красотки,» – протянул руку за пивом заводила. Девчоки оцепенели, точно стая мартышек перед удавом Каа. Наташка, обхватив себя руками, словно защищаясь, стояла ни жива, ни мертва.

Парней было трое. Они были старше, лет восемнадцати, может быть. От них ощутимо веяло опасностью. От таких нельзя было ни отшутиться, ни отбрехаться. Их можно было только бояться. На то и был расчет. Они всегда приставали к малолеткам, не рассчитывая получить серьезный отпор.

«Колян, тебе какая нравится?» – продолжал изгаляться заводила. – «Вон та черненькая ничего вроде.» И ткнул пальцем в направлении Бодровой.

«Не, я сисястых люблю и жопастых,» – оскалился Колян и погладил по заднице Сашку Свищеву. Та немедленно заалела так, что было видно и в темноте, но не шелохнулась.

«А ты, Щебень, каких предпочитаешь?»

«Ту, с косой. Весь вечер хочу ее на кулак намотать.»

И похабно осклабился.

«Да не боись, дылда. За щеку возьмешь и свободна,» – деловито сообщил мелкий главарь, схватил Гусеву, возвышающуюся над ним Эйфелевой башней, за руку и потащил в сторону. Наташка послушно сделала шаг, другой и тут словно очнулась. Она изо всех сил толкнула главаря, так что тот не устоял на ногах. Для девчонок будто прозвучал выстрел из стартового пистолета. Не сговариваясь, они бросились бежать по дорожке, к счастью, довольно широкой. Луна летела сбоку, освещая путь, лужи разбрызгивались чернильными кляксами, приближался шум дороги.

Марина не слышала в какой момент отстали преследователи. Да и гнались ли они за ними вообще? Она слышала только стук собственного сердца. Если бы учитель физкультуры видел этот спринт, поставил бы пятерки сразу за год. Вывернув из-за ограды парка, подружки к своему ужасу увидели, как трогается и медленно отъезжает от остановки автобус. Номер его был неважен. Сейчас нужно было убраться отсюда хоть куда-нибудь, а не торчать на остановке на всеобщем обозрении, как три тополя на Плющихе. Не сговариваясь, подружки бросились вслед за ним. Они неслись по тротуару с такой отчаянной решимостью, что испуганных собак вместе с хозяевами расшвыривало по сторонам. Автобус, конечно, не догнали. Но почти добежали до следующей остановки. Здесь было безопасно. Любительницы приключений дышали, как загнанные лошади, попадав на скамейку остановки.

«Капец! Мать меня убьет за туфли,» – рыдала Гусева. Она была босиком, ошметки черных колготок лохматились на ногах. Туфли остались где-то там, в парке.

Марина. 8-й класс.

Это называлось трудовой лагерь и на словах выглядело неплохо: трудовые смены (не более 4-х часов), трехразовое питание, проживание как в пионерском лагере и вечерние дискотеки. Три недели все восьмиклассники жили на окраине райцентра в обшарпанных корпусах то ли общаги, то ли пионерского лагеря. Три барака были заполнены всклянь. В комнате, где жила Марина, кровати были натыканы плотненько, точно ватные палочки в упаковке. Протиснуться между ними можно было только бочком. Одежда хранилась в сумках под кроватями. Мыться предлагалось в отдельно стоящем здании, где были раковины, в которых девчонки умудрялись помыть и головы, и ноги, и грохочущие тазики для мытья всего остального, что в раковину запихнуть было сложно, и только холодная вода. Туалет типа «сортир» располагался на задворках территории.

Ежедневно, кроме выходных, школьников сажали в автобусы и отвозили на бесконечные морковные поля. Морковь там тоже росла, чахлая и забитая сорняками, вымахавшими к июлю месяцу едва ли не по пояс. Их надлежало безжалостно выдирать. Борозда, начинавшаяся у ног, терялась из вида где-то на горизонте. Труд был бессмысленный (выжившая среди сорняков морковка по большей части вытаптывалась) и безвозмездный (заработанные деньги шли в фонд школы), а от того еще более бессмысленный. Главной задачей было – дойти до конца борозды. Если кто-то сильно отставал, то классуха громко корила их за леность и снаряжала уже закончивших им в помощь. Роптать было бесполезно. Отстающих ненавидели. С какой стати, честно пропахав свою борозду, помогать этим халявщикам? Самые сообразительные сразу смекнули, что лучше не высовываться и сильно вперед не лезть, а ползти себе потихоньку в общей массе.

В первую же ночь пацаны прокрались в комнату к девочкам и разрисовали зубной пастой кому ноги, а кому и лица. Классика жанра. Марине, спавшей прямо у двери, досталось едва ли не больше всех. Проснулась она от того, что раскрытые и извазюканные пастой ноги замерзли.

Скандал утром был страшный. Галина Викторовна орала так, что стены дрожали. Хотя, если по-честному, орать ей стоило на себя. Ведь она должна следить, чтобы мальчишки не лазили к девчонкам и наоборот. Постельное белье пришлось менять.

Обещанных дискотек, кроме первой и единственной, не случилось по причине массового наплыва на бесплатное развлечение местной пацанвы, справиться с которой училки не смогли. Поэтому дискотеки, не долго думая, просто отменили. Единственным развлечением стали страшилки. После того, как суровая Галина Викторовна выключала свет, все чинно и спокойно лежали минут пять в темноте под одеялами, а потом начиналась болтовня. Счастливицы, побывавшие в видеосалонах, пересказывали сюжеты иностранных фильмов. Нелегальные видеосалоны, прятавшиеся в наспех переоборудованных подвалах многоэтажек, показывали преимущественно ужастики про оборотней, вампиров и оживших мертвецов. Эти кошмарные твари тогда были в диковинку. Отечественных фильмов на такие низкопробные темы не снимали вовсе.

Для классухи уследить за классом в такой неформальной обстановке было практически невозможно. Она орала, не переставая, словно паровозный гудок. И уже на третий день посадила голос. Теперь Галина Викторовна сипела, хрипела и краснела от натуги, пытаясь призвать класс к порядку. Периодически она ловила за руку любителей посмолить сигаретку за туалетом, разнимала драки с местными ребятами и выгоняла их, неведомо как просочившихся на территорию, конфисковала булькающие емкости с подозрительным содержимым, караулила под окнами, когда девочки мылись. Машкова и Шматкова отправили домой через три дня, сдав на руки приехавшим родителям. Ясинскую забрали в первые же выходные. Шептались, что ее отпустили по блату. В любом случае, оставшиеся завидовали им отчаянно. Марина немедля перебралась на освободившуюся койку подальше от двери. Остальные отсидели срок до конца, возненавидев поля, морковь, сорняки и друг друга.

Марина. 9-й класс

Денег не было. Их не было никогда и ни на что. Сначала мать отнесла в комиссионку все мало-мальски ценное: детскую кроватку, коньки, миксер, старую швейную машинку. Потом нашла подработку на выходные: с напарницей клеила обои и белила потолки. Специальность штукатура-маляра, полученная в далекой молодости в техникуме, кормила сейчас всю семью. Для разведенной женщины с двумя детьми жизнь в 90-е была полным кошмаром. Цены скакали вверх, как ужаленные в попу кенгуру, инфляция множила нули на ценниках в геометрической прогрессии, в обществе царила полная растерянность. Как жить дальше было совершенно непонятно. Насобирать денег на новые зимние сапоги, например, не представлялось возможным, а старые уже не брали в ремонт, объясняя, что сделать ничего невозможно.

Летом Марина устроилась на работу на почту, заменяя ушедших в отпуск сотрудниц.

«Одну я тебя не возьму, не справишься,» – критически оглядев ее с ног до головы заявила заведующая почтовым отделением. – «Веди подружку. Будете вдвоем на одном месте работать.»

«А зарплата?» – глупо спросила Марина.

«Тоже одна на двоих, разумеется. Одну не возьму,» – повторила заведующая.

Пришлось схитрить. Марина уговорила Ленку Куракову недельку походить с ней на работу. Куракова продержалась три дня и слиняла. Марина осталась, втянувшись к тому времени в свои должностные обязанности, и работала два месяца. Она справлялась. Заведующая молчала. Даже в ранних подъемах в пять утра Марина начала находить своеобразную прелесть. Странно было выходить из дома в такую рань и знать, что большинство людей еще спит, а она уже идет по улице, зябко поеживаясь от предрассветной сырости. Заработанного хватило в аккурат на зимние сапоги.

В остальном выкручивались как могли. Выживали, как и все тогда: завели так называемую дачу, кукурузу воровали на колхозных полях, распродавали, что еще осталось из мало-мальски ценных вещей.

Марина запомнила 90-е как время рваных колготок. Колготки она берегла как зеницу ока. Но чертовы стулья в школе вечно оставляли на них зацепки, и в какой-то момент происходило неизбежное – по ноге змеилась предательская стрелка. Марина наловчилась аккуратненько заклеивать ее кончик бесцветным лаком и зашивать. Стрелка вовсе не была поводом выбрасывать колготки. Носить их приходилось пока они не рвались вдрызг, насмерть. Марина носила и ненавидела. Стеснялась ужасно. Денег на новые колготки, разумеется, не было. И почему девочкам нельзя было ходить в школу в брюках? Сколько пар колготок это сэкономило бы!

Много позже, став взрослой, Марина безжалостно и даже с каким-то садистским удовольствием выбрасывала колготки со стрелками и распечатывала новенькую пару в шуршащей целлофановой упаковке, словно пытаясь компенсировать себе те годы, что проходила в дырявых колготках.

Но еще больше 90-е запомнились, как время кровавых тряпок. Сначала не было прокладок, потом денег на них. Зато были старые простыни, рваные на одинаковые лоскуты. Стирать их было сущим наказанием. Почему-то именно эта кровь отстирывалась хуже любой другой, будто была какой-то особенной. Тряпки быстро покрывались не отстирывавшимися пятнами и вид имели премерзкий. Но вариантов не было. Они были бесплатными.

Марина. 9-й класс.

Марина сидела в кресле, разбирая мокрые волосы на прядки и заплетая их в тоненькие косички. Шевелюре, которая получалась на следующее утро после этих манипуляций, могла бы позавидовать Анжела Девис. Марине ужасно нравилось. Жаль, что в школу распущенные волосы носить было нельзя.

Сидя в кресле, одну ногу Марина поджала под себя, а второй катала по полу трехлитровую банку с деревенским молоком. Покупать сливочное масло было дорого. Поэтому мать приспособилась покупать молоко и сбивать масло самостоятельно. Процесс был долгим и нудным, но масло получалось вкусным. Вообще, дорого было все: масло, сыр, колбаса, мясо. Бесплатной была только своя картошка. Её в основном и ели.

Дачу, именовавшуюся тогда модным словом фазенда, Марина ненавидела всеми фибрами души. Но была уже достаточно взрослой, чтобы понимать – без дачи им не выжить. Время было такое: безденежное и неопределенное. Время добровольно-принудительного ковыряния на шести сотках пропитания ради. В образке плодовых деревьев, подкормке малины и пасынковании помидоров разбирались все.

Шесть соток, которые взяла мать, располагались в сорока минутах езды на электричке и дачей только назывались. Там не было ничего, кроме одуванчиков и колышков по периметру участка. В первое лето мать наняла забулдыг, те соорудили убогий сарайчик, в котором можно было укрыться от дождя и солнца и хранить инвентарь.

Мать ездила на дачу три раза в неделю: в субботу, воскресенье и вечером после работы по средам – поливать. Марина по необходимости, стараясь ограничиваться одним днем. И пыталась переделать в этот день все материны поручения: вскопать, полить, прополоть, проредить, собрать. Потом, нагрузившись сумками и ведрами, собранный урожай волокли домой. Перетаскать на своем горбу все было, конечно, невозможно. В начале сентября приходилось нанимать машину, чтобы перевезти мешки с картошкой.

«Вставай. Вставай, пошли,» – толкнула увлекшуюся по дороге на дачу в электричке книжкой Марину мать, уже взяв за руку младшего брата. Они стали быстро пробираться к тамбуру. На ходу Марина оглянулась. Так и есть. С противоположного конца в вагон вошел кондуктор. На следующей станции они выскочили на перрон, перебежали с толпой таких же поездных ловкачей в обилеченный уже кондуктором вагон и уселись на жесткую деревянную скамью. Эти перебежки были привычными. В самом деле, не покупать же шесть билетов на электричку: три туда и три обратно? Разориться можно. Весь урожай с дачи не будет столько стоить, сколько проезд за все лето.

Дача выработала у Марины стойкую неприязнь к сельскохозяйственным работам на всю оставшуюся жизнь.

Марина. 9-й класс.

«Да уж Смирнова – красотка,» – укоризненно протянула Галина Викторовна. – «Нашла время.»

«Галина Викторовна, я сегодня не буду фотографироваться,» – скороговоркой произнесла Оксана.

«Об этом не может быть и речи,» – отрезала классная. – «На выпускной фотографии за 9-й класс будут все.»

«Я даже белый фартук надевать не стала,» – растерянно протянула Оксана.

«Значит будешь в черном,» – невозмутимо парировала Галина Викторовна.

Ежегодное ритуальное фотографирование класса происходило на школьном крыльце. Это было удобно. Детей можно было расставить на ступенях друг за дружкой, по росту, чем классный руководитель сейчас и занималась. Оксану в черном фартуке она задвинула в уголок, велела встать бочком и ни в коем случае не поворачиваться лицом к фотографу. Вокруг правого глаза Смирновой расплывался фиолетовый синяк – результат близкого общения с ручкой швабры. Своим понурым видом она не должна была портить общую белофартучную и белобантовую картину. Сама Галина Викторовна встала в первом ряду по центру, придав лицу несвойственное ему обычно чуть удивленно-радостное выражение. Яркое майское солнце слепило глаза.

Марина белые банты проигнорировала. Ей давно хотелось сфотографироваться по-взрослому, красиво. Поэтому в последний момент, перед самым щелчком фотоаппарата, она повернулась вполоборота и чуть закинула голову назад. По ее расчетам именно так она должна была получиться хорошо.

Расчет оправдался на все сто. Она любовалась готовой фотографией каждый день. Ах, если бы только она была на фото одна, без одноклассников, и крупным планом!

«Слышь, Маринка, мой брат сказал, что ты самая пиздатая телка в классе,» – как-то сообщил ей во всеуслышание на перемене Шурик Бузалев.

Комплимент был сомнительным по форме, но бесспорным по содержанию. Она запомнила его на всю жизнь. После школы Шурик предложил ей сигаретку за углом соседней школы. Курить Марине не понравилось, но жест она оценила.

«Первый раз, что-ли?» – покровительственно спросил Шурик.

«Ага,» – закашлялась вновь Марина.

«Привыкай, скоро научишься.»

Марина. 10-й класс.

Вечное противостояние между «ашками», «бэшками», «вэшками» и «гэшками» закончилось. После окончания 9-го класса классы расформировали и сделали всего два: «А» и «Б». Первый гордо именовался физико-математическим, второй с оттенком пренебрежения обычным. Лучшие люди покинули школу налегке и подались в шараги, где учили жизни, а не теоремам. Дышать стало легче.

В физмат Марина, конечно, не пошла. Да и не взяли бы ее туда с тройкой по физике. Новый класс немедленно поделился на группировки по бывшей принадлежности к «ашкам», «бэшкам», «вэшкам» или «гэшкам», да так и существовал два года: взбалтываясь, но не смешиваясь, как любимый коктейль Джеймса Бонда. Новой классухой была биологичка – дама вполне адекватная, если не закалывать ее предмет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.