Призвание – писатель. Том 1. Сборник прозы и поэзии
Составитель Мария Александрова

© Издательство «Четыре», 2022

Писать от слова «зов»

Вникая в некоторые слова, в самое их звучание, мы находим их первоначальный смысл…

К. Паустовский. Золотая роза

Эра компьютеров и интернета всё больше покоряет мир. Несмотря на это, нам пока сложно представить свою жизнь без хороших книг, которые вызывают сопереживание их героям, дают пищу для ума, заставляя размышлять, а порой и действовать.

А чтобы мы могли читать книги (и не столь важно – электронные или бумажные), необходимы люди, их пишущие. Уже знакомые, полюбившиеся авторы, а также новые имена. Поэтому издательство «Четыре» предлагает вашему вниманию этот сборник, который вновь объединил современных литераторов ближнего и дальнего зарубежья.

Жизнь писателя увлекательна, наполнена яркими событиями и впечатлениями, но в то же время не так проста, как может показаться на первый взгляд. В поисках интересного сюжета или персонажа, который бы точно вписался в фабулу произведения, автор порой проводит долгие бессонные ночи. Именно они, досконально продуманные и такие живые герои, привлекают нас своими поступками или образом мыслей, заставляют испытать радость либо прочувствовать их боль. И всё это благодаря дару писателя и его кропотливой работе.

Что же влечёт людей к литературе, этому тонкому и прекрасному занятию? Прежде всего голос собственного сердца. «Призвание» и «зов» – слова однокоренные…

Можно научиться сочинять красивые тексты после обучения на филфаке или мастер-классе, можно слагать стихи, которые будут совершенными в плане рифмы и размера. Но если в этом не чувствуется душа… Если, читая, не ощущаешь так называемой искры… Вряд ли в таком случае сочинителя ждёт успех. А вот когда его творение рождает собственный маленький мир, в который читатель погружается и в котором живёт вместе с автором, тогда это настоящее предназначение.

Однако наша жизнь непредсказуема и многогранна, а литература, помимо природного дарования, требует отточенного слога, терпения и ежедневного труда. Случается, что талант и вдохновение замещаются другими необходимыми писателю свойствами: профессионализмом и самобытностью, жизненным опытом и богатым словарным запасом. И лишь время даст понять, действительно ли непреодолимое желание писать – призвание от слова «зов».

Перисат Абдалиева

Перисат Кошоевна Абдалиева, г. Бишкек, Кыргызстан.

Родилась 15 марта 1970 г. в селе Казыбек Ат-Башинского района Кыргызской Республики. Поступила на физико-математический факультет педагогического института им. В. В. Маяковского. В 1992 г. успешно окончила данный вуз. Свою трудовую деятельность начала в 1993-м в средней школе Н. Усеналиева учителем математики.

Получила почётную грамоту Министерства народного образования и награждена значком «Отличник образования».

С 2008 г. является старшим преподавателем кафедры информатики и математики БГУ им. К. Карасаева в Бишкеке. В данное время учится в аспирантуре Кыргызской академии образования.

Выпустила две книги: «Счастливая семья» и «Значимая дорога детства» (о детстве Ч. Айтматова).

Получила диплом лауреата степени «Талант» в номинации «Поэзия» конкурса Союза писателей Северной Америки (2021 г.); диплом в номинации «Поэзия» («Гражданская лирика») конкурса Союза писателей Северной Америки (2021 г.); победительница в номинации «Алмазный Дюк» конкурса им. Де Ришелье (2021 г.); победительница в номинации «Переводы» (III место) конкурса «Открытая Евразия – 2010», Евразийская творческая гильдия, Лондон (2021 г.); диплом «За вклад в мировую культуру» и «Движение по шёлковому пути культур» международного конкурса им. Де Ришелье (2021 г.); участвовала в конкурсе «Чистая вода – источник жизни» и была победительницей (2010 г.).

Поэт и переводчик, член Союза писателей Северной Америки, член Евразийской творческой гильдии (Лондон), член «Русской Инициативы».

Высокие горы Эдельвейса

Родина

Занимаешь мою душу, сердце,
Постоянно в памяти моей.
Красоту я воспеваю в песнях.
Я с тобою, родина, сильней!

Запах можжевельников и елей,
Вдохновляюсь, родина, тобой.
Я живу средь волшебства и трелей,
Восхищаясь красотой земной!

Воздух освежающий, душистый,
Горы подпирают облака.
Всё вокруг возвышенно и чисто,
И под стать горам моя земля.

Соловьи поют свои рулады,
И повсюду алые цветы.
Создана ты для моей услады,
Родина, родник бесценный ты.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Эдельвейс

Среди высоких, строгих гор
Века уходят неспешно в вечность,
Смотрю на этот косогор,
На нём эдельвейс – такой безупречный!

Увидеть не всем суждено
Цветок эдельвейс, редчайший и белый,
У подножия ледников,
Любуется облачко им прямо с неба.

Я тоже хочу созерцать
В зной лета благость пейзажа, цветения,
Природа может создавать
Чудо, как этот цветок явление!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Эх, Адам!

Да-да, именно вы знаете всё,
Будет трудно, если скажете «не знаю».
Если, зная, будете бездействовать,
На себя вы беды навлечёте.

Прекрасен каждый рассвет,
Но его замечают не все.
Мы лишь гости в этом мире бренном,
Завтра не сравним с днём сегодняшним.

Завтрашний день будет счастливым для всех,
Господь, благослови ты наши души.
Цените жизнь, она бесценна,
И тех, кто рядом с вами есть.

Завтра обязательно наступит,
С нами вместе или же без нас.
Каждый день пусть дарит счастье,
А значит, проживи достойную жизнь.

Гнев твой враг, разум друг тебе —
Недаром говорят в народе.
Ранима, как цветок, душа,
Поэтому берегите сердца.

Человек! Достойнее тебя никого нет,
Бесценны твои руки, дыхание твоё,
Но всё проходит в этой жизни,
Лишь этот миг для нас бесценен!

(Перевод с кыргызского Назгуль Рысмендеевой)

Дыхание весны

Дуновение ветра гонит облака,
Дыхание весны преобразило всё вокруг.
Словно сбросив с себя тулуп,
Горы позабыли о тяжёлой ноше.

Каждая подтаявшая капля
Превратилась в бурную реку.
Деревья раскрыли почки,
На лугах подснежники расцвели.

От зимней спячки всё вокруг проснулось,
Насекомые коконы свои раскрыли
И продолжат своё существование.
Вот где скрыты все прелести весны!

Вестником жизни новой
Прилетевшая ласточка,
Щебетание различных птиц,
Звучит симфонией услада.

Воздух наполнен ароматом,
Опьяняет запах зелени вокруг.
Как ковёр расстилается трава,
Как прекрасна ранняя весна!

Весна наступила, весельем наполнена,
Бьёт в барабаны, оповещая всех.
Серенада звучит на весь мир,
Вся земля наслаждается ею.

Песнь любви сердца переполняет,
Обновляя жизнь прекрасную.
Благоухание весны
Всё живое любовью заполняет.

Лучик солнца с ресницами переплетается,
Каждый миг блаженства полон.
И в душе рождается любви песнь,
Воспевая прелести весны.

Дыханием весны наслаждаясь,
Крыльями машу, ввысь устремляюсь.
Взлетев в небо голубое,
С лучами солнца я столкнулась.

Весна, цветы раскрылись,
Тобою наслаждаюсь, удивляюсь.
Будто под ливневым дождём,
Моё дыхание трепещет в груди.

Прекрасная весна, люблю тебя,
Ливнем проливаешь слёзы,
А за ними радужные грёзы.
Чудесами удивляет всё живое.

«Дыхание весны, дыхание весны…»

Дыхание весны, дыхание весны
Сердца заворожило.
Дыхание весны я в песне
На всю вселенную хочу воспеть.

Раскрыв объятия,
Встречу я тебя.
Дыхание весны,
Ты моя тоска!

(Перевод с кыргызского Назгуль Рысмендеевой)

Отец

Ты солнце моё,
Сверкающее лучами,
Твой светлый лик
Во мне, в моём сердце,
Отражается твой блик.
Твой образ,
Твои советы
В моём сердце скрыты.
Твой ум,
Твоё благородство
Имеет с чистотой родство.
Величие твоё
В небе как облако всплывает.
В науке ты обрёл славу,
Терновый путь
Устелил своими томами,
Их я храню в своём сердце.
Тебя прославляет народ,
Не это ли моё богатство?
Сердце вырывается из груди,
Устремляясь ввысь, крыльями махая.
Отец,
При имени твоём
Струится стих из уст моих.
Ты моя опора,
Ты мой рассвет,
Пишу я для тебя.
Буду писать до тех пор,
Пока дышать не перестану.

(Перевод с кыргызского Назгуль Рысмендеевой)

Счастье

Люди в поисках корня слова «счастье»
Его исследуют, не находя ответ.
Над словом я задумывалась часто,
В моём пониманье это «солнечный свет»!

Каждый раз просыпаюсь ранним утром,
Свежие мысли в переливах первых лучей.
Я слышу смех детей, голос супруга —
Мы вместе все, дружны, нет ничего важней.

«Солнечный свет» очищает душу,
Я наполняюсь льющимся светом, теплом.
Благодарю я за всё Всевышнего:
За счастье быть с семьёй, за свой надёжный дом.

Не позволяйте жизни быть напрасной,
Ведь каждый день – эпоха или целый век.
И вас найдёт источник света счастья,
Достоин радости достойный человек!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Супругу

Когда были детьми, учились вместе,
Не думала, что чувства коснутся и нас,
Но звёзды засветились в одно время,
И ранней осенью судьбы свершился час.

Мы подчинились чувствам, что Создатель
Нам подарил, и с благодарностью живём,
Наш дом и сад для нас – причал, спасатель,
Где по плечу всё и заботы нипочём.

Мне подарить нетрудно все богатства,
Всю мою жизнь тебе, супруг мой дорогой.
У нас есть дети – это просто счастье,
За вас молиться буду – сердцем и душой!

Превратности судьбы мы одолеем,
Ты муж, подаренный Создателем миров.
С тобой мы никогда не постареем,
Пока огонь в сердцах и нежная любовь!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

В лунном сиянье

Сыплются с сердца жемчужные песни,
А за окном красавица Луна.
Плещутся рядом звёзды чудесные,
Блеск проливает Селена сполна.

Белую кожу ласкает сиянье,
Бережно гладит по волосам.
Мы так близки, словно нет расстоянья,
Бисер свой дарит сиянье стихам.

Кажется, тихий рассвет наступает,
Я пробуждаюсь в своём полусне.
Это кокетка Луна всё играет
Нам вдохновенно наедине.

С нею мечтать будто в сказку поверить,
Я погружаюсь в раздумья волны.
Лишь в освещенье Луны понимаю:
С нею стихи одухотворены.

Я восхищаюсь Луной полуночной,
Так несравненна её красота!
И тишиной этой зыбкой, молочной
Благословлена её чистота.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Бытие и жизнь

Быт – волнующее и большое море,
Жизнь – щепка, плавающая на волне.
Смотришь: море наполняется в приливах,
Жизнь проходит чередом в цепочке дней.

Бытие шумит волною неустанной,
Своей мощью жизнь толкая к берегам.
После снова возвращается в просторы,
Затихает, даже ряби нету на волнах.

Житие и бытие сплелись друг в друге,
Неразрывна между ними нить, взаимосвязь.
Бытие без жизни волновать не будет,
Жизнь от бытия невозможно отделять.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Я и время…

Я весной была, подснежниками цветущей,
На весеннем ветерке флагами играющей,
Юностью прекрасной, так безумствующей,
Зелёным цветом всё вокруг объединяющей.

Я была летом, цветками своими интригующей,
Миллионами оттенков красоту утончающей.
Как жаркое солнце, своим зноем испепеляющей,
Соловьиной трелью в саду всех озаряющей.

Я золотая осень, виноградной лозой обвивающая,
В могучих ветвях узором свои листья вплетающая.
Радующими глаз, спелыми плодами одаряющая,
На солнечном свету жемчужиной сверкающая.

Всё, седеющей стану зимой теперь и я.
Снежный мороз пробирает же всех, моргая.
Хотя белой шубой покрывается земля,
Под снегом травка зеленеет, вырастая.

14.09.2021

(Перевод с кыргызского Марса Мусакунова)

Вы были ангелом

Я посвящаю эти стихотворения

Анне Григорьевне Достоевской

Анна Григорьевна Достоевская – великая женщина,

которая была всегда рядом со своим спутником жизни.

Лев Толстой

Как пушинка с лебединого крыла,
Лёгкая и тёплая, как из стихов.
Большеглазой, тонкой, статною была
Анна – вечная и вещая любовь!

Голос нежный, как журчанье родника,
Что вибрировал с дыханьем ветерков.
Как историк, как советник на века,
Анна – ангел, вышедший из облаков!

Светлою луной мерцала в темноте,
В окружении разноцветных звёзд.
Ласковая, сдержанная, с тягой к чистоте,
Анна – жизни свет, весь сотканный из грёз!

Словно буревестник, что летит на шторм,
Гордо побеждала трудности всегда,
Мудрая вы, с проницательным умом…
Анна – истина и правда навсегда!
23.05.2021, Бишкек

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Лето и мороз

Солнце моей жизни – Фёдор Достоевский.

Анна Сниткина

Всё было зелено вокруг и ароматно,
Земля, обвитая гирляндами цветов,
Летали бабочки, и в воздухе приятном
Кружилось Лето в окруженье ветерков.

Мороз был холоден и всё желал почёта,
Не понимал, увы, он стрёкоты стрекоз,
То падал вдруг, а то печалился без счёту,
Но порешило Лето полюбить Мороз.

Взвалив на плечи хрупкие его заботы,
Решило Лето посодействовать во всём
И разбудить Мороз от хрипоты, дремоты,
Чтобы горели льдинки и снега огнём!

Мороз умён и вдумчив был, порой азартен,
Снежинки с неба рассыпались будто впрок.
А в Лете спели плоды невероятные,
Мороз подул – в живых остался лишь цветок.

Ведь правда, Лето и Мороз – несовместимы,
Но в этом изумительность выше похвал.
Мороз хоть кажется совсем неисправимым,
Но серьги золотые Лету он отдал.

24.05.2021, Бишкек

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Что такое настоящая любовь?

Что такое настоящая любовь?
Написал мыслитель на досуге:
«Это есть благословенье, счастье, новь,
Раствориться до конца друг в друге.

Это душу в душу надо принимать
И скрепить сердца и волю с волей,
Искренне и безгранично отдавать,
Рядом быть и в радостях, в неволях».

Да, для истинной любви ведь нет преград,
Всё она вокруг преображала.
Анна для писателя – бесценный клад,
Жизнь свою ему лишь посвящала.

24.05.2021, Бишкек

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Хвала терпеливой женщине

Анна Сниткина – символ настоящей, незыблемой любви.

Терпеливая женщина не покажет рану,
Пропустит всё через сердце, омывая слезой.
Будет поливать саженец, даст расцвести чинару,
Взрастит благородный платан и будет с семьёй.

25.05.2021, Бишкек

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Потомки Манаса

Для Олимпиады —
Концентрация силы в теле,
Сильнейшие собрались кандидаты,
Пусть мой голос дойдёт до орлов,
Чтоб имена потомков Манаса гремели,
Фехтовальщиков, атлетов,
Стрельцов, борцов и пловцов…
Сыны Кыргызстана и дочери тоже
Бесстрашно идут прямо в бой,
Удачи желаем мы молодёжи.
Вперёд! За вами народ ваш родной.
Вы смелые, вы сможете.
Пусть Бог вам силы даст,
И пусть Манаса дух поможет,
И сорок воинов его пусть охранят,
И пусть Бакай-Ата протянет руки,
Которые вас всех благословят.
Мои орлы-спортсмены!
Сильны вы будьте,
В вас воля духа – есть,
Вас Бог ведёт, ведь путь ваш труден,
Возьмите в руки слово «честь».
И пусть развеется наш флаг,
Пусть люди все о нас узнают,
Пусть будет лозунгом:
«Манас! Манас! Манас!»
И гимн наш зазвучит, и будут барабаны,
Победу принесут для нас
Орлы-спортсмены Кыргызстана!
Вперёд, мы говорим – вперёд!
Манаса дух пусть в вас живёт!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Муза

Я страдаю
оттого, что в раздумьях,
я пишу всё,
что тревожит ум мой…
Белый лист,
захватил он всецело,
на нём рисую цветы
очень смело.
Как цветы ароматны,
как сладок нектар,
этот творчества мёд
как подарок мне дан.
Собирала я крылья,
но теперь я лечу,
пусть Вселенная слышит —
словно скрипка звучу!
Да, я снова рисую,
плыву и лечу,
ведь со мной моя муза,
что подобна лучу!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Белые лебеди

Ты видел, как взлетает стая лебедей,
Размахивая крыльями ветрам всем в такт?
И вся Вселенная становится светлей,
Когда они как облака летят.
Смотрите все, смотрите, посмотрите,
Плывёт по небу стая лебедей!

Ты видел, как садится стая лебедей?
Они истосковались все в пути,
И с ними озеро становится ясней,
Его ведь обживали и родиной сочли.
Смотрите все, смотрите, посмотрите,
Садится стая белых лебедей!

Ты видел грациозность и прелесть лебедей?
Они плывут, любуясь отраженьем,
И знамя красоты несут они земле,
И дорожат любовью полноценной.
Смотрите все, смотрите, посмотрите,
Как плавает вся стая лебедей!

Ты видел по весне ту пару лебедей,
Их чистоту, что излучает верность?
Ведь им дана любовь, их взоры всё нежней,
От чувств их встрепенётся вся окрестность.
Смотрите все, смотрите, посмотрите
На эту пару чудных лебедей!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Терпение

Словно осенние листья летящие,
Так же и думы в заботах кружат.
Я оседлаю коня подходящего
И раздарю вам прелесть сонат.

Дно золотое – оно у терпения,
Не забывай эту правду в пути,
Ведь даже в беде есть нити спасения,
Терпенье в себе, мой друг, ты взрасти!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Ак Меёр

Изливает на небо луна сиянье,
Создавая вечный сказ в вышине.
Над Сон-Колем летает лебедь белая,
Крыльями размахивая в тишине.
Может это она, красавица Ак Меёр,
От которой нельзя было отвести взор?

Голубеет Сон-Кол наш, плещет волнами,
Так желанья и грёзы волнуют в груди,
И красотка в платке из жёлтого шёлка
Тихо, словно лебедь, грустила у воды.
С сокровенными мечтами жила Ак Меёр,
И они сплетались все в красивый узор.

В её глазах искрился нежный огонёк,
Но смешивался с ядом испытаний.
Навзрыд рыдая, шла, надеждам поперёк,
Сердца людей от горечи сжимало.
Ну кто же не знает красавицу Ак Меёр,
В её облике есть свет, чистота озёр.

Её не покидали мечты о счастье,
Но о несбывшемся она лишь промолчит.
Ак Мееёр, казалось, вышла из зазеркалья,
И людям она память всю бередит.
Ну кто же не знает лебёдушку Ак Меёр,
Её не забудет кыргызстанский простор.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Поэзия

Льётся благословение Вселенной,
Будто заботится, поливая сад,
Излучая доброту полноценно.
Открываются тогда мира чудеса.

Мне слышатся сокровенные тайны,
Из них, словно вихрь, рождаются слова.
Записать их надо своевременно,
Нужные строки букетами ловя.

Падают ценные строчки, как птицы,
И дальше течёт говорливый ручей.
Так же, как ливень стремится к землице,
Так же, как белая лебедь – радость очей.

По весне сияют стихи, рождаясь,
В руке играет мелодично карандаш,
Они приходят в мир, с судьбой сливаясь,
Полон лист куплетами – это не мираж!

Душа поднимается к пикам, вершинам
И мчит меня, мчит меня в звёздную даль.
Жизнь без стихов – это просто пустыня,
Поэзия – пламя, таинственный дар!

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Снежный вальс

Вокруг удивительно, кругом чудесно,
Снежинки медленно танцуют в воздухе,
Я встречу сегодня зарю поднебесья,
Очищаясь снегом, ароматом зимы.

Припев:
Снежный вальс сердце очаровал,
И взгляд не устал восхищаться.
Кто красоту такую создал?
Волнуясь, пою я о вальсе.
Стою в окружении снегов
И музыку слышу снежинок,
Снежный вальс попрощался с зарёй,
В душе цветы все распушились.

Укрылась поверхность земли вся снегами,
Деревья украшены белым жемчугом,
Склонили все кроны в знак благодарности,
Миллионы снежинок на белом снегу.

Припев:
Снежный вальс сердце очаровал,
И взгляд не устал восхищаться.
Кто красоту такую создал?
Волнуясь, пою я о вальсе.
Стою в окружении снегов
И музыку слышу снежинок,
Снежный вальс попрощался с зарёй,
В душе цветы все распушились.

Мелодия эта как трепет снежинок,
Пусть будет радостной, удивительной жизнь!
Пусть сыплются чистые счастья крупинки,
Даря народу чистоту, спокойствие, мир.

Припев:
Снежный вальс сердце очаровал,
И взгляд не устал восхищаться.
Кто красоту такую создал?
Волнуясь, пою я о вальсе.
Стою в окружении снегов
И музыку слышу снежинок,
Снежный вальс попрощался с зарёй,
В душе цветы все распушились.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Легенда об Иссык-Куле

Давным-давно на свете старом,
Где плещет тихо Иссык-Куль,
Жил городок под гнётом хана,
Но в Лету город тот минул.

Там правил хан коварный, жадный,
Он ненасытен был и зол,
Вводил налоги беспощадно,
Так угнетая свой народ.

И в этом городе столь шумном,
На берегу большой реки,
Жил-был бедняк с судьбою трудной,
Его богатства не влекли.

Ютился в хижине невзрачной,
Гордился дочерью своею.
Она была красивой, яркой,
И парни восхищались ею.

Влюблялись молодые люди,
Просили у неё руки,
Но, к сожаленью, к удивленью,
«Нет» разносили ветерки.

Тому была одна причина:
Ведь ей приснился чудный сон,
Что на коне младой мужчина
Надел на палец ей кольцо.

Сказал он: «Жди меня, родная,
И не снимай это кольцо.
Оно тебя ведь охраняет,
Не подойдёт к тебе никто».

И воспылало сердце девы,
Влюбилась в юношу из сна,
Но алчный хан был так разгневан,
Когда об этом разузнал:

«Быстрее в путь, моя охрана,
Ведите девицу ко мне!»
И привела её та стража
Насильно к хану во дворец.

Предстала девушка пред ханом,
Залюбовался ею он:
Её густыми волосами,
Глазами словно сказка-сон.

Велел он принести подарки:
Шелка, узорную парчу
И драгоценности в придачу.
Богатством думал приручить.

Красавица же отказалась,
Сказав: «Подарки ни к чему».
Тут хан от злости не сдержался,
Решил он силу применить.

Отчаялась красотка наша,
Ведь беспощаден гневный хан,
И ей пришлось от страха сдаться,
Но начался вдруг ураган.

В округе задрожали скалы,
Трещали хижины, дома,
Они песком все осыпались,
И замок хана – пополам.

Земля же широко открылась,
И из ущелий вся вода
Стекала, впадина покрылась
Водой солёной навсегда.

Тот городок на дне остался,
А сверху гладь и красота.
Лебёдке лебедь признавался:
«Любовь на свете неспроста!»

Влюблённые соединились
И стали как одна волна.
Теперь в их чувствах воцарились
Сады, цветы и глубина.

Как сердце девушки невинно,
Так плещет полная вода,
А город затонул в пучинах,
На дне лишь камни иногда.

И сердце девушки как пламя,
Ведь греет озеро оно,
Погиб тот город в водной яме,
Причина – хан и его зло.

А озеро так жаждет встречи
Всё с лебедями по весне,
И Ала-Тоо, расправив плечи,
Мечты вливает в тишине.

А волны малые трепещут,
На ушко шепчут все слова,
Вода вздыхает, даже лечит,
Ещё желаньями полна.

Как будто волосы красотки,
Течёт роскошная волна.
И под водою как находка,
Тот образ города со дна.

Зовём его мы Иссык-Кулем,
Не замерзает он зимой.
И наше озеро влечёт всех
Неоспоримой красотой.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Лунная девушка Айзада

Жила-была красавица
В одном селе маленьком,
В руках работа ладилась,
Айзадой названа.

Умерла её мама,
С мачехой жить досталось,
Повидать многое пришлось,
От слов злых огорчалась.

Заботы, хлопоты кругом,
Работа до мозолей.
Не знает радостей, подруг,
И каждый час тяжёлый.

Но всё же проходили дни,
И месяца всё мчались,
Малышке детство не вернёшь,
Ведь в деву превращалась.

Айзада – белое лицо,
Вся как Луна прекрасна,
Да и умом она растёт,
А красотою дразнит.

У мачехи недобрый взор,
Ведь завить её гложет.
На девочке срывает злость
И за водою гонит.

А за окном зима и ночь:
«Ну, принеси водицы!»
Из дому выбегает прочь,
Как будто из темницы.

Бежит к колодцу всё быстрей,
А на воде – лёд синий:
«Я зачерпну сейчас сильней,
Лёд раздавить по силам».

И возвращается домой.
Досадная случайность:
Водица из вёдер долой —
На снег вся пролилась.

Блестящим инеем вода
Сверкает под морозом,
Как будто нечто навсегда
Исчезло виртуозно.

К колодцу вернуться нет сил,
А мачеха дома ждёт…
Вот снег завьюжил, закружил,
В её груди обида жжёт.

«Зачем судьба обижает,
Ты дай мне ответ, Луна,
Хочу до тебя добраться,
Испила я горечь сполна».

Луна, услышав стенанья,
К ней подлетела ясна,
По волосам погладила:
«Ты будешь мной спасена».

Несущая воду Айзада
В ночи на Луне видна,
Живёт она очень счастливо,
Лунная Айзада.

(Перевод с кыргызского Наргисы Карасартовой)

Борис Алексеев

Москвич, родился в 1952 г. Профессиональный художник-иконописец. Член Московского Союза художников. Имеет два ордена РПЦ: орден Сергия Радонежского III степени, орден Андрея Рублёва.

В 2010 г. обратился к литературе. Пишет стихи и прозу.

В 2016 г. принят в Союз писателей России.

Серебряный лауреат Международной литературной премии «Золотое перо Руси» за 2016 г.

Дипломант литературных премий Союза писателей России: «Серебряный крест» (2018 г.), «Лучшая книга года» (2016–2018 гг.).

В 2019 г. награждён медалью И. А. Бунина «За верность отечественной литературе».

В 2020 г. награждён почётным званием «Заслуженный писатель МГО Союза писателей России» и медалью МГО СПР «За мастерство и подвижничество во благо русской литературы».

В 2021 г. награждён медалью МГО СПР «Цветаевские костры».

Любовь на выселках у Бога
рассказ

Полина мечтала рисовать Бога. Год назад девушка окончила иконописные курсы при храме святителя Алексия и была принята в местную артель «Изограф». Трудилась, правда, больше на подхвате, но от работы к работе её навыки в церковном художестве росли, а иконописные задания усложнялись.

– Умница, Полина, толк будет, – заметил как-то глава артели, «бригадный генерал» Григорий.

1

Случилось Григорию с товарищами расписывать храм на Ставрополье. Впрочем, началась эта история гораздо севернее, обыкновенным, ничем не примечательным июльским утром…

В квартире на Волхонке раздался телефонный звонок.

– Здравствуй! Здравствуй, брат Григорий! – в трубке послышался знакомый голос священника Михаила. – Помнишь ли меня, Гришенька? Скажу без предисловий: нужда к тебе имеется великая. Попустил я позор, прости господи! Позволил нечестивцу храминушку мою посечь кистью поганой. Уж такой блуд на Божьих стенах намалёван! Чую, развалятся вековые камушки, не вынесут сущего позора. Исправить бы. Приезжай, не откажи! Славной дружине твоей поклон. За вас, честных богомазов, день и ночь Бога молю. Приезжай, приезжай, брат!..

Баритон отца Михаила, сдобренный южнорусскими оборотцами да прибаутками, ещё долго звучал в трубке. Григорий слушал и невольно думал о своём: «Отец Михаил… Сколько ж не виделись, лет десять, поди. Настоящий русский батя, борода в капусте, а мысли прямиком до Бога летят. И возвращаются крылатые, как ангелы…»

…1993 год, 5 октября, поздний вечер. Двор Белого дома ощетинился со всех сторон колючками баррикад. Из Останкино на грузовых машинах подвозят первые партии раненых. Отец Михаил в белом переднике, забрызганном кровью, принимает «санитарное пополнение» с борта на импровизированные носилки. В интервале между прибытием машин обходит и кадит баррикады. Наступает ночь. Тревожная ночь перед главными событиями грядущего дня. То, что случится нечто ужасное, понимают практически все. Никто не уходит. Идёт молчаливая сосредоточенная работа. Достраивают заграждения, разливают по бутылкам боевой (но, как оказалось, совершенно бесполезный) «коктейль Молотова», назначенные командиры взводов делают последние инструктажи перед…

Отец Михаил непрерывно исповедует и причащает. Ограничений никаких нет. Ел ты, не ел, читал правила ко причащению, не читал – едино. «Кто тогда остался, не дрогнул, не подался прочь – уже герой и чистая жертвенная душа, – поминал потом октябрьские события отец Михаил. – Кого, как не таких героев, и причащать-то? Ведь все они, небо молю в свидетели (!), на моих глазах – почти все полегли наутро. Везучих грешников, как ваш покорный слуга поп Мишка, маловато оказалось…»

– Батя – он человек стойкий, – рассказывал сослуживцам Григорий, – а спроси про те денёчки – сверкнёт глазами и заговорит поначалу вроде бодрячком, но на втором слове замолчит, закроет лицо ладонями и плачет. И сквозь слёзы сказывает, как ранним утром пятого октября ходил он в рваном подряснике по мёртвым развороченным баррикадам, кадил на кровь ещё не смытую и товарищей поминал…

– Так что ж, родненький, порадуешь старика, приедешь?

– Отче, обещать не буду, но с ребятами поговорю. Может, и стронемся.

– Молю Бога, Гришенька, молю Бога!

Отец Михаил простился и положил трубку.

* * *

В тот же день Григорий собрал артель. Так, мол, и так. Денег у бати, известное дело, нет, а если и завелась копеечка, то, «что орёл, что решка» – вся наша. Отец Михаил как образ Божий – последнее отдаст! Решайте, дело добровольное.

– О чём тут, с-собственно, д-думать? – чуть запинаясь, произнёс Родион, правая рука Григория. – Коли Гриша зовёт, п-понятное дело, надо ехать всем ч-числом.

На том и порешили. Два дня положили на сборы. Вечером третьего прибыли на Павелецкий вокзал. Погрузили в вагон артельное хозяйство – пустыми руками фреску не напишешь. А чтоб проводница не серчала, мол, завалили коробками все проходы (!), ей и шоколадку поднесли, и доброе слово сказали. Распихали вещи, расселись по полкам, как птицы по проводам, да покатили, попивая чаёк в подстаканничках, «с милого севера в сторону южную»…

По прошествии времени мы часто удивляемся, как мудро и единственно правильно судьба выстраивает нашу биографию. Выстраивает вопреки непониманию сердца и протестам ума. Что-то большое, не сравнимое с сиюминутной оценкой событий, движет нас вперёд. Судьба на этом пути зачастую не милая подружка, а жестокая и эгоистичная управительница, она похожа на «безжалостную» мать, уводящую зарёванного малыша домой в самый разгар игры. Малышу невдомёк, что подул сильный ветер и он вот-вот простудится. Порой судьба выступает в роли «жестокого» отца, заставляющего десятилетнего сына-курильщика курить до одури, чтобы тот больше никогда в жизни не коснулся сигареты. Со временем мы понимаем смысл случившихся событий, и тогда нам открывается история, писанная не росчерками бытовых капризов, а пером высокой и мудрой силы.

Ранним июльским утром прибыли московские варяги в славный город Ставрополь. Выгрузились, пересели на автобус, четыре часа плутали по степным просёлкам и к полудню добрались до станицы. Сошли с автобуса и… приуныли. Ни ветерка! Жара, духота, слепни – экая северянам пособица! Да делать нечего, сгрузили скарб, огляделись. Метрах в трёхстах белый храм стоит, да такой красивый, что утешение сердцу! Главки стройные, будто точённые резцом. Смотришь на обитель Божью сквозь зной, и кажется: не закомары венчают стены, но воинский строй былинный в шеломах над русским посадом поднялся – лепота!

Повеселела иконописная братия, а слепни-то, напротив, присмирели, и жара чуток спала. Подошли артельцы к храмовым воротам, перекрестились – глядь, по дорожке от церковного домика бежит священник. Кричит, на бегу подрясник за пояс заправляет. Пыль столбом! Встревоженная стая галок, мирно дремавшая под крышами церковных построек, рассыпалась в небе.

– Приехали! Приехали, родные! – священник подбежал к артельцам и, широко раскрыв руки, пропел: – Христос среди нас, приехали, родненькие!

Григорий первым подошёл под благословение:

– Благослови, отец Михаил!

– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Гриша, как же я тебя ждал!

Священнослужитель с восторгом оглядел артельцев.

– Экие орлы! Да тут и орлица с вами? – Отец Михаил задержал взгляд на Полине и широко улыбнулся, чем несказанно смутил девушку. – Ай-яй-яй, прости старика, смутил красавицу. Не обижайся, милая! Гриша меня знает, это я по любви такой разговорчивый.

Выдохнув весёлость, отче развернулся к храму, перекрестился и произнёс:

– Принимай, отрадушка, иконника Григория со товарищи. Будь им скоропомощницей благой. Приехали они издалече, из самой Москвы! Вот оно как. Ну что, Гриша, на трапезу – и отдыхать с дороги?

– Сначала в храм бы зайти, нужду поглядеть.

– Да-да, конечно, – улыбнулся отец Михаил.

Сложив на крылечке гостевого домика коробки с красками и личные вещи, артельцы взошли по ступенькам в церковный притвор, протиснулись в четверик через нагромождение деревянных конструкций, поднялись на леса. Глянули вверх, и… оторопь взяла московитов.

– Отче Михаил, да кто ж такое посмел? – не пряча удивление, спросил Григорий.

– Ох, Гриша, что сказать тебе, не знаю. Объявился у нас некий Парфён. Обещал храм за два месяца расписать. Ну я, глупый человек, и согласился. А от него всяк поутру несёт самогоном, как, прости господи, от пьяной свиньи огульной. Я ему: «Да куда ж ты такой годишься Бога рисовать?» А он мне: «Богомазам положено! Это для вдохновения, отец». Раз-раз – и уже наверху. И так до самого вечера сидит, даже на обед не слезет, в сортир, прости господи, не сойдёт, всё мажет и мажет. За досками-то не видно. Ладно, думаю, пусть мажет, всё не голо будет в обители Божьей. А тут как-то наш сторож Кузьма и говорит мне: «Отче, глянуть бы вам на Парфёново художество. Я вчерась поднялся – такое увидел!» Смутил меня Кузьма. На другой день полез я сам. Страшно при моих-то годках, доски трясутся. Залез, сколько смог, гляжу. Господи, помилуй! От Парфёнова художества, поверь, Гриша, ноги мои затряслись, из глаз слёзы брызнули. Стою, держусь за стену, сам себя отпеваю. Смотрю, вошёл в храм Парфён. Идёт, шатается. Тут разом силы у меня прибавились, слетел я вниз по лестницам, как голубок, и к нему. «Ах ты, – говорю, – поганец! Что ж ты творишь в доме Божьем? Чтоб духу твоего нынче не было! Никаких денег не получишь, разбойник, скажи спасибо, что кормили зазря». А он мне: «Воля ваша, да только тыщу рублёв мне надобно на билет, куда я без билета?» Отдал я ему эту тыщу и ушёл. А Кузьме наказал гнать из храма поганца и близко не пущать отныне. Вот такие дела, Гриша. Вашу-то работу я видел, вот и подумал, что все так пишут. Выручай, брат!

– Леса надо поправить. Высота серьёзная, – ответил Григорий.

– Гриша, не беспокойся! Станичников подниму, всё сделаем, поправим, только скажи как! – затараторил отец Михаил. – Завтра и приступим.

Так-то оно так, но забыл батюшка, что июль – месяц полевой. Работных мужиков по пальцам пересчитать, а тут страда – куцы им за плотницкие новины браться. Бог милостив, подождёт!

День проходит, второй – нет плотников. Григорий занервничал. Задумка была – расписать храм благотворительно, без денег, по старой дружбе с отцом Михаилом. «Оно, конечно, – думал Гриша, – ежели отец захочет мзду художникам дать – примем с благодарностью. А нет – так и суда нет. Распишем во славу Божию, а наградой будет нам гостеприимство да хлебосольство казацкое. Однако поспешать надо: Москва долго ждать не будет: два заказа в работе. И оба такие, что срок как удавка на совести!»

Выходит, поправлять леса своими силами надо. Доски, гвозди есть, руки тоже есть, правда, к плотницкой работе не шибко подходящие. Молоток – инструмент серьёзный, не то что кисточка, тут думать надо! Что ж, надо, значит, надо. Помолясь, взялись за дело. Поправили лестницы, перестелили настилы, сделали ограждения. К вечеру третьего дня управились.

Поутру встали ранёхонько, выпили чайку с сухарями – и в храм. Отец Михаил уж там. Пропели Антония Оптинско-го о начале всякого дела – и за работу! Григорий с товарищами отправился на самый верх, а Полине поручил размечать орнамент на уровне храмовых окон, на третьем ярусе метрах в шести от пола. Поднялась девонька на леса, поглядела вниз, и дух её девичий от высоты занемог – голова кружится, колени ватные, в глазах слёзы. От слёз взгляд расплывается, всё вокруг ещё страшней становится. Что делать? Просидела Полина на корточках первую половину дня, не смея ни встать, ни приступить к разметке. Часов в двенадцать стали художники спускаться вниз. Спустился и Григорий. Видит: у дальнего окна кто-то ёжится в белом рабочем халатике. Подошёл поближе, рассмеялся!

– Ты что, Полинка? – Гриша поглядел на стену, не тронутую рисовальным угольком. – Много ль нарисовала, голубушка?

– Я… я… Вы простите меня, Григорий Борисович, я обязательно, я после обеда продолжу…

– Э нет, любезная Полина, продолжать бояться негоже!

Григорий перегнулся через перила и крикнул выходящим товарищам:

– Обедайте без меня!

Затем вручил девушке палочку с привязанным на конце рисовальным угольком и помог встать.

– Так, Полина. Смотри только на стену и в стороны, чтобы видеть максимально всю протяжённость работы. Вниз не смотри, но под ноги поглядывай! Так. Сначала нам надо определить верхнюю и нижнюю границы нашего орнамента. Находим уровень и ведём вдоль всего яруса горизонталь. – Не отпуская руки Полины, Григорий сделал шаг вперёд и потянул за собой перепуганную девушку. Она мелкими шажками засеменила вдоль стены, вычерчивая правой рукой угольную линию. Левой рукой она судорожно сжимала ладонь Григория.

– Спокойнее, Полина, ещё спокойнее. Видишь, это совсем не страшно! Думай о линии. Для тебя сейчас самое главное – ровная горизонтальная линия, – повторял Григорий, стараясь своими длинными ногами шагать вровень с шажками Полины. – Так, а теперь ведём нижнюю горизонталь. Э-э нет, теперь сама! – Гриша отпустил руку ученицы и остался стоять на месте, подбадривая движение девушки весёлыми комментариями. – Полина, не оборачивайся и не ищи меня глазами. Ты смотришь только на стену, под ноги – и вперёд. Я рядом. Я наблюдаю, как ты всё время перестаёшь бояться!..

Григорий говорил нарочито громко. Голос многократно отражался от стен, и в его гулкой тёплой полифонии Полина действительно ощущала присутствие бригадира. С каждым шажком она всё смелее смотрела вперёд, нажим палочки оставлял на стене всё более чёткий и ровный угольный след. Незаметно для себя она обошла по ярусу весь четверик. Заканчивая линию, Полина посмотрела вперёд и увидела улыбающегося Григория.

– Как?! Я думала, вы рядом со мной идёте… – Прежние опасения мгновенно объяли хрупкое тело девушки. Она снова почувствовала в коленях противные ватные тампоны, а из глаз брызнули слёзы…

– Стоп! Полина, ни шагу назад! – рассмеялся Григорий. – Умница! Можешь обернуться и посмотреть на свою работу. Ты сделала это!

Полина обернулась и увидела под нескончаемо долгой линией, которую она вычертила вместе с Григорием Борисовичем, ещё одну, такую же. Такую же длинную и даже, как ей показалось, более уверенную и красивую.

– Это я сама начертила? – девушка прищурилась и, обернувшись к Григорию, с хитрецой спросила: – Без вас?..

– Сама! Я свидетель, – ответил Григорий. – Ну что, теперь справишься?

– Справлюсь! – Полина очаровательно улыбнулась.

Сторонний наблюдатель мог бы заметить, как улыбка девушки, полная счастья и открытой наивной радости, смутила Григория. Но рядом никого не было, и смущение бывалого иконописца осталось, как говорят в таких случаях, за кадром.

– Идём обедать? – спросил Григорий, переступая по лестнице вниз и подавая Полине руку.

– Я сама, – ответила девушка.

2

Представляю возмущение читателя: «Любовь у порога, а о главном герое, бригадном генерале Григории, до сих пор автор не сказал ни слова!» Верно. Но не будем горячиться – рассказывать, собственно, нечего. К тридцати годам личная жизнь Григория Борисовича Камышина вполне укладывалась в стандартный набор российских стереотипов: школа, институт, армия, работа. Ни романтических приключений, ни отчаянных влюблённостей или безрассудных поступков Гриша на свой счёт не записал, несмотря на особую внутреннюю восторженность, назначенную ему природой, и резкий категоричный ум. Правда, служить ему пришлось не в заштатном российском уезде, а в Афганистане. Мириады мух, раскалённый песок в лицо, мутная бессмысленная героика и на каждом шагу смерть, смерть, смерть – вот и вся романтика.

Впрочем, в студенческие годы (кажется, на третьем курсе) случилась с Григорием весьма любопытная история. Зашёл он как-то с друзьями в храм. Минут десять парни слонялись под гулкими сводами, затем один за другим потянулись на улицу. У кого-то разболелась от духоты голова, кто-то просто заскучал, глядя на церковное однообразие. И только с Григорием произошло нечто неизъяснимое. Он вдруг почувствовал, что каждая икона в храме глядит на него и шепчет: «Подойди, Гриша, постой со мной. Дай, дружок, полюбоваться на тебя!» Объятый сладостным волнением, молодой человек обошёл все святые образы, и перед каждым его охватывало незнакомое прежде ощущение гулкого космического покоя. Он знал, как ликует влюблённое сердце, как блаженствует восторженный ум над решением абстрактной проблемы. Но перед иконами Гриша впервые испытывал совсем иное ликование. Светлое искрящееся ликование о неземном и вечном!

«Как странно, – думал он, вглядываясь в очередной образ, – через месяц мне стукнет двадцать четыре года, но только сегодня я совершенно случайно обнаружил огромное “несуществующее” прежде пространство! И в этом пространстве есть центр, ядро. Я чувствую его сверхплотное образование!» Церковное окружение – подсвечники, фрески на стенах, иконы в громоздких деревянных киотах, резной иконостас – представилось ему как совокупность притягательных сил этого ядра, его проросшая в мир паутина.

С некоторой долей растерянности Гриша подумал, что сейчас он выйдет на улицу и вновь окажется в привычной среде, наполненной кичливыми звуками и путаницей мобильных позывных, где нет ничего, что свидетельствовало бы о существовании этого молчаливого тайного мира. «Два непересекающихся пространства… – размышлял он. – Вода и масло. Какова их общая граница, ведь они – две части целого? Лужа с масляными разводами имеет пределы – это я понимаю. А здесь как?..»

Ребята курили за церковной оградой, ожидая товарища, а Гриша всё переходил от иконы к иконе, проверяя реальность нахлынувшего на него чувства. Наконец вышел и он.

– Ну, Григ! Мы уж думали, ты там с ангелами медовуху распиваешь!

Все рассмеялись. Гриша улыбнулся, хотел что-то ответить, но промолчал. Как пересказать друзьям то, что он сам едва расслышал?

С того дня Григорий всё реже бродяжничал в компании товарищей и по вечерам дегустировал пиво в городских пивнушках. На его рабочем столе появились новые, непонятные книги. Например, книга «Лествица» монаха Иоанна Лествичника. Мать диву давалась, заглядывая сыну через плечо: «Что он нашёл в этой странной литературе?»

Однако сын думал по-другому. Строфы текста шаг за шагом уводили его ум от житейского миропорядка в странное, непостижимое безмолвие. Объяснить словами эту чудесную метаморфозу Гриша не мог. Даже в мирских ситуациях ему не всегда хватало слов выразить свои чувства.

Но вернёмся к биографии. Учился Гриша в Суриковке, на факультете монументальной живописи. По окончании третьего курса студентам были предложены летние практики. Одна из них – заманчивая крымская одиссея – звучала так: Крым, Коктебель, курс акварели «Тропой Волошина». Ещё набирали группу в Волгоградскую область по теме «Волга, купеческий Камышин, экстерьер посадского дома XIX века». Гриша колебался, не зная, какому «южанину» отдать предпочтение. Неожиданно возникло третье направление, северное, получившее в народе кличку «комариный пленэр» – Вологодская область, город Кириллов, село Ферапонтове, русская икона, фрески. Что ж тут думать, именно в «комарово» и записался наш герой. Более того, за неделю до отъезда он с головой погрузился в историю и иконографию этих земель. В разгар поисков ему встретилось выражение «северная Фиваида». Фиваида? Гришино любопытство поползло вниз по карте, в славные египетские земли, в пустыни Фиванскую и Нитрийскую, места поселения первых христианских подвижников, но…

Как быстро летит время! Едва Григорий сделал шажок вслед древнему монашеству, едва обнаружил, что всюду в местах своего возникновения иноческая жизнь оставляла невероятные по художественному откровению иконографические следы, – наступило время отъезда.

Покидав в рюкзак кисти, краски, томик «Лествицы», бельё на смену, Гриша простился с матерью и, гонимый жаждой увидеть своими глазами знаменитые фрески Дионисия, отправился в путь.

* * *

Эх, как бы сочинитель ни тужился рассказать читателю (в подробностях!) о «встрече» живописца Григория с богомазами Древней Руси, увы, передать тайный диалог профессиональных художников, да ещё через многовековую историческую пропасть – затея в высшей степени безнадёжная. Поведаем одно: в Кирилловском музее-монастыре, на своде одной из надвратных церквей, Григорий увидел фреску XVII века – изображение Пресвятой Богородицы с Божественным Младенцем на руках. Перстосложение Богоматери, непривычное для глаза, вышколенного на натурных постановках, поразило Григория. Когда все потянулись к выходу, он всё стоял и, замерев сердцем, вглядывался в красоту жеста Пресвятой Девы. Такого рисования он не знал. Гриша вживался в странную пластику изображения, чувствуя, что только так и можно передать любовь к Божественному Сыну. Когда же он прибыл в село Ферапонтово, вошёл с товарищами в собор Рождества Богородицы и погрузился в мир фресок великого русского изографа Дионисия, горячие слёзы сами собой брызнули из его глаз. Чем дольше Григорий всматривался в живопись на стенах собора, тем более кружилась его голова. Это не было обычным вестибулярным головокружением. Гриша испытывал кружение ума, откликнувшегося на зов неизречённой и абсолютной красоты. Он ощутил себя в центре огромного небесного миропорядка. Отовсюду (припомнился московский храм) к нему тянулись тысячи невидимых нитей, и каждая из них оставляла на сетчатке его внимательного глаза следок Божественной гармонии!

…Практика пролетела как один день. Сотни набросков, акварелей и композиционных схем сделал Гриша, пропадая в соборе практически весь световой день. Благо директор музея-заповедника Марина Сергеевна Серебрякова, радуясь его юношескому вдохновению, во всём шла навстречу.

Шаг за шагом из мирского художника-монументалиста Григорий превращался в отшельника-изографа, для которого любая возможность встречи с древним каноническим искусством становилась поистине хлебом насущным. Господь любовался им. Правда, мзду за Своё Отеческое внимание брал не «по-товарищески», а как с любимого ученика – по всей строгости Божественного распорядка. Но об этом позже.

* * *

Для многих прикосновение к церковным темам является источником елейной радости и сладостного умиления. Как пример можно привести сусальную иконографию католического Рождества. Однако подобная велеречивая перхоть в восприятии и изображении Бога говорит как раз о неведении. Бог – жертва. Любимцы Бога – мученики за веру.

Становление Григория как церковного художника не стало исключением. Господь открывал тайны канонического иконописания и одновременно безжалостно лишал молодого человека, полного сил и озорства, прежних привычек и удовольствий. Пришлось юному изографу разворачивать житейскую ладью и приспосабливаться к новым течениям и порогам. Другой на его месте сказал бы: «Мне это надо?» Но Гриша внутренне был рад случившемуся. Его понесло в мир иконописания по-пушкински, наотмашь, со всей самозабвенной тягой к правде, свойственной глубинному русскому менталитету.

3

Не доучившись пару лет, Григорий бросил Суриковку, нашёл случайную подработку и стал писать иконы, обучаясь иконографическому мастерству из книг и случайных встреч. Но Господь вёл. Вскоре вокруг Григория собралась небольшая группа московских художников. Среди них были и люди случайные. Многим хотелось попробовать свои силы в канонической пластике. Да только не все к Богову искусству внутренне податливы. Одни во внешней, формальной стороне изображения видели лишь пустоту и отсутствие творчества. Такие через какое-то время возвращались к светскому художеству. Но оставались другие, готовые идти за «бригадным генералом» напролом к истокам древнего мастерства. Идти, несмотря на житейские невзгоды, творческие неудачи, безденежье и непонимание среды. Так постепенно, «методом естественного отбора» сложилась крепкая иконописная артель. Только, ради бога, не подумайте, что, упомянув термин «естественный отбор», автор имел в виду дарвиновскую борьбу за выживание. Нет-нет, господин Дарвин тут совершенно ни при чём. Ему вообще в горних сферах (а именно там творится иконописание) делать нечего.

Бывало, по году не поступали заказы. Затянув пояса, артельцы писали иконы «в стол», терпеливо ожидая продолжения общей товарищеской судьбы. Господь попускал невзгоды и проверял, так сказать, «на вшивость» новоявленную иконописную братию. «Докажи-ка, дружок, преданность Божественному искусству не на словах, а на деле! – говорил Он Грише и каждому из его товарищей в такие дни. – Откажись от лёгких денег “на гражданке”, работай по десять часов в сутки и жди. Жди, как ждут бойцы под градом снайперских пуль команду своего командира: “В атаку!”»

Полина стала первой представительницей слабого пола в артельном содружестве. Мужское внимание смущало бедную девушку и являлось причиной её социальной замкнутости. Григорий практически не замечал Полину, передав руководство над ней Родиону, человеку тихому и застенчивому. Но вот случилось непредвиденное! В храме «на южных выселках» Григорий (он же Гринёв) разглядел в Полине нежную хрупкую Машеньку Миронову со всеми прелестями, гендерными страхами и, к слову сказать, недюжинной силой характера. Остаётся гадать, как, прочертив с девушкой всего одну совместную линию, Гриша неожиданно для самого себя влюбился. Влюбился мгновенно, невероятно и «по самые уши»!

Говорят, любовь – Божий дар. С этим утверждением трудно не согласиться, ведь любовь – это состояние души. Всё вокруг влюблённого человека оживает и искрится счастьем. Кучи городского мусора преображаются в затейливые цветные мозаики! Что уж говорить о предмете любви. Невзрачное личико сияет подобно солнцу. Оно действительно является таковым. В обыкновенное время мы этого не замечаем, но наше невнимание легко объяснимо! Если мы не видим солнце за плотной силиконовой подошвой облаков, это вовсе не означает, что солнца не существует.

4

Григорий подошёл к Полине и, комкая в руках какую-то вещь, произнёс:

– Полина, сегодня совершенно серебряный вечер!

Девушка посмотрела на Григория с недоумением.

– Почему серебряный? – переспросила она и, взглянув на артельцев, столпившихся на крылечке трапезной, добавила: – Григорий Борисович, вас ждут.

Гриша помахал товарищам рукой.

– Вот видите, их уже нет, – усмехнулся он, глядя, как сытая и довольная компания спешно растворяется в паутине вечернего сумрака.

– Вы что-то хотели мне сказать? – Девушка ступила на дорожку к церковным воротам. – По работе?

– Полина, простите, я буду на «вы», мне так проще.

– В храме вы общались со мной на «ты»! – Улыбка сверкнула на девичьих губках.

– Ну, это там, – смутился Григорий, – сейчас другое дело. Вы меня простите, я первый раз разговариваю с девушкой не по работе. Просто сегодня после нашего с вами рисования со мной произошло что-то непонятное. Родион спрашивает: «Гриша, что с тобой?» А что я ему скажу, если сам себя не понимаю? Короче, кажется, я в вас влюбился, Полина… Не смейтесь, ради бога. Я бы никогда этого не сказал, если бы мог с собой справиться. Такие дела.

Слова Гришиного признания произвели на девушку неприятное впечатление. Она предполагала услышать что угодно, только не это. От смущения и духоты южного вечера Полина готова была упасть в обморок. Ну что она могла ответить влюблённому генералу, человеку, на которого привыкла смотреть как на персонаж божественной иконографии? Принять сердцем вот так запросто «нетварное» признание в любви было выше её невеликих сил.

– Григорий Борисович, что вы такое говорите! Оставьте сейчас же! Не обижайте меня и сами не обижайтесь, пожалуйста…

Девушка неловко повернулась и торопливыми шажками засеменила в глубину церковного участка к приходскому домику, где настоятель выделил ей маленькую отдельную комнату. Взбежав по лестнице, она распахнула дверь своей девичьей келейки, упала на кровать и… зарыдала. Поля была необычайно разгневана любовной выходкой бригадира. Признание Григория отозвалось в её сердце колкой личной обидой. Какая неучтивость! Внезапное, не проверенное временем чувство – этакий каприз начальника – он посмел высказать ей, артельной песчинке! У него что, совсем нет жалости?!

В тот вечер Григорий долго бродил по засыпающей станице. Зыбкая россыпь небесных светил всюду сопровождала его и к полуночи вывела на задворки. Гриша шёл, не разбирая дороги, и вскоре оказался на дне заброшенного строительного котлована, поросшего полутораметровой крапивой. «Пора возвращаться», – подумал он и решил спрямить обратный путь. Однако метров через сто вынужден был остановиться. Луна освещала заросли крапивы, рассыпая по верхушкам стеблей дивные серебряные блики. Котлован походил на ковш Большой Медведицы, наполненный млечным сиянием. Не видя обратной дорожки, Гриша пошёл напролом, тысячекратно повторяя: «Как же вокруг красиво, почему я такой дурак!..»

Он открыл церковную калитку и остановился. Неподалёку, в крохотном приходском домике, за маленьким одностворчатым окошком спала Полина. А может, не спала. Григорию стало не по себе.

«Эй, Григ, – он сдвинул брови, – ты ж десантура, ёшкин корень! Сопли подобрал – и в строй!»

В памяти вспыхнул один из горячих афганских эпизодов. Сразу стало легче, дыхание успокоилось, настроение выровнялось. Насвистывая марш «Прощание славянки», Гриша выдвинулся, минуя расположение «противника», в отведённый лично для него гостиный уголок.

5

Огибая домик, где спала Полина, наш герой старался смотреть только прямо перед собой. Упражняясь в бесчувствии, он думал перехитрить самого себя – не получилось! Любовь к Полине стремительно распространялась по всему его организму. Вброшенная сердцем в кровеносные артерии, она устремилась по кровотокам вверх и купировала заносчивый ум. Где бы ни пробегала эта вестница счастья, всюду слышался её требовательный голосок: «Люби! Всё равно люби!..»

Григорий поднялся по ступеням крыльца, прошёл, скрипя деревянными половицами, в конец коридора, выпил из об-щаковского бидона кружку колодезной воды и скрылся за дверью своей комнатёнки. Не раздеваясь, он повалился на кровать и тотчас уснул. Говорят, любовь и бессонница – сёстры. Ничего подобного! Молодой здоровый организм под натиском любовного чувства засыпает мгновенно. Он знает, что наутро ему потребуются свежие силы, и интуитивно черпает их в недолгом забвении.

Наутро Полина проснулась за час до общей утренней молитвы. Она не спешила вставать и, обхватив руками колени, в подробностях припоминала вечерний разговор с Григорием. «А вдруг он и правда…» – при мысли о том, что Григорий Борисович действительно в неё влюбился, Полину охватывала оторопь. «Нет-нет-нет! Это невозможно, я так не хочу!..» – лепетала девушка, прикрывая рукой губы. Не дай бог её услышит через стену сторож Кузьма. Он наверняка уже проснулся и прислушивается ко всему, что творится в её комнате! «Как я покажусь на утреннюю молитву? Щёки горят, в глазах слёзы! Нет-нет, надо успокоиться, надо обязательно успокоиться». Полина подошла к зеркалу и придирчиво осмотрела своё лицо. «Ну, так и есть: щёки пунцовые, будто их киноварью натёрли, а глаза блестят, как две бижухи. Ужас, совершеннейший ужас!»

Полина оделась, ещё раз тщательно оглядела себя в зеркале, приоткрыла дверь и, пока в коридоре никого не было, шмыгнула в туалетную комнату. Остудив пламень ланит холодной ключевой водой, она немного пришла в себя, даже попробовала улыбнуться. Однако в крохотном зеркальце, висящем над раковиной, вместо своей привычной улыбки девушка увидела несуразное движение губ и опять расстроилась. Утопив лицо в махровом полотенце, Полина быстрее пуганой мыши помчалась обратно в комнату. Плотно закрыв за собой дверь, она присела на стул и задумалась: «Что же делать? Меня наверняка затрясёт, когда я его увижу. Ужас, ужас! Они поднимут меня на смех и вообще выгонят, – лепетала бедная девушка, забыв, что коварный Кузьма слышит через стену каждое сказанное слово. Вдруг её лицо стало серьёзным. – Как это выгонят? Выгнать меня может только Григорий Борисович. А он… он в меня влюбился и, значит, не выгонит!» – Полина приосанилась.

– Влюбился? Как это влюбился?.. – Коварные слёзы вновь брызнули из глаз, и Поля, теряя осанку, безвольно повалилась на подушку.

– Полина, н-на молитву, пожалуйста. Все с-собрались, ждут т-тебя, – под дверью раздался смущённый голос Родиона.

– Да-да, иду!

Девушка встала, подошла к зеркалу, улыбнулась, накинула на голову платок и вышла из комнаты.

* * *

Не знаю, как для вас, досточтимый читатель, но для меня женская психология была и остаётся неразрешимой загадкой. На ровном, казалось бы, месте из-за какой-то незначительной мелочи женщина готова утонуть в собственных слезах. И в то же время по поводу того же самого (но при других обстоятельствах) она может воспламениться фейерверком чувств и произвести потрясающее социальное действие. Женская шкала «ценностей», иначе говоря, точка отсчёта, с которой она сообразует свои действия, подвижна и абсолютно противоположна мужскому взгляду на происходящее. Мужчина в своих оценках консервативен. Последовательность событий, случившихся с его участием, всегда можно реконструировать с помощью элементарной логики. Увы, в случае с женщиной всё намного сложнее. Её точка отсчёта не только не фиксирована, но находится в некоем гендерном Зазеркалье, куда мужчина, будь он великий умница или психолог, попросту не вхож. Первопричину женских поступков невозможно осмыслить с мужской точки зрения. Всякая рациональная версия того или иного поведения женщины похожа на контрольный выстрел в небо. Факт выстрела налицо. И только.

6

Всё в работе артели переменилось. Григорий под надуманными предлогами то и дело задерживался на ярусе, где работала Полина. Стенопись наверху, и особенно в барабане, без опытного глаза бригадира явно не ладилась. Поминутно «с неба» доносились голоса озабоченных «небожителей»: «Григорий Борисович, вы скоро?»

– Ну что за люди? – улыбался Гриша, поглядывая на свою избранницу. – Иду-иду!

Полина хранила холодное металлическое спокойствие. Если её руки начинали отчаянно дрожать, она сжимала пальцы в кулачки и прятала их за спину, моля Бога о том, чтобы Григорий Борисович не заметил её неловкого жеста. Она помнила, как звучало из уст бригадира одно из первых наставлений: «В храме руки за спиной держать не принято. Эта традиция существует с древних времён». Помнится, кто-то перепросил Григория: «Почему?» «А вдруг ты за спиной держишь камень», – ответил он. Иногда Полина не выдерживала внутреннего напряжения, и её надутая серьёзность вдруг взрывалась внезапным нервическим смехом. В такие минуты, зажав ладонями рот, она убегала в дальний угол яруса и там, уткнув лоб в прохладную стену храма, прятала свои «непристойные переживания».

Влюблённость Григория и страдания несчастной Полины с каждым днём становились всё более заметны. Девушке казалось, что артельцы посмеиваются над ней. Да-да, над ней и только над ней, потому что смеяться над бригадным генералом невозможно по определению. На самом же деле всё обстояло совершенно иначе. Иконописцы предельно уважали своего командора и с дружеской симпатией относились к Полине, почитая её за ласточку, залетевшую к ним на артельный огонёк. Их реакцию правильнее было бы посчитать за товарищеское участие и заботу. Но глаза смущённой девушки всё видели по-другому. В переглядах ребят она отмечала злорадство и кичливую ревность по отношению к руководителю. Так, после вечерней трапезы, забившись в свою келейку, она часами сидела на кровати, обхватив колени, и думала: «Они мне этого не простят!»

В один из вечеров Полина наконец приняла единственно правильное, с её точки зрения, решение: бежать в Москву. Григорий Борисович, понятное дело, не отпустит, значит, надо бежать… тайно! Утром следующего дня перед выходом на молитву она собрала вещи в походный рюкзачок, прибрала в комнате и написала записку вежливости. В ней Полина благодарила всех за дни, проведённые в станице, а главное, в храме. Ссылаясь на неотложные обстоятельства, девушка просила простить её за столь поспешное бегство. «Разве бывает непоспешное бегство?» – грустно усмехнулась она, дописывая фразу. Но исправлять написанное не стала.

Время близилось к обеду. Григорий чуть раньше остальных стал спускаться с верхних лесов. На ярусе, где Полина выкрашивала намеченный орнамент, он задержался. «Где же она?» – подумал Гриша, оглядывая ярус сквозь контражур осветительных приборов. Полины нигде не было. На выходе из храма ему встретился сторож Кузьма.

– Борисыч, твоя Полинка-то с вещичками подалась. Обидел, поди?

– Что значит подалась? – переспросил Гриша.

– А то и значит. Гляжу, выбегает девонька из храма и к себе в домик направляется. Удивился я, что за поспешность такая, может, случилось чаво. Хотел я было в храм-то зайти глянуть, что да как, смотрю: бежит прямо к воротцам. Рюкзачок за спиной так и подпрыгивает, так и подпрыгивает. Ух ты, думаю. А она глядь – и исчезла за домами, только пыль на дороге вспуршила чуток. Не любо, думаю, дело такое, ох не любо! Я вслед. Тут автобус, как на грех, подъезжает. Гляжу, минуты не прошло, а она уж в нём, треклятом, и сидит. Головку опустила, не повернётся. Я кричу водиле, машу рукой, чтоб остановился – куцы там! Унёсся быстрее ветра толстозадый. Как подговорили…

Кузьма перевёл дух и уставился вопросительно на Григория. Тот слушал не шелохнувшись.

– Давно уехала?

– Часа с полтора уж, поди.

– Что молчал?

– Так ведь, – запнулся Кузьма, – откуда ж мне знать-то? Ты вот что мне скажи…

– Погодь! – Григорий нахмурился. С минуту молчал, потом встрепенулся: – Отцу скажешь: нижайше прошу прощения. Отворяй ворота!

7

В голосе Григория сказалось столько решительности, что Кузьма, не рассуждая, понёсся к воротам. А Гриша распахнул створки настоятельского гаража, прыгнул за руль уазика, или, как его величали в станице, «Михайловой конки», и с замиранием сердца открыл бардачок. Есть! Документы на машину лежали, как обычно, поверх ОСАГОвских страховок. В замке зажигания торчал ключ, оставленный отцом Михаилом (чтоб не потерялся). «Господи, прости меня, грешного!» – прошептал Григорий и повернул ключ. УАЗ вздрогнул, выкатился из гаража и, набирая скорость, промчался мимо Кузьмы. Через десять секунд он скрылся на дальних улицах…

То ли удача сопутствовала нашему герою, то ли Господь «прикрыл» любимца, но случилось чудо. Весь долгий путь до города Ставрополя Гриша гнал батиного «козлика» в галоп, не считаясь ни с какими дорожными ограничениями, промчался, как ветер, мимо трёх несговорчивых постов ДПС и подкатил к вокзалу «без замечаний»! Оставив машину на площади, он поднялся по лестнице на платформу и вбежал в зал ожидания. В дальнем углу на широкой деревянной лавке сидела Полина. Поджав под себя ноги и опустив голову, она разглядывала стоптанный, давно не крашенный пол.

– Полина… – беззвучно позвал девушку Григорий.

Она будто услышала шелест Гришиных губ, немного встрепенулась, но потом снова, как раненый голубок, нахохлилась и замерла, опустив голову.

– Полина… – Гриша глядел на неё и никак не мог сосредоточиться.

Его взгляд мутили, будто ливневые струи по стеклу, нахлынувшие неожиданно и некстати воспоминания прошлых лет. То он, двадцатипятилетний бродяга, стоит на Дворцовой площади. Искусство Древнего Египта, только что виденное им в Эрмитаже, не умещается в голове, перестраивает работу обоих полушарий, понуждает к гениальности. То он, четырнадцатилетний мальчик, в Крыму спускается с горы и неожиданно выходит на нудистский пляж. Замерев, наблюдает вальяжные движения голых мужиков и баб и вдруг до слёз, до тошноты чувствует во всём этом поддельное стремление к естеству, безобразную и пошлую комедию нравов. Ему, подростку, становится нестерпимо больно и стыдно за них и за самого себя, увидевшего такое. Не чувствуя усталости, Гриша лезет обратно на гору почти по вертикальной тропе. На вершинке переводит дух, оглядывается и видит далеко внизу на отмели множество бронзовых точек. Они напоминают выброшенный волной на берег, иссыхающий под солнцем косячок мелкой салаки, рыбёшки бросовой и неприличной к изысканному столу…

Полина подняла голову и увидела его, стоящего в дверях. Она выпрямилась. В это время ватага весёлых студентов, тесня друг друга, ворвалась в зал ожидания. Навьюченные рюкзаками, они «внесли» и Григория вместе с собой внутрь. Гриша поднял с пола отлетевшие в сторону очки и, растерянно оглядываясь, стал высматривать Полину. Их взгляды встретились…

Виктор Бабарыкин

Родился в городе Каменске-Шахтинске Ростовской области 8 мая 1965 г. в рабочей семье.

После рождения родители письменно отказались от своего сына, инвалида детства первой группы.

С июля 1965 г. по 20 июня 1972 г. проживал в Ростове-на-Дону в дошкольном детском учреждении № 4.

С1972 г. Виктор жил и учился в школе-интернате для детей-инвалидов в городе Новочеркасске Ростовской области.

Первой учительницей была Галина Петровна Уткачёва. С тех пор Виктор пишет, держа ручку в зубах.

После окончания школы-интерната, с 8 августа 1984 г., Виктор стал проживать в Новочеркасском доме-интерна-те для престарелых и инвалидов.

Является дипломантом и лауреатом различных фестивалей и конкурсов, а также лауреатом международной премии «Филантроп» в номинации «Декоративно-прикладное искусство» (2004) и в номинации «Художественная самодеятельность» (2008) – в составе вокально-казачьего коллектива «Не падаем духом».

В августе 2008 г. принял участие в областном конкурсе на тему «Судьба человека», представив рассказ «Человек – творец своей судьбы». К 65-летию Победы в Великой Отечественной войне вновь принял участие в областном литературном конкурсе. Рассказ «Мужской разговор» опубликовал на литературном портале «Проза. ру». В декабре 2013-го Виктор Александрович на этом портале участвовал в конкурсе «Наследие». В апреле 2014 г. его произведение вошло в седьмой том альманаха литературной премии «Наследие», учреждённой Российским союзом писателей совместно с Российским Императорским Домом под высочайшим покровительством Её Императорского Высочества Великой Княгини Марии Владимировны в ознаменование всенародного юбилея – 400-летия преодоления Смуты.

И это всё о нём…
Новогодняя ночь в Питере, продолжение

На этом мои новогодние приключения не закончились в тот год и тот день, а продолжились с волшебством.

Идя по тротуару, моя девушка включила праздничный ролик. Приятный голос заговорил: «В некотором царстве, в некотором государстве на берегу святоструйной красавицы Суховой стоит город дивный, сказочный Устюг Великий…»

В это время в моей голове стали роиться разные мысли, а речь всё лилась из телефона: «Знаменит он храмами величавыми с куполами золотыми, людьми отважными, мореходами, землепроходцами, на весь честной мир известными, да мастерами-умельцами, да и талантами многими и тем, что сказка волшебная в нём живёт».

Слушая приятный голос, я достал свой телефон и начал искать, как быстро добраться до города Устюга. Читаю: «Великий Устюг – населённый пункт в России, расположенный в Вологодской области. Изначально он именовался просто Устюгом». И слышу: «Рядом с храмом белокаменным, Устюгом Великим, в бору сосновом, где на колючих ветках звёзды качаются…»

Ищу информацию про Вологодскую область, и там написано: «Центр региона, город Вологда – древний город, известный с XII века. Привлекателен для туристов благодаря богатым традициям кружевоплетения, иконописи, деревянного зодчества». Посмотрев по сторонам, я увидел, как редкие прохожие оглядывались нас удивлённо: что за пара, уткнувшаяся в телефоны, не смотрит себе под ноги?

А рассказ продолжался: «Стоит терем сказочный, красоты неописуемой, со стенами бревенчатыми, с крыльцом тисовым резным, со ступенями белыми да вскруженными наличниками…»

Я слушал его, параллельно продолжая читать: «Центр города можно осмотреть, поднявшись на колокольню Софийского собора XVI века. Обязательны к посещению музей в стенах Вологодского Кремля, Воскресенский собор XVIII века, музей Петра I и городская набережная. В Вологде имеется обширный ботанический сад и резиденция Деда Мороза».

Вот куда хочу попасть, в моём детстве такого не было! У мамы не было возможности пригласить на Новый год Деда Мороза. Отец не любил баловать своих детей, не терпел в доме чужих мужиков, ревновал маму к чужим людям.

Уткнувшись в свой телефон, я стал читать про Великий Устюг дальше: «Небольшой город в 25 км от Вологды, находится на берегах реки Сухоны. Раньше это место называлось деревней Соколово, она упоминается в источниках с XVII века. Город известен во всей стране благодаря крупному производству бумаги и картона. Здесь можно посетить музей бумаги, краеведческий музей с богатой экспозицией предметов старинного быта. Отсюда пошла легенда о Деде Морозе, хотя сейчас его резиденция в областном центре».

Тем временем рассказ о резиденции продолжался: «А он стоит, терем, красуется, огнями радужными играет, а хозяин в том тереме белобородый волшебник, властелин вьюг и метелей, снегов сыпучих да морозов трескучих – Дед Мороз. Махнёт Дедушка Мороз правой рукой – открываются ворота резные сосновые, звучит музыка приветственная – и вы в сказке…»

– Слышишь, родная?

– Слышу.

– А не хочешь побывать в этой сказке?

– Хочу.

Разговаривая с любимой, я стал вслушиваться дальше:

«Путешествие началось. Вы вступаете на волшебную тропу сказок. Тропа так недаром называется, там сказки живут. Начинается она почти от самого входа и через лес ведёт к терему. Вам может там встретиться Баба-яга – не пугайтесь, разгадав её загадки, смело шагайте вперёд. Вы побываете в гостях у лесовичка, встретитесь с мудрой совой…»

– Знаешь, давай не пойдём к моему другу, а поедем в аэропорт, купим билеты и полетим в Вологду?

– Давай.

Рассказ продолжался:

«Идите по заколдованному мосту, на тропе здоровья пополните запас сил, которые так пригодятся вам в молодецких забавах! А у векового дуба наберитесь ума-разума. У костра двенадцати месяцев обогрейтесь и пообщайтесь со своим месяцем, а дальше – в волшебный сундук Снеговика! Влезайте в него, загадывайте желание, оно обязательно исполнится».

– Знаешь, я хочу эти новогодние праздники подарить тебе.

– Спасибо, любимый. Это будут воспоминания на всю оставшеюся жизнь…

На словах «Когда вы пройдёте волшебную тропу – добро пожаловать во дворец к Дедушке Морозу…» телефон погас: закончилась зарядка.

Мы приехали в аэропорт Пулково. Там в это время было не так много народу. Найдя кассы, спросили о билетах на Вологду. Билеты были. Мы купили на 9:30. До вылета оставалось ещё пять часов. Найдя свободное место в углу зала ожидания, мы сели и уснули. Сколько проспали – не знаю, но я проснулся оттого, что меня кто-то трогает за плечо. Захотелось выругаться, но, открыв глаза, я увидел полицейский патруль.

– С Новым годом, молодые люди! Предъявите документы.

– С Новым годом! Вот, возьмите.

Достав из кармана наши паспорта, отдал старшему. Он стал рассматривать их:

– А что москвичи забыли у нас в городе?

– Мне Снегурочка вручила два билета в ваш город. Я со своей девушкой побывал на ёлке на Дворцовой площади. А сейчас мы собираемся лететь в Вологду к Деду Морозу в его волшебный дом.

– Ну что ж, желаю вам приятного полёта. Вот ваши документы. Регистрация началась.

– Спасибо. Всего вам хорошего. Тогда мы пошли регистрироваться.

Взяв документы, мы встали и пошли к стойке регистрации. Все формальности не заняли много времени, так как у нас не было багажа, только ручная кладь. Оказавшись предполётной зоне, мы стали ждать посадки. Но перед этим купили по паре сладких пирожков и сладкой воды в 0,33-литровых бутылках. Решили перекусить в самолёте.

Через полчаса мы уже сидели в самолёте и ждали вылета, представляя встречу с Дедом Морозом в его тереме. Мы решили: если попадём к нему на аудиенцию, попросим… Что именно попросим – расскажем чуть позже.

Мы часто поглядывали на часы. Время тянулось так медленно…

И вот стюардесса объявила, что полёт начинается.

Вперёд, за чудесами!

Ольга Бахарева

Ольга Бахарева родилась в небольшом посёлке Колышлей Пензенской области. Увлекается литературой с десятого класса. С восемнадцати лет пишет стихи, с 2007 г. – прозу. Член Интернационального Союза писателей. Автор сборника стихов и рассказов в электронном и бумажном виде «Говорят поэты ленивые» в серии «Российский колокол». Прозаические и стихотворные произведения опубликованы в альманахе «Российский колокол» ИСП. Номинант Лондонской премии 2015–2019 за сборник «Говорят поэты ленивые». Дипломант Международного литературного конкурса им. М. Ю. Лермонтова – 2019 («Новые имена в литературе») за сборник рассказов. Обладатель медали «65 лет Интернациональному Союзу писателей», двух дипломов «За творческую индивидуальность» ИСП. В феврале 2021-го при финансовой поддержке Интернационального Союза писателей в серии «Современники и классики» вышел в свет первый роман «Вернись ко мне».

А мне к тебе прикоснуться

А мне к тебе прикоснуться,
Прижаться к сильной спине.
На небе звёзды зажгутся…
Светят тебе и мне!
Я к тебе прикасаюсь —
По телу пробегает ток,
В темноте растворяется вздох!
Мы не из этой Вселенной —
Мы с тобой с других орбит.
Наконец-то поверил,
Ты мной не забыт!

Колышлей, декабрь 2021 года

Я убегу в темноту

Я убегу в темноту,
Вылезу из твоей постели.
Стих напишу этой злой метели!
А утром ты на меня
Посмотришь с укором!
И погаснет моя звезда
Под твоим гневным взором!

Колышлей, январь 2021 года

Я закрою глаза устало

Я закрою глаза устало,
Представлю образ твой.
Как пандемия достала!
Когда зараза уйдёт?
Нет красок в жизни,
Одиночество и быт!
На столе со стихами
Нетронутый лист…

Колышлей, октябрь 2021 года

Звезда сверкала в синем небе

Звезда сверкала в синем небе,
Вдруг потухла, как спичка на ветру!
Я подумала: «Жизнь – одно мгновенье,
Я тоже когда-нибудь исчезну!»

Москва, сентябрь 2008 года

Покаяние…

Устала по дороге жизни бежать.
Мне хочется взять и остановиться,
В храме в руках свечу подержать
и просто Богу помолиться.
Смотрю на чистый лик иконы,
Шепчу: «Прости, Господь,
Что не читаю я каноны,
Владеет мной и грех, и боль.
Не оттого ль душа мечется в бреду,
Жизнь проходит, а я не знаю,
У какой черты стою?»
На священный лик иконы
Упала горькая слеза.
Голос свыше: «Прощена!»
Встрепенулась блудная душа:
«Боже! Ну где же раньше я была?!»

Москва, сентябрь 2008 года

Вдохновение

Ночь подкрадётся к столице,
Зажгут огни седые дома.
Я закрою устало ресницы —
Погружусь в мир грёз и сна!
Вдруг шорох – душа замирает:
Слышны лёгкие шаги у двери.
Муза пришла, на лире играет
Музыку света, тепла и любви!
Моя душа с нею ликует —
танцуют вальс рифма и слог,
И я пишу неторопливо
Новые строчки на чистый листок!

Москва, январь 2009 года

Ты была посланницей Евтерпы…

Нике Турбиной посвящается…

Ты была посланницей Евтерпы,
Она тебе шептала стихи,
По ночам ты взрослых просила
Писать первые строки свои.
Пришла к тебе мировая слава
И украла всё детство твоё!
Душа не выдержала – сломалась,
И не осталось почти ничего!
Тебя манили звёздные блики,
Танцевали на ночном окне.
Голос музы почти не слышен.
Ты подумала: «Это всё!»
Спят оборванные строки
На пустом твоём столе!
Тебя нет какую осень?
Тело лежит в сырой земле!

Колышлей, август 2010 года

Я в голове твоей останусь

Я в голове твоей останусь,
При луне в Лилит обернусь,
Сквозь оконные ставни проникну
И тебя у жены украду!
Подарю бездонное небо
И реалии тайных миров,
В которых ты ещё не был,
Где есть любовь без слов!
Хмельные блекнут звёзды,
Рассвет крадётся к Москве.
Может, запомнишь всё же,
Всё это было не во сне!

Москва, апрель 2015 года

Мой Сурский край

Мой Сурский край,
Мой край любимый!
Тоскует о тебе моя душа,
Вдали от родины милой
Вспоминаю родные места.
На миг столицу покину:
Здесь неуютно и тоскливо,
По улицам пройдусь неторопливо,
Верну растраченные силы,
Отдохну от суматошной суеты.
Алый мелькает рассвет вдали.
Москва, прошу, меня прими!

Колышлей, август 2008 года

Свидание с дождём

Дождь! Капли скользят по стеклу,
А я люблю это явление природы!
Я из дома своего убегу
И промокну до нитки, быть может.
А может, стану вмиг невидимкой,
Растворюсь в пене дождя!
Грустные, тревожные мысли
Вода смоет с меня!
Образ Венеры наброшу,
Воскресну из золотого дождя,
ласковой, нежной, как прежде,
Я буду, мой друг, для тебя!

Москва, декабрь 2008 года

Альфред Бодров

Город Хотьково Московской области.

Родился в Грузии (г. Кутаиси) в 1942 г. По окончании неполной средней школы получил среднее техническое образование, трудился на оборонном предприятии. В 1973 г. окончил истфак МГПИ им. Ленина и преподавал в техникумах, перешёл в СМИ, увлёкся литературным творчеством. Публикуется в журналах и сборниках, выпустил пять книг, два лирических сборника, имеет литературные дипломы, стал членом Союза журналистов России и Интернационального Союза писателей.

Путешествие Эвдемона в космосе и что из этого получилось

Описываемое происшествие случилось в то время, когда человеческая цивилизация настолько рационализировалась благодаря виртуальным цифровым технологиям, что люди перестали разговаривать, общаясь при помощи телепатических сигналов.

Заблудившись среди звёзд и планет, Эвдемон февральским морозным утром 5555 года на космолёте с романтическим названием «Икарий» достиг какого-то космического объекта. Он подумал, что это Альтаир, место назначения, которое он выбрал для обследования, но, убедившись в своей ошибке, решил исследовать неведомый объект. Он назвал его Terra incognita. Рискуя жизнью, он вышел из корабля в космическом облачении и оказался на берегу речки и замер, увидев фигурку, выходившую из воды нагишом.

– Ты кто? – спросил Эвдемон, направив в её сторону пучок электронных телепатических зарядов, удивившись её человеческому облику.

– Я девушка, а ты кто? – последовал ответ таким же способом. Эвдемон удивился, что фигурка не только поняла, но и может общаться при помощи электронных телепатических зарядов.

– Что за лес с медведем? – ругнулся он. – Я Эвдемон от Полярной звезды на планете Альфределяндия. Почему мы похожи друг на друга и понимаем друг друга? Где я нахожусь? Я знаю, что такое женщина, но никогда ещё не слышал, что такое девушка. В моём списке существительных никакая «девушка» не значится.

Прелестная фигурка ответила:

– Девушка – это молодая женщина, которую ещё не ласкал мужчина. Ты тоже находишься на планете Альфределяндия, но с другой стороны, под Южным Крестом. Мы понимаем друг друга, потому что мыслим одинаково.

Эвдемон удивился ещё больше:

– Значит, я на той же планете? Странно, я уверенно вёл «Икарий» на Альтаир, который хотел исследовать. Неужели я тоже мыслю? Прожил ведь под Полярной звездой двадцать пять лет и не знал, что мыслю. Но что значит слово «мыслить»? Это, случайно, не запрещённое ругательство?

Фигурка улыбнулась:

– Это не ругательство, но тоже запрещено. Мыслить означает «существовать», то есть смотреть и видеть.

Эвдемон спросил:

– Я не мог предположить, что смотреть и видеть не одно и то же, в чём же разница?

Фигурка насмешливо объяснила:

– Можно смотреть и не видеть, можно и видеть, несмотря на слепоту.

Эвдемон глубокомысленно произнёс:

– Скажи, почему у вас запрещено слово «девушка»?

Фигурка удивилась непонятливости незнакомца:

– Слово «девушка» запрещено произносить, потому что власти хотят всех уравнять в правах, это слово может быть намёком на разврат. У вас тоже запретили, почему? Ты на нашей планете, сними с себя снаряжение, я хочу видеть тебя.

Он ответил, сняв с себя скафандр:

– Сказали нам, что это анахронизм. Мы с тобой долго обмениваемся мыслями, но до сих пор не знаю, как тебя зовут?

Фигурка отвечала:

– Я Сигма. Мы похожи друг на друга, мыслим одинаково, разговариваем и понимаем друг друга. Значит, ты тоже человек с этой планеты. Я родилась под Южным Крестом, а ты – под Полярной звездой. Ты не хочешь меня приласкать?

Эвдемон удивлённо просигналил:

– Но ты можешь стать женщиной!

Сигма просигналила:

– Не стану, потому что ты от Полярной звезды, а там вы все дикие. Только те, кто под Южным Крестом, могут девушку превратить в женщину и дать потомство, а у вас нет семени.

Эвдемон поднял от удивления брови:

– Под Полярной звездой мы тоже даём потомство.

Сигма просигналила:

– Разве? Я об этом не подумала. Я о потомстве в школе не читала, мне было неинтересно, хотя молодая учительница задавала учить самостоятельно. Люди у нас перегрелись до температуры кипения пять тысяч пятьсот пятьдесят пять градусов по Цельсию и бесятся, вот и выступают с революциями, переворотами, бунтами и заговорами против властей, власти против бунтарей, все против всех, некого в мужья брать. Теперь запретили встречаться, сходиться и брать в мужья тех, кто от Полярной звезды, потому что на них приклеили ярлык «северный сексот», то есть секретный сотрудник. Поэтому не появляйся там на площади, тебе тоже такой ярлык приклеят, разговаривать с тобой не будут и кусок хлеба не продадут. Приласкай меня, чтобы не зря побывать в наших дебрях, и лети на свой Альтаир.

Он просигналил:

– Это температура кипения тугоплавкого вольфрама. А ты как будешь потом?

Сигма с грустью ответила:

– Это у вас под Полярной звездой точка кипения вольфрама, а у нас это точка бурления людской дикости и безумства. За меня не беспокойся, я не пропаду. Местное зверьё добрее, чем милые сограждане. Ты меня приласкаешь, я стану женщиной, дам потомство. Больше мне ничего не надо, а ты скроешься в своём космолёте «Икарий» и полетишь на свой Альтаир. Мы с Альфой будем тебе по ночам рукой махать.

Эвдемон удивился:

– Кто такая Альфа?

Сигма впервые за всё время разговора с незнакомцем громко и от души рассмеялась:

– Какой же ты дикарь, хотя у тебя добрые глаза и умные приборы. Я тебя называю «Бяша Бестолковый Первый». Это будет моя тайна.

Эвдемон раздумал лететь на Альтаир, намереваясь вернуться под Полярную звезду. В последний момент, перед тем как он задраил люки, к нему в корабль запрыгнула Сигма нагишом.

Он просигналил:

– Что ты здесь делаешь, почему ты нагишом?

– Я бы не успела, ты мог улететь, пока я одевалась.

– Могла взять с собой, здесь прикрылась бы.

– Ты уже люки задраивал, я не успевала, далеко было до твоего космолёта.

– Сигма, как я тебя в таком виде дома покажу, у меня нет запасной одежды.

– Эвдемон, почему ты застыдился меня? – просигналила она ему в ответ. – Ты у реки не стыдился моего вида, а теперь устыдился? Кому стыдно, пусть не смотрит. Я люблю купаться нагишом в укромном месте, где никого нет поблизости. Я там хотела, чтобы ты меня познал, как написано в Библии.

Эвдемон ощутил себя оскорблённым и выпустил от возмущения усиленный пучок зарядов:

– В Священном Писании говорится, что жена к мужу прилепится, и будет одна плоть, но мы не муж и жена. Это уже называется любодеяние, Библия осуждает этот грех. Отойди в сторону и не мешай управлять приборами. Скажи, почему под Южным Крестом у вас запретили мыслить?

– У вас под Полярной звездой это тоже запретили, почему?

– «Икарий» прибывает на космодром. Я отправлю тебя назад, на поляну под Южным Крестом, я ещё в детстве дал себе зарок, что не женюсь на голой женщине, а ты голая.

Сигма попросила снова пучком телепатических зарядов:

– Если ты оденешь меня, возьмёшь в свой дом?

– Возьму. Я понял, почему у нас запретили мыслить. Это для того, чтобы мы не умели разделять глаголы «смотреть» и «видеть». Наверное, у вас тоже по той же причине запретили мыслить.

– Наверное, – просигналила Сигма.

На свадебном пиру гости вместо «любовь да совет» пожелали молодожёнам удивительное словосочетание о любви: «Да не сорадуется любовь неправде, и да порадуется истине». Сигма подарила Эвдемону дочку Альфу, как обещала, и ещё множество детишек с именами из греческого алфавита. Они называли детей такими именами, думая, будто греческий алфавит способен умиротворить страсти. Люди подумали, будто сказалось различие между «видеть» и «смотреть». Странная мысль, хотя мыслить не поощрялось ни под Южным Крестом, ни под Полярной звездой.

Юрий Воротнин

Юрий Воротнин родился 21 января 1956 г. в п. Пирово г. Тулы.

В 1978 г. окончил строительный факультет Тульского политехнического института.

С 1978 г. живёт в г. Дедовске Московской области.

Стихи печатались в журналах «Поэзия», «Наш современник», «Молодая гвардия», «Москва», «Сибирские огни», «Дальний Восток», «Алтай».

Автор нескольких книг стихотворений.

«Часы не идут, вязнет сырость в углах…»

Часы не идут, вязнет сырость в углах
И окна крест-накрест забиты,
Но скрипнула дверь, словно соль на зубах,
Душа поднялась до молитвы.

Когда я входил в этот дом нежилой,
Концы не срастались с концами,
Но печку при мне затопил домовой,
И печь зацвела изразцами.

Сквозняк коридоры продул на лету,
Крылом не задел паутинки,
И память размыла в глазах темноту,
Как переводные картинки.

Немного тепла – и вокруг оживут
Давно позабытые лица
И долгий со мной разговор заведут.
Как сладко им разговориться!

Я истово заговор дедов шепчу,
Я глажу ковёр самотканый,
А вслед домовой затепляет свечу
И чай разливает в стаканы.

Качается месяц сквозь доски в окне,
Полы лунным светом протёрты,
И силы мои возвращаются мне,
И жизнь возвращается мёртвым.

«Не то чтоб сеял зло…»

Не то чтоб сеял зло,
В необъяснимой страсти
Звериное число
Раскладывал на части.

Мне ночью не спалось,
Мне днём не просыпалось,
Я чувствовал, как ось
Земная напрягалась,

Как шли материки
Открыто друг на друга,
Как Солнце вопреки
Сойти пыталось с круга.

Я понимал: игра
Моя давно за краем.
И знал – земля сыра,
А рай необитаем.

«Спотыкаюсь, срезаюсь на каждой версте…»

Спотыкаюсь, срезаюсь на каждой версте,
Вбита в землю по горло верста,
А тому, кто хоть раз повисел на кресте,
Даже дня не прожить без креста.

Не жалею себя и к другим без щедрот,
И смотрю до окалин в глазах,
Как качается гать от совиных болот
До совиной звезды в небесах.

Ни прощеньем твоим, ни слезой на ветру
Не унять мне тоски ломовой,
И с размаху вбиваю в пространство версту,
Чтоб не кончился путь столбовой.

«Кто мне истину откроет…»

Кто мне истину откроет,
Светом тьму посеребрит?
Не с того ли ветер воет,
Что душа моя болит?

Кто удержит равновесье?
Кто пошлёт благую весть?
Есть над нами поднебесье,
И земля под нами есть.

Отчего в ученье строгом
Ересь тлеет, как ожог,
То ли ходим все под Богом,
То ли все мы вместе – Бог?

Я стою пред образами,
Я держу в руках свечу
И закрытыми глазами
Вижу дальше, чем хочу.

«Вот и кончилось время прощаний…»

Вот и кончилось время прощаний,
Обусловлен последний уют,
Мы уходим туда не с вещами,
Вещи дольше обычно живут.

Их удел средь завалов подённых
Дольше века из рук не сходить,
Чтоб ещё на земле не рождённых
И уже неживых породить.

Чтобы утром в тягучем тумане
Слышал я сквозь столетний гранит,
Как у прадеда в чайном стакане
Колокольчиком ложка звенит.

«К какому рубежу…»

К какому рубежу
Лета́ меня готовят,
Огонь в руках держу,
А ощущаю холод.

И в памяти моей
Иных земель поверья,
Вода других морей,
Других лесов деревья.

То ль это миражи,
То ль просто совпаденья,
То ль очень долго жил
До своего рожденья.

«Снег калёный, как будто казённый…»

Снег калёный, как будто казённый,
Как ни крутишься – ветер в лицо,
В этом поле и хлебные зёрна
Прорастают лишь сорным словцом.

Потому здесь и вольному воля,
Что удел ни один не обжит
И дорога до этого поля
Через это же поле лежит.

Меньше яблока редкое солнце,
Облаков надвигается спуд,
Но, как насмерть, стоят оборонцы
И дорогу туда стерегут.

«Кричу, когда огонь прожжёт…»

Кричу, когда огонь прожжёт
Меня дыханием лужёным:
«Бог бережёных бережёт,
А каково небережёным?»

Мне эхо катится в ответ,
Ожоги лечит и нарывы:
«Не бережённых Богом нет,
Есть, кто мертвы, и есть, кто жи́вы».

Смиряюсь, слышу, и огня
Я не боюсь проникновенья,
И Бога, спасшего меня,
Оберегаю от забвенья.

«Говорил-говорил, как слова доставал из колодца…»

Говорил-говорил, как слова доставал из колодца,
И заплакал потом, и давай причитать-голосить,
Будто горло пробил наконечник стрелы инородца,
И рванула из горла тоска и печаль по Руси.

Не по родине плач, что гремела державным железом,
По Руси – гой-еси! – что лишь в гусельных сказах жива,
Где семь вёрст до небес, только семь, но всё лесом и лесом,
А за каждым кустом колдуны, ведуны, татарва.

Он плетёт языком, но какие узлы расплетает,
Отмывает слезами, что жизнь накоптила во мне,
Красно солнце встаёт, ясный сокол с запястья взлетает,
И в воде не тону, и опять не сгораю в огне.

Я семь вёрст пролечу, отобьюсь, отмолюсь по дороге,
Меч заветный в руках, сапоги-скороходы не жмут,
И увижу свой дом, и узнаю родных на пороге,
И услышу, как птицы и ангелы вместе поют.

«Долгий путь слезой суровой вышит…»

Долгий путь слезой суровой вышит,
Прорастёт слеза и зацветёт,
Кто не слушал – дальше не услышит,
Кто не выжил – больше не умрёт.

На каких мы выросли заквасках!
Как дышали светлою волшбой!
Укатили сказки на салазках
И забрали бабушку с собой.

Я с тревогой памяти внимаю,
Санный след, как ленточку, тяну,
Жизнь прожил, а всё не понимаю,
Что я жизнь обратно не верну.

Утомились реки от движенья,
Намерзает в зеркало вода,
И ещё живые отраженья
Прибирает мёртвая вода.

«Кому-то жизнь – тяжёлый грех…»

Кому-то жизнь – тяжёлый грех,
Кому-то – окаянство.
Я шёл во тьме, покуда свет
Не очертил пространство.

Я выживал, где жизни нет,
И пропадал, где жили,
Но выпрямлялся снежный свет
Работой сухожилий.

И как бы чёрная смола
По следу ни кипела,
Легонько жизнь моя плыла
По белому, над белым.

Но что и раньше, что во тьме
Мне было непонятно:
Откуда жизнь взялась во мне
И как уйдёт обратно.

«Закрыть бы свинцовые веки…»

Закрыть бы свинцовые веки
И слушать всю ночь напролёт,
Как бьются подземные реки
В корнями затянутый свод.

Не ведать бы вечной мороки,
Концы расплетая в узлах,
А зреть, как древесные соки
Восходят в отвесных стволах.

Глаза не кривить в укоризне
На злое жильё и быльё,
А плыть по течению жизни,
Сливаясь с теченьем её.

И знать, что во странствиях долгих
Хоть раз по прошествии лет
Бог встретит меня среди многих
И тихо помолится вслед.

«Нет, не всегда, лишь от случая к случаю…»

Нет, не всегда, лишь от случая к случаю
Вижу, сжимая виски:
В Царстве Небесном за тучей тягучею
Бабушка вяжет носки.

Нет, не всегда, только изредка-изредка
Вижу: со звёздных крылец
Смотрит в печали, как будто сквозь изгородь,
Как виноватый, отец.

Там, в небесах, перед взорами Божьими,
В вечной тоске по своим
Молят они, чтоб родные, пригожие
Не поспешали бы к ним.

«И вдруг языческие боги…»

И вдруг языческие боги
Пронижут молнией века,
Сухой травой мне свяжут ноги
И полонят, как языка.

Разговорюсь, но тьма глухая
На полуслове оборвёт,
И подо мной трава сухая
Семью цветами зацветёт.

«Половодье ушло, побросало в отлогах рыбьё…»

Половодье ушло, побросало в отлогах рыбьё,
Жить недолго рыбью, плавники без воды заржавеют.
То, что делает сильными, как-нибудь нас и убьёт,
То, что делает слабыми, как-нибудь нас пожалеет.

Пресыщенье судьбой поневоле заводит в отлог,
Где дарован покой, где тоска попросила смиренья,
Где и сила, и слабость в единый вмещаются вдох,
Где нещадная боль зарастает травою забвенья.

«До снега сорок дён…»

До снега сорок дён,
Как сорок дён до смерти,
На рубеже времён
Безвременье на свете.

Так было всё до нас,
При нас и будет после,
Внутри огонь погас
И выпал пеплом возле.

И нет тебя родней,
И надо умудриться
Успеть за сорок дней,
Как заново, родиться.

«Я легко бы смирился с ущербом…»

Я легко бы смирился с ущербом
В том, что день отвалился в тщете,
Коль кошачьею лапкою верба
Прикоснулась б к холодной щеке,

Коль понять бы сумел в круговерти
На пороге летучей весны —
Все грехи, что скопились до смерти,
До рожденья ещё прощены.

И вдыхал бы, как после побега,
Полной грудью, пока не остыл,
Свежий запах последнего снега,
Прелый дух прошлогодней листвы.

«Больно резать по живому…»

Больно резать по живому,
А по мёртвому больней,
Я по следу межевому
Уходил в простор полей.

Я искал себе кумира
Средь отеческих могил,
Было холодно и сиро,
Не хватало слёз и сил.

Но зато звезда светилась,
Отражая свет во мне,
И душа моя томилась
По заветной старине.

Я в провалах бездорожья
Видел всех, кто был забыт,
И рука держала Божья
Надо мной небесный щит.

«Не холодом злым, не огнём…»

Не холодом злым, не огнём,
А света легчайшим движеньем
На Землю вернётся моё
От древней звезды отраженье.

Но всё это будет потом,
Пока я живу и не маюсь,
Сижу на крыльце золотом
И в золоте глаз отражаюсь.

«В эту грозную ночь ветер щёлкал кнутом…»

В эту грозную ночь ветер щёлкал кнутом,
Тьма вязала концы и начала.
И спросил я у Тьмы: «Что же будет потом?»
«Белый Свет будет», – Тьма отвечала.

Дотерпел я, дождался, забрезжил рассвет,
Зацепился за землю лучами.
И спросил я, тревожась: «А что же вослед?»
«Будет Тьма», – Белый Свет отвечал мне.

И, упорствуя, каждый стоял на своём
И одно выговаривал имя,
И верёвкой вилась, и горела огнём
Жизнь моя, как граница меж ними.

«Жизнь свою сомненьем отягчаю…»

Жизнь свою сомненьем отягчаю,
Колочусь в закрытые врата
И обряд от веры отличаю,
Как нательный крестик от креста.

За своих чужих не принимаю,
Душу синим пламенем палю,
Так смотрю, что всё запоминаю,
И боюсь, что вдруг заговорю.

«Мы рядом не ходим, мы вместе – гроза…»

Мы рядом не ходим, мы вместе – гроза,
Удел наш – движенье по кругу,
Но если встречаются наши глаза,
Нас тянет невольно друг к другу.

Не выдержу вдруг и на встречу с тобой
Я выйду в хрустящей сорочке,
И наши дороги по хорде тугой
Сойдутся в негаданной точке.

И молния внутренний круг озарит,
И лёд пограничный растает,
И тракт золотой, что над миром царит,
Наш прах в колею закатает.

Лебеди-гуси

С каждым прожитым днём понимания больше и грусти,
С каждой спичкой зажжённой и сам, словно хворост, горю,
А забудусь на миг – и несут меня лебеди-гуси
Через лес, через дол, через долгую память мою.

Озаряются дали, и вижу я мать молодою,
И отец-молодец, с ним любая беда не беда,
Ранним утром меня умывают живою водою,
Чтоб с меня худоба уходила как с гуся вода.

Над тоскою моей, над уснувшей с усталости Русью,
Над вороньим гуляньем, затеявшим суд-пересуд,
Сколько крыльев хватает несут меня лебеди-гуси,
Сколько крика хватает зовут мою память, зовут.

То дорога легка, то вокруг облака без просвета,
То дымком от печи, то пожаром потянет с земли,
Золотыми шарами и мёдом нас балует лето,
Серебром осыпают усердные слуги зимы.

Но недолог полёт, возвращенье всегда неизбежно,
Оборвётся сомненье, проститься и то не успеть,
И смотрю я назад, и такая мне видится бездна,
Что оставшейся жизни не хватит её рассмотреть.

«Осень в райских садах…»

Осень в райских садах…
С неба падают яблоки,
А в земных городах
Начинаются ярмарки.

Осень в райских садах…
Позолота как золото,
Ради этого в прах
Жизнь моя перемолота.

Осень в райских садах…
Согрешить да покаяться,
То ли мёд на устах,
То ли кровь запекается.

Осень в райских садах…
Не доверившись ангелам,
Постою на весах
И уйду неприкаянным.

«Вот она, последняя дорога…»

Вот она, последняя дорога
По еловым веткам в благодать,
И уже рукой подать до Бога,
До небес уже рукой подать.

Я тебя жалею с опозданьем,
Мне немного выпало успеть:
Целовать последним целованьем
И последней жалостью жалеть.

«Тяжёлый дождь над нашей стороною…»

Тяжёлый дождь над нашей стороною
Идёт, бредёт, качается, ползёт,
То вдруг застынет каменной стеною,
Да так, что птицы тянутся в облёт.

И не утихнет этот дождь до снега,
Расквасит землю, небо раздерёт.
Зато какое время для побега —
Размытый след собака не берёт.

«Я на жизнь и на смерть никогда не играл…»

Я на жизнь и на смерть никогда не играл,
Только жил между жизнью и смертью
И из бездны людской сам себя доставал,
Словно рыбу, тягучею сетью.

И цеплялся за край, и дышал тяжело,
В одиночестве было мне тесно,
И светился мне берег ещё нежилой,
И темнела обжитая бездна.

«Спасённый небесною твердью…»

Спасённый небесною твердью,
Земною затянутый в жгут,
Живу между жизнью и смертью,
Так многие нынче живут.

И в храмах по дням поминальным
Ловлю себя, как в ворожбе,
В старанье движеньем случайным
Поставить свечу по себе.

Юрий Выборнов

Юрий Владимирович Выборнов – поэт, автор и исполнитель песен, номинант национальных литературных премий им. Сергея Есенина «Русь моя», «Поэт года», «Наследие», «Георгиевская лента», А. Грина в рамках конференции «РосКон – 2020», премии им. Сергея Довлатова, премий «Большая книга» и «Национальный бестселлер». Участник литературного конкурса «Классики и современники», международного поэтического фестиваля «Дорога к Храму», национальной литературной премии «Золотое перо Руси», международной литературной премии им. Святых Петра и Февронии Муромских, член Общероссийской общественной организации «Российский союз писателей», член Межрегиональной общественной организации «Интернациональный Союз писателей» ⁄ «Интернациональное сообщество писателей, драматургов и журналистов».

В хитросплетенье переплетений

В хитросплетенье переплетений сплетен
Не лезу! Извините… недосуг!
Без закидонов, лишь на выпады ответен
где кротким словом, а где и хваткой рук.

Сконфужен, но не сломлен… да, бываю
когда с утра помят, когда не с той ноги,
частенько нахожу, частенько и теряю,
но не размениваюсь всё ж на пустяки.

Безгрешен! Улыбаюсь… это вряд ли!
Излишне, поздно… да и не с руки,
утюжит жизнь в костюмчике из пакли,
что куплен честно на кровные рубли.

В хитросплетенье переплетений сплетен
Не лезу! Извините… недосуг!
Без закидонов, лишь на выпады ответен
где кротким словом, а где и хваткой рук.

14 ноября 2021 г.

Не всем словам черновика

Не всем словам черновика
благоволит судьба,
не всем, хоть равно видят свет
и росчерки пера.
Одних из них белёсый лист
уж с нетерпеньем ждёт,
других же жирная черта
к забвению зовёт.

Не всем… Ну что ж… такой удел —
жизнь слова нелегка:
борьба за место, передел,
чтоб красилась строка,
Чтоб воспарила и неслась,
жила в сердцах людей
в союзе крепком сцепки слов
осмысленных речей.

Не всем словам черновика
благоволит судьба,
не всем, хоть равно видят свет
и росчерки пера.
Одних из них белёсый лист
уж с нетерпеньем ждёт,
других же жирная черта
к забвению зовёт.

16 ноября 2021 г.

Незваный гость

Незваный гость, Заскок, вторженье учинил,
как оккупант-наглец в висок прицельно бил,
язвительно шутил, извилины крутил
и напрочь здравомыслие в моей главе убил.

Явился этот гад в шестом часу утра,
чтоб было пусто, тьфу, тяжёлая пора,
за ним вдогон безумие, унылость, тишина
без веры на прозрение пытливого ума.

Взашей бы гостя этого, и горе не беда,
чтоб боле помутнение забыло про меня,
но всё же опасение терзает не щадя,
что гость и просветление единая семья.

Незваный гость, Заскок, вторженье учинил,
как оккупант-наглец в висок прицельно бил,
язвительно шутил, извилины крутил
и напрочь здравомыслие в моей главе убил.

18 ноября 2021 г.

Судьбе

Судьбе дам бой! Но есть ли в этом смысл,
коль венчан с ней небесною звездой?..
С рождения иду я с ней по жизни вместе
без компаса и карт единою тропой.

С рождения иду, судьбе я доверяюсь,
порой, конечно, ей всё ж рожу покажу,
но только после, правда, извиняюсь,
урок усвоив ценный, я больше не жужжу.

Моя судьба незрима и неуловима,
но вот в бескрылости её не упрекнёшь:
летит, парит, витает чудо-дива,
кружит шальная бестия, её ты не уймёшь.

Судьбе дам бой! Но есть ли в этом смысл,
коль венчан с ней небесною звездой?
С рождения иду я с ней по жизни вместе
без компаса и карт единою тропой.

25 ноября 2021 г.

Проводили

Проводили в путь-дорогу
голод-тётку и тревогу,
но как прежде голытьба
зрит из каждого угла.

Зрит открыто, откровенно,
скалится пока степенно,
но не ровен час, когда
будет искра и беда.

Будет искра, будет пламя,
неуёмно ведь желанье,
каждый хочет знатно жить,
а не крохи лишь делить.

Каждый хочет жить достойно,
полной грудью дышать вольно,
а не думать, как прожить,
где бы грошик одолжить.

Проводили в путь-дорогу
голод-тётку и тревогу,
но как прежде голытьба
зрит из каждого угла.

26 ноября 2021 г.

Бог с тобой, кручина!

Бог с тобой, кручина! Серая тоска!
Хмурая дивчина! Лютая змея!
Ешь меня всецело, жуй, не поперхнись,
осуши до капли, но не захлебнись.

Бог с тобою, милая! Зазноба ты моя!
Эх, крути верёвочки с любовью из меня!
Эх, гаечки затягивай добротно, не щадя!
Эх, солью раны сдабривай, чтоб наверняка!

Бог с тобой, родимая! Куда ж я без тебя!
Давненько вместе рядышком, мы прочная семья!
Но только всё же рученьки тяни ко мне любя,
чтоб не мог я вырваться из твоего силка.

Бог с тобой, кручина! Серая тоска!
Хмурая дивчина! Лютая змея!
Ешь меня всецело, жуй, не поперхнись,
осуши до капли, но не захлебнись.

27 ноября 2021 г.

О Боже! Да!

О Боже! Да! Опять волна!
Опять прилив надежды!
Опять живёт во мне она —
Мечта в груди невежды!

Опять, опять я окрылён
и устремлён, как прежде,
хоть знаю, что я обречён
быть в траурной одежде.

Я знаю, знаю, не ропщу,
ловлю прилив надежды
и с головою в нём тону,
не выходя из бездны.

О Боже! Да! Опять волна!
Опять прилив надежды!
Опять живёт во мне она —
Мечта в груди невежды!

27 ноября 2021 г.

Тук-тук, тук-тук!

Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!
Живых сердец я слышу стук!
Колотят, бьют они в набат!
И пламенеют! И горят!

Их стуку бесконечно рад!
Душою с ними я богат!
Пускай же точно на парад
идут, не ведают преград!

Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!
О, как же мил мне этот звук!
Не страшен с ним любой недуг,
коль слышит сердце друга друг!

Коль слышит и колотит в такт!
Лучистым светом красит взгляд!
Рассветом озарив закат!
Живым быть выше всех наград!

Тук-тук, тук-тук! Тук-тук, тук-тук!
Живых сердец я слышу стук!
Колотят, бьют они в набат!
И пламенеют! И горят!

28 ноября 2021 г.

Под дивный аромат

Под дивный аромат кофейного напитка
с утра задобрю лёгкие табачным я дымком,
и жизнь по буеракам, как новая кибитка,
покатит, полетит стремглав и с огоньком.

Люблю я этот час, блаженную минуту,
о сладостный момент, подаренный судьбой,
тобой живу, дышу, подобен ты салюту
средь беспросветных будней
в бескрайней мгле ночной.

Тобой живу, дышу, с тобой я возрождаюсь,
с тебя я начинаю каждый божий день,
а коли нет тебя, тогда я увядаю,
хожу чернее тучи
и превращаюсь в тень.

Под дивный аромат кофейного напитка
с утра задобрю лёгкие табачным я дымком,
и жизнь по буеракам, как новая кибитка,
покатит, полетит стремглав и с огоньком.

28 ноября 2021 г.

Предвосхищён

Предвосхищён! Рукоплещу!
Кокетку мысль я в гости жду:
«А ну-ка, милая моя,
изволь прийти, уж будь добра!

Изволь прийти, не поленись!
Уйти-сбежать не торопись!
Довольно шастать где-то там,
Заждался я тебя, мадам!

Заждался, светлая моя!
Томлюсь в тоске я без тебя!
Прошу, явись и осени,
в визите уж не откажи!»

Предвосхищён! Рукоплещу!
Кокетку мысль я в гости жду:
«А ну-ка, милая моя,
изволь прийти, уж будь добра!»

29 ноября 2021 г.

Дам голову на отсеченье

Дам голову на отсеченье,
что жить по совести верней
и к свету белому стремленье
любого злата всё ж ценней!

Ценней, ценней! Ну что ты, скряга?!
Глазёнки пялишь, ручки трёшь…
Мне жаль тебя всё ж, бедолага,
душе твоей цена лишь грош…

Кривишь ты ею днём и ночью
да словом хитростным живёшь,
покрылась уж она вся смолью,
и к свету больше не вернёшь…

Дам голову на отсеченье,
что жить по совести верней
и к свету белому стремленье
любого злата всё ж ценней!

29 ноября 2021 г.

Усердно спину гнёт трудяга

Усердно спину гнёт трудяга,
с нуждой извечный бой ведёт,
и хоть рукаст наш работяга,
но только всё же в долг живёт.

Живёт он в долг и не нахрапом,
не ропщет, не клянёт судьбы,
порой ругнётся, правда, матом
и пашет дальше за гроши.

И пашет днём, и пашет ночью,
всю жизнь, с рассвета до зари,
чтобы увидеть свет воочию
могло семейство без тоски.

Чтоб без тоски, с любовью, сыто,
чтоб без стыда и без возни,
куёт наш дока кровью, потом
заветно-кровные гроши.

Усердно спину гнёт трудяга,
с нуждой извечный бой ведёт,
и хоть рукаст наш работяга,
но только всё же в долг живёт.

30 ноября 2021 г.

Увесистым словом

Увесистым словом голос души
бешеным псом рвётся с цепи,
проснулся вулкан, пламя в груди
пылает, горит – не подходи.

Пылает, горит, мечет и рвёт,
разум давно кляп уж жуёт,
бывает, устал, пусть отдохнёт,
а голос души удар нанесёт.

Увесистым словом в лоб, а не вскользь,
крепко и мощно, чтобы насквозь,
подобно тому, как острый гвоздь
пронзает, дробит крепчайшую кость.

Увесистым словом голос души
бешеным псом рвётся с цепи,
проснулся вулкан, пламя в груди
пылает, горит – не подходи.

30 ноября 2021 г.

Мне нужен ветер

Мне нужен ветер – вестник отчий!
Мне нужен в жизни ураган!
Они в судьбе моей что зодчий,
Как флюгер! Компас! Талисман!

В водовороте бренной жизни
сидеть без дела не дают,
быстры, лихи, бескомпромиссны
и никогда не устают.

Несут и мчат без остановок
через года они меня
без подтасовок и издёвок
к заветной цели, не щадя.

Мне нужен ветер – вестник отчий!
Мне нужен в жизни ураган!
Они в судьбе моей что зодчий,
Как Флюгер! Компас! Талисман!

1 декабря 2021 г.

Птичий гомон за окошком

Птичий гомон за окошком,
щебет с самого утра,
к нам весна идёт с лукошком,
до свидания, зима!

Пробуждается природа,
оживает мать-земля,
оттепель, пора приплода,
здравствуй, чудная пора!

Всё сияет в лучах солнца,
тут и там звенит капель,
отступил лёд от колодца,
седина сошла с земель!

Птичий гомон за окошком,
щебет с самого утра,
к нам весна идёт с лукошком,
до свидания, зима!

1 декабря 2021 г.

Счастье

Счастье – праздник! Счастье – диво!
Но скажите, отчего
Про меня всё ж позабыло,
не спешит в мой дом давно?..

Где-то шастает по свету,
где-то, где-то далеко,
ни ответу, ни привету,
скорбно молвлю: «Ё-моё…»

Скорбно молвлю, но открою,
в сердце распахну окно
и от вас, друзья, не скрою:
верю, что придёт оно!..

Счастье – праздник! Счастье – диво!
Но скажите, отчего
Про меня всё ж позабыло,
не спешит в мой дом давно?..

2 декабря 2021 г.

Ладья

Несётся прочь в чужие дали
неутомимая ладья,
и день и ночь скользит по глади
под парусом через моря.

Под парусом в порыве ветра
в закалке крепкой, волевой
туда, куда велит ей сердце,
к мечте с надеждой и душой.

Коль ветра нету или стихнет,
ладья не прекращает путь:
гребец навалится на вёсла,
ведь недосуг ему тонуть.

Ведь недосуг ему с дороги
сходить, бездействовать, роптать,
и только толику тревоги
в ладье под сердцем не унять.

Несётся прочь в чужие дали
неутомимая ладья,
и день и ночь скользит по глади
под парусом через моря.

Под парусом в порыве ветра
в закалке крепкой, волевой
туда, куда велит ей сердце,
к мечте с надеждой и душой.

4 декабря 2021 г.

Изглодала душу тревога

Изглодала душу тревога,
одолела горька тоска,
мне б отвадить их от порога
и не ведать уже никогда.

Опостылели мне их объятья,
что трясина болота, друзья…
Вязну! Вязну! О, что за проклятье!
Где же твердь и свет в небеса?!

Где же лучик, где неба кусочек,
Где нет мглы и видны облака?!
Мне б вдохнуть счастья глоточек,
чтобы вновь сияли глаза!..

Изглодала душу тревога,
одолела горька тоска,
мне б отвадить их от порога
и не ведать уже никогда.

5 декабря 2021 г.

Родной, любимый взгляд очей

Родной, любимый взгляд очей
из-под усталых век
в душе я бережно храню,
он мне что оберег.

Он мне опора в трудный час,
поддержка и рука,
которая укажет путь
и отведёт от зла.

Родной, любимый взгляд
очей из-под усталых век,
спасибо молвлю я тебе,
мой близкий человек.

Мой близкий, самый дорогой,
я не забуду, нет,
пока дышу, пока живой,
пока я вижу свет.

6 декабря 2021 г.

Былые раны отболели

Былые раны отболели,
весна в душе и так светло,
растаял лёд, и прочь метели
отвадило твоё тепло.

Отвадило и растопило
сердечко хворое моё,
недуг коварный излечило,
искру угасшую зажгло.

Искру зажгло, за нею пламя,
и вновь горю, пылаю я,
любви достойно несу знамя
на крыльях счастья для тебя.

Былые раны отболели,
весна в душе и так светло,
растаял лёд, и прочь метели
отвадило твоё тепло.

6 декабря 2021 г.

Авось

Жребий брошен! Была не была,
крест целуют уста!
Темно! Беспросветно! Эх, трын-трава!
Обложила серая мгла!

Что так, что эдак, но только авось
сегодня опора моя,
железобетон, остов и стена,
твердыня, опора, судьба.

Авось не предаст и не отдаст!
Авось не оставит меня!
В час лютый авось поддержит, сил даст,
путь к свету укажет, храня.

Жребий брошен! Была не была,
крест целуют уста!
Темно! Беспросветно! Эх, трын-трава!
Обложила серая мгла!

7 декабря 2021 г.

От края до края

От края до края всю землю пройду,
где потеряю, где обрету,
смело вперёд с надеждой смотрю,
грудью открытой вольно дышу.

Навстречу метелям, дождям и ветрам,
в стужу и зной вслед по пятам
за солнцем иду назло всем смертям,
дай силушки, Боже, рукам и ногам!

Спаси, сохрани, сбереги в лютый час,
беду отведи и не оставь,
прошу, дай узреть в жизни хоть раз
тот край, куда солнце уходит от нас.

От края до края всю землю пройду,
где потеряю, где обрету,
смело вперёд с надеждой смотрю,
грудью открытой вольно дышу.

7 декабря 2021 г.

Взойдёт звезда в ночи

Взойдёт звезда в ночи,
и путеводный свет
блеснёт во мраке хладном,
приветствуя рассвет.
Средь горести и бед
вновь озарится взгляд,
падёт печаль очей
и траурный наряд.

О путеводный свет,
дарующий рассвет,
яви себя, яви,
чтоб был тобой согрет
блуждающий впотьмах
усталый человек
средь терний и невзгод
уж много-много лет.

Взойдёт звезда в ночи,
и путеводный свет
былую хмарь окрасит
в ярчайший тёплый цвет.
Низвергнет темноту
и растворится сам
в багряном милом солнце,
отдав себя лучам.

О путеводный свет,
дарующий рассвет,
яви себя, яви,
чтоб был тобой согрет
блуждающий впотьмах
усталый человек
средь терний и невзгод
уж много-много лет.

8 декабря 2021 г.

Эх, вечная земная суета

Эх, вечная земная суета,
в тебе нет места нежным воркованьям,
лишь дух мятежный, крепкая рука
в круговороте встреч и расставаний.

Неисчислимы бренные дела,
заботы, хлопоты и прочие потуги,
что так настырно просятся в друзья,
но… «Не смешите!» – отвечают люди.

И так несломленный, смиренный род людской
из века в век влачит достойно лямку
без права остановки на постой,
собрав всю волю, мчится без оглядки.

Эх, вечная земная суета,
в тебе нет места нежным воркованьям,
лишь дух мятежный, крепкая рука
в круговороте встреч и расставаний.

9 декабря 2021 г.

Рассветный час, о сколько раз…

Рассветный час, о сколько раз
в стихах ты был воспет,
что полдень лучезарный
в твоей тени померк.

Прошу тебя, зла не держи,
обиду не таи,
но только молвлю всё ж тебе:
в сторонку отойди.

Всему свой срок, всему свой час,
ты место уступи,
а отдохнув, набравшись сил,
обратно вновь спеши.

Незаменим ты, но прости,
слезу-росу утри
да полдень лучезарный
со мною восхвали.

Негоже быть ему в тени
и чахнуть до зари,
пущай пылает, душу жжёт
он пламенем любви.

Рассветный час, о сколько раз
в стихах ты был воспет,
что полдень лучезарный
в твоей тени померк.

9 декабря 2021 г.

Не угаснет

Сердца пламень не угаснет,
не растопчут сапоги,
жизнь в пороках не увязнет,
коли дух в твоей груди!

Доверяйся чувствам смело!
Верой, правдой ты живи!
Если любишь, то всецело!
Не разменивай, храни!

Прям и стоек будь, как камень,
словом, делом дорожи,
будь отважным, храбрым, парень,
крест достойно свой неси!

Сердца пламень не угаснет,
не растопчут сапоги,
жизнь в пороках не увязнет,
коли дух в твоей груди!

20 декабря 2021 г.

Оттенённым горечью словом

Оттенённым горечью словом
белый лист украсит рука,
пробежится строкою с укором
от души, как есть, не кривя.

По-простому добротно приложит,
по-отцовски она пожурит,
о моральных устоях изложит,
намекнёт о том, что есть стыд.

Без стесненья, без фальши, открыто,
без помарок, твёрдо, без слёз
молвит то, о чём позабыто
или в людях совсем извелось.

Оттенённым горечью словом
белый лист украсит рука,
пробежится строкою с укором,
от души, как есть, не кривя.

25 декабря 2021 г.

Эх, это вечное боренье

Эх, это вечное боренье
души и разума во мне!
Бушуют страсти, боль, горенье,
нет перемирия в войне.

Эх, эти вечные нападки,
эх, эти споры до зари,
мне б от себя бы без оглядки
сбежать бы прочь в тартарары.

Умчаться хоть бы на мгновенье,
чтоб отдышаться в тишине,
ведь невозможно примиренье
души и разума во мне.

Эх, это вечное боренье
как наяву, так и во сне!
Бушуют страсти, боль, горенье,
нет перемирия в войне.

26 декабря 2021 г.

Юлия Ганецкая

Юлия Ганецкая родилась в 1985 г. в Узбекистане. Детство и юность прошли на Дальнем Востоке в городе Спасске-Дальнем. Окончила Тихоокеанский государственный экономический университет (кафедра экономики таможенного дела и управления). Сейчас живёт в Японии, имеет небольшой бизнес и воспитывает сына. Творческая натура, неисчерпаемая фантазия, любовь к Родине и уважение к истории России побудили автора к написанию романа. Роман «Нас война соединила» – дебют Юлии Ганецкой в мире литературы, он уже успел получить самые тёплые отзывы у читателей.

Отрывок из романа «Нас война соединила»

Облетел последний жёлтый листок с яблони, кружась от сильного холодного ветра. Он долго то взмывал ввысь, то опускался наземь, как будто не решаясь окончательно проститься с чувством невесомости, превратиться в мусор и, как остальные сородичи, быть растоптанным тяжёлым мужским сапогом работника конюшни.

Порыв ветра взметнул напоследок облачко пыли, скорченный листок быстро закрутился и ударился о запылённое стекло.

Анна поправила платок на голове и обернулась на стук в окно.

– Погода-то какая! Ну же, милая, ещё немного…

Вот уже несколько часов девушка не отходила от кобылы, которая не могла ожеребиться. Бока бедного животного громко вздымались, на шелковистых чёрных губах выступала пена, влажные глаза затуманились и с мольбой смотрели на окружающих.

– Игнат! Ещё воды и побольше. Ещё немного, девочка! – Утерев пот со лба, Анна беспрестанно смачивала морду лошади, не зная более, как ей помочь. Она ранее никогда не участвовала в родах у лошадей. Животные всегда безболезненно и самостоятельно справлялись с задачей, поставленной перед ними природой. Сегодня же утром прибежал управляющий, и Анна поняла, что на этот раз всё пройдёт не так гладко.

Сменяя подстилку у лошади, постоянно гладя её по круглым бокам, девушка молилась. Конечно, ей было безумно жалко кобылу, но молилась она об отце, который после гибели Петра совсем упал духом. Целыми днями прижимая грязную окровавленную рубашку сына к груди, он молча смотрел в потолок. Приглашённый из Воронежа лекарь лишь развёл руками и прописал лёгкое успокоительное. По ночам Анна слышала, как жалостливо и тихонько плачет отец в соседней комнате. С недавних пор он начал спать в спальне Петра, и тогда Анна на цыпочках опускалась на колени и молила Господа послать силы её отцу пережить то горе, которое свалилось на его старческие плечи.

От Алексея Анна регулярно получала письма. Только благодаря этим посланиям она жила. Анна знала, что белой армии пришлось оставить Орёл, теперь все силы собирались в Омске. Девушка обещала Алексею, как только отцу станет легче, сразу приехать к нему и быть рядом. Было немного неловко и боязно писать так откровенно подполковнику, но со временем Анна привыкла считать себя невестой Алексея и тайком улыбалась этой мысли.

По телу кобылицы прошли судороги, и наконец на свет появился хрупкий длинноногий жеребёнок.

– Ну слава богу! – облегчённо вздохнула Анна и обнялась с сидевшим рядом работником – шестнадцатилетним мальчишкой.

– Я же говорил, Анна Васильевна, к ночи ожеребится!

– Много ты понимаешь! – усмехнулась Анна и погладила жеребёнка.

– Как назовете-то новорождённого? – Работник ловко начал прибираться в конюшне. Быстро сменил солому, насыпал корм, налил свежей воды в поилку.

– А чего думать? Погода сегодня какая? Вот Ветерком и назовём.

– Лихой, значит, будет, – рассмеялся работник и присел около жеребёнка. – Лихой.

С улицы послышались шум и взволнованные голоса. Через секунду дверь распахнулась и в неё вбежал взбудораженный управляющий.

– Анна Васильевна! Красные в Зуевке, скоро и сюда наведаются. Бежать надо, Анна Васильевна!

Анна быстро подскочила и, путаясь в юбках, выбежала на улицу. Темнело. В сумерках ночи были слышны выстрелы в деревне.

– Прячьтесь! – крикнула она собравшимся работникам. – По домам все! По коню заберите, за счёт жалования. Как всё обернётся – неведомо.

Начались суета и негодование по поводу выбора лошади. Ещё пару минут назад преданные работники теперь не знали, как бы им не прогадать и выбрать лошадь получше.

Анна кинулась в дом, но на крыльце обернулась и с сожалением смотрела, как Игнат выводит из конюшни троих коней. Остальные последовали его примеру.

– Анна Васильевна! – около Анны очутился недавний работник. – А как же вы, Анна Васильевна? Они же сюда придут, кто вас защитит? Хозяин-то совсем нездоров.

– Я не знаю, – растерянно прошептала Анна и, заметив изумлённый взгляд мальчишки, улыбнулась. – Ты ведь недавно у нас, к своему стыду, я даже не знаю твоего имени.

– Володей меня зовут.

– Беги, Володя, домой, коня возьми, в хозяйстве пригодится. Чувствую, сработались бы мы с тобой, да вот сам видишь, время какое. За меня не переживай, это я только кажусь слабой и беззащитной, а на самом деле я беспощадный воин! – Анна потрепала мальчишку по голове и с тревогой прислушалась к выстрелам вдали. – Уходи скорее.

– Ветерка бы хотелось забрать, – задумчиво прошептал Володя.

– Бери, – нетерпеливо кивнула Анна, – новорождённый, в тепле его держи, и кобылицу тебе доверяю.

– Спасибо, Анна Васильевна, – широко улыбнулся мальчишка и побежал в конюшню.

Анна вбежала в дом и, сорвав с головы платок, кинулась в кабинет отца.

– Зоя! – обернулась она к вбежавшей вслед горничной. – Красные в Зуевке, вещи отца и микстуры складывай, одежду тёплую, самое необходимое. Папа, нам надо уходить! – Анна прижалась щекой к седой голове отца, бездумно сидящего в своём любимом кресле и сжимающего в руках письмо Феликса. Казалось, до него с трудом дошёл смысл сказанных дочерью слов. Наконец он приподнялся и поглядел на Анну:

– Ступай, собирайся, милая, нельзя мешкать.

Анна кивнула и кинулась в свою спальню.

Перепрыгивая через ступеньки и спотыкаясь о полы юбки, Анна забежала в комнату и схватила небольшой чемоданчик у кровати.

Вести о разгромах и грабежах уже давно волновали девушку. Анна предполагала, что наступит и черёд Зуевых бежать в спешке из родного дома. Она сотни раз складывала и перекладывала свою поклажу. Она понятия не имела, что может понадобиться в дороге. Конечно, пара сменного белья, тёплая юбка, гребень. Вот, пожалуй, и всё из личных вещей. Главным для Анны представлялись фотографии родителей, Петра, Феликса и, конечно же, письма братьев и Алексея. Именно они и заполнили всё место в саквояже.

Анна оглянулась по сторонам: ничего не забыла? И хотела уже бежать вниз, но тут её взгляд остановился на белом секретере. Девушка не удержалась и провела рукой по гладкой поверхности. Это был подарок отца на пятнадцатилетие дочери. Секретер заказывали у какого-то умельца из Москвы. Вырезанные узоры на ножках были покрашены в голубой цвет, диковинные цветы по бокам отливали всеми оттенками синего и бирюзового. Анна ахнула, когда увидела этот подарок. Просиживала за ним часами, мечтала, писала письма, читала книги и наслаждалась завистливыми вздохами Али.

Спустившись, Анна увидела отца, стоящего посреди гостиной в мундире и с шашкой в ножнах; трость была небрежно отброшена в сторону. По решительному взгляду генерала и твёрдо сжатым губам она всё поняла без слов.

Девушка поставила чемоданчик на пол и, оглянувшись на растерянную Зою, подошла к отцу и встала перед ним на колени.

– Встань, Анна! Ты же понимаешь, я не могу опуститься на колени без помощи, не заставляй меня показывать мою беспомощность.

Анна послушалась и, вытирая лицо рукой, встала:

– Папа, я прошу тебя. Нам надо уйти, сейчас.

Василий Васильевич убрал с лица дочери упавшую прядку волос и поцеловал в лоб:

– У меня отняли сына, двоих сыновей. Отняли Родину, по крайней мере ту, которой я присягал. Я генерал, Анна, я патриот и я хозяин этого дома. Мне противно даже от мысли, что придётся оставить им всё так, как есть, бежать, прятаться, скрывать своё происхождение и пройти все те унижения, которые выпадают на долю дворян.

– Но они же убьют тебя! – Анна схватила руку отца и прижалась к ней губами.

– Да, скорее всего, так.

– Тогда я останусь с тобой.

Генерал с силой прижал к себе дочь и, сжимая в объятиях, зашептал:

– Анна, ты должна жить, выжить. Понимаешь? Если для тебя ещё что-то значит слово больного старика, то заклинаю: уходи немедля. Вероятность того, что меня оставят в живых, мала, но я хочу принять смерть достойно. Защищая свой дом, свою честь и имя. Все издевательства и насмешки я готов снести. Быть убитым? Да разве это страшно? Страшно смотреть, как гибнет твоё дитя, как сносит издёвки. Позволь мне до последнего остаться человеком чести. Уходи. Если они попытаются что-то сделать с тобой, я не вынесу. Я просто превращусь в жалкого старика, по ошибке надевшего на себя погоны генерала. Понимаешь?

– А что же будет со мной? А как же я? – Анна отодвинулась от отца и посмотрела на него покрасневшими от слёз глазами.

Генерал глубоко вздохнул и потёр рукой бледную щёку Анны.

– К сестре моей, игуменье Ефимии, в монастырь поезжай, там укройтесь. Примет она, знаю. От меня вестей жди, а помереть мне – судьба… – При этих словах у Анны вновь брызнули слёзы. – Алексея разыщи. Вижу, есть промеж вас что-то. Вижу и радуюсь, лучшего супруга я тебе пожелать и не мог. Живи, Анна, детей роди, про нас рассказывай. Небо голубое рассматривай, фиалки сажай, люблю я их, знаешь ведь. Главное – выживи, главное – дыши. Дай бог, война закончится эта, домой вернись, здесь место Зуевых. Здесь мы родились, здесь нам и помирать.

С улицы послышались отдалённые крики и выстрелы. Зоя испуганно прижалась к стене и перекрестилась.

– Зоенька, уводи Анну, Христом Богом прошу! – Василий Васильевич напоследок обнял дочь, перекрестил заплаканную девушку и, подгоняя их, указал на заднюю дверь. – Дворами уходите, коней не бери, заметны будете. Лесом не более пятидесяти вёрст будет. Да храни тебя Господь, доченька, и тебя, Зоенька. Бегите.

Глава 15

Игуменья Ефимия, в миру Мария Васильевна Зуева, была для женщины необычайно высокого роста. Облачённая во всё чёрное, с сжатыми губами и внимательным суровым взглядом, она наводила ужас на послушниц, возвышаясь над ними и беспрестанно перебирая чётки в руках.

Тётку Анна не любила и побаивалась. Когда игуменья навещала родственников в Зуеве, Анна пряталась под кроватью в своей комнате и оставалась там до отъезда гостьи. После всегда бывала наказана матерью. Стоя на коленях перед иконой, молила Господа о прощении и обещала Всевышнему, что в следующий раз с радостью будет ждать приезда послушницы Господа, молиться вместе с ней и слушать слово Божие. Но проходило время, с новым визитом приезжала Ефимия, и Анна, позабыв о своих обещаниях, опять от неё пряталась.

Анна в Бога верила, старательно повторяла за набожной матерью в церкви псалмы, усердно крестилась и молилась перед сном.

После смерти Анастасии Павловны вера во Всевышнего в девочке надломилась, чем она по простоте душевной незамедлительно поделилась с тёткой. Потемневшая лицом игуменья сообщила ошеломлённому Феликсу, что в девке поселился бес, и увезла Анну в Покровский Воронежский монастырь на воспитание.

Перевоспитать своенравную девицу ей не удалось. Через месяц Анна объявила, что если немедля не будет отправлена домой, то начнёт голодовку.

Вернувшись в Зуево и прижавшись к отцу, она заявила, что ноги её больше не будет в монастыре.

И вот она здесь. В месте, которое ненавидела всей душой. Где бесшумно ходили монахини с бездумными лицами и пустыми глазами. Где коридоры казались длиннее из-за своей темноты и гулкого эха, где пахло сыростью в подвалах, где было невероятно жарко летом и до боли в ногах холодно зимой.

Именно это место и стало теперь для Анны прибежищем.

Стрелки огромных настенных часов в монастырской столовой двигались чудовищно медленно. Анна, сжав руки в кулачки и мелко дрожа от холода и испуга, не сводила с них взгляд. Всего десять часов назад она и Зоя покинули дом. Господи, казалось, прошла уже вечность. Мысли об отце полностью занимали девушку, волнение парализовало слух и голос. Прибыв ночью в обитель и упав на колени перед игуменьей, Анна не смогла промолвить ни слова. Плача, она цеплялась за подол рясы монахини и просила её молиться об отце. О беде, приключившейся в Зуеве, игуменье поведала Зоя.

Часы пробили ровно восемь, Анна вздрогнула. Послушницы и работницы монастыря старательно зачерпывали ложкой гречневую кашу и исподлобья рассматривали племянницу настоятельницы.

– Грех не есть пищу, посланную Господом, – сурово заметила игуменья, обращаясь к Анне. Зоя с благодарностью взглянула на старуху и принялась за завтрак.

Как только рассвело, игуменья отправила в деревню одну из работниц, жительницу Зуевки, узнать, что там да как. Все с нетерпением ожидали возвращения посланницы. Анна ожидала с тревогой.

Ближе к вечеру в келью, выделенную Анне и Зое, вбежала девушка и, мелко крестясь, сообщила, что вернулась Устинья из деревни и настоятельница просит Анну прийти в трапезную.

На ватных ногах, спотыкаясь и то и дело ударяясь о стены, Анна выбежала из кельи. Коридоры, повороты, опять коридор. Боже, неужели они стали ещё длиннее?..

Вот и дверь в трапезную. Анна замерла на пороге, увидев бледное лицо Зои. Нерешительным шагом она прошла в комнату и присела за стол, где сидела игуменья.

– Повтори, Устинья, что мне поведала, – велела та стоявшей у дверей молодой девушке в голубой косынке.

– В деревне-то кошмар, что творится, – запыхавшись, принялась рассказывать Устинья, – амбары поразграблены, коней увели. Бабку-то Ильинишну пристрелили прям на улице за то, что зерно отдавать не хотела и комиссару ихнему красному фигу показала.

– Про Зуево говори, – каменным голосом напомнила игуменья.

– Ага, – испуганно посмотрев на Анну, продолжила девушка, – поместье, значит, солдаты заняли, всю ночь там гам и шум были. Стёкла били, костры вокруг дома жгли, к утру затихли вроде, притомились, небось, барское вино распивать, гады.

Наткнувшись на суровый взгляд игуменьи, Устинья икнула, перекрестилась на икону в углу комнаты и сказала:

– Барина-то, Василия Васильевича, посреди деревни прям напротиву часовенки нашей и повесили. Уж простите, Анна Васильевна, горестно говорить, да настоятельница приказала всё как есть сказать. Побили его сильно, ой побили, лица-то и не видать совсем. А потом привели в деревню, наших из домов повытаскивали и смотреть заставили. Повесили голубчика и погоны, ну те, что на плечах-то носятся, прям в рот ему и засунули.

Анна взвыла. Слёзы градом полились из глаз. Заревев в голос, подбежала к хозяйке Зоя и припала к её коленям:

– Аннушка Васильевна, голубушка, беда-то какая! Да за что же его, родненького, так жестоко?

– И деревенским сказали, – утерев нос рукавом, продолжила Устинья, стараясь вклиниться в рыдания девушек, – что, мол, кто снимет генерала, тот на его месте и окажется. Мол, в наказ тем, кто против власти советской.

Анна подскочила и, оттолкнув Зою, кинулась к выходу.

– Куда? – ухватила её за руку игуменья.

– Неужели вы, тётушка, думаете, я позволю отца своего так там и оставить? – зло сверкнула глазами Анна и вырвалась из рук старухи.

– Господи, да кто ж осмелится снять повешенного?

– Я.

Деревня мирно спала или притворялась спящей. Дома стояли погружённые в темноту, ставни на окнах в преддверии грозы были закрыты. Где-то вдалеке взвизгнула собака и тут же замолчала.

Анна нашла в темноте руки Зои и крепко схватилась за них.

– Там часовня, – указала Зоя головой и стряхнула с лица каплю дождя. – Может, тут обождёте, а я пойду посмотрю, что там да как?

– Нет, вместе пошли.

В темноте выделялся силуэт висящего в петле человека. От сильного ветра тело его безвольно качалось из стороны в сторону. Поскрипывала наскоро построенная виселица, жутко проступая на фоне часовни.

На ватных ногах Анна подошла к страшному сооружению и упала на колени, обняв ноги отца.

Сверкнула молния, на миг ослепив девушку и заглушив всхлипы Зои.

Неожиданно Анна подскочила на ноги и схватилась за подругу. Около виселицы стоял невысокий коренастый человек с густой бородой и ножом в руках.

– Не бойтесь, девчата, свой я! – Ловко подпрыгнув и ухватившись рукой за балку, мужчина одним движением перерезал верёвку, освободив шею повешенного. Мёртвый генерал кулем свалился на землю, обдав девушек грязной водой из лужи.

Анна упала рядом с отцом и изо всех сил попыталась разомкнуть петлю. Сильные мужские руки помогли ей в этом.

– Здесь обождите, инвентарь принесу, – утирая капли дождя с лица, сказал мужчина. Вновь вспыхнувшая молния осветила незнакомца. Из-под косматых тёмных бровей на Анну глянули чёрные цыганские глаза.

Погрузив на телегу тело генерала, мужчина взял под уздцы лошадь и обернулся к мелко трясущейся Анне:

– Куда?

– Там неподалёку от усадьбы склеп наш. Мама там и Петя…

Непрерывный дождь, неумолкающая гроза и пронизывающий ветер. О чём-то её спрашивает Зоя, что-то говорит незнакомец. Холодная рукоятка лопаты, резкий звук выкапываемой земли и посиневшее лицо отца. И вот её самый родной, её добрый и ласковый папа, который нежно сажал её себе на колени и трогательно пытался вплести ленту в волосы в детстве, её, бывало, суровый отец, который всегда переживал из-за того, что, должно быть, строго наказал детей, который побаивался жену и с умилением смотрел той вслед, который не раз бывал в бою, сражался за Россию и несколько раз был серьёзно ранен, а находясь на грани смерти, не забывал о чести и достоинстве, тот, кто мечтал погибнуть достойно, лежит сейчас на дне тёмной холодной могилы, и лишь его лицо белым пятном выделяется на фоне черноты.

Незнакомец перекрестился и прочитал молитву по усопшему. Взяв клейкую землю, Анна кинула горсть в свежевырытую яму и без сил села у могилы, безразлично смотря, как земля поглощает её отца.

Светало. Наконец прекратился дождь, и резко похолодало. Анна, стуча зубами, обхватила руками колени и покачивалась из стороны в сторону. Куда-то исчез незнакомец, тихонько рядом сидела Зоя.

– Светает, Анна Васильевна, – напомнила она.

Анна перевела взгляд с могилы и посмотрела на Зою. Глаза её расширились, как будто она впервые увидела её, и по щеке покатилась огромная слеза.

– И что с того, Зоя? Что мне теперь день? Что он принесёт мне хорошего? Ты боишься? Тогда иди, Зоя. Неволить я тебя не могу, не барыня я тебе теперь. А мне идти некуда. Дом отняли, брата и отца тоже. Здесь моё место. Надеюсь, покойников у меня не отберут… – Анна рассмеялась, увидев удивлённое лицо Зои. – Ну чего сидишь? Жалования, прости, выплатить не могу. Нечем.

– Замолчите, Анна Васильевна! Сами не ведаете, чего говорите. Знаете ведь, что не из-за оплаты я с вами, а из-за того, что люблю вас. И Василия Васильевича, как отца, любила, простите уж, коли что, и Петра Васильевича. Папенька ваш присмотреть за вами просил и вам наказывал беречь себя и счастливой быть, неужто волю покойного не исполните? Обиду стерплю, понимаю, не вы это говорите, а горечь, что внутри вас сейчас. Уходить, Анна Васильевна, надо. Неужто надругаться над собой позволите? Да обнаружат нас здесь, не дай Господи, и над могилкой побогохульствуют.

Анна, не сводя взгляда с Зои, медленно поднялась и оправила юбку. Напоследок взглянув на свежую могилу, девушка повернулась и пошла в сторону, где они оставили лошадей. Сначала медленно, потом зашагала быстрее и перешла на бег.

Ноги скользили в грязи. Анна упала, подобрав полы юбки, вновь поднялась. Постоянно спотыкаясь и теряя на ходу обувь, она убегала из Зуева навсегда.

Глава 17

Лето 1919-го стало триумфальным для белого движения.

В ходе широкого наступления были освобождены Одесса, Киев, Воронеж и Орёл. Именно летом этого года дошла до своего максимального расширения территория, подконтрольная белым правительствам. Колчак контролировал Сибирь и Урал, Деникин развивал наступление на Москву, а генерал Юденич подходил к Петрограду.

Казалось, ещё немного – и война закончится. Придёт конец братоубийству и полной разрухе в стране. Люди выходили из своих домов, передавали из рук в руки свежие газеты и обнимались, радуясь новостям. Ещё вчера совершенно посторонние друг другу прохожие сегодня целовались и, смеясь, хватали друг друга за руки. Старые и молодые, сегодня они были семьёй. Объединяло их одно: надежда на скорую победу.

Прошёл почти год после того, как Анна покинула дом. Новость об освобождении Воронежа девушка восприняла с радостью, однако мысль вернуться в Зуево она отмела, продолжая служить сестрой милосердия в небольшом госпитале Псковской губернии, видя в этом свой долг и пользу. Зоя не покидала хозяйку и была Анне верным другом и помощником.

Весь этот год, перебираясь из одного города в другой, сменяя один за другим госпитали, Анна безуспешно пыталась найти Алексея. Их переписка прервалась после её бегства из Воронежа. И где теперь искать любимого, девушка даже не представляла.

Порой Анну охватывал страх. А вдруг и Алексей погиб, как Пётр, как папа? В такие минуты у неё начинало сильно биться сердце и казалось, что оно вот-вот выскочит наружу. Как же она ненавидела тех, кто развязал эту войну, кто разделил семьи и погубил столько людей! Ранее безразличная к политике, сейчас Анна с жаром обсуждала большевиков, всё более уверяясь в их невежестве и первобытности.

Девушка гордилась, что отдаёт хоть малую толику своей помощи тем, кто борется с красным террором. Порой Анна даже боялась, что в душе её живут такие демоны. Что она способна испытывать такие гнев и ненависть. Мысль о том, что Феликс среди тех, кого она ненавидит всем сердцем, пугала её ещё более.

Как-то к ним в госпиталь попал мальчишка лет двенадцати. Его отец, большевик, сооружал дома самодельную бомбу для террора, что-то не сработало или сработало раньше положенного времени, и бомба взорвалась, убив отца и искалечив мальчишку.

Анна во все глаза смотрела на кривившегося от боли ребёнка и с ужасом осознавала, что не испытывает к нему ни грамма жалости. И всё потому, что он сын большевика. Мальчик умер через пару часов после операции. Всю ночь Анна простояла на коленях перед маленькой иконкой у своей кровати. Она читала все молитвы, которые помнила, умоляла Господа вернуть ей покой душевный и не потерять сострадания человеческого.

– Господи! Ниспошли мне смирения. Не позволь опуститься до гнева и злобы. Благослови, Господи, деяния мои и избави от мыслей дурных, – обессиленно прошептав, Анна без сил упала на подушку и провалилась в глубокий сон.

Собрав полную корзину окровавленных бинтов, Анна подхватила её и направилась в прачечную.

– Сестричка, – слабо окликнул её пожилой мужчина с перевязанной головой.

– Вам что-то нужно? – взволнованно спросила Анна, присев у кровати, и потрогала пульс у больного.

– Письмо там, в гимнастёрке. Не откажи. Отправь по адресу. – Слова давались мужчине с трудом, он то и дело прикрывал глаза и из последних сил хватал Анну за руку.

Анна кивнула и достала из кармана висящей на спинке стула гимнастёрки сложенный конверт.

– Дочь моя в Одессе, совсем одна. Не переживала чтоб.

– Хорошо, сегодня отправлю, да и вы сами скоро поправитесь и поедете домой, победа скоро, – улыбнулась Анна, убирая в карман передника письмо.

– Спасибо, сестричка.

Анна вновь подхватила корзину с бельём и, помедлив секунду, обернулась к лежащему солдату:

– Вы подполковника Горина Алексея Константиновича не знаете, встречали, может? – волнуясь, спросила она.

Мужчина слабо покачал головой:

– Нет, не приходилось. Муж?

– Жених.

– Не знаю такого, сестричка. Да и полковников-то с осени 1918-го отменили. Капитана ищи.

Стараясь не шуметь, Анна вышла из палаты и, тихонечко притворив дверь, прислонилась лбом к стене. Стена была серой, с облупившейся штукатуркой и выжженной папиросой надписью. Надпись была старой, Анна провела пальцем по буквам. Кто-то когда-то выжег на этой стене имя любимой женщины.

По коридору то и дело сновали люди. Госпиталь совершенно не был похож на тот, где когда-то лежал её брат Петя, где когда-то она вновь встретила Алексея. Но что-то подсказывало девушке, что именно война и именно госпиталь сведут вновь её с любимым.

– Анна Васильевна!

Девушка вздрогнула и резко обернулась: она на время вернулась в 1916 год, в госпиталь профессора Свешникова, и именно так тогда её окликнул Алексей.

– Вам нехорошо, голубушка? – К ней приблизился врач Негорский Михаил Евгеньевич, 35-летний высокий красавец с тёмной шикарной шевелюрой и пикантными усиками над чувственными губами. По нему сходила с ума половина женского населения города. Но стоило кому-то из кокетливых дам заглянуть в глаза, спрятанные за тонкими стёклами очков, как они тут же капитулировали и в замешательстве прятали взгляд. Анна впервые тоже оторопела, встретившись взглядом с Михаилом Евгеньевичем: уж очень неуместно на молодом и красивом лице смотрелись печальные глаза старика. В них томились такие тоска и боль, что собеседнику ничего не оставалось, как отвести взгляд.

– Вы бледны, – заметил врач.

– Всё хорошо, Михаил Евгеньевич, просто немного устала.

Доктор забрал у Анны корзину с бинтами и жестом предложил проводить до прачечной:

– Отдохнуть бы вам, Анна Васильевна, не спите совсем, да и питаетесь, как птичка.

Анна улыбнулась:

– Михаил Евгеньевич, уж кто недосыпает, так это вы. Вы когда в последний раз спали? Вчера или три дня назад?

– Вчера, – уверенно ответил врач, – правда вчера, да и бог с ним, со сном, вот победим, тогда и отосплюсь. Некогда сейчас, Анна Васильевна, мне спать, не дай бог новых раненых привезут, а у меня ещё Громов и Печорин операции дожидаются, температура никак не спадает.

От распахнутых дверей прачечной пахло мылом и горячей водой. Навстречу выбежала молоденькая сестричка и, пригнувшись, проскочила между Анной и врачом. Зоя развешивала только что выстиранные бинты и раскрасневшимися от кипятка руками вытирала пот. Кивнув Анне и врачу, она принялась за следующую партию.

– Анна Васильевна, а я к вам вообще-то по делу. – Михаил Евгеньевич поставил на пол корзину и, достав папиросу, облокотился о косяк двери. – Завтра поезд с лекарствами прибудет. Там не только в наш госпиталь, в общем, всё перемешано и запутано. Разгружать будут простые рабочие, которые ни черта не понимают в ампулах. В общем, я хотел бы просить вас съездить на вокзал с Данилычем и проверить по списку предназначенное нам. Вы ведь владеете латынью? К тому же вы дама, вас слушать будут. Голубушка, очень вас прошу, сам я отлучиться ну никак не могу, а из грамотных у нас только вы.

– Конечно, Михаил Евгеньевич, я съезжу, – кивнула Анна и почувствовала взгляд Зои. Когда врач ушёл, Анна присела у корзины и стала перебирать бинты. Зоя присела около девушки и посмотрела той в глаза.

– Вы с ума сошли, Анна Васильевна! Да там же красные, возле вокзала-то. И поезда они проверяют. Зачем согласились? – От негодования Зоя раскраснелась. – Ишь, умный какой! – Покосилась она на дверь. – Отлучиться не может? Сам рисковать не хочет, Данилыча с тобой отправит, да что с него взять, с дурака пьяного?

Анна переложила бельё в таз и взяла мыло.

– Михаил Евгеньевич прав. Латынь только я знаю, да и вообще кто-то же должен поехать, а ему и в самом деле нельзя отлучаться из больницы.

Зоя обиженно засопела и отвернулась к своему тазу.

Громко смеясь и стараясь ловко втиснуться в проём двери, в прачечную вошла пышнотелая Марфа и, подмигнув девушкам, головой показала в коридор.

– Михаил Евгеньевич наш-то сегодня в настроении. Бывало ли дело, поздоровался со мной, вечно в пол глядит, а тут по имени да с улыбкой. Эх, видать, права мамка моя была, когда говорила, что красота бабы в пышном теле. А, Зойка? – и ущипнула Зою за крутой бок. Девушки рассмеялись и принялись за стирку.

Глава 18

Из открытого окна по-летнему пригревало. Анна, то и дело оглядываясь на начальника депо, нервно покусывала губы. Время шло, а работники так и не приступили к разгрузке вагонов. Слышны были выстрелы и встревоженные голоса неподалёку.

– Алло, алло! Вашу мать! Что у вас там происходит? Почему второй путь перекрыт? – вытирая потное лицо, выкрикивал начальник депо кому-то в трубку телефонного аппарата. – А мне какое дело до ваших тряпок? У нас тут красные под боком, а вы о французских колготках печалитесь. Ещё секунду, – кивнул он Анне и бросил трубку.

Перебирая на столе кучу бумаг и попыхивая папиросой, мужчина нашёл список и жестом пригласил Анну последовать за ним, галантно распахнув дверь.

В эту минуту где-то совсем близко раздался взрыв. Анна вскрикнула и рефлекторно прижалась к мужчине.

– Ох и не вовремя вы, барышня, – заметил железнодорожник и, пригибаясь, поманил девушку, – видишь, что творится у нас, так его разэтак! Это у вас там в алькове тишина, а у нас тут дорога железная. Бои беспрестанно. Отчего так долго составы уже неделю стоят?

– Я не знаю, – растерялась Анна, оглядываясь на пробегающих мимо солдат, – вчера только телеграфировали.

– Да быстрее ты, – поторопил мужчина Анну, – вон вагон ваш, только сразу предупредить хочу, половина коробок разбита, обстреливают нас постоянно. Эх, Россия-матушка! На трупах дорога твоя построена, трупами и укроется.

– Почему на трупах? – удивилась Анна. Они подошли к вагону, и мирно покуривающие мужики присвистнули, завидев девушку.

– А ну, на выгрузку быстро! Где ваш транспорт? – обернулся он к Анне.

– Вон, – Анна махнула Данилычу, и старый мужичок с пропитым лицом и затуманенным взглядом подхватил под уздцы сопротивляющуюся кобылу.

– Н-да, нереспектабельно-то как. Довезёте хоть? Как-никак, пятьдесят вёрст.

– Что было. Более никакого транспорта в госпитале не нашлось, – грубо ответила Анна и зло посмотрела на работников, с интересом разглядывающих её. Однако это не мешало им ловко таскать коробы из вагона к телеге.

– Не сердись на них, милая, – закурил начальник депо. – Эвакуировали у нас всё население уже как два месяца, соскучились молодцы по девичьему стану. Парни они неплохие, дурного не сделают. А на трупах почему? А ты разве не знаешь, как дорогу-то нашу строили? Эх, молодость! Понимали цари наши, что без дороги пропадёт Россия: это же и торговля, и горючее, и сбыт. И потому не жалели на неё ни средств, ни жизней человеческих. Строил-то кто? – Мужчина подхватил огромный короб и, не обращая внимания на непрекращающиеся взрывы, примостил ношу на телеге. – Каторжные и наёмные из Азии. А кто помирал, хоронить не утруждались, так прям под шпалы и складывали. А ежели болезнь какая, так сотнями и лежат они, сердечные, под рельсами. Бывает, по весне еду с проверками, и торчат черепки с костями, страх смотреть. Ну, думаю, всё, не по уму строилось, разъедутся наши рельсы. Грунт-то из-за трупов не на совесть сложен… Ан нет, держится всё уже десятки лет. На костях-то каторжных.

Мужчина потрепал застывшую Анну по плечу и обернулся на очередной взрыв:

– Что? Напугал тебя? Сама спросила.

Анна взобралась на загруженную телегу и печально улыбнулась:

– Спасибо вам. Как же вы тут живёте? – обвела рукой вокруг. – Страшно, поди, вечно война.

– Привыкшие. А вам поторопиться пора, чувствую, заварушка здесь сейчас начнётся.

Телега тронулась. Не понимая почему, Анна неожиданно подняла руку и помахала удаляющемуся начальнику депо. Выстрелы становились всё громче. Отъехав на приличное расстояние от вокзала, девушка забралась с ногами в телегу и отпила воды из дорожной фляжки.

Неожиданно прогремел взрыв. Лошадь встала на дыбы и неистово заржала. Анна в ужасе смотрела в сторону вокзала, объятого огнём.

– Данилыч, скорее гони!

– Куда гнать-то? – громко крикнул старик, стараясь перекричать выстрелы.

Анна приподнялась и увидела, что дорогу им преграждают сотни скачущих лошадей с красноармейцами в сёдлах. Со стороны вокзала наступали белогвардейцы.

– Прячься давай! – Обернулся Данилыч, доставая старое ружьё.

Анна спрыгнула наземь и укрылась под телегой. Тут она вспомнила про медикаменты и, то пригибаясь, то выскакивая наружу, попыталась перетянуть коробы вниз.

– Дура! – крикнул Данилыч, и тут лихая пуля пронзила его грудь. Как в замедленном кино, Анна с ужасом наблюдала, как удивлённо он потрогал окровавленное место, потом медленно выронил ружьё и упал с телеги на землю.

Девушка, забыв об осторожности, подбежала к упавшему и разорвала рубашку на его груди. С трудом открыв глаза, мужчина посмотрел на Анну:

– Как же сама-то? Ружьём, поди, не владеешь.

Девушка провела рукой по лицу старика и, утирая слёзы, попыталась перетащить покойного под телегу. Рядом неслись во весь дух лошади, раздавались выстрелы и звуки штыков. То и дело падали наземь убитые. Анна в ужасе растерянно стояла посреди улицы. Испугавшись шума и огня, неистово заржав, понесла лошадь, увозя на себе весь запас медикаментов и безжалостно проехав по ногам мёртвому мужчине. Никто не обращал внимания на застывшую в слезах девушку рядом с бездыханными телами.

– Анна! – Услышав до боли знакомый голос, Анна обернулась и увидела рядом с собой Алексея верхом на коне. Горин протянул руку девушке и одним махом усадил перед собой, крепко прижав к груди. – Ты как здесь? Васютков, за мной!

Со всех сил пришпоривая коня и постоянно отстреливаясь, Алексей мчался к выходу из города.

Как и тогда, в детстве, Анна прижималась спиной к груди любимого и ничего больше не боялась. Вдыхая запах Алексея, девушка окончательно успокоилась и полностью доверилась лихому наезднику и отчаянному воину. И какое ей дело теперь до взрывов, до выстрелов и злобных криков? Теперь ей ничего не страшно. Теперь, когда её прикрывает сильная спина Алексея.

Постепенно звуки выстрелов отдалились. Алексей остановил коня и помог Анне спешиться. Оказавшись на земле, мужчина заключил девушку в крепкие объятия и осыпал лицо поцелуями.

– Значит, ты всё это время был рядом, – улыбнулась Анна, проведя рукой по незнакомому шраму на щеке любимого.

– И ты была рядом, – прошептал Алексей. – Я приеду. А сейчас я должен быть там. Михаил, доставишь Анну Васильевну, куда она скажет.

Васютков, смущённо отвернувшись при виде целующихся, кивнул.

Вскочив на коня, Алексей перегнулся в седле и напоследок поцеловал Анну.

– Я скоро, – пообещал он и во весь дух пустил коня.

Валентина Гетц

Родом из Казахстана, родилась в простой рабочей семье, папа украинец, мама русская. Жила в красивом, гостеприимном селе Трофимовка, населённом представителями разных национальностей, где дом никогда не закрывался на замок и, зайдя к любому соседу, ты непременно получал приглашение за стол, выпить ароматного чаю. В 1996 г. переехала в незнакомую ей, но очень красивую Германию и проживает там по сей день. Валентина – мама и бабушка, которая обожает писать стихи, сказки и рассказы для деток о добре и дружбе, о взаимопомощи и душевной красоте каждого персонажа. Писательский дар приняла с радостью, чтобы приносить счастливые улыбки дорогим читателям.

Верблюжонок

В пустыне, где совсем нет деревьев и травы, где растут только колючки, где вместо земли лежит песок и жарко светит солнце, живёт богатейший шейх. Он построил себе ослепительно-белый дворец из мрамора с огромными окнами и красивыми ставнями. На спице башни он повесил колокольчик. Если дул слабый ветер, колокольчик постукивал медленно, если дул сильный ветер или начинался ураган, он начинал звонить очень сильно, предупреждая о надвигающейся буре. Все спешили во дворец и закрывали все ставни и двери.

Шейх был не только богатый, но и очень добрый и заботливый. Его дворец, к большому старанию прислуги, был самым красивым местом в этой пустыне. Он утопал в зелени и цветах, в большом саду росли фруктовые деревья с вкуснейшими персиками и финиками, сочными абрикосами и различными сортами ароматных яблок. На территории дворца он сделал искусственный пруд, где обитали гордые белые лебеди и плавали рыбы. По двору ухоженного дворца, важно распустив свои хвосты, ходили павлины необыкновенных раскрасок. В загонах для скота у шейха находилось большое количество двугорбых верблюдов, ведь без них в такой местности ну просто было не обойтись. Животные давали молоко и шерсть, из которой делали подушки и одеяла. И ещё это был самый надёжный транспорт в пустыне. Дворец шейх огородил высоким забором, во время ураганов спасавшим всех от песка.

Шейх любил суровый климат своей страны, и у него было всё, чтобы жить в нём комфортно. Да, было действительно всё, кроме жены. Принцессы, которые нравились ему, не хотели жить здесь, в пустыне, ну а он не собирался отсюда никуда уезжать. Так и жил один со своими преданными слугами. Усталые путники часто заходили к нему, чтобы переждать песчаную бурю, передохнуть и, конечно, запастись свежей водой и едой. Шейх понимал их и специально для них выстроил гостевой дом, чтобы было где передохнуть, и столовую, чтобы было где поесть и набрать еды себе в путь.

В один из дней, когда колокольчик стал сильно звонить и слуги поспешили закрыть ставни и двери, в ворота постучались. «Идите откройте ворота, кто-то нуждается в нашей помощи, – сказал шейх. – Видимо, путник не успел вовремя добраться до места». Слуги поспешили выполнить приказ хозяина. Открыв ворота, они увидели измученного долгой дорогой старика и маленького навьюченного верблюжонка, стоявшего сзади. Они пустили пожилого мужчину в гостевой дом, предложив там помыться, поесть и отдохнуть, а верблюжонка отвели в загон, предварительно сняв с него всю поклажу, дав ему еды и воды. Едва успели слуги закрыть за собой двери, начался сильнейший песчаный ураган.

– Вы предложили всё необходимое путнику? – спросил слуг шейх.

– Да, великий шейх, – ответил один из них. – Мы дали всё необходимое старому усталому путнику. У него даже не было хорошего верблюда, а только маленький верблюжонок, который вёз всю поклажу.

– Как же он добрался до нас по нашим пескам без верблюда? – спросил удивлённый шейх.

– Мы даже не стали у него ничего спрашивать, видя, как ему необходимы душ, еда и отдых, – ответил слуга.

– Вы правильно поступили, – похвалил шейх. – Пусть он сначала умоется, поест и хорошо отдохнёт, а завтра я с ним сам поговорю.

Наутро буря стихла и шейх по привычке гулял по своему красивому саду и оценивал ущерб от очередного урагана. Просмотрев каждый угол своего двора, он решил зайти и познакомиться со вчерашним путником и узнать, как тот отдохнул. В зале он увидел седовласого старца с усталыми глазами, сидевшего в кресле. Старик хотел подняться и поприветствовать шейха, но шейх, опередив его, махнул рукой, чтобы тот не вставал, и сам подошёл и с почтением обратился к пожилому человеку.

Старик рассказал, откуда он шёл и куда, и о верблюдице, поранившей себе ногу. Животное пришлось оставить в одном селении. Шейх пригласил старца в свой дворец и попросил его остаться немного у него погостить.

– А заодно я покажу, какой у меня замечательный сад и пруд, на котором плавают белые лебеди.

– Хорошо, я, пожалуй, соглашусь на ваше приглашение, – сказал старец.

– Ну тогда нечего вам тут сидеть, пойдёмте со мной во дворец, а вещи ваши перенесут мои слуги.

Они пошли ко дворцу, мирно беседуя, как два старых знакомых. Каждый день они гуляли по уютному саду и любовались павлинами, важно вышагивающими с распущенными хвостами. Шейх рассказывал, как нелегко ему было построить в пустыне такой прекрасный дворец, сколько сил и труда потребовалось всем.

– Да, действительно, это рай в пустыне. Я много слышал о вашей доброте ко всем, кто нуждался в вашей помощи, ну и, конечно, о красоте вашего дворца, – сказал старец, – но я не ожидал увидеть такую красоту.

– Мне очень приятно это слышать! – ответил шейх.

Прошла неделя, старец засобирался в путь. Шейх очень привык к нему, к его умным разговорам, к его мудрым советам и никак не хотел с ним расставаться.

– Живите у меня, – уговаривал его шейх. – Зачем вам куда-то идти? По вечерам мы станем играть с вами в шахматы, и вы будете жить в своё удовольствие, и я буду не один.

– Дорогой мой шейх, – сказал ему старец, – тебе нужен не я, тебе нужна принцесса-жена.

– Да, я согласен с вами, но, если принцесса нравится мне, она не хочет ехать сюда, а та, которая хочет ехать сюда, не нравится мне. Вот поэтому я живу один, – поведал ему с печалью в голосе шейх. – Но что это мы о грустном? – попытался улыбнуться он. – Так вы согласны остаться у меня? – спросил с надеждой.

– Когда-нибудь мы с тобой встретимся обязательно, и ты будешь светиться от счастья, запомни это, – сказал старик. – Но завтра я отправляюсь в дорогу! – с твёрдостью в голосе проговорил он.

Утром шейх распорядился вывести для старца двух верблюдов и навьючить их едой и водой и дать всё необходимое в дорогу. Когда гость вышел из дворца, он увидел двух навьюченных верблюдов и своего маленького верблюжонка, которые уже поджидали его. Старец повернул голову, желая отказаться от подарка, но шейх опередил его:

– Это вам от всей души подарок, я надеюсь, вы не хотите обидеть меня отказом?

Старцу ничего не оставалось делать, как принять его. Шейх провёл старика до ворот, и тот заговорил:

– Шейх, я благодарен тебе за твоё гостеприимство и твою доброту. Ты обладаешь великим даром, который у тебя в сердце, – это доброта. Ты помогаешь всем людям, не требуя ничего взамен. И за доброту свою ты будешь вознаграждён. Я не простой старец, а великий волшебник. И в подарок от меня ты получишь этого маленького верблюжонка. Он тоже не простой верблюжонок, он поможет выбрать тебе настоящую принцессу с добрым сердцем, и вы будете прекрасной парой. Но ты должен будешь довериться ему, даже если твои глаза и разум будут противиться. Один из великих султанов даёт бал, у него есть красивая мудрая дочь, присмотрись к ней. Тебе нужно будет собираться в дорогу, завтра ты получишь приглашение на бал, не пропусти его.

Сказав это, он исчез, и лишь только навьюченные верблюды остались на месте и вместе с ними маленький верблюжонок, который зубами тянул шейха за подол халата во двор.

– Ладно, ладно, идём, – сказал ещё не пришедший в себя от услышанного и увиденного шейх.

Наутро, как и сказал великий волшебник, шейх получил приглашение от султана на бал. Он отправился в путь, прихватив с собой и маленького верблюжонка, и караван верблюдов, вёзших его одежду.

А у султана готовились ко встрече гостей: всё натирали до блеска, украшали цветами, создавали праздничную атмосферу в без того уютном дворце.

Султан позвал к себе дочь и рассказал вкратце о гостях, которые приедут на бал:

– Я не стану тебе рассказывать обо всех, их будет очень много. Я прошу тебя обратить внимание на одного шейха. Будь, пожалуйста, к нему вежлива. О нём рассказывают как о добром, богатом и очень красивом человеке.

– Папа, мы с тобой уже разговаривали на эту тему, ты знаешь, что я сама выберу себе самого достойного.

– Ладно, – улыбнулся султан, – я знаю твоё мнение, решай сама.

Принцесса была хороша собой: длинные чёрные волосы, большие чёрные глаза, стройная фигура и доброе сердце. Она любила сама принимать решения и не терпела, когда на неё давили родители. Она понимала, что они желают ей только добра, потому что сильно любят её. Так же сильно, как и она любит их. «Ну хорошо, – подумала она, – я обращу внимание на него, раз отец просит».

Стали съезжаться гости, и султан, поприветствовав одного, спешил встретить другого, а слуги только и успевали разносить багаж в отведённые для прибывших комнаты. К вечеру появился шейх, и султан с радостью встретил его. Он хотел познакомить гостя со своей дочерью, но нигде не мог её найти, хотя вроде бы только недавно видел.

А принцесса наблюдала за шейхом со стороны.

И конечно, она не могла не заметить, что он и статен, и красив, и к слугам добр. И конечно, она не могла не заметить, как на него смотрят принцессы, приехавшие в гости. Каждая хотела поговорить с шейхом, ну а если повезёт, то и пройтись.

Шейх был любезен со всеми, ну а если ему хотелось продолжать беседу, он прогуливался с девушкой по парку. Верблюжонок резвился на лужайке и, увидев шейха, торопился к нему, а завидев с ним ту или иную принцессу, становился между ними и толкал шейха в сторону, давая понять, что она не для него.

Однажды всё-таки султан удержал дочь возле себя и познакомил шейха с ней. Шейху принцесса сразу понравилась и красотой, и умом, и он попросил её пройтись с ним по парку, чтобы поговорить, ему хотелось подольше побыть с девушкой рядом. Принцессе ничего не оставалось, как согласиться. Гуляя по парку и беседуя, они и не заметили, как быстро пролетело время, а верблюжонок, который неожиданно появился рядом, толкал шейха в сторону принцессы.

Принцесса подошла к верблюжонку и погладила его, а он поднял свою голову и гордо смотрел на неё.

– Ну вот и вы подружились с ним, теперь он будет вашем верным другом, – сказал шейх.

Оставалось два дня до бала, и султан предложил всем гостям сыграть в одну игру. Каждый должен был переодеться в какого-нибудь героя и спрятать под маской своё лицо, чтобы никто не мог догадаться, кто это. И партнёр, который выберет себе партнёршу в этой игре, проведёт весь бал с ней вместе. Каждый партнёр получал, например, сердце из двух половинок или цветок из двух половинок. И нашедший себе партнёршу вручал одну половинку сердца ей, а другую оставлял себе. И когда на балу встречались все, каждый показывал свою половинку и искал себе другую половинку. Костюмы каждый должен был получить перед самым началом игры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.