Олег Авгуров
Онегия

«Стань моей Вселенною,

Смолкнувшие струны оживи.

Сердцу вдохновенному

Верни мелодию любви!»

Песня «Мелодия». Слова – Николай Добронравов

Глава 1

– Здравствуйте, Вера Степановна! – смуглый мужчина поприветствовал бабушку, сидящую у входа с книжкой в руках. Она не читала её, а тихонько дремала, откинувшись на спинку стула. Приветствие, хоть и прозвучало спокойно, но явно испугало бабульку.

– Здрасте, – презрительно ответила ему та, немного покрякивая, – и чего это тебе в такой день в библиотеку-то? Пятница. Заняться что ли нечем?

Мужчина устало улыбнулся, несмотря на ворчливость библиотекарши. Он уже привык к её скверному характеру, каким, пожалуй, страдают все люди преклонных лет. Ничего кроме слабой улыбки выдавить из себя он не смог, так как и сам не до конца понимал, зачем приходит сюда.

– Куда лучше? – спросил он.

– Дай, не знаю. Там, в конце коридора, направо, стол есть. Хочешь, туда садись. Только не мешайся особо, – бабулька махнула рукой куда-то в сторону и уставилась в книгу.

Мужчина вяло побрёл по коридору, по пути бросая беглые взгляды на стеллажи с книгами. В его внешности не было совершенно ничего примечательного. На вид ему было лет сорок, и, пожалуй, его единственной характерной чертой можно было назвать некоторое безразличие ко всему происходящему, то ли из-за вечной усталости, то ли от какой-то странной безысходности. После недавних событий ничего не хотелось. Неизвестно, как могла появиться идея новой книги в таких обстоятельствах. Ведь жизнь очень чётко показала, что не стоит больше браться за перо.

– Да, и смотри, мы в шесть закрываемся. Сегодня пятница – короткий день, – крикнула ему вслед бабулька.

Надо сказать, что Вера Степановна ворчала не со зла – просто не любила излишней шумихи и беспокойства. В душе она была добрейшей души человек, и стоило у неё поинтересоваться насчёт какого-нибудь произведения или автора, она тут же расцветала в улыбке, поднимала вверх глаза, будто представляя что-то прекрасное, и подробно рассказывала всё, что знает, порой приукрашивая повествование историями из собственной жизни. И, уж будьте уверены, знала Вера Степановна немало. Она была настоящим хранителем этого места, свободно ориентируясь среди многочисленных полок и пыльных переплётов. И к мужчине, звали его, кстати, Александр Вербицкий, бабушка относилась очень хорошо, видя в нём неподдельный интерес к литературе.

Стол оказался не убран. Видимо, поэтому Вера Степановна предложила Александру именно его: в других местах было слишком чисто, а мужчина любил устраивать творческий беспорядок, обкладывая себя книгами. Знаете, у каждого свои способы вызвать вдохновение: шедевры литературного искусства – вот, где пряталась его муза.

Для творческого беспорядка не подходили любые книги – на столе должны были лежать только любимые авторы. То, что уже находилось здесь, не устраивало Александра, и он принялся разбирать неровные стопки. Он по очереди рассматривал каждую книжку, некоторые даже открывал и почитывал, затем брал в охапку по несколько штук и относил на свободную полку стеллажа, расположенного рядом.

Среди этого беспорядка ему-то и попалась одна очень интересная книжечка. Это была даже не книжечка, а, скорее, брошюрка листов в двадцать пять. Ни переплёта, ни обложки – просто скреплена металлическими скобами. На вид какой-то очень дешёвый самиздат. На лицевой стороне брошюрки большими буквами была отпечатана надпись: «ДНЕВНИК ХУДОЖНИКА». И ниже автор: «Дмитрий Пестудный».

Признаться, Александр обкладывал себя книгами не потому, что искал в них что-то новое, какие-то свежие идеи или нечто подобное. Скорее, с их помощью он настраивался на волну творчества, поэтому, как правило, очень редко отклонялся в сторону и пускал в свой замкнутый мирок что-то действительно неизвестное. Но эта брошюрка стала как раз тем самым редким случаем…

Дневник художника. Запись №1

«Холст для живописи представляет из себя кусок льняной или хлопковой ткани. Конкретно этот холст – льняной. Далее ткань пропитывается клеем и на неё наносится специальный грунт, после чего ткань натягивается на подрамник и в таком виде предстаёт перед художником. Белая чистая поверхность, готовая принять любой цвет и форму. Пустота. Великое ничто. Вакуум.

Современные теории утверждают, что весь мир возник из вакуума. Свет. Тень. Синяя гладь океана, исписанная пенистыми гребнями волн. Жёлтый ковёр из опавших листьев дождливой осенью. Блики солнца на поверхности вазы. Взбитая белизна облаков, отражённая в бездонной прозрачности глаз. Колыбелью всего этого является великая пустота. Абсолютное ничто породило бесконечное многообразие оттенков и начертаний.

Религии рассказывают нам, что Бог создал мир с помощью слова: одно только слово, произнесённое Им, породило бескрайние просторы вселенной. Я же считаю, что Бог непременно должен был использовать кисть. А как ещё, по-вашему, Он создал такую красоту, если Он не был художником? Мне видится так: Он сидел один и всматривался в вечный мрак. И вдруг Его осенило. «Слишком скучно здесь», – подумал он. «Нет ничего интересного в темноте. А почему бы мне не преобразить это место?» Он расставил перед собой краски, взял в одну руку кисть, в другую – палитру и начал рисовать. Так Бог создал звёзды, галактики, космические туманности, чёрные дыры; так появилась Земля; так появилось небо и солнце; так появились мы.

Интересно, чем руководствовался Бог, когда решал, что небо на нашей планете должно быть именно голубым? Почему он решил раскрасить траву и листья в зелёный? Как Он придумал радугу? Как сочинил красное солнце на закате дня? Происходило ли это случайно или всё – результат напряжённых творческих исканий? Ведь цвета неминуемо должны сочетаться между собой, и стоит сделать первый мазок – вся полнота свободы сконцентрируется на этом пятнышке и растечётся из него в разные стороны, повинуясь изначальному замыслу.

Так во что же мне превратить эту белую поверхность? Какой мне выбрать цвет? Может, зелёный? Зелёный – это удачный выбор. Любой земной пейзаж невозможен без зелёного. Из него можно создать практически всё, что угодно. Да, пожалуй, так. Пусть будет зелёный…»

Моя кисть зависла над полотном, так и не коснувшись его поверхности.

«Нет. Или, может, нарисовать что-то лёгкое и чистое? Что-то ясное и светлое? Что-нибудь небесное! Тогда разумнее было бы начать с голубого. Кроме того, голубой подходит и для изображения водной стихии…»

В этом момент вдруг раздался резкий хлопок по плечу. Рука дрогнула, и кисть оставила на холсте неровный след зелёного цвета.

– Ну чего ты замечтался, Димон? Опять взялся за рисование? – спросил меня сосед по комнате.

«Всё-таки зелёный», – подумал я, не обращая на него внимание. Я не стал отвечать: и так было понятно, чем я занят. Я сидел и рассматривал первый мазок кисти.

– Мечты мечтами, а кушать тоже что-то надо. Послушай, сегодня есть работёнка для нас. Десять тысяч рублей на двоих. За один день работы. Неплохо, да? Давненько такого не было!

В ответ я пожал плечами. Я не знал, много это или мало, хорошо это или плохо, удача это или нет. А может быть, и знал, но мне просто было всё равно. В этот момент меня интересовало нечто совершенно другое, а все эти приземлённости были слишком далеки, слишком мелки для такого состояния. Но голос товарища упорно возвращал меня в реальность. Наконец в сознание проникли обрывки звучащих фраз, заражая его повседневностью и заставляя неминуемо сузиться до границ осязаемого. Да, сосед был прав. Но так хотелось остаться там. Ведь в сущности этот очередной заработок, который вот так внезапно свалился на голову, ничего не изменит. Мечта от этих пяти тысяч точно не станет ближе. Как будто жизнь снова и снова испытывает меня, предлагая в который раз один и тот же выбор: либо ты сегодня в сытости и тепле, либо голоден, но исполнен вдохновением. А сосед продолжал тараторить:

– Но если ты хочешь, чтобы я взял тебя в напарники – придётся поторопиться. В десять мы уже должны быть на месте. Клиент ждать не будет. За такие деньги он быстро найдёт кого-нибудь ещё.

«Термос, пластиковая поллитровая кружка, пару пачек макарон быстрого приготовления, слегка пожухлое яблоко. Эх, вкусное сало передала мне бабушка в прошлом месяце. Жаль, что заканчивается. Тоже возьму. Нечего тут оставлять уже. Так, одежда. Толстовку нашёл. Где же штаны? Ах, да, вот они! Пора бы и поменять: даже для рабочей формы это слишком. Вот, пожалуй, и весь походный набор художника-пилигрима, блуждающего среди «каменных джунглей». О нет! Опять этот набитый, словно шарик, рюкзак. Он, будто привязанный к шее камень, заставляет ходить по земле даже при наличии крыльев. Этот вещмешок так часто со мной, что стал похож на горб, приросший к спине. Из-за него приходится постоянно гнуться и смотреть на серый асфальт вместо того, чтобы наслаждаться бескрайним небом».

Перед выходом я остановился и посмотрел на холст. До мольберта было всего несколько метров, но казалось, что расстояние просто огромно: целая пропасть разделяла меня и моё будущее творение. Издалека мазок, оставленный на полотне, был похож на чёрную точку, непонятного цвета – как будто ничего и не было вовсе, как будто работа ещё и не была начата.

– Димон, чего застыл? Пошли, а то опоздаем, – снова позвал сосед.

«А может, всё-таки случайно?» – подумал я и вышел из комнаты.

Глава 2

«Неплохо написано, чёрт возьми! Не скажешь, что писал художник. Парень не обделён талантом во всех смыслах», – подумал Александр. «Так хотелось сегодня поработать, а тут эта книжка. С другой стороны, она всего лишь двадцать пять страниц – можно было бы до пяти почитать, а потом немного пописать. Успею. Тем более, сегодня пятница. Надо же и себе иногда устраивать небольшой праздник. Хотя по поводу чего?»

Только Александр собрался читать следующую запись, как его прервал нежный женский голос:

– Столько стоящих книг рядом, а Вас увлекла какая-то брошюрка, – сразу видно искушённого читателя.

Александр даже немного вздрогнул от неожиданности. Он посмотрел на девушку, возникшую из неоткуда. На вид ей было лет двадцать пять, однако одета она была довольно старомодно и строго: белая блузка с широким воротником виднелась из-под длинного кардигана, а ноги спрятались по самую щиколотку в шерстяную юбку. Юбка повторяла формы тела только вверху – к низу постепенно расширялась и лежала небольшими складками. Волосы у девушки были строго причёсаны и собраны в хвостик, а спереди удерживались скромной заколкой.

– О чём читаете? – продолжила разговор незнакомка, видя, что Александр немного растерялся.

– Да так… Просто попалось тут кое-что, – произнёс он, будто оправдываясь, и небрежно бросил брошюру на стол. Вдаваться в подробности не хотелось. На самом деле Александр не просто так ходил в библиотеку в это время: в пятницу вечером здесь, как отметила Вера Степановна, как правило, никого не бывало. Ему нравилась возникающая тишина. В этот момент как будто книги начинали говорить – делились своими удивительными историями. Можно было часами слушать их, фантазировать, хотя бы на миг забыв о том, что происходит в реальном мире, который так и не удалось устроить должным образом. Появление девушки, даже столь привлекательной, Александр воспринял как некое вторжение в этот сказочный мирок – единственное место, где он ещё мог побыть самим собой.

Девушка поправила очки и приветливо улыбнулась.

– Извините, я Вас прервала. Я, пожалуй, пойду, – сказала она и уже было собралась покинуть Александра, как вдруг что-то ёкнуло внутри него. Девушка, нарушив уединение Александра, будто проткнула иголкой мыльный пузырь, за стенками которого ожидала бескомпромиссная действительность. Стало страшно неуютно от того, что снова придётся остаться совсем одному, ведь на самом деле сказочного в этом месте ничего не было: кругом лишь многочисленные ряды пыльных полок. Тишина – и только. Впервые за долгое время захотелось общения.

«Я так легко оттолкнул её, хотя она первая со мной заговорила. А ведь не зря же она ходит в библиотеку в это время…» – подумал Александр и решился её остановить:

– Нет, что Вы. Я в общем-то… пока ничем не занят. Просто вот… Сижу. Читаю…

– Мне показалось, я Вам помешала или, может быть, испугала Вас?

– Нет… Вовсе нет! Что Вы! Я, наоборот, очень рад такому… Очень рад, что Вы… – Александр начал теряться в словах. Он волновался по поводу того, что не удастся заинтересовать девушку и она просто исчезнет: производить первое впечатление явно было не самой сильной его сильной стороной. Минуту назад он спокойно сидел и читал дневник, наслаждаясь глубиной форм и изяществом лексики, а сейчас не мог связать и двух слов, хотя всегда считал, что искусно владеет этим ремеслом.

– Признаться, довольно необычно здесь встретить кого-нибудь в пятницу вечером. Как правило, люди по пятницам другим занимаются, – девушка решила немного взять инициативу на себя.

– Да, вот как раз об этом… и я хотел сказать, – согласился Александр. – Часто бываю здесь в это время и обычно провожу его в гордом одиночестве. Ну, за исключением уже знакомой компании, – Александр указал на лежащие на столе книги и слегка усмехнулся. – Поэтому, да, Ваше появление было неожиданностью.

– Извините, может быть, я бестактна, но мне кажется, что Вы здесь не просто так. Вероятно, и сами над чем-то работаете? Может, пишете роман?

«Как проницательно», – подумал Александр. «Прямо в точку».

– Да… Вы правы, – ответил он смущённо, – решил заскочить сегодня и набросать пару страниц.

– Ммм, как интересно. О чём пишете?

– Да так… История о двух влюблённых, которых разделили обстоятельства непреодолимой силы.

– Непреодолимой силы, говорите? И что это за сила, которая может разделить двух влюблённых? Говорят, любовь преодолевает всё, – продолжила интересоваться девушка.

– Да в общем-то ничего особенного. Что-то в духе Ромео и Джульетты. Он простой ремесленник. Она принцесса из знатного рода. Естественно, её родители против такого брака.

– Ммм, как интересно. И как же они вновь обретут друг друга?

– Если честно, пока не знаю… – покачал головой Александр. – Сам не понимаю, зачем пишу это и чем должно всё закончиться.

– Ну это дело поправимое. Тут важно вдохновение, так ведь? И эта атмосфера… Запах книг… Так и хочется усесться за стол рядом с Вами и, погрузившись в мир фантазий, создать какую-нибудь историю. Так это происходит? – девушка начинала немного флиртовать.

Александр взволновали её рассуждения по поводу атмосферы и запаха книг: настолько они были близки ему. Неужели такое бывает? Неужели возможно в этом огромном мире, переполненном людьми, найти человека, который будет думать, как ты, чувствовать, как ты, видеть мир твоими глазами? Или это просто одиночество так выдаёт себя? Он вдруг сделался серьёзным и опустил голову:

– Да, но сейчас… Моя муза больна, к сожалению. И, похоже, неизлечимо.

– Что случилось? – возмутилась девушка.

– Дело в том… прошлая книга… мой предыдущий роман… принёс мне большие несчастья…

– Это почему же? Неужели книга способна так повлиять на своего создателя?

– О, уверен, что способна, но сейчас речь не столько о книге, сколько о людях её прочитавших.

– Расскажите. Мне интересно.

– Не хочу об этом говорить, – Александр изобразил болезненное выражение лица.

– Ну, пожалуйста, очень прошу Вас. Быть может, я как-нибудь смогу помочь? – умоляла девушка.

– Ну помочь – это вряд ли… – Александр тяжело вздохнул. – Мой первый роман был о войне. Великой отечественной.

– Сейчас не очень популярная тема, – заметила девушка.

– Что поделать? О чём знаю – о том и пишу.

– Дружите с историей?

– Да, я кандидат исторических наук.

– Тогда Ваш выбор понятен. Простите, что перебила. Продолжайте.

– Знаете, у меня всегда были разногласия с руководством ВУЗа по поводу этого периода истории, но когда они увидели мой роман, просто ополчились против меня, устроив настоящую травлю. Либералы. Вот истинные убийцы советского подвига, смешавшие Сталина, Гитлера, СССР и СС в единый котёл кровавой тирании, превратившие Советский союз в империю зла, заставившие нас каяться за нашу же победу. За наше право на жизнь! Ещё и эти монархисты проклятые… – на несколько секунд Александра оборвало, затем он спокойно продолжил: – Они раздули такой скандал, что мне пришлось уйти из института. Как они кричали мне вслед: «С позором!» С позором… Продажные прихлебатели! Убийцы подвига народа! Но… сейчас их время, а значит, и закон, и «правда» на их стороне.

В итоге книгу мою изъяли из продажи. Так что… Нет, я не жалуюсь, не отрекаюсь от того, что написал, но пыла явно поубавилось. Я решил, что литература – не моё. Тем более, и жена ушла после этого. На работу нигде брать не хотят, – Александр пространно хихикнул. – Вот я и оказался в таком… положении…

– Очень понимаю Вас. Проявив совершенную честность, Вы ожидали поддержки, признания, а тут такая несправедливость. Долго Вы работали над книгой?

– Пять лет.

– Такой труд! И не оценён… Печально, – девушка на секунду опустила глаза. – Знаете, я очень люблю читать. Порой это так… захватывает! – видно было, как мгновенно вспыхнул блеск восторга на её лице. Девушка решила сменить тему, видя, какие страдания причиняют подобные разговоры собеседнику. – Но я никак не могу понять, как и почему люди занимаются этим? Пишут книги. Что движет ими? Почему они вдруг садятся за стол, берут ручку, бумагу и начинают создавать истории? Сможете развеять столь занятный для меня предмет размышлений?

– Сложный вопрос, – призадумался Александр. – Признаться, я и сам не сформулировал до конца чёткого ответа. Просто… нравится. Просто хочется как-то самовыразиться, высказать что-то. Не знаю… Если честно, я не знаю, почему снова пишу. Скорее всего, даже не удастся это опубликовать. Меня ведь теперь и близко не подпустят издательства, а я сижу здесь… У каждого свой способ сбежать из реальности – видимо, у меня такой.

Девушка придвинула стул, стоявший поблизости, и села на него, тем самым значительно сократив дистанцию: – Так как, Вы говорите, Ваши герои справятся с этими самыми «непреодолимыми обстоятельствами»? Обретут вновь друг друга?

Александр опустил голову.

– Не знаю, – ответил он. – Уж слишком хорошо мне объяснили, что не всё в этом мире определяется чистыми помыслами.

– Вас же это не остановит, правда? – даже с какой-то надеждой в глазах спросила она. – Я просто уверена, что книга должна выйти хорошей.

– А я вот сильно сомневаюсь. С другой стороны, даже если и будет хорошей, какой в этом толк? Книгу-то ведь всё равно никто не прочитает.

– Уверена, настоящее искусство способно на всё. Оно может преодолеть любую преграду, разрушить любые предрассудки, ведь оно проникает в самое сердце, минуя умы.

Александр удивленно посмотрел на неё. Девушка буквально процитировала его собственные мысли. Это так взволновало его, что он будто взорвался изнутри:

– Да! Вы правы! Я согласен на все сто процентов! Более того… Именно поэтому… Я… Вы понимаете? Именно благодаря… Вера… То есть я верю… Именно! Всё, как Вы сказали! – он даже встал со стула и начал живо жестикулировать руками, потом слов стало не хватать. Он просто махал руками, задыхаясь. Поняв, что больше не сможет больше ничего сказать толкового, Александр обречённо опустился на стул.

– Извините, – произнёс он.

Девушка улыбнулась.

– И у меня насчёт Вас хорошее предчувствие. Насчёт Вашего нового романа. Думаю, его ждёт большое будущее, – произнесла она.

– Откуда Вы знаете? – полушёпотом спросил Александр. Девушка попала в самую чувствительную точку: именно это он хотел услышать, именно такого знака ждал свыше. Быть может, небеса сейчас говорят её устами? Ведь так хочется верить, что всё получится.

– Просто знаю, – девушка заискивающе подмигнула, затем, невзначай посмотрев на часы, вдруг резко вскочила. – Ой, уже почти пять. Мне срочно надо бежать! До встречи.

– Постойте! Как Вас зовут? – крикнул ей вдогонку Александр.

Девушка на секунду обернулась.

– Только имя. Прошу, – умоляюще произнёс он. Не хотелось, чтобы она вот так просто исчезла. Было в ней что-то притягивающее. Это нельзя описать словами. Это не относится ни к внешности, ни к поведению. Это что-то внутреннее. Оно как бы возникает где-то в глубине – и становится легко. Именно так почувствовал себя Александр: с ней было легко. Он как будто, буквально на секунду, освободился от всего того, что держит, и уже этого было достаточно; и уже это делало её особенной.

– Читайте брошюрку. Думаю, она неслучайно попала именно к Вам. Может, и увидимся, – девушка улыбнулась и тут же скрылась за стеллажами. Почему так? Она возникла из неоткуда. Первая заговорила, хотя могла просто пройти мимо. Мгновенно вскружила голову! И вот, когда он готов пойти с ней на сближение, она вдруг исчезает. О, женщины! Непостоянство и загадка – ваши вечные спутники.

Александр почему-то винил себя в том, что не успел познакомиться с ней, прокручивая в мыслях эту ситуацию снова и снова и представляя, что нужно было делать, чтобы всё сложилось, как надо. Миллионы вариантов гораздо более эффектных фраз, интригующих выражений возникали в уме. Но, к сожалению, время нельзя было повернуть вспять – эти мысли так и останутся навсегда всего лишь фантазиями.

«Какой же я дурак! Вёл себя, как мальчишка! Чуть ли не умолял её. Разве ей понравится такой? Было видно, что я остался совсем один, что я неудачник. Разве кому-нибудь нужны неудачники?»

Взгляд на часы вернул его в реальность: до закрытия библиотеки оставалось сорок минут. Он решил отвлечься и всё-таки поработать немного над романом.

Странно, ему показалось, что после этого короткого разговора он не сможет выдавить из себя ни единой строчки, но текст словно лился, выплёскиваясь на бумагу морским прибоем. Эта встреча оживила ум Александра. Воображение работало на полную катушку. Хотелось творить. Ведь девушка сказала, что он сможет написать хорошую книгу. Поверила в него. Да, возможно, она льстила. Возможно, лгала. Возможно, она никогда не увидит его романа, но почему-то так хотелось оправдать хотя бы её ожидания.

Время пролетело незаметно. Пора было отправляться домой. Александру захотелось взять «Дневник художника» с собой. Он снова открыл первую страницу, но не обнаружил там библиотечного листка. Дневник здесь будто бы оказался сам по себе. Это подтолкнуло Александра, не говорить Вере Степановне о нём.

«Я просто прочту и верну обратно. Учитывая, что листка нет, вряд ли кто-то срочно хватится его», – убеждал он себя.

Он собрался и направился к выходу, по пути встретив всё так же дремавшую библиотекаршу. От его шагов она снова проснулась.

– До свидания, Вера Степановна, – улыбнулся Александр. Он явно был доволен сегодняшним днём и уж точно не жалел, что пришёл сюда в этот пятничный вечер.

– Стой! – вдруг рявкнула бабулька. – Ничего с собой не уволок? – она вперила в него свой взгляд-рентген. Включала она его нечасто, но когда это происходило, становилось крайне неуютно, тем более сейчас Александру было, что скрывать.

– Вы что, Вера Степановна? Разве я когда-нибудь так делал? – на лице Александра появилось удивление. Он действительно впервые уносил книжку тайком. Интересно, почему именно сегодня библиотекарша решила спросить об этом?

«Как будто почувствовала. И правда дух этого места», – подумал он.

– Всякое бывает, – недовольно ответила бабулька. – В пятницу мог бы и пораньше уйти, а то сиди тут из-за тебя.

– Зачитался, Вера Степановна. К тому же… – в голове Александра мелькнула мысль: «Почему бы не узнать об этой девушке у неё? Она-то должна знать».

– Скажите, Вера Степановна. А девушка, что тут была. Знаете её? – спросил он.

– Ух, дармоед. Ещё и девку подавай. Совсем бес попутал. Шагай уже отсюда. Никого не знаю и знать не хочу. В другие места надо ходить в пятницу, чтоб девки были.

Александр так и не понял её ответа: либо она не знает девушку, либо просто не хочет говорить. Но с допросами приставать не стал. Вера Степановна сегодня явно была не в настроении, а значит, на контакт не пойдёт. Он вышел из библиотеки. Ещё раз потрогал карман пальто. Через ткань прощупывалась та самая брошюрка. Александру почему-то стало легче от мысли, что эта книжечка сейчас с ним. На её страницах он как будто нашёл себе близкого друга, одержимого теми же идеями. К тому же, этот дневник напоминал о девушке, ведь именно с него и начался их разговор. Вечером, после ужина, Александр прочитал ещё одну запись…

Дневник художника. Запись №2

Как я попал сюда? Как оказался здесь? Надо всего лишь взять жизнь в свои руки и самому строить свою судьбу. Стремиться. Добиваться того, чего ты хочешь и т.д. и т.п. Я слышал об этом много раз: «Как стать успешным. Как знаменитым. Будь лучшей версией себя. Думай, как победитель». Тысячи советов! Липкая субстанция. Очень липкая. Она пристаёт к ступням, к кончикам пальцев. Она застревает в волосах. Склеивает веки. Она подмешивает к естественным флюидам стойкий запах неполноценности: «Я мог больше. Я должен был… Я ленивый, слабый, трусливый. Я просто неудачник». Но ведь кто-то нарисовал мой портрет именно таким, а значит, и место в картине жизни для меня определено. А значит, получается, не мог? Не мог я поступать иначе, обладая этой внешностью, этим характером, этими способностями, этими наклонностями и желаниями, этим взглядом и мироощущением. Не мог я пойти другим путём. Не мог. Наверное, не мог…

Так с чего же всё началось? Что запустило этот сценарий? И почему именно этот? Мне почему-то вспоминается Мария Ивановна. Моя первая учительница. Именно она заметила мой талант к рисованию. В рамках своего класса, возможно, я и был самым талантливым художником, но когда я оказался в академии, выяснилось, что таких талантов, как я, пруд пруди, и что мои способности вовсе не уникальны. Как сейчас помню Льва Натановича с его замечаниями по моей первой картине. И на протяжении последующих двух лет он разносил мои работы в пух и прах, как будто некий дух отрицания вселялся в него при встрече с ними лицом к лицу. Да, определённо его критика подкосила меня. До сих пор в ушах звучит его картавый говор:

«Дмитрий, Вы упорно продолжаете повторять одни и те же ошибки. Работа света и тени. Пропорции. От Вас требуют реализма. Правдоподобия. И вообще какого-нибудь подобия. Вы же демонстрируете какой-то сюрр…»

Сюрр. Как же он любил это слово. И это несмотря на то, что в нём было целых две буквы «р» подряд. К моим картинам он применял его постоянно.

Потом появилась эта… Снежана Георгиевна. Обычно любой её комментарий содержал три ключевых элемента. Первый элемент начинался со слов «как же всё-таки…» или «какая/какой же всё-таки…», и далее следовало какое-нибудь едкое замечание. При этом Снежана Георгиевна хваталась одной рукой за щёку, как будто у неё резко начинал болеть зуб, и качала головой. Второй элемент – это вопросы, на которые Снежана Георгиевна предпочитала сама давать ответы. И третий элемент – это короткие восклицания в виде аксиом, якобы не требующих доказательств. Звучало это примерно следующим образом:

«Как же всё-таки плоско, Вы пишете. Где глубина? Я не чувствую Ваших работ. Это не работы художника, а цветные картинки. Вот, например, эта с женщиной. Что это за взгляд? Куда она смотрит? Не утруждайте себя объяснениями. Никуда она не смотрит.В пустоту смотрит Ваша героиня. И взгляд у неё такой же – пустой! Поэтому и глаза такие блеклые: нет в них искорки жизни. Не хватает огонька!»

Или, например, так:

«Какая же всё-таки у неё неестественная поза. Кто-нибудь может предположить, о чём она вообще думает сейчас? Не может! И я не смогу. Повторяю ещё раз, – и далее она произносила по слогам любимую фразу, – картина – это не просто изображение на холсте. Она должна о чем-то говорить нам. Нести некую идею. Некий смысл. Должен быть образ, в котором отражена вся суть, весь ваш замысел. Он должен поглощать внимание того, кто на него смотрит. И это возможно, только если за плоской поверхностью рисунка есть некий объём, и этот объём заполнен некой целесообразностью. А здесь что? Здесь молчание! Тишина!»

Итог: к четвёртому курсу студент Дмитрий Пестудный полностью утратил веру в свои способности. Непреодолимые трудности сделали своё дело: учёба больше не представляла для него никакого интереса, а желание стать художником теперь напоминало тлеющий уголёк и уже не жгло сердце, как раньше. Любая мелочь могла легко погасить эту еле мерцающую головешку окончательно, но и в то же время снова превратить в яркое, искрящееся пламя в случае благоприятного развития событий, – всё зависело от контекста.

Но чуда не случилось, и после зимней сессии я был благополучно отчислен. А далее по накатанной… Военкомат бесплатно трудоустраивает лиц мужского пола от восемнадцати до тридцати пяти, предоставляя им еду, одежду и крышу над головой. Правда, почти не платят и трудовой договор только на год, но зато сгодятся почти все -даже самые безнадёжные. Казармы, наряды, солдатская кухня, пьянки в каптёрке у старшины. Голова быстро приходит в порядок, особенно у тех, кто так и не смог найти себя в этом огромном и безжалостном мире. Там моему таланту быстро нашли правильное применение: вместо автомата и лопаты я самоотверженно нёс службу с кистью и банкой краски в руках. Что ж, тоже неплохо. Хоть где-то пригодилось.

Целый год жизни – и вот надорванные плечи свободны от груза ответственности и долга перед кем-то. Иногда мне снится, как я марширую по плацу или отдаю честь командиру. Как ни странно, но это было хорошее время. Тогда, по крайней мере, я ощущал свою причастность к чему-то, видя в подшивании воротничков и в чистке картофеля некую целесообразность бытия. Ведь если от меня требовали это, значит, это кому-нибудь было нужно?

Никогда бы не подумал, что соглашусь с этим, но большинству людей действительно не нужна свобода. Они говорят, что жаждут её, но на самом деле избавятся от неё при первой же возможности, при первом же малейшем намеке на то, что теперь их действительно ничего не держит. После армии стало гораздо хуже. Многообещающая взрослая жизнь предстала во всей «красе». Мгновенно всё вокруг превратилось в однообразный серый пейзаж с вечным поиском дохода и хлеба насущного. Бесконечные возможности дали мне ключ лишь от одной двери, и за ней – я стою на строительных лесах и крашу стены.

На улице немного сыровато, но будем надеяться, переделывать не придётся: не хотелось бы приезжать сюда снова. Странно. Казалось бы, делаю практически то же самое: держу в руках кисть, окунаю её в краску, затем вожу ей по специально подготовленной поверхности. Да, это не холст и даже не лист бумаги. Да, в руках не тоненькая щетинная кисть, а широкая строительная или вовсе валик. Да, я не рисую, а просто крашу. Но ведь это тоже преображение пространства? Это здание выглядит просто ужасно, а после нашей работы оно станет куда более привлекательным. Я практически совмещаю приятное с полезным, ведь это настолько близко тому, что я люблю. Было бы куда хуже, если бы я стал бухгалтером, например, или юристом. Или разносчиком пиццы.

Нет, не пытайся себя обмануть, парень. Не получится. Это всё равно не то. Совсем не то. Это глупая попытка убедить себя в том, что для тебя это тоже что-то значит. На самом деле тебе всё равно, как будет выглядеть это здание. Тебе плевать, насколько оно станет ярким, аккуратным и красивым. Ты просто хочешь получить деньги и побыстрее убраться отсюда.

Наш наниматель – некий Арсен. Кроме имени я больше ничего не запомнил. Он сказал: «Слущай, дарагой. Я плачу дэньги – сдэлай красиво!»

Красиво… Интересно, что значит для него это слово? Паршивая стена! Паршивый дождь! Не хочу! Ненавижу! Дима успокойся. Просто нанеси эту чёртову краску ровным слоем. Просто сделай это. Потерпи. Осталось недолго. Осталось совсем чуть-чуть. Совсем чуть-чуть до чего? Что изменится завтра или через год? Что будет, когда я докрашу эту стену? Ещё одна стена?

И вот перед глазами маячит главный вопрос: «Кто я?» Рано или поздно, ты задашь его себе, и от ответа на него будет зависеть очень многое…

***

«Правильно поставленный вопрос уже предполагает часть ответа», – подумал Александр, дочитав очередную запись. – «Кто я? Писатель? Учитель? Господи, что со мной не так? Мне сорок лет! Я до сих пор никто! Метаюсь, как неприкаянный. Стучусь, стучусь, а в ответ – тишина. Да, оказалось всё сложнее, но у Пашки ведь получилось. Ездит в экспедиции по всему миру. Даже по телевизору показывают. Ещё и видеоролики выкладывает в интернете. Почему у меня не так? Там не срослось. Там не случилось. Оттуда выгнали. Наивный. Думал, смогу что-то изменить. Пробью эту толщу бюрократии, формализма, сословно-родовых принципов. Нет, по справедливости не прокатит. Ум твой никто не оценит. И талант твой никому не нужен. Здесь нужно уметь быть волком, а ты в библиотеке сидишь, книжки пишешь. Надеешься на что-то. Глупо».

Александр отложил дневник в сторону. Он решил, что не стоит читать его сразу. Дневник обладал каким-то магическим воздействием: Александр будто проникал в сознание автора, ощущал себя в его теле, впитывал его внутренний мир. Прочитав всё сразу, он рисковал окончательно выбиться из колеи, а сейчас требовалось совсем другое: хотелось более твёрдо стоять на ногах.

Ночью Александру приснилась та самая девушка. Она бежала и постоянно оглядывалась. Александр пытался её догнать, но как только ему удавалось коснуться её руки, она начинала громко смеяться и ускорялась так, что он снова начинал отставать. Куда и зачем они бежали, было совершенно непонятно. Какая-то светлая пустота. Ничего вокруг – только он и она.

Догнать девушку не получилось, но впечатления от возникшей грёзы остались самые приятные. Он видел её. Снова видел. Встретил в ином измерении и почему-то уже этим был счастлив.

Глава 3

Александр частенько встречался со старым приятелем Леонидом, тоже историком по образованию. Работал Леонид в местном краеведческом музее в экспертном отделе: копался в архивах, заполнял каталоги, занимался научными исследованиями. Начальник этого отдела в прошлом году ушёл на пенсию – Леонид занял освободившуюся должность.

Как правило, встречи старых приятелей проходили в одной очень недорогой столовой, недалеко от института, где раньше работа Александр. Они бывали в этой столовой ещё со студенческих времён. С тех пор многое изменилось, но привычка осталась. На этот раз Леонид явно опаздывал – Александр решил не тратить времени даров и снова принялся за дневник.

Дневник художника. Запись № 3

И, видит Бог, я пытался. Я пытался, правда. Вы думаете, меня остановили неудачи? Думаете, моё незаконченное высшее образование полностью убило во мне идею стать художником? Нет, были ещё попытки. Вернее сказать, одна попытка.

Это было так. К тому времени я уже занимался покрасочными работами, но внутри зрело что-то. Нечто похожее на желание сказать всю правду в лицо. Знаете, такое чувство, когда приходится постоянно сдерживаться и соблюдать нормы приличия, несмотря на то, что кто-то не соблюдает их в отношении тебя. И вот это желание копится, растёт, заполняет изнутри. И так происходит до тех пор, пока им не будет пропитано всё твоё существо, пока жажда куда-нибудь выплеснуть его станет нестерпимой. Это приводит к потере концентрации, самообладания. Ты больше не можешь думать только о том, что тебя окружает. Ты интуитивно ощущаешь иной мир. Незримый и загадочный. «Если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя», – говорил Ницше. Если ты увидел этот другой кусочек реальности, ощутил его, то будь уверен, и он заметил нового гостя. И он готов поделиться дарами, спрятанными за волшебным занавесом. Теперь жгучее влечение говорить через творение, через образы, через особый язык кодов и интерпретаций управляет тобой. Но ты всё равно, стиснув зубы, терпишь, не решаясь вновь шагнуть туда, где уже оступался.

Очередным толчком к тому, чтобы пойти по этой скользкой тропинке, послужило объявление о конкурсе молодых художников, на которое я случайно наткнулся, гуляя по городу. Главный приз – участие в международной выставке визуальных искусств в Германии и денежное вознаграждение в размере десять тысяч евро. К тому моменту моё внутреннее напряжение уже отчаянно искало выхода: я готов был просто разлететься вдребезги. Я хотел кричать, плакать, смеяться, задыхаться от восторга. Я был будто пьян или болен, уж не знаю, какое слово точнее. Да и финансовые дела, прямо скажем, шли очень плохо: работы не было уже второй месяц, я доедал последние крохи и успел изрядно задолжать арендатору жилья. Ещё чуть-чуть, и меня бы выгнали, оставив без крыши над головой. А тут такая возможность. Нет, это объявление возникло неслучайно. Словно кто-то подталкивал меня. Кто-то посылал мне очередную возможность проявиться. По крайней мере, так я думал тогда: мне показалось, что это знак свыше.

И вот ты ставишь перед собой мольберт, крепишь на него холст и берёшь в руки кисть. В этот момент кажется, что ты создаёшь что-то сверхъестественное, фантастическое, что-то запредельное. Тот мир, который ты чувствуешь всеми фибрами, вдруг открывает перед тобой двери и впускает внутрь. Кисть нежно скользит по белой, слегка шероховатой поверхности, оставляя пёстрый след, рисуя окно в иную реальность. Мир небесных сфер касается твоего чела, и музыка ангелов, торжественно играющих на лютнях, арфах, флейтах, трубах и сочных тимпанах, звучит повсюду. В это момент ты ощущаешь себя прозревшим. Ты слышишь всё. Ты знаешь всё. Ты разговариваешь с Богом.

Я работал над новой картиной в течение трёх недель. За это время поступило несколько предложений о работе. Странно, до этого почти два месяца была полная тишина? Как будто кто-то испытывал моё намерение, проверял его на прочность. Ради того, чтобы завершить своё творение, я отвечал отказом всем, кто ко мне обращался, в этот раз твёрдо решив, что мне не нужна синица в руках, – я жаждал поймать журавля.

И вот через три недели я, словно обезумевший, бежал через весь город с завёрнутым в полиэтилен холстом. Три недели я не был на улице. Три недели не видел солнечного света, не дышал свежим воздухом, не слышал шума машин. Но это абсолютно не волновало меня. Казалось, что я несу в руках нечто очень ценное, что-то такое, без чего людям дальше жить будет совершенно нельзя – новое открытие, которое навсегда изменит мир, перевернёт его с ног на голову, преобразит. Я чувствовал себя Эйнштейном, открывшим собственную теорию относительности, или Менделеевым, обнаружившим периодический закон. Я бежал навстречу людям, чтобы отдать им своё знание и сделать их жизнь хоть чуточку светлее.

Однако отнюдь не факт, что твой шедевр произведёт такое же впечатление на других. А вдруг тебе не удалось передать всю красоту того места, в котором ты побывал? Может быть, и место это восхищает только тебя? Может быть, оно и создано только для тебя? Или ты сам создал его и прячешься там, словно в убежище? Скрываешься от мира, так сложно устроенного и слишком непредсказуемого. Тяжело задать подходящий вопрос. Ещё тяжелее – найти подходящий ответ. В любом случае это одна из самых главных загадок любого творчества, не только изобразительного: почему то, что я создал, то, что вызывает восторг во мне, не воздействует так же на окружающих?

И вот моя картина предстала перед зрителями. Да, предварительный отбор она прошла и на выставке претендентов на победу она всё-таки появилась, что не могло не радовать меня. Я был так близок к успеху. Глаза светились надеждой, а в воображении я уже представлял себя победителем. Мысленно я уже был в Германии. У меня брали интервью какие-то журналисты для известного европейского издания, посвящённого искусству. Я важно отвечал на вопросы, а потом вальяжно позировал рядом со своей картиной. Затем встречался с именитыми искусствоведами и выслушивал похвалы и благодарности, а в кармане лежал чек на десять тысяч евро. Как же приятно было думать об этом. Так хотелось верить в долгожданный успех. А пока предстояло встретиться с местным жюри конкурса.

Как сейчас помню этот день. Был четверг. На улице стояла очень пасмурная и мерзкая погода, столь характерная для конца ноября. Уже начались первые заморозки, но днём температура была ещё немного выше нуля. Шёл снег. Снежинки падали на мокрый асфальт и тут же таяли, и лишь кое-где они собирались в небольшие белые пятна. Иногда снег превращался в сильный дождь, смывая любые попытки зимы завоевать хоть какой-то кусочек пространства.

Члены жюри должны были пройтись по выставке и определить победителя. Все художники-номинанты, как правило, находились рядом со своими работами и представляли их. Я немного опоздал. Мою картину уже начали обсуждать без меня. Среди экспертов я увидел знакомое лицо – это был Лев Натанович. Не знаю, узнал бы он меня, ведь с тех пор, как я был студентом, много воды утекло, но я предпочёл не испытывать судьбу, поэтому не стал подходить слишком близко: на этот раз хотелось получить объективную оценку своей работы, ведь если Лев Натанович увидит, что картина написана моей рукой, – пощады не жди.

Снова фантазии закружились вихрем, дурманя своими пряностями. Я подумал: «Вот он! Мой миг удачи! Мой час расплаты! Сейчас! Да, сейчас даже он признает во мне настоящего мастера!» Я упивался этой мыслю, предвосхищая всё лучшее, что должно было произойти.

И как же мне сложно было вновь возвращаться на землю, когда в мою картину полетел шквал критики и уничижающих выражений. И надо отдать должное Льву Натановичу: не он первый начал. Пока другие неистовствовали, разнося мой «дар людям» в пух и прах, он стоял и молча всматривался в изображение на холсте. Он даже подошёл поближе, чтобы разглядеть какие-то детали.

Затем, когда бурное обсуждение пошло на спад, Лев Натанович сказал:

– Кажется, я нечто подобное уже видел. Очень знакомая рука.

У меня душа ушла в пятки. Не дай Бог, он сейчас прочитает моё имя внизу картины и вспомнит такого студента, которого выгнали с четвёртого курса!

– Небрежно слишком, – продолжил он. – Да, стоило по-другому… Вот тут и… Тогда бы возможно…

Что возможно? Что по-другому? Почему он недоговорил? Что это вообще за мнение такое? Впервые от Льва Натановича я не услышал традиционно жёсткой критики, но и положительного отзыва, к сожалению, также не прозвучало. И, в общем, это всё равно не спасло меня: моя картина даже не попала в тройку лидеров. Да что там в тройку – она даже в десятке не оказалась. Эйнштейн на глазах превращался в безработного паренька Дмитрия Пестудного с незаконченным высшим образованием. Увы, его открытие оказалось бесполезным – очередная безделушка на потеху жадной до зрелищ публики.

После того, как результаты стали известны, я покинул выставку. Снегу всё-таки удалось покрыть землю тонким белым слоем. На улице заметно похолодало. Руки настолько замёрзли, что начали болеть, но зато сырой ветер хорошо остужал мою голову. Я блуждал по улицам, не желая возвращаться в маленькую съёмную комнатушку, как будто я уже окончательно распрощался с тем ненавистным миром, в котором существовал всё это время.

На следующий день мне позвонили с конкурса. Буквально на секунду снова вспыхнула тлеющая мечта о том, что я всё-таки выиграл главный приз. Так хотелось услышать в трубку: «Дмитрий, вчера у нас было мало времени, чтобы хорошенько ознакомиться со всеми работами. Ваша картина на первый взгляд кажется такой неприметной и невыразительной. Но сегодня мы ещё раз проанализировали Ваше произведение и считаем его просто восхитительным. Мы удивлены, что вчера не заметили Вашей тонкой и изысканной техники, Вашего поистине уникального чувства цвета, Вашего аутентичного стиля. Дмитрий, мы рады сообщить, что Вы выиграли главный приз нашего конкура, и Ваш картина, Ваш шедевр, не побоюсь этого слова, отправится на выставку искусств в Германию. Поздравляем!»

Но чуда опять не случилось: мне сообщили, что я могу прийти и забрать свою картину обратно, ещё поблагодарили за участие. Я, конечно же, не стал возвращаться за ней. Не хотелось лишний раз вспоминать об этом провале.

Для себя я решил, что это была последняя попытка стать настоящим художником. Да и куда я вообще суюсь? Я даже академию закончить не смог. Какие конкурсы? Какие призы? Это просто глупо! Глупо и самонадеянно! Я – бездарь! И теперь это более чем очевидно. Первое время подобные мысли не вызывали во мне ничего, кроме отчаяния, затем появилась злоба. Не на себя, нет – на всё то, что меня окружает: на людей, на условия, на то, как всё устроено в этом паршивом цивилизованном обществе. Если отчаяние возникает, как рефлексия по поводу собственного несовершенства, как попытка самобичевания, то злоба – это реакция на несовершенство мира. Отчаяние заставляет лезть в петлю – злоба вызывает острое желание разрушать: либо с хирургической скрупулёзностью разбирать по кирпичикам, либо крушить, размахивая кувалдой и не думая о последствиях.

Не знаю, как я тогда не выбросил мольберт и краски, но клянусь, очень хотел это сделать. Я спрятал их с глаз долой и попытался забыть, как страшный сон, всё то, что со мной происходило последние несколько недель.

Теперь я был несказанно рад всем тем людям, что продолжали названивать мне, предлагая работу. Мне хотелось побыстрее взять какой-нибудь заказ, повесить за спину рюкзак и сбежать в обыденность. Пускай себе летит этот журавль – я больше никогда не стану охотиться за ним. Мой удел – ходить по земле, не обращая внимания на птиц, летающих слишком высоко.

Глава 4

– Что читаем? – Леонид появился с довольной улыбкой на лице и сразу с подносом заставленным едой.

– Да так, брошюрка одна.

– По истории?

– Почти, – Александр не хотел вдаваться в подробности и пока не посвящал друга в то, что пишет новую книгу.

– Что-то ты совсем без настроения. Видимо, неудачно? – спросил Леонид.

– Нет, – вздохнул Александр, – даже в школу теперь не берут. А ты чего такой весёлый?

– Дай, так. Экспонаты новые завезли. Теперь работы невпроворот, – улыбнулся Лёня.

– Эх, Лёня, завидую я тебе. Привезли экспонаты – ты и ходишь довольный. И всё-то у тебя получается: семья, двое детей, жена-красавица. Любящая. Понимающая. Вот и у Пашки всё получилось. По раскопкам ездит. В блогеры подался. А вот я… – Александр тяжело вздохнул.

– А я ведь тебе говорил, принесёт бед эта книжка. Думал, что-то кому-то докажешь? Думал, правда сильней? Нет, Сашка, тут правды недостаточно, чтобы победу одержать, – тут надо, чтобы оттуда, – Лёня многозначительно ткнул указательным пальцем вверх, – кто-то был на твоей стороне. Посмотри на нас. Что мы можем сделать? Или ты до сих пор веришь в эту дурацкую сказку, что и один в поле воин, а добро всегда побеждает? Нет, приятель, к сожалению, однажды с утра ты просыпаешься, смотришь в потолок и понимаешь, что от тебя здесь уже ничего не зависит. Начнёшь бузить – раздавят и глазом не моргнут.

– Слушай, Лёнь, ведь как так получается? Я историк. Меня обучали, чтобы я хорошо разбирался в своём предмете. Выучился, слава Богу. Занялся собственными исследованиями. Нашёл кучу неопровержимых фактов. Предоставил! Никто и слушать не хочет. Почему? Неужели всех устраивает ложь? Ведь это же ложь! Явная ложь!

– А что им от твоей правды? Вот сидит какой-нибудь доцент. Заливанов твой, к примеру. У него докторские диссертации, статьи в научных журналах и так далее. А тут появляешься ты со своей книгой, после прочтения которой выясняется, что его докторская – просто стопка бумаги. И не он один оказался в такой ситуации. Ты чего ожидал? Что они просто так возьмут и распрощаются со своими достижениями? Им не до правды – под угрозой их статус, понимаешь? А когда речь идёт о статусе, о положении – никто уже не думает о высоких материях.

– Но ведь копаем же под себя в итоге. Недаром говорил Джордж Оруэлл: «Тот, кто управляет прошлым, – управляет будущим, а тот, кто управляет настоящим, – управляет прошлым». Если мы этого сейчас не признаем, то через пару поколений забудут о нашем подвиге. Уже не помнят! Обвинять вон начали. Оккупантами мы, оказывается, были. Того и гляди, итоги пересмотрят, репарации платить заставят, территории заберут, а мы всё о статусе думаем. Потом эти же ребята, что клевали меня, будут слюной брызгать, что всё не так происходило, да только поздно будет. Свои же не поверят – не только чужие. Ведь до этого утверждали совершенно обратное – поди потом доказывай. Когда речь коснётся материального, тут надо прочно на фундаменте стоять, а мы сами же его и долбим. Вот скажи, что мы за поколение?

– Узнаю друга. Ты как всегда о судьбах страны печешься. Не пора ли о своей судьбе подумать? Приходи ко мне в отдел работать. Как раз одно местечко есть. Мне такие люди нужны, – улыбнулся Леонид.

– А твой директор не будет против? – ехидно посмотрел на него Александр. – У меня сейчас, знаешь ли, не самая хорошая репутация. Вон как раздули.

– Да, фамилия Вербицкий – теперь как нарицательное в учёном сообществе. Ну да ничего. У меня с Гертрудой Альбертовной хорошие отношения. Мне она доверяет. Уверен, проблем не будет. Тем более, думаю, урок ты усвоил.

– Не знаю даже. Как-то совсем не хо… – Александр буквально оборвал фразу на полуслове, отведя взгляд куда-то в сторону. Это была она… Да, точно, именно она. Та самая девушка.

Леонид вслед за другом тоже обернулся, чтобы посмотреть, что так его заинтересовало.

– Оу, похоже, кто-то думает не только о судьбах родины, – пошутил он. – Природу не обманешь. Человеку нужен человек. Твоя знакомая?

– Не знаю даже, – пожал плечами Александр.

– То есть как не знаешь? Так не бывает. Либо знакомая, либо нет?

– Мы с ней в библиотеке встретились. Пообщались немного. Но имени её я так и не узнал.

– Так иди сейчас узнай, – предложил Леонид.

Александр нерешительно посмотрел на него, соображая, как правильнее поступить.

– Иди быстрее! А то упустишь миг удачи. Жизнь не даёт вторых шансов, сам знаешь.

Девушка исчезла из поля зрения. Видимо, она уже успела расплатиться и села за какой-нибудь столик. Александр начал бродить по столовой в её поисках. Он шагал вдоль рядов, но почему-то не находил. Он несколько раз прошёл по одним и тем же местам, но девушки не было. Ему ничего не оставалось, как вернулся к товарищу.

– Ну что, поговорил с ней?

– Нет.

– Почему?

– Не нашёл.

– Как это не нашёл?

– Вот так. Её здесь нет.

– Сиди здесь. Пойду я посмотрю.

Леонид сделал несколько кругов по залу, но также вернулся ни с чем.

– Хм, странно, – прокомментировал он. – Как сквозь землю провалилась. Быстро она, однако, обедает.

– Скорее всего, ты был прав, – пожал плечами Александр. – Жизнь не даёт вторых шансов…

Дневник художника. Запись №4

Так чем же я собственно недоволен? Стою, крашу стену. Ведь именно это делает мою жизнь более спокойной. Не лёгкой, нет. Я практически постоянно свожу концы с концами, но нет той боли, что причиняют сами попытки создать что-нибудь, изобразить свой внутренний мир и показать его людям. Они не хотят знать о нём, а я устал доказывать, что он прекрасен.

И я не просто устал – теперь мне страшно. Да, страшно по-настоящему. Не хочу больше, чтобы кто-то насмехался надо мной. Наверное, в этом причина? Не знаю. Если честно, я не могу определить, чего точно боюсь. Что мне мешает пробовать снова и снова? Я знаю, что далеко не все сразу получили признание. Некоторым потребовалось ни одно столетие, чтобы люди наконец-то увидели их талант. Они с безумным упорством продолжали стоять на своём, утверждая своё видение действительности, своё мироощущение, и кое-кому даже удавалось это, но очень многие падали, так и не убедив остальных.

Отчего так? Почему, встав на этот путь, обязательно нужно пробираться через лес трудностей и препон? Почему не может быть всё просто? Большинство творцов прожили очень тяжёлую жизнь, полную испытаний, лишений и боли. Достоевский говорил: «Чтобы писать, нужно страдать». Неужели без этого нельзя? Сможет ли художник, писатель, музыкант создавать шедевры, если будет счастлив? Возможно ли такое искусство? Что-то мне постоянно подсказывает, что нет. Если ты будешь честен, то тебя не примут, потому что никому не нужна правда. Люди привыкли жить в иллюзорном мире. Может быть, они правы? Ведь так проще. Так, однозначно, легче. Не зачем погружаться в эти дебри противоречивостей и несоответствий. Лучше на них смотреть через очки с цветными стёклами, чтобы глаза не резало от назойливого света настоящего, за которым нет ничего, кроме разочарования.

Тогда зачем я снова закрепил этот проклятый холст? Зачем сегодня так долго думал о том, что хочу изобразить на нём? Ведь всё не имеет смысла. Не имеет смысла… Смысла… Многое в нашем мире не имеет смысла, но существует и даже становится больше, но и это не особо мешает нам. Мы накопили такой огромный багаж бессмыслицы и даже не думаем расставаться с ним. Так почему бы не добавить в эту копилку ещё чего-нибудь?

В том-то всё и дело: не хочется плодить пустоту. Тогда уж лучше красить стены. Искусство, во всяком случае, для меня, имеет смысл, если несёт его. А если думаешь только о том, как смешать краски, тогда и браться не стоит: дело ведь не только в цвете. Без пронизывающей идеи и объём станет плоскостью, и цвет превратится в бесцветность, и тень будет просто чёрным пятном. Да, и именно пронизывающей! Нужно научиться пробивать людские панцири, доставать до самой мякоти, чтобы раздражало, разъедало, поглощало, но и питало, преображало, возвышало. Иначе опять нет смысла, иначе не искусство – только ремесло.

Поразительно, как меняет нас время. Ещё полгода назад я готов был выкинуть мольберт, а теперь он опять стоит посреди комнаты. Кисти, краски – всё готово к тому, чтобы снова открыть эту дверь, дверь в свою душу и, осторожно заглянув внутрь, выплеснуть часть её на полотно. Почему я опять это делаю? Почему я не могу просто спокойно жить, как все остальные? Как мой напарник, например? Ведь его вполне устраивает такая жизнь. Посмотри на его довольное лицо: он уже в предвкушении тех денег, что ему обещал Арсен. В конце дня он получит их и окончательно успокоится. Он будет почти счастлив. Так почему со мной не так? Зачем Создатель нарисовал меня таким сложным и неустойчивым? Почему мне так много нужно, чтобы быть счастливым? А может, не много – просто другое? Не знаю, но от себя не убежать. Состоятся – вот задача. Всё остальное – суета, как сказал Екклесиаст, и убийство времени. Поэтому и пытаюсь. Снова и снова. Потому что только там – счастье, даже если и придётся для этого неимоверно страдать…

Глава 5

В этот же день Александр направился в библиотеку. Всё было, как всегда: на входе спящая Вера Степановна, тот же стол с разбросанными книгами в конце зала. Недолго думая, Александр принялся за работу. Настроение было не самое творческое, но он поставил себе цель написать очередную главу до конца этой недели и, учитывая, что прошлый раз он практически ничего не делал, то сейчас нужно было навёрстывать упущенное.

Когда садишься работать в таком состоянии, обычно, дело идёт плохо: думаешь над каждым словом, по нескольку раз зачёркиваешь предложения, переписываешь целые абзацы. Всё как будто стоит на месте, а ты продолжаешь сыпать буквы в надежде, что возникнет движение, но получается лишь гора мусора.

Увы, но порой одного желания недостаточно. Должно возникнуть что-то ещё. Какая-то химия внутри тебя. К слову сказать, различные несправедливости, случающиеся вокруг, вполне могут поспособствовать тому, что талант проявит себя, но иногда жизнь кажется такой безнадёжной, что остаётся только бездействовать.

Именно такое состояние сейчас было у Александра. Его как будто окунули в болото отчаяния. И теперь он совершенно не представлял, как выбраться из него. В этом случае чистый лист бумаги может помочь, ведь на нём можно легко создать мир, который тебя устраивает. Но на сей раз заполнить пустоту было нечем. Самому разросшуюся внутри дыру было не закрыть. Здесь только случай. Неожиданное обстоятельство. Что-то такое, что выдернет тебя из прелой трясины, взбудоражит, заставит расправить крылья, закружит в своих бурных вихрях.

Мысли Александра невольно устремлялись к той девушке. Вчерашний сон, неожиданное появление в столовой, где он постоянно обедает с товарищем, – всё это лишь подогревало фантазии. Хотелось вновь увидеть её. Александр решил, что в следующую пятницу должен, во что бы то ни стало, появиться в библиотеке. Вдруг она снова будет там в это время?

Теперь ему так был понятен гончар, для которого принцесса Онегия оказалась совершенно недоступной. Его бы и близко не подпустили к воротам замка. Это было такое сиюминутное общение, что уже не верилось в его реальность. Будто видение. Мираж. Но получается, что принцесса тоже влюблена в него? И сейчас она на краю гибели. Уже практически ничто не может спасти её. Неужели это финал? Нет, она не должна сдаваться. Родители уже сжалились и убрали охрану. Клетка открыта – птичка может лететь, но крылья безжизненно лежат вдоль тела, и сил их поднять практически не осталось.

Ноги не слушаются. Тело шатает из стороны в сторону, но сейчас самый подходящий момент. Через десять минут вернётся служанка, и тогда сбежать будет невозможно: Онегия уже будет не в состоянии подняться с постели.

– Волек, любимый мой, Я иду к тебе. Скоро. Очень скоро мы будем вместе. Пусть и в последний раз.

Ещё немного и ей удастся добраться до библиотеки, а оттуда есть тайный выход. Главное, не упасть или не задеть что-нибудь. Если услышат – всё кончено. Тогда им не суждено больше встретиться в этой жизни.

Спешно накинув одеяние с капюшоном, которое висело на крючке прямо у тайного входа, Онегия покинула замок. Она шла будто пьяная, то и дело спотыкаясь на неровной брусчатке. Тёмная безлунная ночь скрывала всё. Лишь парочку случайных прохожих обратили на неё внимание, предлагая зайти в гости, вероятно, приняв принцессу за пьяную блудницу.

Вскоре Онегия оказалась у жилища гончара. Когда дверь открылась, она произнесла лишь одну фразу «Мой Волек» и буквально упала в руки, полностью обессилив. Гончар подхватил девушку и бережно отнёс на постель.

Последующие дни в городе он не раз слышал, что разыскивают сбежавшую принцессу. К нему даже приходили с обыском, но гончар предусмотрительно перевёз возлюбленную в старую хибару в лесу. Этот неприметный, маленький, деревянный домик служил гончару мастерской. Там принцессу никто не смог бы найти. Она уже была не в состоянии разговаривать – лишь молча смотрела куда-то вдаль. Волек не отходил от возлюбленной ни на шаг, поминутно давая ей попить, поглаживая, успокаивая прикосновениями.

Иногда Волек, чтобы слегка развеяться, садился за гончарный круг и создавал что-нибудь. Потом показывал свои творения Онегии, пытаясь таким образом как-то отвлечь её от болезни, надеясь, что это благотворно повлияет на её состояние. Однако с каждым днём Онегии становилось всё хуже и хуже. Последние несколько дней она даже перестала стонать – просто лежала, закрыв глаза, и лишь мокрый от пота лоб и слегка поднимающаяся грудь свидетельствовали о том, что в ней ещё теплится жизнь.

Снова и снова Александр перечитывал это место и не знал, как продолжить его. Она умирает, а он простой гончар – даже не лекарь. Принцессу ищут, поэтому к лекарю обратиться он не может. Спасти её может только чудо. А как же любовь? Любовь ведь умеет творить чудеса, так почему бы и сейчас не произойти такому чуду? Но что должно случиться? Как любовь поднимет почти мёртвого человека с постели? Александр не знал. Пожалуй, сейчас он не меньше, чем его герой нуждался в чуде.

Просидев с ручкой в руке около часа, Александр понял, что сегодня ему не взять эту крепость – она тверда, как скала, и также неприступна. Он отложил рукопись в сторону и бросил взгляд на дневник: быть может, его друг по разуму, Дмитрий Пестудный, ему ответит…

Дневник художника. Запись №5

Как бы мне не хотелось бросить всё, я вынужден признать, что без работы я бы вообще не выжил. Особенно это чувствуется, когда получаешь вознаграждение за свой труд. В такие моменты кажется, что всё правильно, всё тихо и ровно идёт своим чередом – и волноваться совершенно не о чем. Такова жизнь – не нам решать, что хорошо, а что плохо, и как должно быть всё устроено.

Так было и в этот раз. Видимо, нам с напарником удалось удовлетворить требование Арсена. Это можно было легко понять по его довольной ухмылке. Заплатил, как и обещал, – тут ничего не скажешь. Напарник сразу же отправился праздновать: уж очень он любил это дело, особенно в компании симпатичных и легкодоступных женщин. А я запасся едой, прикупил пару новых красок и кистей и даже успел сходить на выставку картин современных художников. Несмотря на эмоции, которые я получил от посещения экспозиции, настроение было абсолютно не творческое. Оказавшись наконец-то дома, захотелось устроить праздник живота, а после – погрузиться в спокойствие и комфорт и просто побездельничать, но, коснувшись подушки, я тут же заснул.

Зачем я её открыл однажды? Как мне это удалось? Мой желудок накормлен, но это не значит, что голода больше нет. Это даже не голод – это потребность совершенно иного рода, иного измерения. От неё не спастись видимой устроенностью, не укрыться за благополучием – её интересуют абсолютно иные вещи. Не важно, чем живёт плоть, когда играет музыка космических сфер. Если ты попытаешься закрыть её – тебе непременно постучат с той стороны и напомнят о себе.

Мне приснился странный сон. Как будто и не сон вовсе. Больше похоже на путешествие или воспоминание. Да, я как будто видел уже нечто подобное или искал. А может, рисовал в своём воображении? Не знаю. Воспоминание или просто образ? Или, может быть, и то и другое одновременно? Одно могу сказать точно: никогда мой сон не был столь реальным.

Я шёл по лесу. Место было диким и почти непроходимым. Пришлось пробираться через буреломы и завалины. Иногда встречались болотные заводи. Ландшафт был очень неровным: я то поднимался в гору, то оказывался в овраге. Сквозь кроны деревьев пробивался солнечный свет. Ветви беспечно играли лучами, а те растения, что жили внизу, как могли, тянулись к теплу.

Я вышел на поляну. Трава была уже довольно высокой.Такой она становится где-то во второй половине июля. Огромные жёлтые зонтики пижмы распространяли повсюду горьковатый аромат. На противоположной стороне, ближе к лесу, виднелись сиреневые пятна цветов иван-чая. Кое-где встречался репейник. Обычно, он стоял в гордом одиночестве, и его огромные тёмно-зелёные лопухи легко отвоёвывали пространство у других растений.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.