Александр Бруссуев
Не от мира сего

All around we're travelling the universe

Do we believe there's someone watching over us?

Can we be sure?

Who do we think we are?

Barclay James Harvest “Who do we think we are?”

Мы всегда странствуем по вселенной

Верим ли мы, что над нами кто-то надзирает?

Можем мы быть уверены?

Кто мы на самом деле?

Перевод.

I don't want to start any blasphemous rumors

But I think that God's got a sick sense of humor

And when I die

I expect to find Him laughing.

Martin L. Gore, Depeche Mode “Blasphemous rumors”

(Оставлю без перевода).

Будь тверд и мужествен, не страшись и не

ужасайся; ибо с тобою Господь Бог твой везде,

куда ни пойдешь.

Книга Иисуса Навина гл. 1, ст. 9

От автора

Редко кто читал в свое время Былины, какими бы многообещающими названиями они нас не манили. То ли стихи, то ли песни, слова коверкаются, имена перевираются и концовки непонятные: или победили всех, или не очень. Ну их в школьную программу литературы младших классов! Пусть учатся!

Иное дело – сказки. Читаются на одном дыхании. Приключения и подвиги, правда и кривда, юмор и страх, любовь и ненависть – все в наличии. А для самой главной из них и духа не хватит, чтоб его, дух этот, как бы так сказать, перевести. Пишется, говорят, пару тысяч лет. Может, чуть больше, может, меньше. Продолжение следует и следует. И имя этой сказки – История.

Автор – конечно же, народ. Не тот, что в стране доминирует, а тот, что помогает государству в выполнении своих загадочных целей.

Гунны и готы завалили Рим к чертям собачьим. Были они устоявшимися христианами, в военном искусстве превосходили хваленных цезаревых стратегов, оружие имели самое прогрессивное. А иначе бы им победы не видать, как собственных ушей. Вроде бы логично. Но История учит другому: прогрессивный Рим пал, потому что сгнил, да еще и дикари подвалили и задавили массой.

Или загадочный император, носивший в народе прозвище «Емельян Пугачев». Бился, соблюдая все каноны воинского искусства, со штабом, где генералы из дворян, штандарты и артиллерия. Казнен тоже по-царски. Сделался «емелькой», Пушкин засомневался, горя желанием приблизить к реалии свою «Капитанскую дочку», но и ему был отказ к любым, касаемо той войны, архивам.

Ну а уж какая История получатся в наше время! Сказка, кою нежелательно на ночь читать. Каждый из творцов пытается перещеголять друг друга, прогибаясь перед властьимущими. Только «дэньги давай, дэньги»! Но правда-то одна! Где же она?

Где-где – в Караганде. Вот и сей труд – от начала и до конца – враки. Вымысел авторский, любые совпадения с Историей и, так называемым, историческими личностями – случайны.

Не было могучей Ливонии, не было ливов, а, если уж они и были, то жили все десять человек под Ригой и мычали с трудом и невпопад на неливвиковском языке.

Не напоминают древнерусские Былины затертые руны из Калевалы, да и Калевала по сюжету не переплетается с Библией.

Ничего не было. Стало быть, моя сказка ничем не отличается от прочих.

Такая вот Былина.

Бру2с, вдали от дома.

Пролог

Человек в разодранной кожаной рубахе, надетой на голое тело, вроде бы не спотыкался, не сипел приоткрытым в оскале ртом, не махал бестолково руками, помогая себе в беге. Легко и стремительно огибал он ямы и вывороченные корни, перепрыгивал через стволы поваленных деревьев, отводя локтями норовящие выцарапать глаза ветки. Но на праздного бегуна он все равно походил не очень.

Может быть, потому, что немного людей задумает поупражняться в скорости, выбирая для этого чащу прионежских лесов. А, может быть, потому что все движения он совершал совсем безучастно, как отупевший от пустого труда раб.

Глаза горели огнем, но тлели в нем отнюдь не стволы, ветки и ямы, что попадались по пути. Было в них что-то другое, нематериальное, далекое: досада, тоска и огромное беспокойство.

Так долго не набегаешься. Обязательно найдется меткий сучок, который угодит исключительно в глаз. И хорошо, если в левый, на прицел не влияющий, а если в оба? Или нога поскользнется на замшелой коряге, вывернется самым неправильным образом и потом вообще не только бегать, но и ходить станет решительно невозможно. Нога – не лошадь, ее просто так не заменишь.

Хотя, какая лошадь, к монахам! Денег и на боевого осла не хватит.

Человек тряхнул головой, причем капли пота полетели в разные стороны даже из бороды, перешел на шаг, стараясь успокоить сердцебиение и выровнять дыхание.

Наконец, когда удалось уговорить сердце более-менее не стучать в ушах, подобно молоту Тора, он прислушался. Даже, расчистив ото мха пятачок земли под ногами, приложил к нему ухо. Ни топота ног, ни бряцанья оружия, ни выкриков уловить не удалось.

От погони оторваться, вроде бы, получилось. Хотелось в это верить.

Но это не значило совсем ничего. Что они могли сделать с ним? Убить, да и только. В крайнем случае, еще помучить немного, поглумиться.

Что они смогут сделать с его семьей – это важно. Было даже страшно подумать, поэтому надо было торопиться.

Человек проверил нательную поясную веревку, достал из кармана серебряный крест на тонком кожаном шнурке, усмехнулся и повесил его на шею. Первое, что задумали над ним сделать – сорвать крест.

К тому, что возникнет свара, были готовы все: и молчаливые вепсы, и спокойные ливы, и коварные слэйвины. Нужен был только повод. Его и дал приехавший к новому храму в Каратаево лив-иконописец.

Он и прежде здесь прирабатывал. Расписывал стены, изображая знакомые с детства сюжеты, вплетал орнаменты, сложной системой знаков обозначая Божественную суть. Получалось хорошо, если бы было наоборот, то не позволили бы ему тут работать.

Самому нравилось, людям нравилось. Мечталось, показать свои иконы в Новом городе, или даже стольной Ладоге.

Но не нравилось попам. Строгие дядьки с черными клобуками, то ли слэйвины, то ли непонятные византийцы, критиковали все: и знаки, и положение рук и даже персты на его работах. Каким образом эти попы могли влиять на устоявшиеся обычаи – было непонятно. Тогда непонятно.

Народ роптал, но как-то безвольно. Никто не допускал даже мысли, что Вера может трактоваться как-то особливо, как-то иначе. Вера – это же Истина. А она одна.

Свои слуги Господа, из земляков, тоже были поблизости – куда им деться-то – но в сравнении с возникающими то тут, то там пришлыми явно проигрывали в эпатажности. Свои казались какими-то убогонькими. Да и знатный люд все больше якшался с представителями Новой веры. Ну и ладно – дело-то житейское, насильно свое общество никто не навязывал.

Пришлый иконописец терпел, сколько мог, критику и нравоучения. Не то, чтобы на него здорово наседали, но покоя не давали. Особенно старался молодой самоуверенный поп с уже наметившимся под рясой брюшком, холеной и очень богато одетой попадьей и массивным золотым распятьем на груди, которое он всегда покровительственно поглаживал, как пригревшегося за пазухой котенка.

– Надо бы тебе причаститься, сын мой – говорил он, старательно подбирая по-ливонски слова и поигрывая нежными пальцами по своему кресту.

– Да пока не созрел еще, брат мой, – отвечал лив, пряча усмешку в бороде. Был он старше попа раза в два и прекрасно знал, что тот предлагает: за обряд причастия этот слуга Господа брал плату. Не то, что было очень жаль денег, но почему-то не хотелось их отдавать.

– Ох, сколько в тебе недопонимания, – изображал лицом озабоченность поп. – Оттого и иконы твои не будут чтимы.

Иконописец только пожимал плечами. Спорить не хотелось, да и не понял бы его нежелательный собеседник. Как объяснить, что работал он не за плату, во всяком случае – писал свои работы, а так ему хотелось. Душа к этому лежала. Не втолковать, как ни пытайся, потому что словами такое выразить, конечно, можно, но, наверно, нельзя. Та же исповедь получится, а за нее ныне платить полагается.

Но на этих разговорах дело не ограничилось. Ну, невзлюбил иконописца поп. Какой-то нехорошей ненавистью воспылал. Словно тот представлял для него угрозу. Наушничал своим старшим товарищам, старосту донимал. А чего хотел – непонятно. Не хотел одного – чтобы лив-иконописец находился где-то поблизости, в Каратаеве.

Дурное дело нехитрое – отыскались пособники из стражников, готовые содействовать. За деньгу малую, или по причине своего равнодушия – пес их разберет. Почуяв достаточную поддержку, поп вызверился окончательно. «Пора», – сказал он сам себе и покашлял за спиной у иконописца.

Тот ловкими мазками кисти наносил сложную вязь знаков и символов, обрамляющих пространство алтаря. Лив был предельно сосредоточен, поэтому не сразу обратил внимание на нетерпеливый кашель позади себя.

– Ну? – недовольно спросил он, откладывая кисть.

– Мажешь? – поинтересовался поп.

Иконописец только вздохнул. Он, конечно, прекрасно осознавал всю «теплоту» отношений, возникшую между представителем церкви и им самим. Однако кроме досады ничего не ощущал. Ну и что, что поп щеки дует и рубит деньги за все: причастие, крещение, отпевание и прочие церемонии? Он от этого ближе к Богу становится? Поэтому лив никакого трепета к слуге Господа не чувствовал. Вот только не хотелось «лаяться», как это принято у слэйвинов. И спорить не хотелось. Спор не рождает истину, как какой-то умник пытался представить. Спор рождает склоку.

– Гуще мажь, сын мой, – не дождавшись ответа, проговорил поп.

– Не отец ты мне, не приказывай, – еле слышным голосом произнес лив.

Однако его все услышали. Даже те подмастерья из людиков, что наносили фон где-то в углу. Народ стал переглядываться.

– Спокойно, спокойно, дети мои, – зычным, хорошо поставленным голосом провозгласил поп. Даже эхо отразилось о купола и разбилось где-то о строительные леса. – Нарекаю сего раба Гущиным.

– Я не раб, – твердо ответил лив и сжал на долю мига кулаки. Так же быстро успокоившись, он добавил. – Я не Гущин.

– Готов исповедаться?

– Не очень, – сказал иконописец и принялся чистить кисти.

Попу было вообще-то все равно, решится на исповедь строптивый художник или нет. У входа в храм паслись трое стражников, практически безоружных, если не считать топоров и ножей-скрамасаксов у каждого. Надо было всего лишь выманить лива на улицу и в присутствии хмурых стражников потребовать, чтоб тот шел на все четыре стороны подобру-поздорову.

– Э, – проговорил поп. – Исповедь – святое таинство. Первый человек, попавший в рай, был разбойником. Распятый на кресте, он исповедался Иисусу Христу, за что и был вознагражден последующим вечным блаженством.

– Врешь, – отложил кисть лив. – А как быть с Илией-пророком, взятым живым на небо? Сдается мне, в рае пребывает. Да не он один.

– Уймись, – быстро ответил священник. – Гордыня твоя лишь усугубляет бесовские мысли. Прошу тебя выйти из храма.

– Эх, поп, – вздохнул иконописец. – Не ты меня сюда позвал, не тебе и просить меня выйти. Кто ты такой вообще?

– Я – слуга Божий, – торжественно произнес тот, размашисто перекрестился и снова вцепился в свой крест.

Лив проследил за движением руки, отметив про себя, что пальцы он слагал, словно щепотку соли держал.

– Тебе не нравится моя работа? – спросил иконописец, скорее риторически. – Позови батюшку-настоятеля, пусть он меня отошлет.

– Ты отступаешь от святых канонов, у тебя все святые – как люди. Но это же не так! Они – благочестивые святые. Вы же – всего лишь грешники. Перед ними надо трепетать, страшиться неминуемой кары и повиноваться слугам Господа. Люди должны просить нас молиться за них, доносить до Господа их покаяния.

– За это никаких денег не жалко, – вставил лив.

Не уловив сарказма, поп истово закивал головой:

– Никаких денег!

– Выходит, я должен страшиться каждой иконы и просить ее пощадить меня, грешного, – тряхнул головой иконописец. – Мне всегда казалось иначе: смотришь на изображение и радуешься. А мысли приходят: этот простой человек достиг святости поступками своими и делами, любовью к ближним. Пусть же он и меня направит, пусть он и мне поможет, пусть он меня избавит от искушения и козней злых людей. И не страх тут, а любовь. Сколько не плати денег, а ее не купишь. Да и страх не поможет.

– Что ты тут хулу наводишь! – начал, было, поп, но лив его прервал:

– То, как ты поклоняешься иконам, напоминает мне сказание про золотого тельца. За это Господь Бог наш Саваоф покарал людей. Разменная монета богов – это Вера. Ее тоже не купить ни за какие богатства. Ты со мной не согласен, поп?

И снова, не дав служителю, который успел только набрать полную грудь воздуха для своей гневной проповеди, заговорил. Точнее – спросил.

– Скажи мне, поп, имеешь ли ты право носить свой сан, заботиться о душах людских?

На сей раз ответить сразу не получалось, потому что вопрос не был до конца понятен служителю церкви. Как это – имеешь право? С детства при отце-священнике, обучение грамоте, Святому писанию, освящение чуть ли не самим Папой. Чего еще надо?

Иконописец терпеливо ждал ответа.

– Да, имею, – твердо произнес поп, на скулах заиграл румянец. – Я обучен этому.

– Я не об этом, – прямо глядя собеседнику в глаза, покачал головой лив. – Принадлежишь ли ты к колену Левия? Левит ли ты?

– Какое это имеет значение? – удивился поп.

– Значит – нет. Съездил к главному Бате-хану, получил право быть священником, но с душой-то что?

– Разве остальные слуги Господа – все левиты? – спросил поп и осекся. Словно пытался оправдаться, а этого он позволить себе никак не мог. В конце концов, он ближе к Богу, чем этот наглый иконописец.

– Хорошо, я уйду, – внезапно проговорил тот. – Но прежде я хочу показать тебе, что иконы – не более чем картинки, если в них не вкладывать душу. Я тут написал одну. Сюда, по заказу, так сказать. Мне она не по нраву, даже переписывать не хочу. И с собой забирать не буду.

С этими словами лив подхватил прислоненный к стене чей-то плотницкий топор и, стремительно сделав несколько шагов к дожидающимся быть установленными иконам, не глядя, коротко взмахнул инструментом и разрубил одну доску с изображением напополам.

На звук обернулись все, кто был внутри храма, и обомлели. Включая и самого иконописца.

– Боже мой, – прошептал он, побледнев, как полотно. – Перепутал.

На попа было жалко смотреть. Он опустился перед разрубленной иконой на колени. Лицо исказила гримаса не то боли, не то ужаса. Он схватился за две половинки и крепко прижал их друг к другу, будто надеясь, что они волшебным образом срастутся вновь.

– Шесть, – проговорил лив. Это он, удрученный, невольно посчитал пальцы на руке разрубленного им святого.

Как великую драгоценность эту икону привезли откуда-то из Византии, попы Обновленной веры вокруг нее разве что хороводы не водили. Но на местных жителей, удостоенных чести лицезреть эту живопись, изображение производило удручающее впечатление. Было оно мрачным, черным и пугающим. Святой выглядел несколько кривобоким, плешивая голова, обрамленная пухом всклокоченных волос, почему-то казалась собственностью сумасшедшего. Скорее всего, из-за угрюмого взгляда косых глаз. Они напоминали, что есть где-то собаки, страдающие бешенством. Да еще и шесть пальцев на руке. Это уже ни в какие рамки не вписывалось.

Иконописец помнил, что при крещении ребенка обязательно осматривали на предмет отсутствия у того хвоста, шести пальцев и прочих изъянов. Соответственно и место подобным на церковных службах отводилось на задворках. А тут человек стал не просто служителем Господа, но и сделался со временем святым. Вот ведь какая коллизия!

Тем не менее, лив вовсе не собирался калечить чужую реликвию, старую, как культ Митры и такую же непонятную. Просто на этом месте раньше стояла его икона. Она была светлая и торжественная, но какая-то безжизненная. Он ее писал, отвлекаясь на всякую чепуху. Закончил – и вздохнул с облегчением.

Но душа к работе не лежала. «Пустая», – шептал он, созерцая. «Халтура», – вздыхал, отводя глаза. И теперь, собираясь покинуть этот храм навсегда, во всяком случае, как работник, иконописец решил уничтожить свою икону, чтоб стыд не мучил. Но какая-то падла, какой-то нехороший человек, поменял местами доски.

И что теперь? Попика, того и гляди, кондратий хватит. Склеить-то, конечно, можно, но сколько же отступных этим, подверженным греху симонии святошам, заплатить придется?

Иконописец медленно-медленно бочком двинулся на выход. Подальше от греха.

Меж тем внутри храма появился и начал разрастаться ропот – это все работники осознали, что за кощунство произошло. Немногие уважали молодого ретивого попа, но в разрубленной иконе все видели что-то зловещее.

Лив вышел на улицу, поправил сумку с кистями и собрался, было, двинуться прочь, но тут же остановился, как парализованный. Немудрено, если в него железной хваткой вцепились две с половиной пары рук.

Трое стражников не страдали рассеянностью. Едва только из приоткрытой двери церкви раздался дикий вопль молодого попа: «Держи его!», как они безо всяких раздумий схватили ближайшего человека. Им и оказался пытающийся осторожно ретироваться иконописец.

Среди стражников не было одноруких инвалидов, просто один из них, коротая время, делал правой рукой некие действия, которые можно было бы назвать «массаж ноздри». Он немного сплоховал, высвобождая свою конечность, поэтому все удобные для задержания места были разобраны коллегами. Те-то схватились за локти и запястья, а этому достался ворот рубахи лива. Все замерли, как по команде, и стали ждать прихода попа.

Тот, дрожащий от гнева и ярости, все никак не мог справиться с располовиненной иконой: под мышку пихать половинки как-то несерьезно, положить их на пол – глаза шестипалого святого старца окончательно утратили связь между собой и, являя собой ужасное зрелище, пялились в разные стороны. Наконец, он решился и запихнул одну часть реликвии в карман, другую понес перед собой на вытянутых руках, будто боясь запачкаться. Мастеровые и подмастерья в испуге отшатнулись: уж больно грозным сделалась половина византийского «небожителя».

– Я так и знал, что от тебя только беды ждать! – сказал поп, лив тяжело вздохнул, а стражники закивали головами.

– Ты разрушил нашу святыню! – от нерастраченного гнева голос священника дрожал. – Ты надругался над именем Господа. Ты достоин самой страшной кары!

– Но это всего лишь страшная картина, – проговорил иконописец. – Вся ее ценность – в старине. Да и не хотел я ее рубить. Нечаянно получилось. Дайте мне топор, я сейчас другую разрублю.

– О, богохульник! – взвыл поп, а стражники снова в согласии закивали головами.

Из дверей храма больше не появился ни один человек, да и на улице было пустынно, поэтому священник ощутил прилив доблести и пьянящее чувство власти: хочу – казню, хочу – помилую. Миловать он не собирался. Но и казнить просто так не мог.

Лив стоял, обреченно опустив голову. Сквозь распахнувшуюся на груди рубаху просматривался нательный крест. Вот про него и захотелось, вдруг, сказать служителю Господа.

– Что вы носите, дикари, вместо святого знака? – спросил он, постепенно возвращая своему голосу прежнюю уверенность и насыщенность.

Лив, преодолевая сопротивление держащей его за шиворот руки, поднял голову и посмотрел в холеное лицо. «Эх, видела бы тебя сейчас твоя попадья, вот бы порадовалась», – подумал он. – «Впрочем – вряд ли. Она такая неземная, никогда в глаза не смотрит, ей должно быть на все глубоко плевать. Лишь бы шуба была соболья, да сапожки из красной кожи. Вот на меня бы мои посмотрели – заплакали б».

Поп еще чего-то разглагольствовал о дикости и бестолковости ливов, об идолопоклонстве и богохульстве, как иконописец проговорил.

– Наш крест – истинный, – сказал он. – Никто не отнимет у нас права носить его. Знаешь ли ты, поп, что он символизирует жизнь! Взгляни на небо. Звезды – это тоже жизнь. И пояс Вяйнемёйнена (пояс Ориона, примечание автора) – жизнь. И знак Тельца – жизнь. Мы носим символ Жизни! Что ты можешь предложить взамен? Самая позорная казнь – это распятие на кресте, основание которого покрывают кучи человеческого дерьма, вывалившегося из несчастных. Пусть распятие будет трижды золотым, но зачем носить символ человеческого страдания? Да еще стоящее на нечистотах? Ответь мне, поп!

Священник побагровел. Скрюченными пальцами он попытался ухватиться за нательный крест лива и сорвать его. Кожаный шнурок, на коем висел крест, выглядел достаточно прочным, поэтому разорвать его можно было только путем отрывания головы лива, или разрезания холодным оружием, например, пилкой для ногтей. Сил у молодого попа было в избытке, но отрыванию голов он обучен не был, да и заветная пилка где-то задевалась. Поэтому единственный способ избавить иконописца от «символа Жизни» был – сорвать через голову.

Да там мешалась рука «массажиста», кою тот поспешно, дабы не препятствовать, отдернул. Зажав половину иконы под мышкой самым естественным образом, поп потянул за крест. Лив, не сдерживаемый боле за шиворот, мотнул головой. Можно было подумать, что он таким образом помогает священнику. Но с этим решительно не согласился бы второй стражник, держащий мертвой хваткой правую руку лива. Оно и понятно: когда твердый, как дубовая доска, лоб иконописца дернулся и вошел в соприкосновение с носом стражника, то на добровольное содействие это уже походило мало. Нос служителя законов взорвался кровью, как перезрелая вишня при броске о каменную стену. Он хрюкнул и повалился наземь, прижимая руки к сломанному органу чувств. Наверно, унюхал что-то не то.

Сразу после удара головой иконописец стукнул со всей силы каблуком по земле. Немного не рассчитал, потому что между утоптанным, как камень, грунтом и обутой в твердую колодку пяткой оказалась беззащитная нога второго стражника. Она была не приспособлена, чтобы вот так вот, без предупреждения по ней топтались кому не лень. Стражник от неожиданности взвыл, задрал конечность и охватил расплющенные на ней пальцы двумя своими руками. Еще он принялся подпрыгивать на месте для сохранения равновесия, словно несчастная одноногая птица, но не преуспел в этом деле, завалился наземь и сменил свой вой на скулеж.

Резко крутанувшись на своей неударной ноге, лив, что было сил, пнул удивленного таким развитием событий «массажиста» прямо между ног. Тот свалился без ненужных эмоций и лишних сотрясений воздуха. Вероятно, сразу отправился в страну счастливой охоты. Хотя бы на время.

Таким образом, иконописец и поп остались одни лицом к лицу. Священник этому сначала не поверил. Поверил чуть позднее, когда лив, выхватив у него из-под мышки половину иконы, треснул одноглазым шестипалым и вообще – половинчатым изображением ему по волосам. Голова, прикрытая этими самыми волосами, пусть даже и очень густыми, никак не может уподобиться топору и разрубить половину иконы еще наполовину. В общем, древняя доска оказалась испорчена самым невосполнимым образом: она раскололась и развалилась на щепки. И то хорошо – иначе бы раскололась та самая голова. А это уже прискорбно для ее хозяина.

Поп с тягостным стоном завалился навзничь. Сознание из него не исчезло, просто притупилась способность соображать. Когда же вся сумятица мыслей снова сформировала окружающий мир со всеми его радостями и невзгодами, лив был далеко.

Иконописец выбежал за околицу села, перепрыгнул плетень и скрылся в лесу. То, что он повздорил с излишне самоуверенным попом – ничего страшного. По большому счету нет у него никаких претензий к распятью, что тот так самозабвенно холил и лелеял – пусть носит, что угодно. Поспорили, передрались – бывает, дело-то житейское, в вину ему это никто не вменит. Икону разломал – уже хуже, но тоже терпимо. Накажут, но жить можно. Вот за то, что сотворил со стражниками, не простят. Хоть вече собирай, хоть Правду пытай. Расквасил нос государеву слуге – все равно, что самому государю. Пощады не будет, чтоб неповадно было. Хоть какая сволота в стражниках числится – на это никто внимания обращать не будет. А не сволоты там не бывает. Прибьют, как пить дать, прибьют. Значит, надо бежать. Чем быстрее, тем лучше. Поспеть раньше погони к дому, собрать с женой нехитрое имущество, погрузить детишек на волокуши, впряженные в единственную кормилицу-корову и податься на север, или, быть может, к озеру Нево, что теперь все чаще Ладогой зовут. Только надо очень торопиться, пока погоня не собралась. И лив побежал настолько быстро, насколько мог.

А молодой поп, взбешенный до неприличия, ничего более умного придумать не мог, как броситься вдогонку. Перед этим он, правда, пытался поднять стражников, но те бегать отказались. У них был свой расчет: выпытать, кто таков этот лив, где живет, сообщить своему главарю о случившемся бунте, вооружиться и пойти всем скопом, чтоб взять преступника под стражу до суда. Ну и побить его, как следует. На суде не обязательно здоровым быть, все равно потом тому помирать. А не найдут виновника, имущество возьмут, жену под стражу, детей – сам придет, как миленький.

Поп терять время не мог, он забежал в церковь, схватил топор и побежал в погоню. Куда бежать – он знал не особо, но, обладая пылким воображением, предположил: «В лес!» До леса по кратчайшему пути священник добежал быстро, но тот оказался не прозрачным, а темным и непролазным. Поплутав немного среди берез и осин, чуть не заблудившись, пришлось ему признать, что эдак запросто можно пропасть и самому, если ринуться в чащу сломя голову. Тогда поп залез на самое высокое дерево, что отыскал поблизости, то есть сосну, перепачкался смолой и окинул взором пространство. Сразу же закружилась голова, и стало очевидно, что дерево это качается от ветра, как былинка в поле. Ни лива, ни следа не видать, только тошнить хочется.

– Проклинаю тебя, лив! – закричал он, задрав голову к небу. – Проклина-юууууу!

Былая еда полетела к земле, но застряла на разлапистых сучьях на радость муравьям, мухам и прочей дряни.

– Уууу, – услышал иконописец, догадавшись, что это человеческий голос. Удивившись, что так скоро за ним снарядили погоню, он припустил еще быстрее.

Поп же вернулся к тому месту, откуда выбежал к лесу и внезапно обнаружил след. Скорее всего, его оставил проклятый лив, когда перепрыгивал плетень. Он прошел, было, мимо, но внезапная мысль обожгла душу, заставив одновременно покрыться холодным потом от ужаса и скривить губы в злорадной и мстительной улыбке.

– Ну что же, лив, – прошептал поп. – Думаешь, не достану тебя? Однако не только молитвам и псалмам обучены. Можем кое-что поинтереснее, можем.

Он аккуратно очистил след от нанесенных ветром былинок, приблудившегося жучка и даже выдул невидимую простым глазом пыль. Потом аккуратно ограничил отпечаток ноги самым углом лезвия топора, как бы изолировав от всей остальной земли, прикрыл его ладонями и, закрыв глаза, зашептал что-то непонятное. Будучи в Ватикане ему как-то довелось присутствовать на разудалой оргии, где Папа, опьянев не только от вина, но и от возможности безнаказанно возносить хвалу Сатане, брызгал слюной и провозглашал себя сыном божьим и братом дьявольским. Они глумились над Константиновой Библией и кривлялись перед алтарем, теряя человеческое лицо, и начинало казаться, что вместе с отблесками пламени рядом дергаются и ломаются в диком танце юркие и опасные существа. Это было прекрасно, это было незабываемо, это было неповторимо, это была тайна каждого посвященного слуги Бога. Это была власть над Миром.

Поп шептал странные слова и чувствовал, как наполняется такой мощью, что хотелось сбросить всю одежду, чтобы дать каждой клетке своего начинающего грузнеть тела возможность исторгнуть из себя Силу.

Однако вместо этого он схватил топор и вонзил его по самую рукоять в странно и неестественно выделяющийся на фоне все прочей земли след лива.

– Проклинаю, проклинаю, проклинаю, – прокричал он диким шепотом.

И отвалился назад, навзничь, словно донельзя обессиленный. Да так оно и было, наверно.

Почти в это же самое время лив мчался, пока еще не совсем отключившись от действительности. Он внутренне усмехался: придется бежать из села Каратаева («karata» – убегать, по-фински, примечание автора). Он не оглядывался назад, однако был уверен, что пока один.

Но что-то неведомое и злое настигло его, облетело вокруг, обдав ледяным ветром и, вдруг, ударило под левую лопатку. На миг сердце сжалось в захвате стылого ужаса, но вскоре все прошло, будто и не бывало. Лив продолжал бежать, что было сил.

«Презирать счастье легче, когда дело идет о счастье других людей, чем о своем собственном. Обычно заменой счастью служит некоторая форма героизма. Это дает бессознательный выход стремлению к власти и доставляет многочисленные оправдания жестокости (Рассел Бертран «История западной философии», примечание автора)», – чужая мысль порхнула бабочкой, когда он в последний раз вспомнил про молодого бесноватого попа.

Но скоро все мысли растворились, оставив одну: быстрее! Нельзя было отвлекаться ни на что, впереди предстояло сделать еще слишком много дел.

Часть 1. Тридцать три года

1. Илейко

Лето пролетало быстро, впрочем, как и зима. Весна и осень здорово напрягали, поэтому тянулись долго и, порой, заставляли мучиться. Сырость и распутица – не самое приятное воздействие природы на живые организмы. Если от первой делалось холодно телу и неуютно душе, когда промозглость пробирала до костей, то воздействие второй ограничивало свободу, по крайней мере, свободу передвижения.

С самого младенчества Илейко прекратил плакать прилюдно, с того момента, как начал себя осознавать. Не всегда, конечно, это удавалось. Трудно сдерживать слезы, если мама гладит тебя по голове, отвернувшись при этом в сторону. Но ее жалость проявляется в судорожных всхлипах, нет-нет, да и вырывающихся из материнской груди. И тогда приходилось кусать губы, чтоб не разрыдаться. Но слезы текут, и предательский насморк ничем не унять. Мать беззвучно рыдала, и также беззвучно плакал Илейко. Бывало, особенно в раннем детстве.

Только отец никогда не выказывал жалости. Общался, как и с остальными детишками: двумя братьями и четырьмя сёстрами Илейки. И поощрял, и даже наказывал по всей строгости. От этого было легко, потому что хотя бы так он равнялся всем остальным.

Деревня Вайкойла, где стоял дом родителей, тянулась по берегам неширокой реки Седокса. Дворов было немного, поэтому все жители, вроде бы, знали друг друга. Но совсем недалеко от Вайкойлы высилась крепостная стена Олонца, да и разных прочих деревень по берегам рек Олонка и Мегрега было предостаточно. Седокса как раз и впадала в Олонку ниже по течению. А та, в свою очередь, несла свои прозрачные воды в Ладогу.

Семья Илейки была когда-то коренной в этих местах, но однажды наступил некоторый перерыв в этой постоянной оседлости. Жили они в доме прадеда, дед же пребывал в Виелярви (Ведлозере, примечание автора), что располагалось как раз между двумя великими озерами: Онегой и Ладогой. Ушел он в свое время из-под родительской опеки.

Отец, решившись жить самостоятельно, вернулся к родным истокам, отремонтировал дом, женился и зажил, в труде и заботах строя свое семейное счастье. Был он самым младшим в семье деда, своего родителя.

Друзей у Илейки в Вайкойле не было, врагов тоже. Иногда заходили путники, зачастую совсем незнакомые, они приносили новости, изредка даже оставляли бесценную редкость: книги. Еще совсем мальчишкой, Илейко выучился грамоте. Ничто не отвлекало от учебы, поэтому отец диву давался, как легко и быстро сын освоил, практически самостоятельно, способность читать буквы и складывать их в слова.

Книг было мало, одна из них – тощая Библия, в которой пересказывались древние руны «Калевалы», зачастую с искажениями. Так рассказал путник, следующий на поклон к Андрусовскому кресту. Потому он и отдал эту книжицу с непонятными знаками – все равно не было человека, способного прочитать неведомые буквы.

А Илейко мог: собрав вокруг себя младших сестер и братишек, он водил пальцем по неровностям страниц и, вглядываясь в загадочную вязь, выдавал рассказы про мудрого Вяйнемёйнена, бесстыдного, но незлого Каукомиели и храброго Илмарийнена. Дети слушали, открыв рты и замирали, когда чтец с хрустом переворачивал страницы. Этот хруст приводил их в трепет.

А «Калевалу» никто в письменном виде не видел, может быть, руны ее и были нанесены где-то на каменные скрижали, но об этом на берегах Седоксы не слышали. Отец говорил, что все дело в том, что история «Калевалы» до сих пор продолжается, поэтому легче передавать ее из уст в уста, постоянно дополняя.

Илейко никогда не был в Олонце, но знал предание, в котором рассказывалось про двух викингов, оборонявших город от врагов и павших на поле брани. Одним из воинов был выходец из этих мест, поэтому каждый олончанин считал себя потомком героя (об этом и многом другом в моих книгах «Мортен. Охвен. Аунуксесса» и «Охвен. Аунуксиста», примечание автора). Их с почестями похоронили вместе с волшебным мечом Гуннлоги, Пламенем битвы. Говорили, что меч снова явит себя на этот свет, когда наступит страшное время последней битвы между Добром и Злом (об этом в моих трудах «Радуга 1» и «Радуга 2», примечание автора). Конечно, это была примитивная трактовка предстоящего в необозримом будущем Рагнарека, где все силы Бога восстанут против сил Хаоса. Так думал Илейко, про себя пытаясь предположить, на какой стороне окажется больше людей.

Конечно, хороших людей – большинство. Но плохие – всегда на виду. Из рассказов отца, матери, странников получалось, что они зачастую встречаются только с негодяями. Просто, как потом он додумал, хорошие люди – это естественное поведение человека, его и не замечаешь. Зато безобразие надолго откладывается в памяти.

Илейке хватило времени, чтобы понять: самые злые и жестокие люди – это дети. Они не в состоянии применить к себе чужую боль, поэтому ее и не замечают. Летом зачастую приходилось отбиваться от сорванцов, набежавших с соседних деревень по каким-то своим делам. Конечно, во двор-то они не совались, но стоило только ему отправиться на берег реки купаться, как в спину, голову летели комья земли, а иногда и камни. Доставалось порядочно, и нелепое, наверно, было зрелище, когда он, не делая попыток бросаться в ответ, пытался руками отбиваться от летящей в него угрозы. Вид крови его разбитой головы тоже не смущал нападающих, даже, казалось, раззадоривал.

Спасали братья, а особенно – сестры. Они дрались с обидчиками, как чертенята, не страшась бросаться в одиночестве на целые банды мальчишек. Илейко, оказываясь за пределами своего двора, был всегда настороже, как кот в незнакомой местности. Постепенно у него выработалась способность чувствовать опасность, даже не замечая ее. И если случалась какая-то неожиданность, то он, не тратя ни мига на раздумья, сначала пытался уклониться, потом защититься, ну а уж далее – понять, что же, собственно говоря, произошло.

Время трудно остановить кому-нибудь, разве что, Богу. Илейко рос, росли его обидчики. Летом и зимой, когда доводилось, они устраивали на него настоящие засады. И теперь уж поблизости редко оказывались братья и сестры. Илейко это нисколько не смущало – он учился уворачиваться, все реже камни или куски льда оставляли на его теле синяки и ссадины. Он даже приспособился отмахиваться от летящих предметов палкой ли, или просто ладонями. Это дело побуждало мальчишек, среди которых уже было достаточно много подростков, на более радикальные меры. Однажды в него кто-то особенно рьяный бросил топор, метко, но безуспешно. Илейко топор перехватил, но возвращать обратно хозяину отказался.

– Трофей, – объяснил он. – Если не отберете, то и не верну.

Парни отбирать не стали, посчитали, что «трофей» – это чье-то имя, поэтому связываться не решились. Принесли охотничий лук со стрелами на дичь. Если бы по-честному не предупредили загодя, может быть, и попали бы.

Илейко насторожился: отмахиваться от стрел еще не приходилось. Но получилось в лучшем виде. Просто стрелки были не самые меткие в Олонии, сила выстрелов – слабая, да и боезапаса маловато.

– Эй! – крикнул он, когда удалось на лету перехватить стрелу, а последующих не дождался.

– Чего тебе? – сразу же откликнулись парни.

– Приходите еще с луком пострелять.

Ему никто не ответил.

– Я серьезно, – снова обратился Илейко. – Только предупредите – когда, я вам все стрелы верну.

Развлечение, конечно, еще то. В него стреляли охотно, еще более охотно он отбивался. Забава сделалась всенародной. Подросшие парни, уже промышляющие охотой, имеющие способность бить птицу влет, лупили в него со всей дури, даже с нескольких луков одновременно. Илейко отмахивался, как медведь от наседающих пчел. Его никто не хвалил, хвалил себя он сам.

«Я – такой молодец», – пел он вполголоса. Птицы разлетались от греха подальше. «Мне – все наряды к лицу», – шныряющие по своим делам деревенские коты меняли маршруты своих передвижений. «И всех я победю», – ветер уносил последние слова хвалебного гимна далеко в поля, где отрабатывали свой натуральный продукт односельчане и односельчанки, точнее – земляки и землячки. Они замирали на миг, вытирая пот со лбов, прислушиваясь: что это было?

– Какие странные звуки порой раздаются из чрева земли! – говорил один труженик другому.

– Совершенно с вами согласен, коллега, – отвечал другой, и они вновь начинали разбрасывать навоз по полю.

Все бы ничего, угроза от злобных мальчишек – это еще полбеды. Другая половина затаилась вместе с собаками.

Собаки в Вайкойле подобрались одна к одной, будто выпущенные из единственной мастерской, где им заместо мозгов залили ядовитый бульон из общего чана. Основные характеристики этого «черепного субстрата»: склочность, раздражительность, склонность к участию в собачьих свадьбах, ненависть ко всему, не дающему еду.

Часть собак, конечно, уныло сидела на цепях около домов своих хозяев. Они тоже любили подрать свою глотку, но в основном проводили время на крышах своих конур и тупо глядели перед собой. Счастья у них было мало: охота и еда. Поэтому они были относительно безобидны.

Прочие твари озабоченно бегали по деревне и за ее пределами, кочуя от одной свадьбы к другой. Собачьей свадьбы, имеется ввиду. Кормили на этих свадьбах плохо, поэтому они время от времени бегали к родным стенам подкрепиться. А по пути нападали на все, что считали для себя безобидным. Так они тренировали свою злость, готовя себя к решающей схватке за благосклонность очередной сучки.

Время от времени хозяева особо загулявших своих четвероногих «друзей», излавливали их вместе с прочими гостями с собачьего мероприятия в рыболовный садок, били дубиной по спинам и относили в лес на корм барсукам. Но на их месте сразу же появлялись милые щеночки с великолепными родословными и обещанной склонностью питаться воздухом, сторожить дом и ходить в лес за дичью и пушным зверьем.

Не успевал закончиться год, а подросшие собачки, презрев все ожидания, тут же занимали вакантные места на разудалых оргиях, хватая друг друга в показательных боях за холки и бегая вприсядку на задних лапах перед сучкой непонятного окраса и вида.

Илейко считал, что для того, чтобы прекратить эту пагубную практику, нужно было всех местных тварей разом уничтожить, как угрозу для собачьего генофонда, ввезти с Олонца настоящих лаек и воспитать их в уважении к людям и нетерпимости к злу. Следовало расширить понятие этого зла: не только коты и незнакомцы, но и люди, замышляющие недоброе. Собаки прекрасно чувствуют не только страх, но и злобу. Такие правильные псы, конечно, были, но стоили каких-то денег, зачастую – даже больших. Проще же было заводить в хозяйстве сторожей на халяву, вытащив последних из-под забора.

Вот и имели, что имели.

На Илейку соседские собаки бросались всегда. Он пытался их подкармливать – без толку. Съедят поднесенный кусок старой куриной ноги из супа, отойдут на положенное расстояние и облают.

– Эх, собака, – сокрушенно кивал головой Илейко.

Та в ответ задирала свои черные губы и обнажала клыки, постоянно облизываясь. Разной тональности рычание только подтверждало желание твари броситься на него и разорвать на великое множество маленьких человечков.

– Что, собака, хвостом вилять уже разучилась? – Илейко не боялся. Ровный голос и спокойная уверенность обычно заставляла пса отступать. Но иногда, особенно в детстве, в самый последний момент злобная тварь резко бросалась, била клыком и убегала к своим корешам хвастаться, как она только что загрызла большое медлительное существо, к тому же пахнущее человеком. А у Илейки оказывалась продранной очередная рубашка, да, вдобавок, опухал кровью синяк от собачьих зубов.

Поэтому позднее при встречах с четвероногими грубиянами он делал упор в общении не на голос и не на удар спасительной дубины, а на свое воображение. Глядя в желтые собачьи глаза, что само по себе являлось вызовом, Илейко представлял, как он ловит пса рукой за хвост, встряхивает его над землей и бьет о ближайшее бревно так, что ядовитый бульон собачьих мозгов разлетается по окрестности на несколько шагов. Представлял это зрелище настолько четко, что у собаки не оставалось никаких сомнений по поводу своей дальнейшей судьбы. Она скулила и убегала, поджав хвост. Это можно было считать победой. Главное – вовремя сосредоточиться, отрешиться от всего и верить, что он сильнее, тем самым внушая противнику, что тот слабее.

А однажды яркой морозной ночью со стороны леса пришли два красных глаза. Илейко любовался звездами, наслаждаясь абсолютной, как это может быть только зимой, тишиной.

– Бусый, – сказал он глазам, те в ответ сразу же исчезли.

Но появились на следующую ночь, и Илейко уже не сказал, а просто подумал, нарекая словом дикую тварь из дикого леса.

Так и происходило их общение: он смотрел на перемигивающиеся звезды, Бусый смотрел на него. Почему он дал такое имя волку – не знал. Просто порыв души. Или из-за того, что вышел серый из кустов. Вот и пришло на ум услышанное где-то имя, перекликающееся с pusika – «куст».

Скоро Бусый вышел под лунный свет так, что Илейко смог его разглядеть. Волк, как волк, не тощий, не огромный. Потом зверь съел оставленную загодя косточку, тем самым узнав запах своего нового друга. В том, что это друг, Илейко не сомневался. Волк, наверно, тоже. Впрочем, иногда волки едят даже друзей, если здорово прижмет, но сейчас, наверно был не тот случай.

Та зима была морозная и какая-то радостная. Никто и ничто не мешали любоваться ночью на звезды. Бусый внимательно слушал, не пытаясь приблизиться более установленного им самим расстояния. Он не перебивал, лишь временами о чем-то своем, волчьем, вздыхая. Даже предложенные в угощенье кости деликатно грыз только тогда, когда Илейко замолкал.

– Почему мне много непонятно в религии? – вопрошал он у Бусого. Тот внимательно смотрел в ответ, будто сам давным-давно все знал, а теперь вот выслушает рассуждения двуногого.

– Попы рассказывают про Иисуса, а попробуй спросить что-нибудь, так мало что дадут по шее, еще объявят отступником. Ну, ты вот послушай, если дева Мария непорочно зачала Христа, или от брусники, или прочим другим негреховным образом, то она просто выносила его, как человеческого младенца. Отец же был Бог. И еще в этом деле участвовал Святой Дух. Так и говорят: Отец, Сын и Святой Дух. Семья. А нельзя ли сказать, что Святой Дух этот женского роду?

Бусый промолчал. Замолчал и Илейко. Волк начал грызть предложенную кость. Когда-то давно Илейку даже не крестили в церкви, поп отказался, не вдаваясь в объяснения. Матушка окрестила сына в миру, но для священнослужителей это было не в счет. «Вот когда придет он в церковь сам, тогда и совершим таинство крещения», – сказал настоятель. Но Илейко так и не дошел.

– Узнал я от старых людей, которые когда-то читали в Sana-script (sana – слово, script – это и есть скрипт, рукопись, по-нашенски, примечание автора), что и называли Святого Духа Софией, или Prunicos. А как же Господа нашего Бога величали? Говорят, Саваоф. Но это, скорее, титул. Северный Бог, возможно. Был же еще и Ялдаваоф, означающий «сын хаоса». И породил он забвение, ненависть, ревность, зависть и смерть, будучи изогнутым, как змей. Почему никто ничего не знает? Почему попы на меня ругаться начинают, едва я пытаюсь что-то спросить?

Волк чуть шевелил ушами, вникая в оттенки человеческого голоса. Казалось, еще чуть-чуть, и он, широко открыв пасть, заговорит вполне членораздельно: «Да ну все это в пень, к монахам. Пес их разберет. Лучше давай вместе на луну повоем. Помогает, говорят».

Но он молчал, лишь только звезды ярче замерцали, раскинувшиеся над всеми людьми и всеми волками. Уж они-то точно знали все ответы, уж они-то могли рассказать о сотворенном существе, которое отличалось неведением и неразумием. Но не каждому человеку дано разбираться в звездном шепоте. А волки стараются хранить чужие тайны. Оно и понятно – у них своих забот невпроворот.

Но все хорошее когда-нибудь подходит к концу, впрочем, как и нехорошее. Пришла слякотная весна, а Бусый куда-то ушел. Илейко обрел новых врагов. Точнее, это были не совсем враги, это были девушки.

По весне у них пробуждался великий интерес к парням. У тех-то, в свою очередь, интерес был всегда, но весной делался еще интереснее. Завязывались новые знакомства, которые иногда могли вполне естественно перерасти по осени в свадебные дела.

Илейко только вздыхал, а однажды его вздох был услышан кем-то еще. Этот кто-то имел аккуратный носик, пухлые красные губки, румяные щечки, черные брови и пушистые ресницы, серые озорные глаза, густые русые волосы и еще много, чего имел. И самое главное достоинство на то время – этот кто-то не был мужчиной. И парнем он не был, и подростком, и даже стариком. Это была невесть откуда взявшаяся девушка неземной красоты.

Илейко так никогда и не узнал, из какой соседней деревни оказалась в их краях такая красавица. Может быть, из самого Олонца. Узнать про нее было не у кого, да и незачем, как впоследствии выяснилось.

Их глаза встретились совершенно случайно, и между ними промелькнула молния. Потом, как положено, раздался гром. Это Илейко упал назад, на настил двора, и остался лежать, потеряв дыхание. Высокое небо улыбалось ему легкими, как пух, белейшими облачками, сердце готово было лететь к ним, барабаня, что есть силы о грудную клетку. Илейко отполз за крыльцо, и там, затаившись, медленно приходил в себя. Слава богу, от соприкосновения их взглядов пожар не случился – было на этом расстоянии чему воспламениться.

Новое, доселе незнакомое чувство принесло огромную радость, пережить которую можно было только в одиночку. Даже несмотря на обычные для этого времени года болезненные ощущения во всем организме, Илейко, уединившись от родных, улыбался. Если на этой земле есть такая необыкновенная девушка, значит и мир прекрасен. И жить можно, и даже нужно.

Однако таков уж порядок вещей в бытии, что радость непостижимым образом превращается в горе, а любовь – в ненависть. Дурацкая черта человеческих организмов, склонность к саморазрушению через душевные страдания.

Эту красавицу он увидел потом еще один раз, последний в своей жизни. На сей раз он не пытался куда-то упасть и уползти, как ящерица.

Седокса уже вскрылась от своих зимних покровов, ледоход прошел. Прошли и сопутствующие этому природному явлению частые похороны. Почему-то вместе с уносящимися льдинами умирали люди, как больные, так и не очень. Не мор, конечно, но смерть косила, словно выполняя какой-то загадочный план.

Илейко на похоронах присутствовал редко, да и с людьми контактировал не очень часто и не совсем охотно. Девушка же, наверно, как раз возвращалась с одной из печальных поминальных трапез. Была она не одна и, вероятно, не в себе. Иначе никак нельзя было объяснить ее поведение, кроме, как расстройством.

Илейко находился у реки, подготавливая себе место для будущих рыбалок. Хоть Седокса была шириной в две поставленных рядом телеги, но глубины хватало, чтобы язи и лещи достигали размеров, удобных для поедания в различных видах: в ухе, жареные, подкопченные, или полусырые, томленные в деревянных колодах со специями и драгоценной немецкой солью. И тут появилась она.

Девушка шла с подругами, необычно молча, никто из них не разговаривал и, тем более, не смеялся. Илейко бы и не заметил их, но рядом с ним они остановились.

Судя по всему, прекрасная незнакомка была уважаема своими подругами. Или из-за положения ее семьи в обществе, либо по своим морально-волевым качествам. Она с интересом разглядывала сидящего на сухой прошлогодней траве Илейку. Того бросило в жар, он хотел отвести глаза, но решил проявить характер и смело, как хотелось надеяться, посмотрел в ответ. И не только посмотрел, но еще и заговорил.

– С гостей идете? – выдал он, запоздало испугавшись своей глупости, сквозившей в каждом произнесенном звуке.

Все девушки, словно по команде, криво усмехнулись, но не удостоили его ответом.

– Так ты здесь живешь? – внезапно спросила красавица, а Илейко, теряя сознание от счастья, что с ним говорит столь прекрасное создание, подумал: «Она не умеет петь». И тут же испугался своей крамольной мысли и поспешно передумал: «Она умеет и петь, и плясать, и на дуде играть, и хвостом вилять, и на задних лапах ходить». В голову лезла всякая чепуха. Но голос у незнакомки был действительно не самым приятным: она говорила отрывисто и как-то в нос. Захотелось даже стукнуть ее по спине, чтоб прокашлялась, как следует.

Одна из подруг склонилась к изящному ушку красавицы, прикрытому платком, и произнесла несколько фраз шепотом, постоянно при этом скашивая глаза на все так же сидящего парня. Она говорила так тихо, что не только Илейко, но и незнакомка вряд ли чего-то расслышала. Так, во всяком случае, ему показалось в первые мгновения. Даже представилось, как та высвобождает из-под платка ухо, заросшее косматой шерстью, и просит повторить.

Однако застывшее лицо девушки не означало, что слух у нее слабый, да и ухо тоже, наверно, было нормальным, человеческим, в меру волосатым. Или вообще безволосым. Лицо ее, вдруг, приняло ужасно злое выражение, она не сводила с Илейко глаз, но теперь жестких и презрительных.

– Ну ты и красавец! – пролаяла она. – Чома (в переводе – «красавец», примечание автора)! Пошли, девочки!

И они пошли прочь, оставив Илейку в недоумении. Что все это значит? Сомнения разрешились быстро. Девушка вновь обернулась и бросила, как плевок в лицо:

– Урод!

Как Илейко оказался во дворе своего дома – он не помнил. Как в руке у него оказалась подкова – тоже. Но вот как разогнул ее из дуги в прямую стальную полосу – это осталось в памяти навсегда. Таким образом, он спрямил все выверты своего восприятия женщин.

«Я для них – недочеловек, я – лишний в любом обществе, ну что за народ!» – сокрушался он, примериваясь к новой подкове. Поудобнее ухватившись за концы, он что есть силы потянул правую руку на себя, одновременно стараясь не сгибать левую в локте. Ярость и обида таяли с каждой пядью выпрямленной стали.

«Бей бабу молотом, будет баба золотом», – вспомнились ему проделки легендарного кузнеца Илмаринена, который своим молотом сделал женщину из золота. Вторая выпрямленная полоса, некогда бывшая изогнутой подковой, опустилась на колоду рядом с первой.

Переводя дыхание, он, любуясь на дело рук своих, с некоторым запозданием подумал, что отец таким вот метаморфозам будет не очень рад. Как теперь быть с этими железяками? К лошади не приделать, возмутятся лошади и потеряют равновесие. Выбросить тоже жалко, все-таки шедевр рукотворный, сколько трудов на создание пошло. Спрятать – так неправильно, опечалится отец пропаже. Про оскорбившую его девушку он уже и думать забыл.

Однако прозвище, походя брошенное красавицей, не улетело в лес, чтобы там быть схвачено благородными мышами и братьями их – кротами, растащено по норам и разорвано на кусочки. Оно осталось витать в воздухе поблизости от берега реки Седокса, и каждая сопливая девчонка с хохотом ловила его, завидев несчастного Илейку.

Отец же обнаружил выпрямленные подковы, озадачился немного, но не опечалился. Наоборот, взяв их однажды на базар в Олонец, показал местному кузнецу. Тот, обладавший железной хваткой, повторить трюк не решился.

Зато решился одетый в железные латы немецкий рыцарь Стефан.

2. Герцог Стефан

Стефан был из династии потомственных герцогов, то есть проблемы с выбором профессии не стояло, одна дорога – тоже в герцога идти, продолжать, так сказать дело отцов и дедов. Поэтому с самого раннего детства он и не заморачивался в поисках своего призвания.

Надо было только дождаться совершеннолетия, иначе говоря, шестнадцати лет, потом преломить колени перед знакомым рыцарем, получить несколько ударов позаимствованным мечом плашмя по спине и вновь подняться на ноги, но уже в другом статусе: «рыцарь Стефан». Что ни говори, есть свои плюсы в упрощенной процедуре для герцогов и графьев.

Но он пошел другим путем, благородным и опасным, решив добыть право именоваться «сир» самостоятельно, да, к тому же, на несколько недель раньше своего совершеннолетия.

Родовое гнездо у них не было захудалым, но все-таки несколько обветшалым. Замок, а точнее усадьба, обнесенная частоколом, в свое время была создана из дерева без всяких предварительных обработок, как то: замачивание в болоте на десяток лет, подстилка из бересты, мох между бревнами и слой голубой глины по углам. Поставивший усадьбу предок был слегка изранен в своем боевом походе, поэтому согласился на постройку временного жилища, которое позднее само по себе сделалось постоянным.

Предки Стефана были готы, но сила обстоятельств погнала их однажды организованно сняться с обжитых мест, помахать рукой уходящему под воду острову Готланд и отправиться на юг. Восстанавливать былое господство в регионе заброшенном и диком. О том, что в незапамятные времена готы не были здесь чужаками, говорили выложенные из камня, дикого или даже обработанного, форты и часовни. Точнее стиль построек, прозванный готическим.

Кто-то дошел до Рима, кто-то остановился у Геркулесовых столбов, а предок Стефана осел на хунгарской земле, помнящей еще Аттилу. Народ вокруг был доброжелательным, но буйным до берсеркерской отваги в бою с врагами. Все, как и положено. Родственные души. Готы принесли обычай назначать короля, который прижился вместе с королем, да так и остался.

Король Андраш (младший) был другом семьи Стефана. Собственно говоря, он и должен был быть тем самым знакомым рыцарем, который бы и добавил еще одного благородного сира в рыцарское братство. Но Стефан решил добыть себе звание, как и положено по романам и преданиям того времени.

Король Артур – вот кто был кумиром молодого хунгара готского происхождения. Подвиги легендарного воина – вот что было объектом подражания. И Стефан присоединился к очередному крестовому походу, оставив родных и близких, имея в заплечном мешке краюху хлеба, голову сыра и флягу вина. Хотелось, конечно, выдвинуться за славой, вооруженным семейным мечом, но рука не поднялась позаимствовать даже на время родовую реликвию.

Вообще с оружием здесь было нехорошо. Даже, можно было сказать, плохо. Слэйвины, образующие окрест свои государства не славились склонностью к созиданию. Поэтому они до сих пор воевали преимущественно копьями и палицами, не утруждая себя производством мечей. Из плохого металла не сделать полуторного «скандала», разве что у скандинавов закупить. Но мечи слэйвинам не продавались, или они отнимали их, или воровали себе. Поэтому такого благородного оружия было раз-два – и обчелся.

Да и сам крестовый поход был не номерной: четвертый, спровоцированный бесчестными венецианскими и генуэзскими барыгами, давно закончился, пятый – еще не начался. Крестовый поход за номером четыре с половиной. Ибо основными участниками его были дети, не старше Стефана, а зачастую даже младше. Все, как один бежали без родительского благословения, чтобы валить басурман силой своего воображения.

Конечно, сам по себе это полукрестовый поход не образовался. Нашлись достаточно взрослые дядьки и тетки, шептавшие детям знатных родителей, да и прочим разным другим подросткам, о славе и доблести. Главное условие – принести с собою что-нибудь ценное, чтобы оплатить морской вояж. А иначе как же добраться до вожделенного страдающего Иерусалима?

Впрочем, если ничего стоящего не было, ничего страшного – нужно крепкое здоровье, можно отработать перед посадкой на суда. А в доказательство святости помыслов – благословение святых отцов.

Не все сбежавшие дети добрались до Италии, некоторых перехватили на полдороге родители, кто-то, за день стосковавшись и оголодав, вернулся сам, кто-то сгинул, выловленный цыганскими каннибалами.

Стефан, пришел в означенное место. Он обладал упорством и выдержкой. А привязанный к походной палке самолично заточенный зуб от вил несколько раз обагрялся кровью лихих людей, вздумавших набросить на голову прикорнувшего в стогу сена юнца грязный мешок.

Лучшего места для ночлега не найти, особенно, если ночь застигает посреди поля, а ближайшее селение находится в радиусе недоступности, по крайней мере до наступления полной темноты. Именно стог сена, заботливо сложенный на краю поля, дает надежду, что можно дождаться рассвета в обществе тихо шуршащих полевых мышей. Многие путники могут превознести неведомых сенокосов, устраивающих свои запасники в самых неожиданных местах.

Стефан без колебаний свернул с дороги, когда понял, что перспектива болтаться в кромешной тьме вполне реальна. Скушав булочку и запив несколькими глотками воды (вино давно кончилось), он пошевелил в сложенном сене своей палкой, никого внутри не обнаруживая, сделал себе нору и моментально заснул, забравшись внутрь.

Потом моментально проснулся, опередив на несколько ударов сердца резкий рывок за ноги наружу. Этого мига хватило, чтобы прижать к груди походную палку и резко ее выбросить вперед, уподобив колющему движению копья. Зуб от вил проткнул воздух, мешковину и голову неизвестного, намеревающегося этой грубой тканью накрыть верхнюю часть туловища подростка.

Человек издал неприятный чавкающий звук черепом, и повалился сверху, придавив всей своей массой и заодно лишив возможности Стефана выдернуть свое оружие. При этом он не вскрикнул, не застонал, просто упал, лишившийся возможности жить дальше. Наверно, инфаркт прошел. И тут же тело неизвестного содрогнулось от удара. Это второй участник ночного мероприятия вслепую нанес удар своей дубиной, намереваясь оглушить укутанную грубой материей добычу.

Этот поступок помог Стефану получить некоторую свободу действий. Он оттолкнул с себя неподвижное тело и, совершив руками дугообразное движение над самой землей, содеял ими резкий рывок. Он вовсе не собирался делать художественную гимнастику, просто таким вот образом в полной темноте можно было быстро обнаружить вражескую ногу. Или хвост. Или еще чего.

От неожиданности человек с дубиной повалился на задницу, при этом издав сдавленный крик ужаса: к такому обращению он был не готов. Зато оказался готов Стефан. Позднее удивляясь сам себе, он наощупь бросился на неприятеля и начал молотить того кулаком. Пару раз попал в землю, но в основном по цели. Неприятный хрустящий звук оборвал вопли раненного зайца, какими услаждал себя и Стефана невидимый незнакомец.

Парень вскочил на ноги и начал свой боевой танец победителя. Он на полусогнутых ногах резко поворачивался из стороны в сторону и выбрасывал вперед сжатые в кулаки руки. Не видно было ни черта, вот он и сражался с очередным воображаемым противником наощупь. К счастью для всех, больше никого не было. Только давящая на сердце темнота.

Как же коварные похитители людей из стогов ориентировались в полном мраке?

А вот так: при внимательном осмотре по сторонам Стефан заприметил еле угадывающееся мерцание. Это оказался не успевший потухнуть трут. Стоило его раздуть, как рядом же обнаружилась лучина с обугленной верхушкой. Чтобы зряче совершить свое злодейство, разбойникам не помешала бы еще одна лишняя рука, так как все четыре рабочие конечности оказались задействованы на общее дело: двумя тянуть жертву за ноги, двумя набрасывать на голову мешок. Было бы что-нибудь, способное держать лучину, было бы совсем хорошо, а для жертвы – плохо. Но никто из двух косматых личностей не позаботился отрастить себе еще одну руку, за что и поплатились.

Никакого страха перед двумя трупами Стефан не ощутил, будто все свое свободное время тем и занимался, что голыми руками убивал людей. Никакого трепета или отвращения не было: в честной борьбе превратил двух живых в неживых. Именно эту цель и преследовал. Поэтому он без излишнего драматизма обследовал карманы и нехитрые пожитки злодеев. Самое неприятное в этом деле было то, что бандиты пахли самым гнусным образом. Этим они отличались еще при жизни. Это и пробудило Стефана за несколько мгновений до нападения. Это и спасло его.

Обнаружилась кое-какая еда: сломанная пополам лепешка средних размеров и кусок козьего сыра. Стало быть, злоумышленники местные, раз не удосужились сделать съестных припасов чуть побольше, хотя бы в размерах дневного рациона. А еще он нашел, помимо коряво сделанных ножей, какую-то кожаную бляху. Вроде метки. И больше ничего.

Отправляться в путь было нецелесообразно, сдавалось ему, что ночь еще не миновала и своей половины. Он подхватил безжизненные тела за ноги и оттащил на сто шагов в сторону леса. А потом, проверив на прочность один из ножей, забросил его так далеко, как только мог. Ценности в оружии не было никакой: лезвие податливо согнулось, не пытаясь вернуться в исходное положение, едва только он надавил своими пальцами. Нету у них нормального кузнеца, да и металла тоже нету. И культуры нет для производства оружия. Вот потому нормальные мечи, не говоря уже о совершенных во всех отношениях Улфберхтах, ценились здесь чуть ли не на вес золота.

Стефан снова залез в свою показавшуюся уютной нору и преспокойно проспал до утра. Временами сквозь сон ему казалась, что где-то далеко кто-то, или что-то сопит, урчит и хрюкает, но вблизи стога было тихо и покойно.

Утром от двух тел не осталось и следа, только разрыхленная земля вокруг, да многочисленные следы маленьких острых копыт. Вот, стало быть, кто хрюкал и сопел – кабаны. Съели потерпевших, и даже не поморщились. Просто свиньи какие-то.

Стефан по непонятному наитию поворошил сено в стогу и обнаружил, что не он первый здесь ночевал: были целые пучки сухой травы, скрепленной между собой давно засохшей кровью. Вполне вероятно, что разбойники не просто так гуляли по ночам, дышали свежим воздухом.

Конечно, надо было торопиться в путь, туда, где, по словам знающих людей, собирались все стоящие подростки. Их ждали суда для переправы в Египет, а также оружие и провиант. Все, что нужно, чтобы совершить подвиг.

Тем не менее, проходя через селение, он показал важному лавочнику знак, доставшийся ему от корма для кабанов, то есть, двух разбойников. Вся важность с торговца слетела в один миг, он указал на добротный каменный дом на самом высоком холме поблизости. Идти было по пути, хотя, в принципе, не очень. Пришлось обходить усадьбу с тыла, делая изрядный крюк.

Стефан совсем не желал входить в дом с парадного входа. Он был еще слишком юн, чтобы на него кто-то обратил внимание. Разве что какие-нибудь слуги, конюхи, псари, или люди, аналогичные ночным визитерам. Что они смогут предложить? В лучшем случае – качественные побои. В худшем – пожизненное ограничение в правах и свободе.

Он перелез через ограду, никем не замеченный. А дальше путь был только один – на самое большое дерево в непосредственной близости от крыши. Там можно было сплести себе из веток гнездо и позднее научиться летать за кормом. Но эта перспектива Стефаном даже не рассматривалась: он перелез на крышу, стараясь по возможности не производить шум и пыль. Дранка не самая свежая, да, к тому же, дождей уже не было достаточно давно. Поэтому пыль появилась – она первым делом залезла в нос, а потом на одежду. Негодуя на свою несдержанность, он несколько раз чихнул, обреченно представляя, что сейчас будет обнаружен, схвачен и неминуемо расчленен. Ну, а потом отпущен на все четыре стороны.

Однако по счастливому стечению обстоятельств никто на него внимания не обратил. Разве что поджарый кот, выглянувший из-за каминной трубы. Он подозрительно оглядел человека, попробовал издалека принюхаться, но запах пыли глушил все ароматы. Кот благоразумно решил, что все это неспроста и надо бы держаться от этого существа подальше. Животное спустилось на примыкающий к крыше вальмовый скат и ушло в приоткрытое слуховое окошко.

Таким же маршрутом двинулся и Стефан. Он, правда, потратил на весь путь больше времени, но кот его внутри дожидаться вовсе не собирался: каждый гуляет сам по себе. Парень успел с крыши оглядеться, обнаружив в подвале характерное для казенных мест окошко. Оно было солидно и со вкусом зарешечено. Таким вкусом обладают только строители тюрем. Да, вдобавок, в луче света на полу, очерченном границами окна, стояла маленькая плошка, в которой, должно быть, приносится еда для содержанцев.

Стефан проник внутрь и никого, даже кота, не обнаружил. Все было тихо и покойно. Но это не меняло сути дела: поймают – добра ждать не стоит.

А чего ждать-то?

Стефан не мог бы объяснить, что ему было нужно от этого визита. Тайна манила, загадочность притягивала. Рисунок на кожаной бляхе представлял собою римскую цифру 5, пересекающую овал, то ли бублик, то ли раскрытый в крике рот. Раньше подобного он не видал.

Вниз, в дом вела обычная дверь, не люк в полу. Однако дальше следовала лестница, не издававшая ни одного скрипа при движении по ней. Потом он услышал плач.

Плакал, просто рыдал какой-то неведомый мальчишка, проталкивая сквозь всхлипы слова по-немецки: простите, отпустите, никогда не буду. Стефан, ориентируясь на звук, добрался до входа в залу, но сам выходить не стал.

Чумазый парнишка содрогался в горьком плаче посредине комнаты. Он бы упал на пол, нисколько не заботясь о своем добротном и, наверно, дорогом платье, если бы за шиворот его не держала рука, принадлежащая одетому в мясницкий фартук человеку с постным лицом. Тот явно скучал. Одежда на мальчишке носила следы дорожной пыли, грязных полов и даже соломы.

«Не иначе, в Египет собирался», – подумалось Стефану. – «Как и я».

Додумать он не успел, мясник, повинуясь едва слышной команде, развернулся к выходу и поволок беднягу прочь. Рыдания того сделались еще горше.

Эти двое прошли мимо ступившего в тень Стефана, держа путь дальше вниз. Подождав, пока они не скроются за изгибом лестницы, он открыто вышел в залу.

– Привет! – сказал он человеку, сидевшему с бокалом вина в огромном кресле.

Тот удивился, даже поперхнулся своим напитком – новый посетитель оказался несколько неожиданным. Однако он справился с собой, отряхнул ворот камзола от капель пролитой жидкости рубинового цвета и жестом указал на стол, где помимо кувшина на подносе расположились фрукты и сыр. Выглядел хозяин этой комнаты, да, вероятно, всего особняка, не самым располагающим образом: маленькие глаза на начинающем заплывать жиром смуглом лице с тонким злобным ртом. Почему-то присутствовала некая схожесть с безрогим бараном.

Не поднимаясь с места, он проговорил что-то на романском диалекте, не совсем, а, точнее – совсем непонятном языке для хунгарского молодца.

– Я тут проездом, – сказал Стефан, отмечая, что его речь тоже непонятна для собеседника. – В Египет муслимов громить. Крестовый поход. А потом Гроб Господний освобождать.

Слово «Египет» было знакомо хозяину, мелькнувшее в глазах понимание сменилось подобием улыбки на неприятном лице. Он кивнул и опять повторил свой жест: кушай, пока можно.

Существовало два способа взяться за угощение: первый – оставаясь лицом к «барану», второй, соответственно – задом. Стефан выбрал второй.

Хозяин отреагировал должным образом. Если бы ему было по барабану появление мальчишки, он бы так и остался сидеть в своем кресле. В крайнем случае, кликнул бы слугу, но еще звенел, мешая иным звукам, под сводами плач предыдущего посетителя, так что последний был, видимо, несколько занят.

Едва ощутив за спиной чужое дыхание, настолько близкое, что воздух тронул волосы на макушке, Стефан резко ткнул назад правой рукой, одновременно задирая локоть левой. Удавка еще опускалась ему на горло, а он уже ощутил, что удар сокрытым под левой мышкой жалом от вил пришелся в цель. Трепет пронзенного тела передался верной дорожной палке. Но успех надо было развивать, иначе ошеломительный укол мог утратить свой эффект неожиданности. Поэтому Стефан, не разворачиваясь, побежал назад. Вместе с ним, приколотый, побежал и хозяин, чтобы не терять равновесия. Они так вместе добежали до ближайшей стены и там замерли.

Стефан – чтобы развернуться, «баран» – чтобы уронить из разведенных рук шнурок удавки и ощутить себя приколотым к доскам, как бабочка. До него, наконец, дошло понимание того, что он ранен проклятым мальчишкой, причем пронзен насквозь, и это крайне неприятный факт.

Он попробовал закричать, но это почему-то не получилось. То ли в горле пересохло, то ли какой-то посторонний предмет мешал. Все тело его наполнилось нестерпимой болью, словно взорвавшейся изнутри, он задрожал всем корпусом, и свет померк, пришла тьма. Хозяин умер.

Стефан убрал ладонь ото рта покойника, кожаный знак же остался внутри на задавленном в самое горло языке. Теперь ему стал понятен смысл символа: рот остался ртом, а римская 5 преобразилась в острие копья. Иначе говоря: не распахивай пасть, а то проткнут.

В это же самое время, наконец, прекратился далекий плач. Вероятно, несчастного снова бросили в темницу. Стефан подумал, что надо бы уходить, и лучше бы сделать это опять через крышу.

Откуда ни попадя возник давешний кот. Он медленно пересек зал, потерся о ноги пришпиленного к стене тела и, вдруг, испуганно отпрыгнул в сторону. Покойный хозяин обвалился вдоль стены. Жало от вил не выдержало и обломилось в том месте, по которое было загнано в доски перекрытия. Все-таки вилы не приспособлены для войны и убийств. У них другая миссия, благородная – навоз таскать, или сено, положим.

Стефан остался безоружным. Но это дело оказалось вполне поправимым, потому что у камина обнаружился старый топор викингов. Это было самое распространённое оружие простых воинов, не имеющих в достатке средств, чтобы приобрести настоящий меч. Клинки, изготовленные по своим технологиям слэйвинами, даже не рассматривались, как оружие. Пару ударов по подставленному железу – и все, кранты, можно выбрасывать. Или в переплавку. Топор же был вполне в приличном состоянии, отполированное ладонями древко не потрескалось и не рассохлось. Судя по всему им нечасто пользовались, но содержали в исправном состоянии.

Он уже собирался, было, уходить, к тому же обеспокоенный кот уже удрал, но взгляд его натолкнулся на книгу на каминной полке. Не просто книгу, а готическую. Не просто готическую, а про конунга Артура.

Стефан так взволновался, словно это и было целью его прихода в этот негостеприимный дом, где имеется все удобства, даже тюрьма. Топор и книга – это настоящее богатство. То, что он совсем недавно проткнул до смерти хозяина, как-то не вызывало никаких эмоций. Крови от смертельного удара выступило совсем немного, поэтому гибель незнакомого человека никак не пугала. Может, оживет еще?

Перелезая с крыши на дерево, Стефан понял, что немного ошибся о причине прекратившегося плача. Мальчишку загнали не в тюрьму, а в образовавшуюся во дворе закрытую повозку, какую обычно используют, чтобы перевозить скот, или преступников. Что же такого совершил этот несчастный, раз его таким вот образом, по-взрослому, этапируют? Может хозяина убил? Ах, да, смерть свою владелец усадьбы принял от рук другого парня. А нечего было с удавкой подкрадываться!

Стефан двинулся прочь, крадучись, как убийца и вор, временами перебегая через пустыри и обходя верхушки холмов. Очень хотелось ознакомиться с загадочной книгой, но все было не совсем удобно: то надо бежать, то на дорогу вышел. Тут же его и догнала повозка с усадьбы. Возница, а потом тот, что сидел сзади, хмуро посмотрели на путника, но ничего не сказали, поравнялись и медленно проехали мимо. Лошадь шла пешком, использую отведенную ей природой лошадиную силу не на всю мощь.

Погонщик и охранник выглядели отвратительно. Хоть Стефан и не успел, как следует, рассмотреть напавших на него ночных разбойников, но предположил, что они очень похожи. Когда сидевший сзади снова посмотрел на него, то молодой хунгар бросил свой трофейный топор, причем не на дорогу.

Охранник принял бросок, как подобает, на грудь, где топор и застрял. С удивленным выражением лица он кувыркнулся со своего седалища и распростерся в пыли, окрашивая все под собой в бурый цвет обильно истекающей крови.

Стефан напал на очередного незнакомого человека не потому, что в нем, вдруг, с ночи проснулась жажда убийства, или просто из злостных хулиганских побуждений. Просто он увидел в проезжающей мимо повозке не одного, а сразу несколько подростков. Да, вдобавок, покойный, видимо, что-то сообразив, собирался заставить и Стефана лезть туда. Но не успел оформить в действие это свое желание. Только подумал – а тут уже и топор прилетел. Не до дум стало.

Тем временем, освободившись от некоторого веса, повозка дернулась. Возница, не поворачивая головы, поинтересовался у своего коллеги: что произошло? Но тот по понятным причинам был слишком занят, чтобы как-то реагировать на слова. Тогда кучер повернулся, но товарища своего на месте не увидел, и только извернувшись так, что у него, казалось, сейчас открутится голова и укатится в придорожную канаву, заметил безжизненное тело на дороге.

Он взревел, как рассерженный медведь, бросил поводья и, выхватывая на ходу длинный нож, который здесь принято называть мечом, устремился к Стефану. Хунгар, конечно, предвидел такое развитие событий, но никак не мог предсказать, что топор так глубоко увязнет в теле. Удалось его высвободить только в тот момент, когда возница по всем правилам фехтования нанес всесокрушающий удар сверху вниз.

Пришлось, рискуя показаться нелепым, спешно отпрыгивать в сторону. Вместе с ним отпрыгнуло древко топора, а труп, не желая освобождать сам топор, перевернулся на бок. Туда и всадил свой клинок могучим ударом кучер, там он и застрял. Зато освободилось оружие Стефана.

Он этим воспользовался: зачем-то ударил по лезвию меча у его основания и легко перерубил, как жердь. Возница выпрямился, недовольно вглядываясь в зажатую в кулаках рукоять, глаза его скосились к переносице, да так и остались. Это хунгар, используя инерцию первого удара для замаха, хлопнул противника обухом по лбу.

Лошадь, предоставленная сама себе, остановилась и принялась фыркать и смотреть по сторонам. Наверно, ей не очень нравилось здесь находиться. Но, имея за плечами такой груз, не больно-то убежишь в вольные табуны на заливные луга под охрану диких санитаров-волков. Ее былые хозяева расположились друг на друге бесформенной грудой и полностью утратили способность управлять своей кибиткой.

Стефан без лишних слов сбил замок с дверцы и распахнул ее настежь. Из проема показалась сначала одна голова, осмотрелась, никого не увидела, и сразу голов стало больше. Юного хунгара в расчет никто не брал – он возрастом не особо отличался от тех, кто спустя миг выбрался на волю.

В основном это были подданные императора Священной римской империи Фридриха Второго Гогенштауфена, внука большого оригинала Барбароссы, но нашелся один человек, признававший своим главарем герцога Леопольда Шестого. С этим австрийцем удалось найти общий язык.

Мальчишки все дрожали и друг за другом пытались плакать. Но торчать здесь на тракте, дожидаясь какой-нибудь транспорт, было бессмысленно. Если их поочередно и попарно выловили в проклятом стогу и, прикрываясь именем Папы, без каких бы то ни было терзаний совести продали муслимам, то никакой гарантии не существовало, что встречные поступят как-то иначе.

Дальнейший поход к Святой земле решил продолжить только один человек – Стефан. Да и то, потому что обнаружил у себя в кармане целый кошель, волшебным образом полный золотых дукатов. Он и не заметил, как и откуда их добыл. Не иначе, из усадьбы. Руки взяли, а мозгу не сообщили.

Мальчишки забрались в повозку, развернули лошадь в обратную сторону и ускакали по направлению к своим домам. Лошадь не любила скакать, но, видимо, и ей передалось то ощущения беспокойства, что вызывали два неподвижных тела на обочине. А Стефан отправился дальше.

Вообще-то, его планы претерпели изменения. Теперь он не собирался идти мимо Венеции, где непременно располагались единоверцы, промышляющие торговлей людьми муслимам. Обладая некоторым богатством, он решил потратить часть в ближайшем населенном пункте, а именно, в Триесте. Здесь, в портовом городке обязательно можно было нанять какую-нибудь посудину, способную доставить его не в Египет, а прямо в Святую Землю.

Так и вышло. Везде его пытались ограбить и обмануть, но везде он демонстрировал поистине недетскую силу и выдержку. Сам Стефан и не подозревал, что обладает такими божьими дарами. Благополучно проплыв вдоль всего греческого побережья, миновав открытую воду, суденышко доехало до самого Ашдода. Что везли моряки – то ли запрещенное муслимами вино, то ли оливковое масло – он не интересовался. Вообще он ничем не интересовался. Только морем.

Стефан первый раз видел столько много воды, она ему понравилась цветом. Но пугала мощью. Стоя на палубе и вглядываясь в глубину, он не раз видел вялых или, наоборот, стремительных рыб. Их бывало много, и они откровенно плевали на жизнь наверху. Никто из них не пытался посмотреть и полюбопытствовать.

Иногда какая-нибудь агрессивная тварь хватала за бок другую и начинала мотать головой из стороны в сторону. Стефану эта картина напомнила драку двух собак, когда одна из них цепляла за загривок другую, более задумчивую, и принималась трепать ее по сторонам. Какие тогда должны были быть хозяева у этих подводных псов? Встречаться с ними совсем не хотелось.

Стефан дошел до стен Иерусалима, беспрепятственно прикоснулся к пустому Гробу Господню, погладил ладонью торчащий из земли медный Пуп Земли, даже проделал весь путь на Голгофу, каким прошел Иешуа Га-Ноцри с крестом на плечах. Причем, этих путей, на удивление, оказалось два. По одному он двигался направо, по другому – налево. У каждого маршрута были свои сторонники. Но ведь была еще и дорога прямо.

На обратном пути в Европу он поделился своими сомнениями с паломником, возвращавшимся домой, в далекую Гардарику. У того был странный говор, но отдаленно напоминающий хунгарский. Понять было можно, если поднапрягшись.

– Понимаешь, – сказал тот. – Для Истины всегда одна дорога, потому что она единственна и не нуждается в доказательствах и оговорках. Но зачастую люди пытаются создать еще две, или три, или несколько. Так не бывает на самом деле, и все они – ложь. Но именно в этой лжи кроются возможности обогатиться, подчинить себе других. Путая окружающих, создавая свои доказательства, всегда можно извлечь из этого прибыль. Только ради прибыли образовалось несколько путей Христа. Направо, или налево. На самом-то деле он всегда шел прямо. Только, поди, попробуй обнаружить этот путь. Папа лжет, лгут святые отцы в Константинополе, лгут муслимские толкователи – и все довольны. Государства поддерживают их всех. Одних больше, одних меньше. Якобы для блага. Но благо это – всего лишь ненужное никому богатство.

– Почему ненужное? – удивился Стефан.

– Голый в этот мир ты приходишь, голый и уходишь. Все нажитое оставляешь здесь. Душа берет с собою только совесть. А бывает ли совесть чиста ото Лжи, попирающей Истину?

Наконец, у Стефана появилась возможность спокойно ознакомиться с книгой о рыцаре Артуре. Вообще-то и раньше он нет-нет, да и листал старые страницы, но толку было мало: ожидая каждый миг какого-то подвоха со стороны окружающих, не больно-то что и откладывалось в голове. Готская рунопись требует внимания и сосредоточенности. А паломник, хотя и не владел способностью читать замечательную книгу, но мог здорово анализировать выявляющиеся намеки и недомолвки. К тому же до самой Хунгарии им было по пути.

3. Стефан в Олонецком крае

День был не торговый, но все равно под крепостными стенами Олонца собралось достаточно много всякого народу. Никто просто так не болтался, у всех были какие-то свои неотложные дела. Около стоявшей наособицу кузницы отец Илейки невольно устроил маленькое представление. Несколько человек: поочередно оба подмастерья, кузнец, потом и сам хозяин разогнутых подков – старались выгнуть прямые полосы, бывшие некогда формою под лошадиные копыта.

Мастеровые люди очень рассердились – их-то сила была общепринятым эталоном человеческой мощи.

– Олле-лукойе, – кипятился кузнец. – Да никто не сможет такое учинить, если уж и мне не удалось.

– Это точно, – посмеивался отец. – Никто. Только парень-малолетка.

– Ты кого слабаком называешь? – насупились оба подмастерья, мышцы у каждого превратились в бугры, готовые разорвать рубаху по всем швам.

– Себя, себя, – примирительно махал руками отец. Он, в который уже раз, сам попытался загнуть непокорные железяки. Перехватывался и так и эдак, пыхтел и напрасно тужился. Лоб покрывала испарина, но дело не делалось. А ведь всегда легче сгибать по старому следу, если до тебя это уже кто-то проделал.

В очередной раз бросив непокорные стальные полосы под ноги, утирал пот рукавом.

– Так что делать-то будем? – спросил кузнец.

– Как чего? – удивился отец. – Снова подковы. Отпусти в горниле, да выгни обратно. У меня лошадь одна, она, так подозреваю, на таких коньках ходить не сможет.

– Погоди, – вдруг раздался голос подходившего к ним человека. Вообще-то это был не просто человек, это был настоящий рыцарь, да, к тому же обладающий отменным слухом. – Дай-ка я попробую.

Говорил он с акцентом, но вполне понятно. Кузнец, повидавший на своем веку множество самого разнообразного народа, безошибочно определил в нем хунгара: языки схожи, но исковерканы по отношению друг к другу практически до неузнаваемости. Этот хунгар старался говорить по-ливонски.

Отец протянул ему одну из поднятых с земли полос.

– Э, – вдруг подал голос один из подмастерьев. – Так неинтересно. Давай биться об заклад.

Ему, вообще-то, никто слова не давал, поэтому, если бы рыцарь зарядил парню с ноги в голову, или кулаком в живот, никто бы не удивился и не возмутился.

– Давай, – внезапно согласился хунгар, усмехнулся и отцепил с пояса маленький острый нож, какой в быту незаменим. Он его протянул ручкой вперед ушлому подмастерье.

Кузнец показал ученику кулак, вздохнул и, сходив в кузню, тоже вытащил маленький клинок. Это был белый метательный нож, «финка».

– За рыцаря, – сказал он по политическим, так сказать, соображениям. Богатому клиенту надо угодить, глядишь – и выгодный заказ перепадет. – От всей нашей организации.

У отца Илейки ничего простого с собой не было, поэтому он со вздохом передал ухмыляющемуся парню свой длинный боевой нож-скрамасакс, с которым старался не расставаться за пределами Вайкойлы.

– И я тоже за него, – кивнул он на хунгара.

– Э, так дело не пойдет! – возмутился подмастерье. – Если мы все за благородного господина, то кому же все это богатство достанется?

Все четверо посмотрели на него, потом взгляд переместился на Илейкиного отца.

– Уж никак не тебе, потомок лисы и куропатки! – сказал он и обреченно махнул рукой. – Ладно, я против всей вашей кодлы.

Подмастерье еще что-то радостно говорил, но на него уже никто не обращал внимание.

Рыцарь несколько раз подбросил железяку в руке так, что она совершила в воздухе полный оборот, словно примериваясь к ее весу. Потом развел локти в стороны, ухватившись за концы полосы, причем уперев один локоть в слегка согнутое колено. Кузнец подмигнул отцу, тот же никак не отреагировал, только в душе дал обещание отловить поганого подмастерье, и вытряхнуть из него всю его гнилую сущность.

Хунгар резко напрягся, вздрогнув от этого всем телом и шумно выдохнул, казалось, весь воздух из легких. Все наблюдатели одновременно прищурили глаза, словно сопереживая. Да так оно и было – каждый напружился, склонил голову и сжал руки в кулаки.

Еще немного, и дорогое платье иноземца лопнуло бы от сделавшихся камнями мышц, которым тесно в одежде. Отец Илейки даже губу прикусил.

Это длилось всего несколько ударов сердца, рыцарь начал, согнувшись в три погибели, как бы проворачиваться вокруг своей оси, все время неслышно вздыхая и резко выдыхая. Никто не мог видеть, что у него получается.

А не получилось ничего. Не согнулась подлая железка. Только согрелась в руках.

– Да не может такого быть! – одновременно выдали пять глоток.

Мимо пролетела ворона средних размеров, уже не птенец, но еще не взрослая.

– Может! – каркнула она и скрылась в кустах от греха подальше.

– Может! – повторил отец Илейки.

– Может! – обрадованно закричал подмастерье.

– Может, – вздохнул рыцарь.

– Не может быть, – почесал в затылке кузнец.

Скрамасакс вернулся к хозяину, к нему приплюсовались финка и маленький нож.

Кузнец, сокрушаясь о потере, хотел, было, сразу же бросить упрямые железки в горнило, но его остановил хунгар.

– Погоди! – он взял полосы себе. – А покажи-ка ты мне этого богатыря, что учудил такое с подковами.

– Пошли, – пожал плечами отец Илейки.

Рыцарь был без коня, тот отдыхал от дальней дороги где-то в крепости, поэтому они отправились в Вайкойлу на случайной повозке. Мужики ехали в Андрусово, вот и прихватили двух попутчиков.

Стефан представился, как мог, то есть в двух вариантах. «Герцог Стефан» – это по-обычному, и «Дюк Степанович» – так его окрестили слэйвины. Слэйвинов, без рода и племени было везде предостаточно. С ними считались все, кроме немцев. Немцы наделили себя избранностью и больше никого в этот круг не допускали.

Исчезали древляне, горяне, вятичи, кривичи и прочие народы. Зато на их месте, подминая их же самих, появлялись слэйвины. Словно по заказу у них объявилась своя религия, свои обычаи и своя история. У них появились свои князья, отрекшиеся от Веры, самоназванные великими. Их поочередно объявляли святыми. «Сколько икону не целуй, а если живешь не по Божьим заповедям – не быть праведником, – говорили раньше, но теперь все это стало неактуальным. Не нужно ныне творить чудеса, исцелять и проповедовать, давать пример в совестливости. Стало проще: собрал кодлу, вооружил ее – и на соседей войной. Больше народу зарезал – больше чести добыл. Деньги в церковь сдал, сколько договорились, объявился помазанником божьим. Подчинил себе территорию, сделался князем. Запретил величаться какими-нибудь «радимичами», обозвал всех «слэйвинами» – и порядок. А сам – князь. Пришли другие слэйвины, побились-побились и разошлись. Междоусобица, не племенная вражда.

Раньше жили-не тужили, соседствовали, уважали другой род, воевали по необходимости, но лицо не теряли. Вырезали, положим, деревню меря. Оставшиеся меря собрались и дали в рог захватчикам. Кто кого в итоге заборол – не разобрать. Надо договариваться. Оплакали павших героев – и дальше зажили.

Теперь не так, побили слэйвины других слэйвинов, да и пес-то с ними. Зато укрупнились. Государственность. Князя, в конце концов, уморили, свои же уморили, и в список Святых сразу же внесли. За то, что новую историю начал, единую. Душегуб проклятый.

Вот поэтому немцы и важничали, чистоту крови блюдя. Общались со слэйвинами, поглядывая поверх своих кошельков.

Стефан за долгое путешествие попривык к нравам слэйвинов, не обращал внимания на дурные порядки, даже смирился с новой трактовкой своего титула, где «герцог» стало означать имя, а собственно имя – принятое здесь отчество.

По возвращению из предательского «детского» крестового похода он долго вымаливал прощение у родителей, но его подвиги в освобождении других детей нашли подтверждения. За это был прощен и даже посвящен, не дожидаясь шестнадцатилетия, в рыцари. Король Андраш второй трижды хлопнул мечом по спине молодца и провозгласил его «сиром». Все были довольны. Особенно прекрасные дамы и их благородные родители.

Однако слава и признание дело проходящее. Пошел слух о грядущем настоящем Крестовом походе. Руководство и организацию брали на себя все тот же Андраш и австрийский герцог Лепопольд. Стефану пришло персональное приглашение через пьяного от счастья и попутных трактиров гонца.

Но он, к удивлению всех и вся, вежливо, но твердо отказался. Конечно, сразу был огульно обвинен в трусости, но так, за спиной. В открытую произнести оскорбление рыцарю побоялись: силы у него изрядно добавилось, да и решимости тоже. Слава кончилась.

Благородные родители прекрасных дам от него отвернулись, скоро последовали их примеру и сами дамы. Но Стефан не особо печалился. Ему было не до того.

Король Артур пленил его воображение. Освободить Гроб Господень от иноверцев, живущих в соседствующих кварталах, дело, конечно полезное. Но особой угрозы, святотатства и каких-нибудь кощунственных действий со стороны муслимов он в свое время не заметил. Может быть, конечно, плохо смотрел. Память об Иисусе и для них была святыней, хотя и называли они его уменьшительно-ласкательно «Иса».

Но история и загадка конунга по имени Артур, воспетого в легендах, была романтичнее, а, стало быть – и гораздо интереснее.

К слову сказать, этот Крестовый поход закончился неудачей. Будучи в Египте и получив выгодное предложение о мире, крестоносцы зазнались и возжелали крови и жертв. Им не нужен был открытый Иерусалим. Жертв потом было предостаточно: Нил вышел из берегов и затопил их лагерь, тем самым прекратив всю полемику о ведении боевых действий. Много рыцарей уплыло в Средиземное море, чтобы стать там кормом для местных рыб. Остальных, мокрых и несчастных перебили местные египетские жители, чье призвание было, есть и, наверно, будет в истязании слабых и больных.

В следующий, шестой по счету, Крестовый поход Стефана даже не пригласили. Внук Барбароссы, достаточно критически настроенный против религии, объявил, что Христос, Моисей и Магомет – три величайших обманщика. Муслимы вздохнули и открыли ворота Иерусалима, потому что столь смелое заявление было сделано как раз под его стенами.

Но Стефан об этом уже не узнал. Он был далеко от дома.

Его влекло в дорогу желание увидеть места, где вершил свои благие дела конунг Артур. Возвращаясь из Иерусалима много лет назад, он много полезного почерпнул не только от прочтения книги, но и от бесед с паломником. Тогда, слушая его спокойные речи, он не пытался особо в них вникать, только впитывал, как губка, информацию. Уже позднее до него начал доходить смысл.

Жил Артур, совершал свои подвиги, в перерывах между ними женился на Гиневре, во время одной баталии все же был ранен и даже, если верить настоятелям аббатства в Гластонбери на Британских островах, скончался. Легенды, конечно, говорили другое, но поп Анри де Сюлли вплотную занялся изысканиями и, конечно же, обнаружил на глубине 16 футов гроб с телом гиганта. Как раз поблизости от аббатства. Место сделалось святым, паломники приходили и уходили, а деньги оставались. Внутри гроба, присмотревшись, обнаружили останки второго тела. Они стали принадлежать женщине, и имя ее вполне логично соотнеслось с Гиневрой. «Жили они счастливо и умерли в один день».

– А меч? – спросил Стефан. – Меча не было?

Анри скосил и без того косые глаза к переносице, погладил висевшее на груди массивное золотое распятие и глубокомысленно произнес:

– Разве королям нужны мечи в руках, чтоб повелевать? Достаточно, чтобы мечи были наготове у верных рыцарей.

Хунгар, конечно, преклонил колени перед могилой великана и его жены, даже внес положенную сумму пожертвований, но никак не мог настроить себя на лирический лад. Не хотелось торжественных речей и возвышенных клятв, хотелось пойти в деревню, выпить в трактире пива и пообниматься с девками. Что он и сделал.

На островах всегда жили очень буйные люди, поэтому можно было отдать дань памяти королю Артуру хорошей дракой. За этим дело, конечно, не стало. Простолюдины в господских развлечениях не участвовали, разве что выносили из-под рьяно обдирающих свои кулаки участников самых уставших, чтоб их ненароком не затоптали. А могли бы, как, положим, в местах, соседствующих с Венецией или Генуей, пырнуть в спину шилом, или бросить в голову камень. С целью помочь какому-нибудь своему гвельфу или гибеллину.

– Что? – сказал один рыжий детина, отложив свой пивной маг. К иноземцам он не питал, судя по всему, ни уважения, ни доверия. – На Артура пришел полюбоваться?

– Сам дурак, – ответил Стефан.

– Да где ж ты тут в болотах остров Яблок видел? – снова прорычал рыжий, пропуская чужие слова мимо ушей, поднялся со своего места и попытался дотянуться до хунгара не принадлежавшей ему пивной кружкой, достаточно пустой, так что не жалко.

Стефан склонил голову к плечу, проводил взглядом полет глиняной посудины и вышел из-за стола. При этом ему удалось наступить на хвост почивающего пса неизвестной породы бассет-хаунд. Собака коротко взвыла, как иерихонская труба, и умчалась на улицу.

– Ага! – прокричал детина и побежал вслед за собакой.

Хунгар пожал плечами, но обратно не сел. Что-то подсказывало ему, что по закону чести и ему надо выйти.

Едва появившись из двери, он сразу же был сметен рычащим, как лев, рыжим. Они повалялись немного в грязи, но, нечаянно расцепившись, вскочили на ноги и принялись осыпать друг друга ударами, одновременно при этом пытаясь уклониться. К удивлению Стефана к ним присоединились еще несколько ражих парней, тоже из дворян. Причем, кто-то из них занял сторону рыжего буяна, а кто-то – хунгара.

Драка получилась интересной, синяки и ссадины не смущали ни тех, ни других. Но прошло время, и как-то сам собой весь конфликт исчерпался. Зачинщик лежал у стенки, кем-то заботливо вынесенный из поля боя, и загадочно улыбался.

Появилось пиво, все с наслаждением выпили, даже лежащий.

– Иди ко мне пажем, – сказал он Стефану.

Тот отрицательно замотал головой.

– Ну, тогда я к тебе пойду пажем, – снова проговорил рыжий.

Стефан вдвое энергичнее задергал шеей.

Все время, пока они тут рубились, какая-то смутная мысль крутилась в голове, но как-то ускользала. Вообще-то и хунгар, и местные парни говорили каждый на своем языке, но загадочным образом понимали речи друг друга. Догадывались, или сопутствующий разговору язык жестов был красноречивее слов.

Они разошлись по своим делам, довольные времяпровождением, и уже перед погрузкой на судно Стефан ухватил, наконец-то мысль за кончик.

Авалон, он же остров Яблок – это место, куда фея Моргана унесла раненного конунга, не позабыв и верный меч Excalibur, находился где-то за морем. Авалон – не просто остров, это целая страна со своим гербом. Где-то там располагались чертоги самого Аполлона. И на гербе его были яблоки. Причем обязательно больше двух.

Давешний паломник объяснял совсем юному Стефану, что вообще мало есть городов с гербами, а тем более с яблоками. Конечно, позднее найдутся умельцы, которые запечатлеют на своих штандартах громкие победы над супостатами, целые горы яблок, показывая урожайность деревьев, разнообразные мечи и орала и прочее, прочее. Но изначальных гербов в мире не так уж и много. И будет их все меньше и меньше, будут они уничтожаться, перевираться и вороваться. Под них будет переписываться история, и перед ними будут пучить глаза и дуть щеки князьки и их прихвостни.

Попробуй связать вместе яблоко, символизирующее «овал» – круг, остров, а также яблоко, как продукт, не самый культивируемый в таких местах, где хорошо растут только ягоды, присовокупить еще древний библейский смысл яблока, как дара змея-искусителя и добавить божественную суть из кельтского «aball». Соединение между ними и дает сущность.

Смысл упирается все в тот же остров, и над ним облако. Так бывает, что только над частичками суши образуются облака, которые потом растаскиваются ветрами над водами. А из облака – рука с древнейшим по форме щитом, словно обороняя остров. Никакого сомнения, что рука – Божья.

Вот там и может быть погребен легендарный конунг Артур под кроной могучего дерева, которое являет собой всего лишь пробившийся в этом месте отросток Древа Жизни. И здесь же верный Экскалибур. Нельзя великому воину без меча своего.

Следующие слова паломника дали Стефану надежду, что не все потеряно, можно еще кое-что и обрести. Например, замечательный клинок. В отличие от людей, закончивших свой земной век, которым уготован вечный нерушимый покой, оружие, тем более обладающее необыкновенными свойствами, обязательно явит себя другому человеку. Только нужно оказаться в нужное время в нужном месте. Экскалибур ждет своего нового хозяина.

– Так где же это место, столь замечательное и древнее? – взволновался тогда Стефан.

– А пес его знает, – ответил паломник. – Может быть, оно и не замечательное вовсе. Но поискать, конечно, можно. Есть в ливонской земле древние места, где люди еще не полностью забыли свою историю. И гербы имеются там интересные. И деревья диковинные. Все там есть. Только людей мало.

– Это почему – мало?

– Ну как – почему? – вздохнул паломник. – Помирают, иногда истребляются. Или в слэйвины обращаются. Вон их, непомнящих своих корней, сколько развелось! Скоро придумают себе название, попы уже религией обложились. Сделаются народом, обрекутся святостью – и заживут!

После посещения Британских островов отправился Стефан в Ливонию. Путешествие было не самым приятным. Везде грязь и готовность воткнуть нож в спину. Стал он «немцем». И ехал к немцам, как говорили слэйвины. А немцы – это не люди.

Но до города со старинным «яблочным» гербом добрался, даже воеводе тамошнему представился, обозвавшись по привычке Дюком Степановичем. Власть смотрела на него без всякого доверия. Какого лешего он сюда приехал, если торговля не интересует, христианская вера, будь то Константинопольского толка, будь Батиханского, побоку? Не иначе шпион.

Стефан, как мог, попытался спрашивать народ о стародавних временах, но получить ответ всегда кто-то мешал. Или монашек, случаем приблудившийся рядом, все время мелко-мелко крестивший его руки. Или какой-нибудь добровольный помощник, причем всегда – слэйвин.

Съездил даже на остров Валаам, куда вел подземный тракт от самой Андрусовской пустыни. Здесь он пришел в некоторое недоумение: многие библейские наименования были вполне расхожими и употреблялись, обозначая не далекую еврейскую землю, а местную твердь. Попы на Валааме тоже были какие-то непонятные. Казалось, каждый из них погружен в себя самое так глубоко, что требуется поводырь, для жития в нашем бренном мире. С пустыми разговорами никто не докучал, никто не боролся за его грешную душу. Хочешь – молись, хочешь – просто смотри, только не безобразничай. Стефан решил, что все дело в том, что здесь собрались люди, руководствующиеся не своим профессиональным долгом, а просто житейским опытом. И опыт этот говорил: истина обязательно откроется, только надо верить и размышлять без корыстных шторок на глазах.

А также он понял, что для того, чтобы понять несколько больше, чем открывается ему, надо стать одним из этих задумчивых дяденек. Но для этого хунгар еще не созрел. Ему-то и нужен был, по большому счету, великий меч Экскалибур, да не нужны были лживые увещевания папских легатов и константинопольских симонитов.

Может быть, не переполнилась еще чаша его грехов.

Вот поэтому, вернувшись в Олонец, он решил податься на Ильмень-озеро, помышляя заручиться поддержкой от тамошнего князя Ярослава Всеволодовича, самого богатого человека на ливонской земле. Раз найти самостоятельно получается не так уж и много, то при поддержке влиятельного князя ему, по крайней мере, не будут мешать. То, что он хотел содействия у слэйвина, а не у лива, его нисколько не смущало.

Все правильно: знатный слэйвин и не менее известный у себя на родине хунгар всегда могли договориться. Не учел он только одного. Новгород в силу своей географии зависел от ввоза зерна из Низовой земли, как новгородцы иногда называли Владимирско-Суздальские территории. Из-за положения на карте, что ли?

Папа Ярослава наложил свою маленькую лапку на полустихийные меновые поставки в Ливонию и обратно. Каждой земле было чем торговать. Однако при тайном влиянии Всеволода, а именно он, если судить по отчеству, был родителем Ярослава, круг поставщиков зерна сузился до нескольких конкретных личностей. Возникали временные трудности с транспортом, лихими людьми, порчей и прочим. Ненужные торговые люди самоустранились: барыги, как водится, всегда прекрасно чуют, чем бывают чреваты возникающие то тут, то там сложности.

Пролилась кровь, впиталась в землю и дала силы новой поросли. А Всеволод эту поросль обрабатывал. И в итоге выросла у него большая лапа, которой он мог успешно перекрывать все без исключения дороги для хлеба. Голод – прекрасный стимул для верных решений.

Одним из таких договоров стал Ярослав и его брат Юра. Один формально начал числиться новгородским князем, согласующий свои решения со всякими там «вечами» и «правдами», другой – передавал приветы от почившего папеньки из Суздаля. Один раз даже прислал чуть ли не с почтовыми голубями разрешение Бати-хана, сделаться Ярославу князем всей земли ливонской. Как бы это дело назвали германские немцы: ярлык на княжение.

Вече возмутилось, а «правда» стала колоть глаза, ну и каленым железом в ладонь, как водится. Обнаглевшие, было, княжьи люди сразу отказались от всяких ярлыков, объявили, что это все было шутка, да и ту сорока на хвосте принесла. Все, вроде бы стихло, но осадок, осадок-то остался!

Вот в такую кутерьму и пытался сунуться наивный рыцарь Стефан, потомок готов. Но судьба, видать, смилостивилась над изыскателем и отправила его перед самой дорогой к местному кузнецу. По какой уж надобности – не смог бы он сказать и сам, забыл. Свидетельство о неведомом богатыре в виде двух разогнутых подков тихонько бренчало на ухабах в сумке, а отец этого силача щурил рядом на солнце глаза.

Подвода довезла их до деревни Рыпушкала, знаменитой своим святым, объявленным таковым по причине творимых им чудес. Нынешние попы его отвергали, особенно молодая их поросль. Но это было, скорее всего, от зависти. Чудеса не нуждаются в одобрении церкви. На то они и чудеса.

4. Рыцарь Стефан и Илейко

– А ну-ка смотри, сын, кого привел! – сказал отец Илейке, который как раз приспосабливал точильный круг на смазанную дегтем ось, чтоб можно было легко вращать.

– По твою душу прибыл из своих немецких палестин, – добавил он с усмешкой.

Илейко, увидев незнакомого человека в справной одежде, с висящим на боку боевым топором викингов, перетянутым бечевкой с восковой печаткой – чтоб нельзя было пользовать, пока в городе среди людей, густо покраснел. Непривычно было ему, чтобы кто-то интересовался его скромной персоной, разве что недруги мальчишки, собаки, ну и девки тоже – собаки.

Стефан внимательно рассматривал чудо-богатыря. Совсем еще молодой парень, может быть, года на три-четыре младше его самого, широкие плечи, могучие руки с ладонями, будто веслами, открытое и располагающее к себе лицо. Причина этому, скорее всего, глаза – голубые и внимательные. Они обязательно характеризуют недюжинный ум и доброту. Крупные черты всего лица: губ, носа, бровей и скул – только подчеркивают мужественность. Светлые слегка волнистые волосы – северянин, без всякого сомнения. Да и роста должен быть такого, что выше всех на голову. Красив, что и говорить.

– Ну, здравствуй, ристиканзу (человек, верующий человек, – перевод с ливвиковского наречия, на самом деле – языка, примечание автора)! – сказал Стефан.

– Здравствуй, ритари (рыцарь в переводе, примечание автора), – ответил Илейко.

– Ишь ты, а с чего ты взял, что я рыцарь? – удивился, но не очень, хунгар. На самом деле ему было приятно, что с первого взгляда в нем могут определить принадлежность к рыцарскому братству.

– А ты себя давно в зеркале видел? – спросил Илейко, и, смутившись, опять покраснел – пес его знает, вдруг обидится благородный человек?

Отец, гася в себе порыв рассмеяться, отвернулся в сторону и скосил глаза к переносице.

А вот Стефан от души расхохотался и протянул вперед для рукопожатия свою руку.

Какая бы ни была его ладонь большая и крепкая, но она все же утонула в той лопате, что выставил Илейко. При этом тот не поднялся со своего места. Это было слегка невежливо. Чуть-чуть, но не понравилось хунгару.

– А ну-ка пусть покажет свое умение, – стараясь быть бесцеремонным, Стефан обратился к хозяину этого двора.

Отец сразу же потерял всякое желание к веселью, доставая железяки. Почему-то он даже обеспокоился: а вдруг у сына не получится?

Но у Илейки все вышло в лучшем виде, будто он не толстое железо гнул, а что-то податливое, мягкое, типа меча, сделанного кузнецами-слэйвинами. Он согнул полосу в подкову и, досадуя на себя, произнес:

– Вот зараза, а я додуматься не мог, что можно обратно подкову-то сделать.

Стефан взял вполне исправное изделие, о том, что оно совсем недавно выглядело несколько иначе, напоминало лишь тепло металла в местах изгибов. Он попробовал вновь разогнуть подкову, но опять потерпел неудачу.

– Да что за черт! – опечалился он. – Вот уж не думал, что так ослабну за время путешествия.

– А раньше-то гнул? – поинтересовался отец.

– Не было у меня таких увлечений, другими делами приходилось заниматься, – махнул рукой не на шутку раздосадованный хунгар. Он положил строптивую железяку на точило, да, видать, резко положил – подкова соскользнула наземь.

Илейко попытался поднять ее обратно, да как-то неловко у него это вышло. Или точильный круг помешал, или тоже не рассчитал своих сил и больно резко дернулся. Только упал он со своего места. Ну что же – бывает.

Другой бы встал, отряхнулся и, может быть, пошутил еще о своей промашке, но лив повел себя как-то неестественно: он, вытянувшись на животе, сначала перевернулся на спину, потом сел и ухватился за былое свое седалище. И только после этого вскарабкался обратно, способствуя себе одними лишь руками.

Его отец, не пытавшийся даже хоть как-то помочь сыну – знал, что тот не любил какой бы то ни было помощи – увидел, как изменилось лицо рыцаря, посмотрел тому в глаза и печально покивал головой, словно соглашаясь с его внезапной догадкой. Но, точно недостаточно было мыслей и предположений, хунгар все-таки произнес вслух:

– Так ты калека?

Грубые и корявые слова, сорвавшиеся с его языка, могли и обидеть, и унизить. Все зависело от того, какую окраску выберет в этой неприятной фразе сам Илейко. А в ответ или оскорбится, или, озлобившись, выкажет напоказ свою ущербность, или горько заплачет, требуя жалости. Но лив никак не отреагировал. Он поправил свой точильный круг, улыбнулся и Стефану, и отцу:

– Я тахкодай (точильщик, тахко – точило на ливвиковском, примечание автора). Буду этим зарабатывать. Вторую подкову попозже справлю.

– С рождения с сыном так, – сказал отец. – Старший он у нас. Остальные, младшие, могут бегать, а он – нет. Никто вылечить не взялся. Ни бабки, ни целители. Говорят, кара божья. А я вот спрашиваю: как мог Бог на него прогневаться? Заранее, что ли, за будущие проступки?

– Так не бывает, – почему-то ответил Стефан. Он никогда не задумывался о наказаниях, кроме, как от властей, поэтому далее произнес не совсем уместные, но, тем не менее, отражающие суть фразы. Их ему когда-то сказал мудрый паломник. – Человека надо наказывать по установленным законам для того, чтобы предотвратить преступления, а не из-за ненависти к преступнику. Важно то, чтобы наказание было неизбежным, чем то, чтоб оно было суровым (вообще-то, это слова философа 19 века Бентама, примечание автора).

– Ты бы это судьям сказал, – усмехнулся отец. – Сказывали нам, что проклятье это. За содеянное дедом.

Проклятье не обязательно бывает за грехи. Проклятье бывает и за правду. В зависимости от того, чья душа его обрушивает. Черная душа – черное проклятье. Светлая душа не может проклясть, она тоже чернеет от этого. Разве что в жесточайшем отчаянии, погибая при этом, или, наоборот возрождаясь под другим именем. И имя этому – Месть.

– Дед был душегубом? – спросил Стефан.

– Да что ты! – даже рукой махнул отец. – Какой душегуб! Он и сейчас есть, в Виелярви живет. Иконы пишет.

– Тогда не Бог парня покарал, а нечто другое, – сказал Стефан твердо. – С этим можно бороться.

– Да он и борется, как и мы все.

Илейко посмотрел на них снизу вверх и улыбнулся:

– Что же это вы в моем присутствии говорите, будто в отсутствии? Это не наш метод!

Стефана этот скромный парень заинтересовал. А все от того, что молодой лив был сильнее его. Гордость хунгара при таком определении не страдала: он всегда мог убежать – в этом было его неоспоримое преимущество.

– А так можешь? – спросил он и согнул пополам, извлеченную из кармана большую серебряную австрийскую монету. Они с Илейко остались вдвоем беседовать, пережидая время, пока в доме накроют на стол.

– Нет, так не могу, – ответил лив и выгнул лодочкой уже согнутую монету.

– Слушай, можно я эту денежку с собою возьму? – восхищенно проговорил Стефан, забыв, что сам только что достал этот серебряный кругляш. – Покажу при случае во дворе.

Он, конечно, имел в виду королевский двор, а не какой-то постоялый или домашний. Могут не поверить дворяне, ну и пес с ними. Пусть попробуют в кузнице сделать то же самое. Замучаются кузнецов вешать.

Разговор плавно перетек на тему оружия. Илейко интересовался всем, очень внимательно рассмотрев боевой топор. Он и поведал о волшебном мече, похороненном по преданиям в самой олонецкой крепости вместе с двумя героями.

– Это Экскалибур, уж точно, – сразу же отреагировал Стефан.

– Да нет, вроде бы Пламенем его называли.

– Называть можно по-разному, но легендарный меч был один, – не согласился хунгар.

Забегая вперед, можно сказать, что Экскалибур и Гуннлоги – это разные мечи, вышедшие из-под одного молота. Молота Тора. Стало быть, эти клинки родственные, братские. И их было не два, а больше. Кузнец Илмарийнен делал не штучные экземпляры. Но это уже другое исследование, другая история и, вероятно, другая реальность.

Стефан, как ни странно, не испытывал разочарования. Хороший меч Экскалибур, да слишком уж величественный для простого рыцаря. Клинки, как правило, сами выбирают своих хозяев. Сами и в руки приходят, чтоб их потом до самой смерти не выпускать.

– А дерево там растет? – спросил он Илейко. – Ну, это Древо Жизни?

– Не знаю, – пожал плечами лив. – Кусты есть. Про деревья не слыхал. Какое оно, это Древо Жизни?

Стефан ничего не ответил, не мог он найти слов, чтобы объяснить. Только руками со скрюченными и разведенными пальцами показал нечто масштабное, словно женскую грудь.

– В верховьях реки Олонки есть сторукие сосны, – сказал Илейко. – Они всегда были. Говорят, посажены Аполлоном. Может они и есть эти Древа Жизни? Ничего подобного ты нигде более не увидишь. Я вот тоже не видел. Да и не судьба, наверно.

Хунгару стал жаль этого огромного красивого парня. Вроде бы можно было добираться до крепости, садиться на коня и ехать обратно в Европу, где культура и порядок, где еще не забыли, что такое честь, за которую не грех и побиться. Можно было, но хотелось сделать какой-то поступок.

– Эх, подвиг, что ли совершить напоследок? – сказал он, просто чтобы что-то сказать.

– Так ты и так рыцарь, зачем же тебе еще стяжать себе честь и похвалу? – пожал плечами Илейко.

– Нам, рыцарям, без этого нельзя, – ответил хунгар. – Мы без подвигов можем захиреть.

Внезапно ему на ум пришла идея. Для воплощения ее нужно было только уломать родителей лива, чтоб разрешили сыну поучаствовать. Мысль была не самая свежая, зато достойная истинного рыцаря. Они, рыцари, не раз выходили на борьбу с ветряными мельницами, этим и развлекались.

Подготовка заняла пару дней, родители были не против, но и не очень – за. Баловство, да и только. Лишь бы какой беды с властью не приключилось, но Стефан обещал, что заручится поддержкой воеводы, никакого безобразия устраивать не будут, никто и не узнает.

Под вечер, когда все работы в поле уже были завершены, Стефан через задний двор поволок за собой маленькую тележку, на которой, случалось, перевозили разные бытовые тяжести. В этой тележке, отчаянно смущаясь, полусидел-полулежал Илейко. Ему было неприятно, что его тащат куда-то, словно ребенка. Люди их не видели, колеса, обильно смазанные дегтем, не скрипели – стало быть, и не слышал никто.

Путь у них был неблизкий, окружной, до соседней маленькой деревеньки Герпеля. Точнее, не до самой деревеньки, невеликой даже по местным меркам, а до построенной на пригорке часовенки. Ее подняли уже несколько лет назад, руководимые толстым молодым попом с вечно мокрыми губами. Поп был не местным, получил сан где-то за морем, но людям понравился: шутил с ливами, не чурался никакой работы, снабжал строителей едой и даже иногда выпивкой. Сам не пил, но других за руку не хватал. Временами помогал батюшке в соседнем Еройльском храме, но предпочитал все же проводить службы у себя, в Герпелях.

Молодежь нахваливала нового попа, а вот старикам он чего-то казался странным. Они его прозвали «купче» или даже «кауппиас» (в переводе – купец, примечание автора).

У него всегда можно было прикупить еды и даже выпивки. Если к проведению церковных обрядов за деньгу малую народ как-то попривык, то продажа сыра, яиц, или зерна вызывала удивление. Тогда «купче» перестал торговать, начал давать в долг. Взял голову сыра, возвратить надобно голову с четвертинкой. Или отработать как-то на личном участке. Или деньги внести в казну.

В принципе, ничего страшного, поп оставался доброжелательным, парни стали к нему захаживать – те, что поздоровее, девки – те, что повольнее. Взрослые же совсем, было, прекратили на службу в Герпеля ходить, да начал он подарки раздавать после своих проповедей. Словом, добрый человек.

Узнал про этого попа Илейко по поручению Стефана. Тот совсем не собирался раскулачивать «кауппиас», вообще никак с ним не хотел пересекаться. Поп им был не нужен. Было нужно окружение. Не людское, а иное.

– Когда-нибудь и ты сможешь стать рыцарем, – говорил по пути Стефан. – Если только в то самое время, когда твое желание воплотится в действие, рядом окажется человек с настоящим мечом. Сам понимаешь, настоящие ритари не носят какие попало клинки. Тем более, сделанные слэйвинами. Меч, он дорогого стоит.

– Поэтому слэйвины и не носят рыцарских титулов? – спросил Илейко.

Хунгар ненадолго задумался, не прекращая, однако, двигаться дальше.

– Вообще-то любой человек может сделаться рыцарем, если, конечно, выполняется ряд условий, – сказал Стефан. – Про меч я тебе уже упомянул, но кроме этого надо иметь доблесть. А именно: мужество (pronesse), верность (loyauté), щедрость (largesse), благоразумие (le sens, в смысле умеренности), утончённая общительность, куртуазность (courtoisie), чувство чести (honneur), вольность (franchisse). Но и это еще не все. Требуется выполнять рыцарские заповеди: быть верующим, охранять церковь и Евангелие, защищать слабых, любить родину, быть мужественным в битве, повиноваться и быть верным сеньору, говорить правду и держать своё слово, блюсти чистоту нравов, быть щедрым, бороться против зла и защищать добро. Так что сам думай, почему нету рыцарей среди слэйвинов.

– О, как все запущено, – хмыкнул Илейко. – Эдак и неслэйвину по гроб жизни права-то этого не достичь. Ты-то сам, как же доказал все свои достоинства?

– А я и не доказывал, – пожал могучими плечами Стефан. – Меня и так приняли. По блату, так сказать. Я ж герцог, значит благородство у меня с рождения. Вот ты думаешь, я тебя просто так катаю на телеге по ухабам, не считаясь с титулом?

– А как? – Илейко даже посмотрел по сторонам, словно пытаясь разглядеть что-то, от него, как от простолюдина, сокрытое.

– Я катаю тебя благородно! – хунгар даже остановился и воздел палец к небу, где начали проступать уже первые, самые яркие звезды.

Где-то в деревне залаяла собака, ей ответила другая, но ответила так, будто сказала: «Заткнись!» Илейко не стал никак реагировать на слова Стефана. Вроде бы надо было посмеяться, но чувство собственной ущербности, когда не только рыцарем ему никогда не стать, но и человеком прямоходящим не сделаться, ощутилось особенно остро.

– Ты бы лучше про усыпальницу Вяйнемёйнена рассказал, – сказал он без всякого плавного перехода к другой теме. – Туда, говорят, лишь благородных пускают.

Стефан снова остановился.

– Какую усыпальницу? – спросил, озадачиваясь.

– По дороге к Валааму, говорят, есть склеп-не склеп, но какое-то место, где покоится старый мудрый Вяйнемёйнен. Может, брешут, конечно, сказки распускают, – не очень охотно, словно уже досадуя, что проговорился, проговорил Илейко.

– Не видел я ничего, – снова тронулся в путь Стефан. – Да и не слышал тоже.

Они еще некоторое время двигались в полной тишине: птицы уже уснули, собаки выполняли команду «молчать», поступившую от своего собачьего пахана, прочая живность берегла силы перед новым днем, когда кого-то могут съесть полностью или частично. Только тележка едва слышно поскрипывала досками короба. Ночь окончательно вступала в свои права.

Бывают такие моменты в северном краю, когда наступает в природе полная неподвижность. Это заметно только летом. Зимой, впрочем, тоже, но предатель-дым оживляет пейзаж и тянет свои клубы к далекому звездному небу, разрушая идиллию всеобщей неподвижности.

Даже узкая речка Седокса, кажется, превращается в зеркало – ничто не тревожит ее поверхности. Течение делается совсем незаметным, рыба, будто сведенная параличом в жестоком онемении плавников и хвостов, тонет. Ей-то проще, она к этому привычная.

Ни одна букашка не раскачает травинку, ни один жук или червяк не потревожит корней. Мертвый, от всеобщей неподвижности, пейзаж. Величественный донельзя. И такая тишина, что слышно, как вращается вся планета, как убегает в сторону магнитный полюс, как мысль зависает в пространстве, становясь просто физически ощутимой. Глаза стекленеют и видят перед собой лишь царство духов, которое, вообще-то, тоже мертво.

Так бывает в северном краю, говорят, так бывает. Все потому, что именно тогда двигаются по небу ангелы. Им, ангелам, позволительно – ведь именно для них Бог останавливает время. Есть у божьих вестников свои дела на Земле. Не часто, но случаются. Но в эти же самые мгновения и бесы получают неограниченную возможность к своим перемещениям, и они, подобно ангельским теням, скользят по земле, боясь отстать.

Илейко и Стефан тоже замерли, сами того не замечая. К тому же они просто достигли конечной точки своего маршрута: пришли к часовне.

Однако отведенное для безмолвия и неподвижности безвременье истекает. Ангелы улетают в свои чертоги, успев сделать все свои дела, бесы тоже бросаются в свое царство теней и беспросветного мрака, опять сетуя на нехватку времени. Именно их ворчание и разрушает всю идиллию. Встрепенется под водой утонувшая на самое дно самого глубокого омута рыба язь, выпучит глаза и рванется к поверхности, разбивая речное зеркало. Упадет с крыши конуры задремавший сторожевой пес, прямо мордой в обглоданную неделю назад кость. Червячок с всхлипом втянется в рот отдыхающего в своей норе крота – легкий перекус. Очнется от мечтаний ночная птица и от этого, в ужасе, замашет крыльями и заорет нечеловеческим голосом.

Потянет ветерком. Все, природа, отомри.

5. Часовня в Герпеля

Место, где стояла часовенка, было не самым удачным. Самым красивым, без всякого сомнения, но именно здесь, вознесшая свой крест, деревянная постройка выглядела не совсем уместно. Башня бы, какая сторожевая, или форт с бойницами – куда ни шло. Они напрашивались, а церковь – нет. Тем не менее, попы решили по своему: рядом какие-то захоронения настолько седой старины, что никто и не помнит – откуда. Земля была тщательно освящена, обильно забрызгана святой водой, овеяна кадилом с благовониями – подготовлена, стало быть. Осветили также все краеугольные камни по всем сторонам света, но никто не освещал строителей. Чего-то пренебрегли попы благословить живых людей, отдавая предпочтение неживой материи.

Часовня получилась на загляденье: аккуратная и стройная, чистая и светлая. Назначенный сюда молодой поп Михаил не мог не нарадоваться красоте.

Ночной порой сооружение выглядело не менее выразительно: хотелось забраться под самый купол, поднять ладонь козырьком и смотреть во все стороны, не идет ли враг? Илейко и Стефан приблизились к стенам почти вплотную. Они не разговаривали между собой, заранее обсудив все предстоящие действия. Да и ничем особым заниматься они не собирались: ни поджигать, ни воровать, ни как иначе безобразничать.

Бесы – вот что их интересовало. И никакого богохульства в этом не было. Был простой практический расчет. Стефан, как мог красочно, выразил свои мысли перед ливом. Тот с ним согласился. А что ему оставалось делать? Хоть какое-то действие в сторону выздоровления.

– Твоя немощь, как считается в ваших семейных хрониках, вовсе не из-за каких-то твоих отклонений, – говорил он. – Ноги не отмирают за ненадобностью, боль ими чувствуется, кости не хрупкие. Все нормально, лишь пользоваться ими по какой-то причине невозможно. Лекари и народные целители безуспешно проводили бесчеловечные опыты по твоему излечению. Мы же будем рассматривать причину недуга чисто отвлеченно – некое воздействие на тебя посредством какого-то зла. Пусть не на тебя лично, но через ближайшего родственника. Возьмем в качестве наиболее вероятного источника – твоего деда, опять же исходя из семейных преданий.

– Мой дед – замечательный человек, – сказал Илейко. – Очень редко мы видимся, но он любит нас, и меня в том числе.

– Если бы это было по-другому, то деда бы мы не рассматривали – был бы недостоин. Любовь – это такое дело, как ненависть, только наоборот. Она может усилить дурное воздействие, потому что становится заложницей самого лютого чувства. Понял?

– Нет, – твердо ответил лив.

– Эх ты, – усмехнулся Стефан. – А я-то рассчитывал, что ты мне все объяснишь – я и сам пока не в толку. Ну да ладно, давай рассуждать опять же отвлеченно. Говорят, первый ребенок – последняя кукла, первый внук – первый ребенок. Стало быть, наиболее болезненно воздействовать на деда можно тогда, когда делаешь вред его внуку. Если все дело упирается в твоего уважаемого родственника, сильного и незлобного, то он бы с радостью принял на себя всю боль за своих детей и, тем более, внуков. Чья-то ненависть ударила по нему и отразилась в самое дорогое и беззащитное существо, то есть в тебя.

– Почему в меня?

– Потому что ты первый. Так?

– Так, – согласился Илейко. – Но, может быть, дед и ни при чем.

– Вот это мы с тобою и попытаемся выяснить.

Стефан никогда не гонялся за нечистью. С людьми конфликты имел – это бывало. Но вот с тем загадочным, злобным и опасным миром – никогда. Веруя в Бога, глупо отрицать существование бесов. Еще Спаситель бился с легионом, которому несть числа. Конечно, здравый расчет в этом деле пугал попов самым непостижимым образом. Впрочем, как и любая другая способность мыслить. Знать, что нечисть существует так же, как и божья благодать, вовсе не означает питать их своей Верой.

Поэтому, не имея за плечами никакого опыта по экзорцизму, он решил действовать только исходя из своей житейской практики. Ему не нужно было биться с бесами, ему надо было лишь узнать истину. Безусловно, творения тьмы тем и сильны, что умеют прятать правду и внушать своим земным приспешникам поступать аналогичным образом. Но попытка – не пытка. Рыцарь ничего не боится.

Место, где можно было провести свои изыскания, он тоже вычислил не по каким-то таинственным манускриптам, испещренным каббалистическими знаками. Он просто подумал и кое-что выдумал.

Когда один правитель идет войной на другого, то стремится он захватить не какую-то хижину бедняка, или, положим, церковно-приходскую школу. Ему палаты подавай другого правителя, поверженного. Тогда все вокруг видят: он победил. А не захватил – значит, не считается, хоть всю страну вокруг себя в руины превращай. И всегда при этом норовит своих шпионов запихнуть к врагу, чтобы, стало быть, меньше труда затратить на победу, да и сохранить для себя по возможности больше целого, не поломанного. Конечно, лазутчики могут пробраться и в школу, но только для того, чтобы двигать дальше во дворец. Чем больше их пробралось – тем уязвимее противник.

Так и в случае с религией. Служители церкви считаются наиболее приближенные к божьей милости: они молитвы читают, псалмы распевают, святая вода, опять же, всегда под рукой, кагор и просвиры, кресты и иконы, куда ни глянь. Они – за нас, а нечисть – против них, ну и против всего человечества тоже. Добро – против зла, свет – против тьмы, Аниськин – против Фантомаса (не, это не в счет – нечаянно вырвалось).

Но бесы на то и существуют, чтобы козни свои строить. Конечно, они, подлые, ничьей душой не побрезгуют, всякому рады, вот только стоит ли размениваться по мелочам? Гораздо интереснее заполучить разом всех, ну, или, почти всех. Поэтому нечисть наиболее активна вблизи всяких религиозных учреждений. Незаметно, подспудно, как подпольщики.

Сидят за церковной оградой и ждут. Нюх у них на измену Отцу, Сыну и Святому Духу.

Ну а попы что – не люди, что ли? Торгуют, поклоняются идолам, лгут и занимаются блудом – все, как положено. Симонитов разводят и учат жизни прихожан. Про Веру как-то забывают. Профессиональные издержки, говорят.

Святые – это те, кто в пещерах сидят, с хлеба на воду перебиваются, замаливают свои грехи без посредников, оттого, наверно, и Чудеса творят. Они редко в мирских местах, у них другие приоритеты. К ним дьявольское племя подступиться не может, оттого и печалится.

А вот к попам – пожалуйста. Не ко всем, конечно, но бывает не столь уж и редко. Хотя ничего в этом страшного нет: верить Богу вовсе не означает верить попу. Степень Веры каждый устанавливает себе сам. Что совесть позволяет. Грехопадение будет оценено лишь на Суде Божьем.

Место часовни в Герпелях не предназначено для Веры, но для чего-то другого. Для получения денег, например. Для ростовщичества. Да мало ли для чего. Легче спросить у отца Михаила, он-то знает.

Хотя с ним Илейко и Стефан встречаться не собирались. Им нужно было некоторое уединение. Никто из них не страшился предстоящей ночи, потому что не видели никакой угрозы для себя. Просто своеобразное гадание летней порой.

Илейко без посторонней помощи ловко перебрался из тележки на скамью, расположенную чуть поодаль от часовни. Стефан сел рядом, предварительно установив их транспорт таким образом, чтобы предотвратить любое движение под горку. Ночь наливалась зрелостью, где-то в лесу тоскливо кричала ночная птица, жалуясь на все на свете. В траве ползали светлячки, освещая только себя загадочным изумрудным светом, да била крыльями в воздухе, кувыркаясь через голову, летучая мышь. Самый выносливый комар, чьи крылья еще не успела насытить влагой подступавшая ночная сырость, запищал, невидимый. Пора было начинать.

Едва только Стефан поднялся со своего места, готовясь зажечь первую свечу, как дверь в часовне бесшумно отворилась, и на пороге показались два человека. Один с вполне определившимся под длинной рубахой пузом поддерживал другого за плечи. У того, другого, были длинные волосы, распущенные по плечам, высокая грудь и приличных размеров сверток в руках. Хунгар от неожиданности чуть за скамейку не свалился.

Женщина, на время вручив пузатому свой мешок, оправила волосы в платок и пошла величественной походкой в сторону скамьи. Парни замерли, не зная, что и делать-то. То ли Стефану, подхватив Илейко на закорки, ускакать прочь, то ли обоим завалиться за скамью и притвориться спящими. Они ничего не смогли предпринять, потому как неожиданность появления людей на некоторое время парализовала.

– Здравствуйте, – нимало не смущаясь, проговорила женщина, проходя мимо них. При этом она ни головы не повернула, ни вздрогнула, будто так всегда заведено: она выходит заполночь из часовни, а на скамейке обязательно какие-то прихожане сидят и любуются на ночь.

– Здравствуйте, – ответили они хором и потупили свои взоры, словно заметили что-то предосудительное.

Женщина, без тени стеснения или неловкости, прошествовала мимо, двигаясь в сторону деревни. Оно и понятно, еще бы она в лес ломилась! Однако на звук ее голоса выставил голову из дверного проема мужчина, ушедший, было, внутрь.

– Кто здесь? – тихо и настороженно спросил он. Судя по голосу, это был отец Михаил. Впрочем, об этом Илейко догадался раньше, сопоставив пузо и часовню.

– Здесь нет никого, – так же тихо ответил Стефан, а удаляющая женщина на эти слова громко и весело фыркнула.

Голова попа, словно удовлетворившись ответом, скрылась за закрывшейся дверью.

– Чего делать-то будем? – обратился Илейко к рыцарю.

– Вот ведь незадача – кто же знал, что ваш попик дневует и ночует в своем храме? Да ночует, причем, не один, а с дамой, – развел ладони в стороны Стефан.

В это время тележка, доселе безмолвная, как и положено быть изделию рук человека, заскрипела, словно в нее только что нагрузили достаточно много всякой тяжести.

Парни посмотрели друг на друга и оба пожали плечами.

«Может быть, из-за сырости?» – подумал Илейко.

А Стефан ничего не подумал: он высек искру на трут, парой выдохов раздул его и запалил первую свечу, отставленную по правую руку от них.

Достаточно свежий, откуда ни возьмись образовавшийся ветерок, заколебал пламя, но не сбил его.

«Почему ветер дует?» – как-то отвлеченно снова подумал Илейко. – «Потому что деревья качаются (фраза из фильма «Вождь краснокожих», примечание автора)». Но ближайшие деревья все так же стояли, уныло опустив свои ветви к земле, не шевеля ни единым листиком. Ветер был только у скамейки.

Стефан от свечи зажег прочие три и расставил их всех в форме креста, так что они сами находились в центре. Всякое движение воздуха в единый миг пропало, будто и не бывало. Зато в стену часовни что-то гулко ударило, будто гигантским кулаком.

Сразу же открылась дверь и высунувшийся из двери поп строго спросил:

– Кто там?

Ответом ему послужил резкий свист, пронзительный и громкий. Илейко и Стефан закрыли ладонями уши, но это не помогало. Казалось, резкий звук раздавался у них внутри голов. Им не было страшно, им сделалось очень страшно. Так бывает перед сходом лавины в горах, или при землетрясении. Предшествуя катаклизму, захлестывает разумы людей всеобъемлющая паника, отключая сознание, подавляя инстинкты.

Волосы на голове у Стефана шевелились сами по себе, он начисто забыл, зачем же пришел сюда, что пытал? Только рыцарство, несовместимое само по себе с понятием бегства, заставляло его оставаться на месте. Он вцепился руками в скамейку, глядя прямо перед собой, отмечая, что сзади него что-то перемещается, кто-то перебегает с места на место, и надо бы обернуться, посмотреть, но страшно увидеть то, что не должен видеть человек при жизни. Или он умер, и теперь смерть раскрывает перед ними картины, одна краше другой?

Илейко, сидящего рядом, понятное дело, на месте удержало не рыцарство. Он попросту зажмурился, понимая, что рядом с ним стоит нечто когтистое, клыкастое, жаждущее крови и тянет к нему свои передние и задние лапы. На чем же оно тогда стоит – на хвосте, что ли? Оно хватает Илейку за плечо и говорит:

– Парни, что это было?

Свист постепенно заглох, словно источник его умчался прочь, не переставая, однако, делать свое дело.

Илейко сглотнул пересохшим горлом, но ничего произнести не сумел. Ему на помощь пришел Стефан, дрожащей рукой приглаживая свою странную прическу.

– Да вот, сидим тут, никого не трогаем, а оно как даст по часовне!

– Ох, грехи мои тяжкие! – вздохнул поп Михаил, присел между людьми и поджал под себя босые ноги.

– Какие у тебя грехи? – спросил хунгар, причесавшись, наконец. – Ты же поп.

– Ах, да, – наморщился Михаил. – Я и позабыл. Всегда забываю чего-то. Когда торговлей занимаюсь, когда девок охмуряю.

– Это что же – исповедь? – довольно саркастически поинтересовался Стефан. – Вы же за нее деньги требуете.

– Да ладно тебе щериться, – вздохнул поп и внезапно заерзал на месте, закрутил во все стороны головой. – А где Марыся?

– Какая еще Мырыся? – выделяя имя, спросил Илейко, справившись, наконец, с сухостью во рту. – Кошка, что ли?

– Сам ты кошка, – ответил Михаил. – Девка. Она в Иммалах живет, я ей подарки делаю. Хорошая такая, я бы при ней остался.

– Как это: поп – и при девке? – не понял Стефан.

– Чего это ты заладил, поп-поп? – обиделся священнослужитель. – Думаете, нам, попам, легко? Вокруг столько соблазнов, такие горизонты открываются – а ты стой, махай кадилом. Эх, дернул меня черт, послушаться батюшку! Стал бы купцом, зажил бы безбоязненно.

– С Марысей?

– А что? Она бы не стала прятаться. Я – хозяйственный. Жили бы в достатке.

Они помолчали. Стефан снова начал невольно приглаживать свои волосы, Илейко шевелил пальцами рук, упираясь в скамью, поп перебирал в пыли пальцами ног. Снова сделалось тихо, но как-то неспокойно. Словно затишье перед бурей.

Наконец, Михаил опять вздохнул:

– Ох, грехи мои тяжкие.

Потом, вдруг, встрепенулся:

– А чего это вы при свечках сидите? Словно на гадании?

– Ээ, – ответил Стефан. – Нам вообще-то побеседовать надо было. Всего лишь.

– Всего лишь побеседовать, – повторил Илейко.

– Черт, – сказал Михаил. – Боже мой! А я-то подумал, что бесы по мою душу пришли. По совокупности грехов, так сказать.

– А что, батюшка, были предпосылки? – поинтересовался Илейко.

– Называйте меня Миша – мне так проще, – оживился поп. – Странности бывали всякие, конечно же. Я и молился, я и постился. Точнее – пытался поститься. Службы все, как подобает, держал. Но все равно, то захохочет кто-то за печкой, то, словно когтями по двери проведет, то по чердаку в сенях бегать начинает. Марыся боялась, приходилось ей говорить, что давятся ненормальным хохотом – мыши, кошка о двери когти точит, а по чердаку беглый ходит, от «правды» удирающий.

– И чего – верила?

– А чего ей оставалось? – хмыкнул Михаил. – Не за страхами же она ко мне сюда приходила!

– Смелый ты человек, Миша! – восхитился Стефан.

– А чего бояться? – он пожал плечами. – От судьбы не убежишь. Так о чем вы хотели побеседовать-то?

– Понимаешь, Миша, – сказал хунгар. – Нам не с тобой надо было беседовать. У нас вопросы есть по области, недоступной человеческому знанию.

Стефан сделал значительное лицо.

– Это Илейко, – продолжил он. Поп его не перебивал и не выказывал никакого удивления или возмущения. Только интерес. – У него с детства не все в порядке с ногами. Лекари и знахари беспомощны. Вот мы и решили попытать у других знатоков. Темнее всего под пламенем свечи, вот мы и пришли сюда.

– И правильно сделали, – оживился поп. – Мне бы уже давно пора чертей попугать, да все времени как-то нету. Сам-то кто будешь? Слышу – не местный.

– Да я тут как бы проездом. Искал одну вещь, но, видать, не судьба. Вот, обратно теперь собираюсь, – Стефан казался несколько озадаченным поведением священнослужителя. Какой-то совсем неправильный поп в Герпелях обосновался. – Сам-то я Дюк Степанович.

– Ого, – обрадовался Миша. – Ваше сиятельство! Так давайте же приступим, время не ждет!

Честно говоря, парни не очень знали, как бы им дальше поступать. Внезапное страшное буйство вокруг них прошло, будто его и не бывало. Какие-то вопросы задать не получилось, духу не хватило. Следовало начинать сначала.

– Ну, ладно, тогда я начну, как договаривались, – пожал плечами Илейко.

Стефан, поп и он сам глубоко вздохнули, как перед окунанием во время крещенских морозов в прорубь. Испытанный страх не способствовал избытку смелости.

– Пахаайнейнен, хелветти, пиру, саакели, хитто, кехно! – Илейко словно бросался словами в темноту перед собой.

– Пахолайнен, пахус, пеевели, пейакас, виетявя, вайнойя, – в таком же стиле проговорил Стефан.

Не успел он смолкнуть, как внезапно заговорил и поп. На лице его, как ни странно, возникла улыбка торжества, словно он догадался о чем-то, о какой-то тайне.

– Хорна, киусаайя, меривихоллинен, сиелунвихоллинен, перкеле, саатана, – торжественно возвестил он к удивлению парней.

По большому счету никакой загадки здесь не существовало. Если нужно обратиться к кому-то, то его внимание и нужно персонально привлечь. Все эти восемнадцать слов были просто синонимами одного единственного – «черт». И ливвиковский, и суоми, и людиковский языки были настолько древними, что названий нечистого скопилось достаточно, по сути отражая одно и то же: «Дьявол!» Конечно, можно было и сподобиться на имена, какие-нибудь там «Баал» или «Вельзевул», «Азазелло», «Левиафан» и, конечно же «Люцифер», но пес их знает, кто из приспешников тьмы тут верховодит? Поэтому было решено на совете в Вайкойле, что ограничатся просто названием во всех его формах. Сообразительность и некая эрудиция священника Михаила расширила список.

Едва только смолкло последнее слово, как снова поднялся ветер локального масштаба, потом кто-то с досады опять саданул гигантским кулаком по стене часовни, и запахло серой. Прежде никаких запахов, естественного и неестественного происхождения не было.

Позднее Михаил объяснит это явление исходя из своего опыта. Если упасть в алхимические грезы и поиски и смешать две какие-нибудь дряни, то обязательно получится третья. И не обязательно – полученное будет золотом, скорее – обязательно им не будет. Однако при своем появлении эта штука выделит тепло и запах. Уж таков закон природы. Вот и при материализации, пусть даже частичной, произойдет тоже самое, только немного наоборот. В зависимости от материализующегося объема температура воздуха вблизи понизится кратно, что же касается запаха, то тут уж степень вони определить можно сугубо приблизительно. Пахнет серой – вот и все. Больше, меньше – пес его разберет.

Однако это случится потом, а пока пламя свеч заплясало, заколебалось, не теряя, между тем, своей насыщенности. То есть, несмотря на сильный ветер, беснующийся вокруг, свечи гаснуть и не собирались.

Но самым странным образом повела себя тележка. То она стояла, никого не трогала, то, вдруг, без всякой видимой причины, резко развернулась на своем месте и ударила своей ручкой ближайшего человека по лицу. Вернее – пыталась ударить: Стефан, проявив свойственную бывалым рыцарям реакцию, легко уклонился. Тем не менее, оставлять транспорт в состоянии, готовом к любому перемещению, было нежелательно. Взревев: «Мочи козлов!», хунгар прыгнул за пределы, очерченные неверным светом свечей, и превратился в силуэт, махающий руками и ногами. Его приветствовал нестройный хор идиотского хохота и вновь появившегося свиста.

Как в таких экстремальных условиях задавать какие-то вопросы?

– Мочи козлов! – тоже прокричал поп Миша и бросился на помощь рыцарю.

А Илейко остался на своем месте, только угрожающе поднял руки. Боевой клич он не выдал, зато и вопрос, ради которого они, собственно говоря, и собрались здесь, не прозвучал. Вылетел из головы. То ли от страха, то ли от растерянности. Ему жутко хотелось броситься на помощь своим товарищам, но это было свыше его сил. Сзади кто-то перебегал, что-то дергало за волосы, чей-то дикий голос визгливо глумился хохотом прямо в ухо.

Священнослужитель тоже не достиг Дюка, его сбило с ног так, что он дернул в воздухе обеими грязными пятками и завалился во тьму. Но внезапно возникшей воинственности и жажды драки от этого не потерял. Извернувшись, он приземлился на корточки, получил удар по скуле, но от следующего ушел, увернувшись.

– Смотрите боком! – заорал поп и, перекувырнувшись через голову и свой живот, поднялся на ноги.

Он, конечно, имел ввиду, что прямым взглядом нечисть, пусть даже и материализующуюся в этом мире, не зацепить. Смотреть нужно боковым зрением. Опустив голову и глядя строго перед собой, Миша начал защищаться: уклонялся, ставил руками блоки, прыгал в стороны. Илейке показалось, что поп танцует какой-то изящный танец, в котором круглый живот тоже выполняет свою роль – скачет шаровой молнией, отбрасывая всех врагов со своего пути. И где он такой пластике и грации научился? Марыся бы лишилась чувств от гордости.

А Стефан, услышав сквозь дикие звуки членораздельный рев Миши, тоже изменил тактику: тележка крутилась на месте, готовая к любым пакостям, потому что ее что-то быстро таскало своими руками-не руками, но передними конечностями. И эти лапы он одним могучим ударом ребра ладони разрубил. Почти в буквальном смысле: ощутил только слабое соприкосновение, словно ударил по струе воды. Однако тележка успокоилась – в нее жизнь и желание творить хаос никто не вселял. Сквозь страх и отчаянье проступила рыцарская отвага и удаль. А это – почти победа.

Еще раньше они с Илейко договорились, что не будут никоим образом стараться уничтожить нечисть, не возьмут с собой стрел с серебряными наконечниками, истинных крестов, освященной Рыпушкальским старцем-чудотворцем воды и прочего оружия. Цели-то у них другие! И поп Миша к ним прибежал без своего ритуального убранства, даже босиком. То есть, все они – безоружные. Может быть, им и повезет, останутся живы-здоровы. Чего-то никто из них не помнил, чтобы дьявольское племя убивало людей с помощью своего какого-то адского оружия. В лучшем случае использовались те средства, которые люди брали с собою. В худшем – оказывали содействие в гибели. Но это уже относилось к величайшим грешникам-самоубийцам. Решившись на это, человек в последний миг своей жизни видел не прожитые годы, а ту лапу, которая поддерживала узел удавки, и ту морду, что ухмылялась поблизости. Следовало моментальное раскаивание и желание продолжать свою жизнь, но поздно – коль прямо увидел черта, значит, в его власти. И – алес. Только дети могут видеть то, что уже не дано взрослым. Но дети безгрешны, а взрослые им зачастую не верят…

6. Жизнь

Илейко нашел себя в ремесле. Никто лучше него не мог точить пилы, ножи, серпы или ножницы. Если раньше народ еще пытался переспросить, когда упоминали точильщика, уточняя: «Чома Илейко?», то теперь всем в округе было ясно. Тахкодай – это могучий калека, живущий на отшибе за родительским домом.

Илейко постарался отгородиться от людей, насколько это было возможно. Испросив родительского разрешения, он сначала на лето переселялся в старый сруб непонятного значения, что стоял за домом в сторону леса, потом, обжив его, как следует, и соорудив самостоятельно маленькую печь, переехал окончательно. Маленький домик, «кодушка», как называли подобные строения, изначально был срублен то ли для бани, то ли для скотины. Будучи долгое время незадействованным, отец Илейки хранил там всякую ерунду, которую жалко было выбрасывать.

Венцы кодушки были в порядке, покоились на ладожских валунах, крыша не протекала. Что еще нужно, чтобы строение не пришло в упадок? Чтобы никто не спалил ненароком.

Дабы иметь возможность передвижения, Илейко соорудил высокие перила от кодушки до родительского дома и, повиснув на них и перебирая руками, добирался при необходимости до нужного ему места. Появилась сноровка и несходящие мозоли на ладонях, и единственное сомнение, какое иногда закрадывалось в голову, было: а не оттянутся ли руки до самих пяток? В таком случае можно будет спокойно ходить по любым дорогам.

Все заработанное своим ремеслом он отдавал родителям, тем самым облегчив их труд по своему содержанию. Многие сестры, да и один брат обзавелись своими семьями. Кто отделился, кто остался в родительском гнезде. Работы хватало на всех.

Илейко с годами не озлобился, принимая жизнь такой, какая она есть. За радость для него было поговорить с маленькими племянниками и племянницами. Пуще же всего он любил книги, которых не было. Рукописные рыцарские хроники и жития святых были чрезвычайно редки, тем более в их удаленной от дорог деревне. Однако отец, да и сестры иногда находили где-то в Олонце какие-то приблудившиеся с разных концов света издания. Стоили они недешево, но для Илейки были поистине бесценны. Пусть они, зачастую, были написаны на разных языках, но он, практически заучивая наизусть, постигал и смысл, и чужую речь.

За книгу он и сделался однажды «казакку». То есть стал батраком с их двора (в переводе с ливвиковского, примечание автора). Бывали такие люди в деревнях и городах. Они не имели своего имущества и бесплатно работали на хозяина. Тот же, в размерах своей жадности, кормил их и снабжал одеждой. Казаков не уважали, потому как они не принадлежали сами себе, выполняя все прихоти своих хозяев. Зачастую хозяйская воля толкала людей на преступления. Что же поделать, люди – везде люди, развивать в себе сволочной характер всегда легче, нежели добропорядочность.

Илейко стал казаком по своей воле. Так уж сложились хозяйственные дела, что не получились у его отца отношения с одним из пришлых торговцев. Возникли обоюдные претензии, которые наместник малолетнего князя Александра, сына Ярослава, истолковал в пользу денег. Кто бы сомневался.

Суд да дело, хоть самому в казаки идти. Но порешили сообща по-другому: сын пойдет. Самый сильный.

Торговец и не подозревал, что сидевший в телеге великан, играючи выгибающий в самые прихотливые формы любые производные кузнечного молота, так его подведет. Договор был дороже денег, обратного хода не имел, поэтому казался заведомо выгодным.

Илейко только попросил для себя маленькую книжицу в простом кожаном переплете, что валялась у торговца в повозке. А в остальном он был согласен идти казаком к этому барыге и выполнять всякие работы по его воле и прихоти. Тот легко расстался с рукописью и уже представлял себя, как самого главного торгового властителя: никто не посмеет перечить, когда рядом будет стоять этакий гигант.

– Он мой казакку, – объявил он наместнику.

– И ты будешь его содержать? – по заведенному порядку поинтересовался княжий человек.

– Буду, буду, – согласился торговец.

Но ничего не вышло. В самом скором времени узнав, что богатырь не может ходить, барыга поскучнел лицом, подсчитал что-то в уме и уехал, не сказав ни слова. Илейко остался в телеге и благополучно вернулся с отцом в Вайкойлу. Но никто не знал, что этот невинный, казалось бы, обман с казачеством, обернется в далеком будущем большими неприятностями. Для всех, в том числе и самих ливов.

Как-то зимой к удивлению и радости пришел Бусый. Илейко, будучи в своей кодушке, вдруг почувствовал, что непременно надо выбраться на улицу, где мороз и луна. Влекло его это странное ощущение, будто зовет кто-то.

Накинув на плечи овчинный полушубок, выполз за дом, а там – волк.

– Ну, здравствуй, здравствуй, Бусый, – сказал он. – Давно не виделись.

Зверь в ответ один раз вильнул хвостом. Выглядел он совсем неплохо: пушистый и мордатый, глаза внимательные и умные.

– А я тебе, уж не обессудь, никакого гостинца-то и не приготовил. Думал, ушел навсегда в свои леса счастливой охоты, а ты вот заматерел. Ну что же – понимаю, дело житейское: волчица, волчата, стая. Все, как у людей.

Бусый в знак согласия сначала сел, а потом лег, положив лобастую голову на вытянутые передние лапы. Замер, только брови повторяли движения чутких глаз, не сводящих взгляда с человека.

– Ну, что тебе рассказать? – пожал плечами Илейко. – Все у меня без изменения, теперь я тахкодай, да еще и казакку.

Потом, посмеиваясь, рассказал, как сделался батраком какого-то слэйвина. Волк слушал внимательно, не перебивая и не задавая уточняющих вопросов. Он умел понимать интонацию, мимику и язык неспешных жестов. Бусый был благодарным слушателем, к тому же он никогда не попытается применить услышанное в корыстных целях, не говоря уже о насмешках. Словом, лучший собеседник – это зверь.

На следующую ночь оба явились с подарками. Илейко принес мозговую кость, изъятую из производства холодца. Волк – белого зайца с недовольной гримасой на ушастой морде. Конечно, кому понравится быть схваченным во время удалого бега по полям и опушкам, придушенным и не съеденным, да еще преподнесенным в качестве подарка.

Оба растрогались. Волк виду не подал, кость с рук не взял, но с удовольствием принялся за нее, едва только лив отошел на позволительное расстояние. Илейко вид подал, точнее, мелко-мелко закивал, польщенный неожиданным даром от дикого зверя, но зайца рвать на части не стал, чтобы тут же сожрать. Чтобы не обидеть Бусого, он сползал за ножом и тут же освежевал тушку. И человек, и его ночной гость остались довольны друг другом.

В этот раз Илейко рассказал об интересной книжице, доставшейся ему от торгаша. Написанная готическими рунами, она повествовала о короле Артуре. Точно такая же когда-то была у рыцаря Стефана. Правда, в отличие от Илейки, тот мог их читать. Лив же догадывался по памяти, сопоставляя рассказы герцога с картинками внутри книги.

Илейко сокрушался, что их древняя письменность, с правилами и чередованием мор – отдельных знаков, забылась, почти полностью растворившись в веках. Они, ливы, правда, сохранили дольше всех свой язык, а вот грамоту уберечь не смогли. Как две гигантские змеи проползли с юга: одна – двигаясь с запада, другая – с востока, языковые школы. И сомкнулись они здесь, в Ливонии. Дальше земли уже не было. Одна ориентировалась на латиницу, другая – на кириллицу. Кто как читает Библию, тот так и будет писать. Ибо, Бог един, но не едина церковь.

Несмотря на культуру и обычаи, религия отвоевывала, если не сердца, то умы. Все противное трактуемым взглядам – в огонь. Куда делись древние письмена Севера? Да не было их и больше никогда не будет. Потому что зола и пепел уже не несут никакой информации. Где изначальная «Калевала»? Говорил Стефан, что на далеком диком острове, сокрытая в свое время неистовыми киелтами (kieli – язык, примечание автора). Туда не добрались попы, туда добрались каторжане. Исландия – отличная тюрьма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.