Коллектив авторов
Российский колокол № 7–8 2021

Слово редактора

Андрей Ложкин

шеф-редактор журнала «Российский колокол».

Завершается год. Время готовиться к праздникам, строить планы на будущее и подводить итоги прошедшего.

В этом году Интернациональный Союз писателей провел новый необычный конкурс в социальной сети «Телеграм». Он был по священ новелле – короткому рассказу с необычным сюжетом и зачастую неожиданной концовкой. В финальный номер «Российского колокола» вошли произведения победителей конкурса. Это яркие образцы жанра, в краткой форме спрессовано множество событий и чувств, а оторваться от каждой из новелл невозможно до самой развязки, которая поражает сознание читателя, а иногда заново освещает весь предыдущий текст. К слову сказать, имена многих участников конкурса известны тем, кто интересуется современной литературой и следит за ее развитием. В то же время рубрика не останется без новых имен.

Но одними новеллами не исчерпывается богатство современной литературы, и «Российский колокол» не позволит себе оставить в тени другие жанры. Вниманию читателей предлагаются рассказы разного сюжета – как предельное краткие, близкие к миниатюре, так и объемные, богатые событиями и психологизмом, а потому находящиеся на грани с повестью; образцы культурологического и критического исследования – причем не только в области литературы, но и касающиеся свежих театральных событий. Ибо культурная жизнь, несмотря на все трудности, продолжается, что не может не радовать. И, конечно же, в журнале почетное место отведено поэзии – поискам формы и разнообразию содержания.

Приятного чтения! До новых встреч в новом году.

Современная поэзия

Лариса Желенис

Родилась в городе Дебальцево Донецкой области. Окончила Ленинградский технологический институт им. Ленсовета и Литературный институт им. А. М. Горького (семинары Владимира Цыбина и Владимира Кострова).

Публиковалась в журналах «Наш современник», «Молодая гвардия», «ВЕЛИКОРОССЪ», «Дон», «Литературная учёба», «КРЫМ», «Луч», «Полярная звезда», в «Петербургской газете», в других печатных и интернет-изданиях. Лауреат конкурса «Таланты земли Ярославской», посвящённого 1000-летию Ярославля (2010 г.), вошла в лонг-лист поэтического конкурса им. Павла Беспощадного «Донбасс никто не ставил на колени» (2014 г.). Победитель международного литературного конкурса «Славянская лира – 2021».

Автор пяти поэтических книг, член Союза писателей России. Живёт в Ярославле.

Клеверный край

Где же ты, мой забрызганный росами
детства краешек – клеверный край,
где воюют дожди с сенокосами,
а в июле – малиновый рай,
где босыми ногами изведана
колких тропок весёлая боль,
где явилась, откуда – неведомо,
к тишине и раздолью любовь…
Разверни мне свой ситцевый, розовый
медоносных лугов лоскуток,
поздоровайся веткой берёзовой,
подари весь в иголках грибок,
раскачай мне качели – и снова я
полечу над землёй без труда,
засверкают, как шишки сосновые,
оттолкнувшись от пяток, года!

«Осветил тонкий луч из окошка…»

Осветил тонкий луч из окошка
поминальную в храме свечу.
На церковной скамье дремлет кошка,
посижу вместе с ней, помолчу.

Отрешённо увижу сквозь пламя
в череде уплывающих лет
лица тех, кого нет уже с нами,
ликов благословляющий свет.

«Над прялкою дремлет Бессмертье…»

Над прялкою дремлет Бессмертье…
Столетья пронзая насквозь,
под пряжей земной круговерти
пульсирует, крутится ось,
вплетая ветра и травинки,
и судьбы, и лунную пыль.
Здесь в самой безликой былинке
нетленная теплится быль.
И кто-то во мне – так неявствен,
несмел, неуклюж и непрост,
глядит с вековым постоянством
в долину потерянных звёзд.

Маме

Мой поезд тронул с места,
стремясь в густую мглу.
Луна кусочком теста
приклеилась к стеклу.
Мне вновь рисуют грёзы
тропинку у двора,
где мамину берёзу
баюкают ветра.
А в доме – и ватрушки,
и добрые дела.
Здесь сказка под подушкой
давным-давно жила.
Там, с мамой – как обычно:
и кошка, и покой.
А волосы привычно
испачканы мукой…

О моём отце

Отец любил компанию, был весел,
и вспыльчив был, и много знал, умел.
Мне в детстве вместо колыбельных песен
военные, о Родине он пел.

Я под «Морзянку» засыпала сладко,
и снился мне орлёнок в вышине.
А папа слёзы вытирал украдкой,
и эти слёзы проросли во мне…

О, почему отчаянно люблю я,
когда вдруг сердце просится на взлёт,
услышав с детства музыку родную?
То папина душа во мне поёт!

«Разорван день на тысячи дождинок…»

Разорван день на тысячи дождинок,
и жизнь разорвана на тысячи дождей.
Дождя и солнца вечный поединок
в природе и в душе моей.

Зачем на смену солнцу непременно
приходит дождь, когда его не ждёшь,
зачем любви лучистой, откровенной
вослед журчит дождями ложь?

Чья капля станет первой, чья последней —
уносит всё небесная река.
И вновь идут по солнечному следу:
я, ты, любовь и облака.

Ледяные часы

Сосулька растёт под карнизом,
роняет слезу на балкон.
На лучик точёный нанизан
сверкающий солнечный звон!
От брызг, от весеннего света
прохожие морщат носы.
Срываются капли, и к лету
спешат ледяные часы.
Накапливает и считает
живые секунды весна.
Сосульку, смеясь, разбивает,
как чашку на счастье, она!

Ева

Уходить от тебя
не хочется.
Да меня просто —
нет!
Но за кротким дождём
полощется
хлопотливый рассвет.
Я толкну тебя в бок,
полусонная —
«дорогой, мне пора».
Появлюсь поутру,
влюблённая,
… из ребра.

«Спасибо, что ты меня встретил…»

Спасибо, что ты меня встретил
на полутёмном перроне
именно в этом столетии,
прибывшую в этом вагоне.

Пусть не разберёмся мы, дети,
в огромном судьбы расписании —
самый счастливый на свете
билет выдан в кассовом зале!..

На зеркальных дорогах

Зеркальные дороги…
Куда ведут они?
Когда дожди и вьюги
и встречные огни.

Мы – только отраженья
большого бытия,
великого движенья
на шарике «Земля».

И каждый в жизни встречный
случайно, вразнобой,
становится навечно
и смыслом, и судьбой.

«До рожденья жила я в раю…»

До рожденья жила я в раю
робких образов, мнимых движений.
Узнавала я душу свою
в миллионах других отражений.
Я была для себя двойником,
запредельного звука частицей,
но подземным лесным родником
торопилась наружу пробиться.
Рай исчез – прорвалось, растеклось,
расплескалось пространство эфира.
Криком первым моим началось
для меня сотворение мира.

«В яркой майской сини…»

В яркой майской сини
облаков прохлада…
Я могу быть сильной,
но сейчас – не надо.

Где-то в небе прочерк
вместо нашей встречи…
Не умеем – проще,
не умеем – легче.

У черёмух ветки
обломали в мае…
Эх, прожить свой век бы,
горести не зная!

О вдохновении

Пусть не смолкает музыка во мне,
морозом жарким обжигает, лечит
и дарит наяву или во сне
с моей любовью солнечные встречи!

О, испытай такой озноб, душа,
когда без сил ты молишь о спасении
и чутко замираешь, не дыша,
пред неизбежным шквалом вдохновения!

«Лёгкий бег секундной стрелки…»

Лёгкий бег секундной стрелки
по дорожке невесомой —
это Время, словно белку,
посадили в колесо мы,
и минуты сочинили,
и построили Пространство…
Мир на части разделили —
потеряли постоянство.

«Откуда во мне столько страсти…»

Откуда во мне столько страсти,
бушующей, как океан?
И горько-солёное счастье
внезапно, как смерч, ураган!

Из пены какого прибоя,
забыв, что ей тысячи лет,
рождённая мной и тобою
любовь появилась на свет?!

О счастье

Если счастьем вдруг сияю,
то раздать его не жалко
хмурым утренним трамваям
и клюющим крохи галкам,

передать свою улыбку
удивлённым лицам встречным —
пусть продлится в мире зыбком
то, что не бывает вечным!

«Сочтённые веками…»

Сочтённые веками
минуты и часы
уложены витками
в старинные часы.
Качнувшееся бремя —
как маятник, мораль…
Свернувшееся время —
гремучая спираль.

«Cмерть плывёт под чёрным парусом…»

Cмерть плывёт под чёрным парусом:
«Эй, под белым! Не зевай!»
Люди лезут к верхним ярусам,
люди делят каравай…

Сухари там или пряники
у судьбы? Ад или рай?
Всё равно мы на «Титанике»,
кого хочешь выбирай!..

След

Пусть отдалился самый близкий —
всё так же солнышко встаёт…
И в путь свой верит в сильной выси
плывущий тихо самолёт,
где след вскипает пеной белой,
а после тает без следа!
Зачем пытаюсь неумело
оставить что-то навсегда,
запечатлеть в большом пространстве
на хрупком жизненном пути
кипящее непостоянство
всего, что в силах расцвести,
перетекающее время
от нашего небытия
в банальность вечной теоремы,
в которой ты, она и я,
зимы холодные шептанья
и радость – вдруг, наперекор,
от были к небыли метанья,
спокойный счастью приговор?!
Но славлю белое кипенье
в садах, когда царит весна,
неповторимые мгновенья,
когда душа обнажена!

Портреты

Каждый день мы рисуем друг друга,
может быть – невпопад.
Ошибаемся, ходим по кругу
и творим наугад.

Кто-то больше похож, кто-то – меньше,
иногда сходства нет!
Миллионы мужчин и женщин:
каждый – чей-то портрет.

Создаём и не ведаем сами:
как портреты живут?
Мнится – нашими смотрят глазами,
наши песни поют…

Только кто-то за гранью искусства,
зная день, зная час,
как шедевры, заветные чувства
дорисует за нас!

«Жить надо – как в последний раз…»

Жить надо – как в последний раз,
ведь ничего не повторится!
Смотри, вот снова день угас,
и песню допевает птица.

А ты забыл, ты не успел
согреть кого-то словом нежным —
и белый ангел улетел!
Но разве это неизбежно?..

Просите у небес

Просите у небес!..
Просите,
достигнув Стикса страшных вод…
Является тогда Спаситель
и крепко за руку берёт.
Вновь глыбы мрака исчезают,
вновь лики Смерти далеки,
а звёзды нежными глазами
глядят из-под Его руки.
Его дыханьем веет ветер.
Он – в разговорах соловья.
Он – в лучшей музыке на свете,
что знала, да забыла я,
что волжскою волною шепчет
или в лесу шумит сосной…
И День мой расправляет плечи,
и Жизнь моя опять со мной!

Всё – только жизнь

Пока жива, я благодарна буду
под ярким солнцем и в кромешной мгле
великому, немыслимому чуду —
дышать, любить, смеяться на земле.

И людям – за нечаянные встречи,
за роскошь взглядов, за переполох
души счастливой в синий лунный вечер,
за то, что в каждом проявился Бог

и вёл меня тихонько за собою
полянами цветов, долиной слёз.
Я принимала всё, роднилась с болью,
я жить училась набело, всерьёз.

И все мои открытья и ошибки
мне под ногами выстилали твердь.
И пусть туман вокруг, от горя зыбкий,
всё – только жизнь,
лишь часть от жизни – смерть…

«Ты его не ищи, не ищи!..»

Ты его не ищи, не ищи!
Пусть за окнами дождь суетится,
пробегают зонты и плащи,
расплываются пятнами лица.

Может, сам он себя потерял
в городском металлическом лае,
а сегодня вода сентября
даже след его заливает…

Он, быть может, оставил себя
на другом берегу ненастья —
там летят журавли, трубя
о своём возвышенном счастье,

и уносит его мечты
в поднебесье апрель крылатый,
и так солнечно веришь ты,
что найдёт он себя когда-то!

Поздней осенью

Я как будто ослепла – не вижу
ни вечерней дороги во мгле,
ни дождя, ни упавшего ниже
неба, скомканного по земле
одеялами жёлтыми листьев…
Почему я не вижу, куда
уплывают, как птицы по выси,
перелётные наши года?
Через юность, от зрелости к детству
эти птицы на память маршрут
знают свой, и сжимается сердце
от прощальных осенних минут.

Павел Карташев

Театральный режиссёр, поэт, критик. Художественный руководитель театральных проектов Национальной ассоциации драматургов (НАД).

Родился в Новосибирске в 1971 г. Провёл детство и окончил школу в Бельцах Молдавской ССР. После службы в армии окончил Новосибирское государственное театральное училище по специальности «актёр театра и кино» (мастерская А. С. Кузнецова и Т. И. Кочержинской) в 1998 г. и РАТИ-ГИТИС по специальности «режиссура музыкального театра» (мастерская Р. Г. Виктюка, диплом подписан Е. В. Образцовой) в 2003 г.

На профессиональной сцене дебютировал в 2010 г. спектаклем «Чайка» по пьесе А. П. Чехова в рамках Экспериментального проекта Театра Романа Виктюка по личному разрешению О. П. Табакова на Новой сцене МХТ им. А. П. Чехова.

Ночь. Пять утра. На Патриарших

Ночь. Пять утра. На Патриарших
Глазницы фонарей в воде.
Шаги глухи по листьям павшим.
Сентябрь, ты – эхо снов людей.

Москва внимает тихо ночи.
Звук редкий раннего авто.
Не спится Бегемоту, впрочем,
Да и Фагот не спит давно.

Мессир на лавочке прилежно
Выводит тростью письмена
По чёрному холсту аллеи,
И – просыпается Москва…

06.09.2011

Из жизни апельсиноff

Апельсиновое сердце
В кожуре незащищённой.
Апельсиновое сердце
Выжимает из себя
Капли грусти золочёной
По спирали красно-чёрной.
Апельсиновое сердце
Заболело
             не
                любя.

Апельсиновое чувство
В ореоле чёрно-красном.
Апельсинового чувства
Кисло-сладкий аромат
В жёлтом сумраке ненастном
Растворяется напрасно.
Апельсиновое чувство
Пожирает
            чёрный
                       яд.

Апельсиновые мысли
В сочно-жёлтых одеяниях.
Апельсиновые мысли
Засыхают день за днём —
Заплутавшие в названиях,
Подуставшие в скитаниях.
Апельсиновые мысли
Красным
            гасятся
                      огнём.

Апельсины, апельсины
К этой жизни равнодушны.
Апельсины, апельсины
В чёрной пенятся крови!
В жёлтых мантиях воздушных,
В красных аурах бездушных —
Поколенье апельсиноff
Погибает
            без
                 любви…

14–25.03.2007

Где-то в усадьбе Абрамцево…

Где-то в подмосковной усадьбе Абрамцево
На берегу озера (с затонувшим Китежем?..)
Меж старых сосен и построек девятнадцатого века
Ходят невидимые Врубель и Васнецов,
Левитан и Коровин.
Пишут картины Серов и Нестеров,
Репин и Поленов.
Что-то поёт Шаляпин
Благодарно внимающему Мамонтову.
А Щепкин учит новую роль
Близ задумавшегося о чём-то Тютчева
Под мерное чтение Гоголя
Своей новой вещи Аксакову
Под одобрительным взглядом Тургенева.

Где-то в Абрамцеве, на пути из Москвы в Лавру.
В девятнадцатом веке, в двадцатом и ныне.
Где-то меж Радонежем и Сергиевым Посадом —
Там, где Флоренский, Розанов и Дурылин
Продолжают общаться между собой
В нескончаемые дни начала
1919 года
От Рождества Христова.

Дыхание великих имён.
Сердце русского искусства.
Пульс русского космизма…

05.08.2017

Бергман и Антониони

Ингмар Бергман умер на острове Форё.
Ему было 89 лет.
На маленьком шведском острове Форё
Ушёл из жизни великий человек.

Микеланджело Антониони умер в Риме.
Ему было 94 года.
В городе, куда ведут все дороги, в Риме
Не стало выдающегося представителя человеческого рода.

Бергман родился в старинном городе Уппсала в Швеции
                                                         14 июля 1918 года.
Антониони родился 29 сентября 1912-го
                         в старинной Ферраре на севере Италии.
Два этих гения, с севера и юга Европы,
                                                  сняв земные сандалии,
Ушли от нас в один день: 30 июля 2007 года.

Словно договорились (неужели договорились?)
                                                       снять вместе кино —
Там, за гранью смерти и жизни! И так хочется верить
                                                         в бессмертие, но…

15.03.2016

Рассвет на Новом Арбате

А впрочем, дело к ночи…
Становятся короче
Дни осени и года, часы судьбы моей.
Октябрь сдвинул брови, на пасмурность охочий,
И кофе как причастие в чуднoм восторге дней.

В костюмах пилигримов
Бегут куда-то тучи,
Хранящие предания о летних вечерах.
Чеканят лужи-очи шаги – монеты точно —
Ослепших на безлетье прохожих: чах-чах-чах.

А небо дышит влагой
И солнечным кредитом,
И арфой дождь натянут к асфальтовой земле.
Всё чинно и чванливо, как президента свита,
И зыбкостью момента так чавкает в душе…

02.10.2011

Последнее послание

Как по облаку,
Да над пропастью
По любви иду
В невесомости.

Ты прости меня,
Если что не так.
Пожалей меня,
Мой любимый враг.

Приласкай меня,
Мой желанный друг.
Защити меня
От сердечных вьюг.

Крепче смерти ты
Полюби меня —
Выше ангелов
Вознеси любя!

Ты укрой меня
Своим вещим сном,
Напои меня
Забытья вином.

Помолись обо мне
Перед Силами.
Повстречай меня
За могилою.

Ты Небесное моё
Наваждение.
Сердца любящего
Сновидение…

17–20.01.2007

Первый псалом Давида

Опыт современного поэтического перевода

Первого псалма святого царя и пророка Давида

(1000 лет до Рождества Христова)

Стократ тот счастлив, кто не ходит
На заседания лжецов,
Чей путь земной не хороводит
С путями грешных мудрецов.

И кто, объятый страхом Божьим,
Среди развратников – чужой,
Кто волю возложил к подножью
Господней Воли неземной.

И кто, забыв усталость тела,
Облекши правдою чело,
Зрит совершенство Его дела
Очами сердца своего.

Сей будет дереву подобный,
Плоды несущему в свой час,
Чьи корни омывают волны
Потока истинного в нас.

Дела что листья – не увянут
У древа оного вовек.
Ходящий в Боге – не обманут, —
Стократ тот счастлив человек!

Не так – лукавые от мiра
В гордыне суетной своей.
Их путь за миражом-кумиром
Рассеется в тумане дней.

Пред Судиёю жизни сущей,
В миг обнажённости души,
Отнимется у неимущих
По их делам в угоду лжи,

И будут души нечестивых
Взывать ко Господу с мольбой,
А праведники молчаливо
Отринут грешников рукой.

Творец невидимых и явных
Уму неведомых мiров
Единый знает вехи правых
И сокрушит греха рабов.

09.02.2012

Кораблик веры

Поэтика немого чувства
Течёт поэзии ручьём,
И в лет прожитых водоём
Впадают выдохи искусства.

Душа (ах, знать бы, что за зверь…)
Плывёт корабликом по водам
Навстречу счастью и невзгодам
Под парусом: «Не знай, но верь!»

И судно ветхое моё
Дрейфует сонным истуканом
С давно ослепшим капитаном
Из смерти в вечное житьё.

16.11.2011

Москва-река, конечно, не Гудзон

Оксане Ф.

Москва-река, конечно, не Гудзон.
Кутузовский проспект – не Пикадилли.
Слова и люди стайками рептилий
Снуют в трущобах ада – жуткий сон.

Не разобрать пророческой тоски
В пергаменте седого манускрипта.
Печать судьбы «небесного вердикта»
Хранит Творца суровые мазки.

Нет континентов, стран, эпох и званий.
Шум времени хоралом суеты
Поёт гимн Богу.
И твои черты —
Земного ангела —
Тайник моих желаний…

09.01.2012, Москва

Песня прощания

последний эшафот
последний Рубикон
последнее прощай
прости, но не прощай!

последствия удел
предчувствия глоток
последний самурай
постой, но не прощай!

песочная река
песочный человек
песочные часы
прости, но не проси!

последний сделан шаг
последний съеден плач
последний соткан сон
прощай, но не… прощай…

21.04.2007

Круговерть жизни
Записки на манжетах

Океан. Вода. Вино.
Позабыто всё давно.

Небеса. Снежинки. Лёд.
Беспредельный Неба свод.

Твердь земная. Соль Земли.
Были люди и ушли.

Души. Карусель Миров.
Безымянность наших снов.

Чувства: ненависть, любовь —
Всё, что возродится вновь.

Память – пыль. Желанья – дождь.
Жизнь – трава. Иное – ложь.

06.09.2011

О бесконечности

Внутри меня бесконечность.
И я бессмертен.

Любовь моя тоже бессмертна.
Ведь нет же у любви и Вселенной границы.

О, как же мудро сотворён Космос! —
Математическая гармония мыслей и желаний.
Но без людей я ничто.
Мировая Душа больше моей, но устроена так же.

Понять невозможно.
Прочувствовать – да.

2011

Дикое одиночество

Я – Дон Жуан,
я принц и царский сын;
звено в цепи бунтующего рода.
Я гений, несказанный пилигрим,
я точка на вершине небосвода!

Я одинок,
и одинок во всём.
Я друг поэтов и прекрасных женщин.
Усталость накопившихся времён…
Я – схимник мира и земной отшельник.

Как много «я»:
где «я» и где «не я»?!
В чём жизни смысл и роль моя – какая?
Кто бегло пишет драму бытия?
Играю ль в жизнь или живу, играя?

Ответов – нет.
И сколько ни прошу
открыть мне тайну моего рождения —
спят тихо звёзды, завернувшись в тьму,
и нет ни в чём, кроме любви, спасения…

30.11.2007

Сергею Довлатову

Осмысленность довлатовской страницы
Утюжит душу сладостной рукой.
Стиль прозы порождает мир иной —
Цилиндр, трость и грубость власяницы.

Под звёздным небом «боги алкоголя»
Взалкали, заплутавшие во лжи.
Сон правды по-над пропастью во ржи
Омоет разум странного героя.

И время остановится… И пусть
Я не увижу торможенье века.
Лишь билось бы ты – сердце человека, —
Вселяя в жилы чеховскую грусть.

17.03.2011

Елена Миронюк

Родилась 25 ноября 1974 г. в г. Находке Приморского края. После окончания школы училась во Владивостоке и в 1997 г. окончила Дальневосточный государственный технический университет по специальности «архитектура». Была дизайнером мебели, дизайнером интерьеров, больше десяти лет работает архитектором. Замужем, двое детей.

Первые стихи написаны в школе в 1991 г. Долго писала «в стол». С 2016-го стала делиться стихами в соцсетях под своим именем и никнеймом mirlena. В 2018 г. опубликовалась в трёх сборниках поэзии. В этом же году на фестивале «Всемирный день поэзии» вошла в десятку по Дальнему Востоку (г. Хабаровск). С 2019 г. участвует в ЛИТО «Литера N» и городских фестивалях «АRTЗАЛИВ», выступает со своими стихами на городских поэтических мероприятиях. В феврале 2021 г. разделила 3-е место в конкурсе поэзии «ИСП в “Телеграм.».

Слово живое и мёртвое

Предать слова бумаге

Предать слова бумаге, как забвенью в форме книги,
Упрятать в томик словно в гробик их,
Печать для слов – рождение или вериги?
Овеществление добавит жизни в стих?

Предать слова – бумаге не доверить мысли нить,
Не отпечатать на листе изгибов слова вены.
Бумага – больше, дольше нас. Хоть так себя овеществить:
«Я есмь!» Как будто недостаточно мы бренны.

Слова живые

Открываю рот,
Выпускаю на волю слова,
Выдыхаю смыслов полёт:
Вот мотыльки, воробьи, сова

Обманчиво мягким летит комком;
Над израненным в алое языком
Острокрылым звоном снуют стрижи,
Слова-поцелуи, слова-ножи,

Зaговоры, заговoры, протестов флаги,
Изменяют структуру воды и выражение лиц
И, оседая в памяти, жидким металлом жгут.

Но на мятом клочке бумаги,
Позабытом среди страниц,
Найдутся уже не нами
и дольше нас проживут.

Слова мёртвые

Если что-то не названо, будто его и нет
В этом мире, молчи – и не выйдет оно на свет.
Мы Харону в оплату вместо остывших во рту монет
Слова принесём в зубах как молчание хранить обет.

Мёртвые – это нескaзанные слова,
И они, как каменные голыши,
С молчаливым холодом падают на
Самое тёмное дно души

И скрываются там, больше свету не веря,
За «закрыто-забыто» – тайные двери,
Уползают поглубже в беспросветные дебри,
Словно в смерть уходящие дикие звери…

…Нет весомой причины,
Чтобы есть мертвечину,
Прикрываясь личиной
Снобизма и ханжества.

Мёртвое слово – забытое,
Водами Леты запитое.
Как то слово, в кавычки закрыты мы,
Но всё ещё живы, кажется.

Слова-семена

Слово – миров провокатор,
Но может быть суррогатом,
Усилителем-глутаматом.
Оно – отпечаток идеи,

От Слова вибрирует атом!
Но мой видеорегистратор
Знает, как я ругаюсь матом,
И Слово решает – где я.

Мы реальности нашей прокрустово ложе
Ловим словами, меняем всласть,
Но в смысл чужой незаметно можем
Словом, словно в капкан, попасть.

Чувства все и предметы называем словами,
Выражая эмоции в текст и в стих,
Но наши слова прорастут семенами
Интерпретаций миров чужих.

Стрелки

Стрелки – тонкие ножницы – время стригут,
словно крыльями – лёгкие птицы.
Время крошится, птицы клюют:
Цифры, минуты, нули, единицы,

Да и нет, ты и я.
Незаметно всё склёвано тихим
Шустрым тик-так воробьём.

Что теряем и ищем себя
Мы по крошкам чужим,
Все когда-то поймём.

Наталья Романова

Родилась 22.01.1982 г. в Лугaнске.

Кандидат филологических наук. В 2014 г. получила литературную премию «Молодой Петербург». Первая книга (поэтический сборник «Жива в словах») вышла в Луганске в 2010 г., вторая (сборник публицистики «Турникет») – в Петербурге в 2015-м.

«Живу над аркой – будто бы лечу!..»

Живу над аркой – будто бы лечу!
Теперь любое горе по плечу.
Хоть плечи подозрительно остры —
Сутулые старушки, две сестры.

Малы, малы, как этот малый дом,
Что по каналу движется с трудом.
Внутри мелькает мой прозрачный быт,
В котором сердце больше не болит.

А ночью по горбатой мостовой
Стихи мои уносит домовой.
И я вдогонку медленно лечу,
Лечу, пока совсем не замолчу…

Родительский дом

Там шёлка нет. Шелковичный узор
Вползает в тень стареющего дома.
Там в детстве я, как Гекльберри с Томом,
Ведром сирени красила забор.

Там снится сон горячий вековой.
В нём русский дух летает над Луганью.
Река шахтёров стала иорданью,
Где крестится сегодня шар земной.

Где мергель стен давно уже разбит,
Там нет совсем ни серебра, ни злата.
Зато растут смородина и мята,
Зато компот с утра уже кипит.

Который день вдыхая зелень штор,
Кошачий царь лежит в тени вишнёвой.
И я иду по улице Садовой
Туда, где ждут и любят до сих пор.

Зона АТУ

В ветках запутался мёртвый грач.
Перья его – зола.
Землю мою обошёл палач,
Сел во главе стола.

Яства готовы: вороний глаз,
Кости, трава полынь —
Скудно и горько. А мой Донбасс
Пьёт молоко святынь.

Быстро, как птицы, взлетали ввысь
Брызги кусков стекла.
В старой духовке, не смазав лист,
Пекло земля пекла.

В печке горели среди всех зол
Мысли мои в дыму.
Новой метлою до ночи мёл
Ветер в моём дому.

Полуслепой, но как Божий глас,
Ворон кричал в бреду,
Что на закате в родной Донбасс,
В землю его паду…

«Ты был нежен, ты был тих и нелюдим…»

Роме

Ты был нежен, ты был тих и нелюдим.
Aх, зачем же этот город стал твоим?
В нём же нету даже звёздного ручья,
И земля сыра, и мельница ничья.

Ты был Солнцем, ты был Господом храним.
Жаль, навеки этот город стал твоим.
Очень странно: улетая на восток,
Ты прошёл сквозь золотой его песок.

И ни крылья, и ни струпья бедных лат
Не коснулись позолоченных палат.
Просто вышел, просто выдохнул и стих.
Видно, Ангел твой не смог обнять двоих.

Глыба стучит

Плывёт в живот огромная рыба.
Не сом. И даже не кит.
– Ты кто, ты кто, ты кто, моя глыба?
Молчит, молчит, молчит.

Иди сквозь кольца, садись на донце.
Мой ил – опора земли.
Как воды схлынут, увидишь солнце
И лодки, и корабли.

Встречая того, кто первым прибыл,
Возьму у Петра ключи.
Тук-тук, тук-тук, тук-тук, моя рыба.
Стучит, стучит, стучит…

Ночные похороны

Венчик на лбу – вместо венца.
Ивы кора – вместо кольца.
Мне уж готовят обновы
В домике длинном дубовом.

Только бы свечка горела в руках!
Лягу я спать на небесных коврах,
Думая, что не прогонят
Злые воздушные гномы.

Кто-то мне спать на земле не велит.
Ветер всё жалит, и Ангел трубит,
В путь провожая последний.
Жаль, не остался наследник.

Видно, во тьме коридора
Тело похитили воры…
Нет, не вернуть его, чайки,
Душу хотя бы встречайте.

Гости

Кровать-скамейка. На ней рожали…
Древесный запах заполнил дом.
Скрипели двери – войны скрижали
Писались тоненьким угольком.

Сходились гости. В руках – по стопке.
Спешили, видно, на огонёк.
С размаху Слово бросали в топку.
А на дощечке спал мотылёк.

Сражались мысли на поле битвы.
Пищали мыши на чердаке…
А к сердцу близко
Дрожал, как листик,
Листок с молитвою в левой руке.

Гремели кружки. Горели свечки.
Смеялись люди. Им невдомёк,
Что Божий Ангел достал из печки
С горячей кашею чугунок…

Литературная гостиная

Игорь Щепёткин

Родился 16 апреля 1962 г. в городе Новосибирске. После окончания общеобразовательной школы в Томске обучался в Томском медицинском институте (1980–1985) по специальности «биофизика». Участник экспедиций в зону падения Тунгусского метеорита. С 1985 по 2004 г. был сотрудником НИИ онкологии (Томск, Россия). С 2004 г. работает научным сотрудником в Montana State University – Bozeman, USA. Доктор медицинских наук. Автор более 150 научных статей в различных областях медицины и биологии. Женат, трое детей.

Автор нескольких рассказов и автобиографической прозы (опубликованы в журнале «Союз писателей» 2020–2021 гг., Новокузнецк, Россия). В 2001 г. в издательстве «Союз писателей» (г. Новокузнецк) вышел сборник рассказов «Под куполом Римана».

Тёмная комната, рыжий чемодан

Было раннее июльское утро. В это время на третьем этаже ещё царил полумрак. В дальнем углу комнаты под лёгкой простынёй спал Глеб, мужчина средних лет. Он открыл глаза, потянулся, почесал пятку о подлокотник дивана. Правая рука уткнулась в табурет – зашуршала газета, на которой лежали огрызки сала и стояла пустая стопка…

Глеб лениво наблюдал, как комната наполнялась светом, обретала облик. «Будто на фотобумаге в ванночке с проявителем… А где тогда негатив?» – подумал он и, словно намереваясь проверить, спешно поднялся и в одних трусах подошёл к открытому окну.

Солнечные лучи проникали во двор через узкий проход между домами, мерцали в кроне тополя над балконом.

Почти полвека назад, когда родители Глеба заселились в только что построенную пятиэтажку, кто-то воткнул перед домом свежесломанный прутик. Молодая веточка пошла в рост, с годами превратилась в дерево. «Лучше бы яблоньку посадили», – как-то сказала мать Глеба. Соседи, чьи окна выходили во двор, иногда сетовали, что тополь заслоняет свет. Но срубить его никто не решался…

На широком подоконнике лежал фотоаппарат «Зоркий» – подарок отца. Глеб погладил кожаную кобуру, потёртую по краям. Бережно расстегнул на ней две кнопки, плавным движением до упора вытянул из недр камеры объектив. «Индустар» был установлен на «бесконечность». «То, что нужно», – прикинул Глеб и взвёл затвор. Перешагнув порог балконной двери, нацелил видоискатель вдаль – на пустую лавочку у подъезда. Раздался короткий щелчок.

– На память, – сказал Глеб, хотя рядом никого не было.

Он вернулся в комнату, где повсюду громоздились коробки с книгами, стал у двери. На косяке под слоем белой краски с трудом разглядел свои годовые засечки. Примерил – самая нижняя на уровне пояса.

Стены в спальне были голые, и только в углу фиолетовым глянцем отсвечивал портрет Достоевского. У окна когда-то стоял письменный стол, за которым в школьные годы Глеб проводил по несколько часов в день – учил уроки или выпиливал что-нибудь лобзиком. Родители не позволяли полностью закрывать дверь, иногда подсматривали в щель: «Глебушка занимается…» Он старался этого не замечать, но чувствовал унижение, будто его ловили на тайном пороке.

Кровать с панцирной сеткой была давно вынесена, и только рыжий чемодан и ящик с фотоувеличителем стояли у входа в кладовку, которую в семье обычно называли тёмной комнатой.

Глеб вспомнил, как однажды отец пригласил его туда, плотно прикрыл за собой дверь и включил красный фонарь. Потом шаг за шагом показал весь процесс фотопечати. Всё было легко и просто, но за этой простотой Глеб почувствовал гениальность изобретателя. Отец прокручивал плёнку, и в красном квадрате мелькала череда силуэтов, распознать которые неопытному глазу было трудно. Наконец выбирал нужный кадр, клал под увеличитель светочувствительную бумагу и правой рукой быстро отводил шторку.

«Раз, два, три, четыре…» – шептал отец, а кистью левой руки, будто ворожа, совершал лёгкое движение, затемняя наиболее яркие места снимка. Затем засвеченный лист оказывался в ванночке, и через несколько секунд сквозь алую рябь проявителя проступали знакомые мамины черты…

«Отдам завтра фотоувеличитель Петру, он коллекционирует такие вещи, – подумал Глеб и наклонился над рыжим чемоданом. – Почему отец никогда не закрывал его на ключ? Ведь могло быть всё иначе!»

Глеб отыскал ключ внутри чемодана, проверил замки.

Много лет назад, будучи подростком, Глеб забрался по полкам чулана и снял этот чемодан с самого верха. Родителей дома не было, и мальчик приступил к изучению содержимого. Откинув крышку чемодана, он обнаружил армейские фотографии отца, проявленные негативы, фотобачок, химикаты для печати, несколько свидетельств о рационализаторских предложениях…

Глеб вынул из пожелтевшего конверта пачку снимков, из которой неожиданно выпала небольшая матовая фотография. На ней – отец в молодости. Он полулежал абсолютно голый в тени невысокого дерева, правый локоть утопал в траве. Одна ветвь склонилась над ним, и лучи солнца сквозь листву освещали его лицо. Он смотрел прямо в объектив. Полураскрытые губы замерли в улыбке. На обратной стороне стояла дата – снимок был сделан за год до рождения сына.

Глеб в растерянности держал фотографию, не зная, что делать. Ясный взгляд и насмешка обнажённого отца были ему противны. Неожиданно он понял, что не может просто так положить фото обратно, сделав вид, что ничего не произошло. Глеб согнул снимок пополам и дрожащими руками разорвал по сгибу. Потом – каждую половинку – на мелкие части, пока пальцы могли удержать самый крохотный клочок. Смахнул всё в ведро и, не переобуваясь, вышел на улицу в тапочках. Задержав дыхание, опрокинул ведро в стоящий на углу мусорный бак.

Глеб не раз вспоминал тот роковой день. Это была ошибка, которую он не мог себе простить.

Вскоре Глеб заметил, что отец явно начал сдавать, и не только внешне. Однажды они ехали в полном трамвае и он учил сына, как не уступать место – смотреть в окно или дремать.

На второй год у отца случился инсульт. Мать Глеба использовала все свои связи, чтобы мужа положили в хорошую клинику. Но спустя неделю лечащий врач от него отказался, и страдальца перевели в психиатрическую больницу далеко за городом.

В приёмные дни Глеб приносил ему еду.

Отец сидел на корточках на больничной кровати, и скомканная простыня не скрывала его наготы.

– Сколько мне лет? – спросил он.

– Пятьдесят шесть, – ответил Глеб и протянул литровую банку с гречневой кашей.

– Пятьдесят шесть? – скривив губы, хмыкнул отец и начал быстро работать ложкой, поглощая содержимое банки.

В палате между соседними кроватями с виноватым видом сновала молодая сестра.

Шли месяцы. Глеб стал замкнутым, уклонялся от встреч с друзьями.

И вот из больницы сообщили, что отец скончался…

Четверо мужчин снесли по лестничным пролётам гроб, поставили на два обшарпанных табурета под бетонный козырёк подъезда. Прошла церемония прощания. Гроб подняли на скорбные плечи и под музыку траурного марша пронесли мимо серых домов через двор, где одинокий тополь безнадёжно ронял последние листья. В духовом оркестре на большой трубе хорошо играл одноклассник Пётр.

«А вдруг то фото как портрет Дориана Грея? Ну-с, вот вам, батенька, самый низкий мой поступок! Я убил отца!» – не раз корил себя Глеб.

После похорон друг покойного попросил Глеба сходить по одному адресу, сообщить о смерти.

Поднимаясь по деревянным ступенькам на первый этаж к Марьяне – так её звали, – он думал, почему для странных поручений всегда выбирают его.

Дверь открыла красивая пожилая женщина с печальными глазами. Глебу даже показалось, что она уже всё знает. Переступив порог, он очутился на вязаном коврике, точь-в- точь как у бабушки в деревне. В коридоре висело большое зеркало, увеличивавшее пространство.

Глеб не решился пройти – прислонился к косяку у входа в комнату. На комоде приметил фотографию хозяйки – молодая женщина в летнем платье у кромки реки, над водой – лёгкое облако тумана. Этот снимок он уже видел раньше – дома, в рыжем чемодане.

Глеб в двух словах сообщил о смерти отца. Марьяна закрыла лицо ладонями и отвернулась к окну. По слышались глухие всхлипы. Потом сквозь слёзы: «Она довела его, довела…»

Глеб постоял с минуту, пробормотал: «Извините, я пошёл». И торопливо прикрыл за собой дверь.

Марьяна долго стояла у окна, смотрела на покрытый первым снегом садик перед домом. Прямо напротив росла ранетка. Листья уже опали, но мелкие красные яблочки всё ещё украшали крону.

Марьяна вспомнила то утро, когда Платон пригласил её за город. От конечной остановки автобуса они шли по краю леса. С соседнего поля доносился пряный запах свежескошенной травы. Тропинка спускалась к заливному лугу. У реки, рядом с тальником, они обнаружили старую лодку. Марьяна сняла лёгкие туфли, поставила на мостки и, придерживая подол платья, ступила в воду. Туман стелился над рекой.

«Отличный может быть кадр!» – просиял Платон и извлёк из кобуры свой «Зоркий», с которым почти не расставался. Последовал щелчок затвора. Платон присел на правое колено и снял Марьяну с нового ракурса.

В это время по стремнине проплыла коряга, завертелась в водовороте, задела затопленный смородиновый куст. Одна ветвь куста вмиг распрямилась, а коряга поплыла дальше.

– Гляди-ка! – воскликнула Марьяна удивлённо и задумалась, потом, вздохнув, промолвила: – Вот так и в жизни бывает.

– Да, не всё можно запечатлеть! – сказал Платон невпопад и повесил «Зоркий» на уключину.

Он разделся, сложил одежду на борт лодки и с разбегу, в кувырке нырнул с мостков.

Марьяна влюблёнными глазами наблюдала, как он уверенно плыл к заводи. Повинуясь желанию, сняла одежду в зарослях тальника и вошла в реку.

Уже на берегу поинтересовалась, намного ли Платон выше ростом. Они прислонились спинами, потом повернулись друг к другу лицами.

– Пойдём ко мне, – сказал он.

Она согласилась…

* * *

Марьяна зажгла свечу.

Со стороны садика, где в два ряда росли деревья, до глубокой ночи можно было видеть силуэт женщины в полумраке окна.

Глеб в задумчивости вышел из дома Марьяны и направился к остановке. Перестал идти снег. Поблёскивали звёзды. Он прыгнул на подножку трамвая, машинально купил билет и, обхватив холодные стальные поручни, упёрся лбом в широкое окно вагона на задней площадке.

Под равномерный стук колёс в голову пришла мысль, что если бы тогда Марьяна забеременела от Платона, его будущего отца, то он не родился бы вообще. Это «вообще» терзало его, не давало покоя: «События развивались бы иначе. Родился бы другой человек, но это был бы не я. Не Я! Получается, своим рождением я должен быть благодарен ей в той же мере, что и матери». Голова разрывалась.

Глеб не доехал несколько остановок, выскочил из трамвая и пошёл по тихой, запорошенной снегом улице. «Но такие мысли не возникли бы у меня, проживи я эти годы иначе, – думал он. – И если я люблю себя (а я люблю!), значит всё хорошо. Ошибок не было! Зачем я виню себя? Истинная причина болезни отца могла быть в другом. Ведь он тяжело переживал из-за развала страны, партии, завода, на котором работал всю жизнь. И много пил в последние годы…»

Глеб успокоился и сильно втянул в себя воздух наступающей зимы. Мимо с грохотом пронёсся пустой трамвай. Было уже темно, когда молодой человек подошёл к своему подъезду.

Дома его встретила мама.

* * *

Прошли годы. Глеб окончил математический факультет, защитил кандидатскую и переехал работать в Голландию. Раз в год он приезжал в родной город, навещал мать. Во время этих визитов иногда встречался с друзьями, жившими по соседству, вспоминал детство.

Зимой в городе бушевал ковид. Мать Глеба не убереглась. В тяжёлом состоянии её подключили к аппарату ИВЛ, и через неделю она умерла. Из-за карантинных ограничений Глеб не смог приехать на похороны. А полгода спустя решил продать квартиру. Почти всю мебель вынес на свалку. Книги подарил библиотеке, фотоувеличитель же отдал знакомому коллекционеру в обмен на проявку последней плёнки и печать снимков. Были ещё дела, которые держали его в городе, и он переселился в гостиницу.

Оставался день до отъезда из России. В голове вертелась мысль: «Зайти к Марьяне или нет?» Но всё же откинул этот порыв: «А что я ей скажу? Может быть, она до сих пор ненавидит мою мать. Не буду же я у неё спрашивать, делала ли она тот снимок отца…»

Воскресным вечером Глеб встретился с Максом – другом и соседом по лестничной площадке. Они сидели в уютной кофейне в Заводском районе, где о заводе напоминала лишь кирпичная труба, дымившая в годы их юности. Глеб вытащил из кармана несколько чёрно-белых снимков.

– Глебчик! Ты ещё увлекаешься фотографией? – удивился Макс.

Глеб кивнул.

– А помнишь, как ты жался с Наташкой на этой лавочке? – промолвил он и протянул снимок.

– Было дело! По молодости, пока не понял, что она некрасивая, – сказал Макс.

Нож и вилка в руках Глеба на секунду зависли над тарелкой.

– А лавочка… теперь такие – раритет, – продолжил Макс. – В соседнем дворе все срезали.

У Глеба зазвонил мобильник.

– Да, всё в силе! Как договаривались… Подойду! Конечно! – ответил он и обратился к Максу: – Извини, друг, вынужден откланяться.

Глеб снял со спинки стула модный пиджак (на лацкане – флорентийская лилия) и протянул на прощание руку.

Наутро в дверь к Максу позвонил новый владелец квартиры напротив.

– Твой друг забыл. Нашёл это на полке в чулане, – сказал он и сунул Максу портрет Достоевского. – Не знаю, что с ним делать.

Смахнув с портрета пыль, Макс повесил его в кухне на вакантный гвоздь – будет с кем чай пить! Потом бросил вслух, хотя в комнате никого не было:

– Будем жить по совести. Да-с!

Он был растроган и настолько вошёл в роль, что чуть не перекрестился, словно перед иконой.

А в это время Глеб уже прилетел в Амстердам и успешно миновал фейсконтроль.

По ленте багажного транспортёра медленно плыл допотопный рыжий чемодан.

Культурология

Светлана Толоконникова

Родилась в 1969 г. в г. Березники Пермской области. Детство и юность прошли на Кубани в учительской семье. В 1990 г. окончила Борисоглебский государственный педагогический институт, осталась работать в родном вузе преподавателем русской, зарубежной литературы, древних культур. В 2000 г. защитила кандидатскую диссертацию на тему «Роман А. Белого „Крещёный китаец“ в контексте русской литературы ХХ века», получила звание доцента. Сейчас работает в Борисоглебском филиале Воронежского государственного университета на технолого-педагогическом факультете доцентом кафедры гуманитарных дисциплин. Опубликовала 5 книг, а также более 80 научных и научно-критических статей по творчеству модернистов и постмодернистов, в частности А. Белого, Н. Гумилёва, Ф. Сологуба, И. Бунина, Л. Андреева, Е. Замятина, В. Высоцкого, Т. Кибирова, Д. А. Пригова, по рок-поэзии, ироническому фэнтези и др.

Жанр иронического фэнтези как явление эпохи культурного перелома

Ироническое фэнтези как жанр родилось в период культурного перелома, в конце XX – начале XXI века. На это же время приходится и разгар принципиальных изменений в жанровой системе русской литературы.

Явление культурного перелома предполагает определённого рода безвременье, выражающееся зачастую в засилье безвкусицы (часто в виде откровенного китча), графомании, в отсутствии сколь-нибудь стабильно талантливых явлений в искусстве. Судорожные поиски нового в этот период часто оканчиваются творческим фиаско даже у подающих надежду авторов. В нашем, современном, случае перемена эпох сопровождалась ещё и фактической сменой строя. Грабительская стадия капитализации общества не замедлила сказаться на литературе. Появились в огромном количестве бездарные, но во множестве продаваемые и покупаемые произведения, удовлетворяющие незамысловатый вкус так называемого массового читателя (вначале в виде различного рода переводных текстов (от детективов до любовно-порнографических опусов), потом в исполнении отечественных авторов, творящих по образу и подобию заморского оригинала). Начало 2000-х годов ознаменовалось вторым явлением новой культурной революции в нашей стране: всё чаще стали переводить и издавать зарубежных авторов поэлитарнее и совсем уж элитарных (Фаулза, Кастанеду, Маркеса, Павича, Эко, Зюскинда и пр.). Их тексты заинтересовали молодёжь новой эпохи, которая разумно презрела литературную массовку первой волны перестройки общества. Эти западные тексты принесли с собой мир постмодернистской культуры чисто западного образца. Выяснилось, что литературные произведения протестного типа могут быть аполитическими (в отличие от того же соц-арта, литературы русского диссидентства) и вообще неопределённо асоциальными. Однако западная постмодернистская культура тоже оказалась кризисной, зачастую вторичной, иногда матрично-штампованной, иногда определённо безвкусной. Антиэлитарная, внеиерархическая концепция постмодернистского искусства должна была к этому (и ко многому чего ещё спорному) привести. И привела.

В этот период развития русской литературы к привычному андеграундовскому ещё соц-арту прибавился поп-арт. И то и другое вылилось в некоторых случаях в игру архетипами и целыми секциями советской культурной модели, в некоторых – в карнавальное представление хаотической смеси «старых» (национальных и советских) и «новых» (западных и прозападных) культурных реалий, зачастую извращённо понятых и переработанных массой. Тогда же появляется в массовом варианте жанр фэнтези, о котором К. Мзареулов, например, пишет следующее: «В середине 90-х ситуация в русской фантастике принципиально изменилась. Рынок требовал “облегчённого” чтива, и на такую роль оптимально годилась именно второсортная фэнтэзи, тиражи которой ставили постоянно растущие рекорды… Вероятно, рыночные авторы подсознательно понимали, что их творения далеки от высоких художественных идеалов, а потому ринулись подводить теоретическую базу, доказывая непревзойдённые достоинства примитивной мистики» [1]. Мистические настроения в культуре (и литературе) конца XX – начала XXI века представлены на самых различных уровнях – от подчёркнуто элитарного до самого массового. Это, как известно, одна из константных примет переломной культуры.

В этой среде зарождается в русской литературе жанр иронического фэнтези. Лучшие его образцы родились под пером людей, весьма сведущих в литературе и искусстве и умеющих создавать синтетические с точки зрения подтекстовых и контекстовых уровней произведения.

Ироническое фэнтези стало во многом постмодернистским переосмыслением фэнтези обыкновенного. Причём это переосмысление произошло очень быстро, и первые образчики иронического фэнтези (в частности, произведения М. Успенского, например, его книги о приключениях Жихаря) появились уже в 90-е годы.

Приоритет иронического начала в период эпохального культурного слома отмечался современными культурологами неоднократно [2]. Ирония в литературном произведении как специфическая форма художественного переосмысления действительности характерна, разумеется, не только для постмодернизма. Мало того, она – нередкое явление в литературе так называемых устойчивых культурных эпох. Но в современной литературе именно под воздействием постмодернистских традиций (в частности, традиции всё подвергать сомнению, в том числе и само сомнение) ирония приобретает особую, ненаправленную, небичующую форму. Это уже не та классическая ирония, о которой в «Литературном энциклопедическом словаре» пишут, что она выражает насмешливое или лукавое иносказание, сама по себе «<…> есть поношение и противоречие под маской одобрения и согласия» [3], не «<…> вид насмешки, отличительными чертами которого следует признать: спокойствие и сдержанность, нередко даже оттенок холодного презрения», не даже символистская «<…> романтическая или трансцедентальная ирония, состоящая в том, что сквозь образы произведения просвечивает сознание того, что всё это не совсем то, за что принимается, но как бы только пляшущие тени, которые дают предчувствовать смутное прозрение чего-то иного» [4].

Постмодернистская культура базируется на антиутопическом осознании действительности, на определении мира как хаоса. В хаосе нет истины, значит, нет и противостоящих ему категорий. В мире постмодернизма нет ничего окончательного, в том числе нет и окончательных утверждений. Поэтому постмодернистская ирония ненаправленная, она зачастую замыкается на самой себе (ирония сменяется самоиронией – иронией над иронией – и наоборот). В. Бычков определяет культуру нынешнего рубежа веков как особого рода посткультуру и пишет: «Начиная с поп-арта и концептуализма (середина ХХ в.), пост-культура захватывает всё более широкие пространства, активно вытесняя на обочину цивилизации любые проявления Культуры, которые тем не менее ещё продолжают сохраняться.

Для искусства посткультуры, которое, кстати, уже, как правило, и не называет себя так, но – арт-деятельностью, арт-практиками, а свои произведения – артефактами, ибо из них сознательно устраняется не только духовное, но и всё традиционно эстетическое (или художественное), в частности ориентация на прекрасное, возвышенное, художественный символизм, миметический принцип и т. п., – так вот, для этой арт-деятельности в целом характерен принципиальный отказ практически от всех традиционных ценностей – гносеологических, этических, эстетических, религиозных. Им на смену пришли сознательно приземлённые утилитаристские или соматические категории: политика, коммерция, бизнес и рынок, вещь и вещизм, потребление, тело и телесность, соблазн, секс, опыт и практика, конструирование, монтаж и т. п. На них и строятся “правила игры” современной арт-деятельности. Неклассическое, нонклассика начинают преобладать во всех сферах того, что совсем ещё недавно было Культурой, в том числе и прежде всего в сфере художественно-эстетического опыта» [5]. И постмодернистскую иронию исследователь также рассматривает как кризисную, утверждая: «Фактически главной пружиной всей постмодернистской деятельности является глобальное ироническое передразнивание и перемешивание всех и всяческих феноменов всей истории культуры, ироническая игра всеми известными творческими методами и приёмами выражения и изображения, всеми смысловыми уровнями, доступными данному виду искусства или арт-практики» [6].

Не споря с обоими означенными положениями В. Бычкова, отметим, однако, что именно ирония в современной культуре становится не только разрушительным, но и созидающим инструментом в том случае, если она имеет принципиально позитивный характер. Такая ирония наблюдается, например, во многих произведениях жанра иронического фэнтези. Она основана в большой степени на том же внеиерархическом смешении, переплетении элементов всех и всяческих предыдущих культур, на построении культурного универсума. Стремление к культурному универсализму было характерно для эстетико-философской концепции модернизма, не менее важно оно и для постмодернистской эстетики. Однако модернисты с помощью выстраивания мифолого-литературных универсалий стремились к созданию новой (космичной) культурной модели, структурно и логично используя наследие предыдущих эпох, пытаясь модернизировать его на основе некой новой мистической концепции мира, человека и культуры. Постмодернизм же декларативно и принципиально отказывается от какой-либо модельности, так как нельзя смоделировать хаос, коим они считают весь мир.

Ироническое фэнтези, на наш взгляд, не выстраивает новую культурную модель-универсум, но и не универсализирует хаос. Далёко оно и от идей концептуализма, который во многом рассматривает всё существующее культурное наследие как некую лабораторию. Его художественный мир породнил одни из концептуальных особенностей обоих направлений, отказавшись от других его особенностей. Ироническое фэнтези, как многие произведения и модернизма, и постмодернизма, строится на основе создания культурного универсума. При этом от модернизма оно воспринимает позитивную космичность, стремление к универсальной утопии, от постмодернизма же – отсутствие всяческой иерархии, нонселекцию и предельный демократизм (антиэлитарность). Кризисность постмодернистского мировосприятия если и отражается в той или иной степени в этих произведениях, то в большой степени смягчается именно ненаправленной постмодернистской иронией. Она делает неопределённое зло в ироническом фэнтези смешным (а потому нестрашным и беспомощным), а добро (иногда неопределённое) самоироничным (и поэтому не стремящимся к абсолютной доминанте, которая ведёт к чрезвычайно дурным последствиям, о чём можно прочитать во многих классических антиутопиях). Фэнтезийные миры М. Успенского и А. Белянина, например, представляют собой смоделированные на основе разнообразных культурных универсалий (и прежде всего – мифологических архетипов) сказочные миры, в которых так называемый положительный герой борется со злом. Это классическая ситуация и мифа, где культурный герой единоборствует с хаотическими чудищами, и волшебной сказки, в которой примерно тем же самым (только с иными целями либо вообще без них) занимается сказочный персонаж. Во всех случаях герой так или иначе побеждает. При этом в прототипических мифологических и фольклорных сюжетах зло физически погибает, то есть устранено. В классических фэнтези наблюдается то же самое. К. Мзареулов пишет по этому поводу, что в них «<…> даже самые сложные проблемы решаются экстремально решительно и примитивно-прямолинейным образом: положительные герои просто убивают любого, кого сочли своим врагом. Легко убедиться, что на страницах романов-фэнтэзи количество убийств и литраж кровопролития на порядки превышают масштабность тех же развлечений, встречающихся в научной фантастике» [7]. У Успенского же или Белянина герои чрезвычайно редко применяют высшую меру наказания к злодеям. Они их либо жалеют и отпускают, наказав предварительно как-либо ещё (наказание это чаще всего бывает в виде публичного воспитательного осмеяния противника), либо перевоспитывают и привлекают если не на сторону добра, то на нейтральную территорию. В романе же И. Чубахи «Железная Коза, или Куртуазные приключения отставной княгини Ознобы Козан-Остра, вдовы божьей милостью Дажбога» весь мир показан как постмодернистский хаос. Но это – смешной хаос, и зло в нём такое же смешное. Оно настолько смешно и нелепо, ненатурально, нелогично и непродуктивно, что с ним и бороться не надо. Потому, вероятно, роман начисто лишён и положительного героя (борца со злом) – за его ненужностью. Положительные же персонажи М. Успенского (тот же Жихарь из «Там, где нас нет», «Время оно», «Кого за смертью посылать», «Белый хрен в конопляном поле») и А. Белянина (Никита Ивашов из шестикнижия «Тайный сыск царя Гороха», Лев Оболенский из романов о багдадском воре, Сергей Гнедин из двух романов о жене-ведьме и другие) – это не космические защитники космоса и не влекомые сказочной судьбой герои, вообще не этикетные герои, а почти обычные люди, полные как положительных, так и отрицательных качеств. В них переплетены и героизм, и трикстеризм. Причём последнего явно больше, и подан он в неизменно ироническом (без осмеивания, даже в симпатичном) ключе. Этот трикстеризм не носит пародийного начала. Он скорее нивелирует героическую пафосность. И с пародийностью бурлескного характера его тоже нельзя соотносить, так как подвиги герои иронического фэнтези совершают настоящие и в конечном итоге по-настоящему спасают весь свой фэнтезийный мир или его отдельных представителей.

Зло в сказочном космосе иронического фэнтези, как мы уже отмечали, по большей части лишено своей мистической ужасности: оно либо нивелируется ироническим (смешным) описанием, либо иронически же очеловечивается. И оно, как правило, не является абсолютной категорией. Водяные, лешие и демоны, например, у Успенского более человечны, чем некоторые люди. И недостатки у них вполне человеческие (например, склонность к алкоголизму, азартным играм, примитивная жадность, простоватая хитрость и т. д.). В последнем случае налицо, на наш взгляд, влияние на М. Успенского традиции изображения мифологического и сказочного мира с его героями, начало которой положено В. Высоцким в его песнях-сказках («О нечестии», «Антисказка» и пр.) и А. и Б. Стругацкими («Понедельник начинается в субботу» и «Сказка о тройке»).

У А. Белянина персонажи, традиционно ассоциирующиеся с инфернальным злом (черти и демоны, вампиры, ведьмы, чёрные колдуны, оборотни, Смерть и т. д.), внутри «своего», так называемого злого, мира тоже делятся на хороших и плохих, порядочных и не очень, абсолютно злых и скорее добрых. То есть в белянинском фэнтези, строго говоря, нет привычного деления на миры – абсолютного добра и абсолютного зла. Оба этих мира сами по себе внутренне амбивалентны, каждый из них живёт по своей шкале ценностей. Эти шкалы по задуманному кем-то мировому порядку иногда вступают в противоречие друг с другом, иногда – в конфликт, а иногда не только мирно сосуществуют, но и мирно взаимодействуют. Существование обеих шкал объективно определено, и каждая из них изначально имеет право на существование. Ценностные категории в мирах добра и зла А. Белянина очень похожи, и герои из этих миров каждый по-своему делятся на плохих и хороших, добрых и злых, сильных и слабых, достойных понимания и сочувствия и недостойных этого.

Одним словом, художественные миры авторов иронического фэнтези до предела толерантны. Ирония вместо резкости в описании и оценке способствует этой толерантности, провоцируя не обличающий, а добрый смех. Именно она помогает созданию утопической гармонии космоса в романах М. Успенского, А. Белянина и других представителей жанра иронического фэнтези. Эта космичность представляет собой резкий контраст по отношению к антиутопическому миру хаоса многих литературных произведений переломной культуры второй половины XX – начала XXI века.

Список использованных источников

1. Мзареулов К. Фантастика. Общий курс // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/mzar/03.php.

2. См. об этом, например: Кривцун О. А. Эстетика: учебник. М., 2000. С. 180.

3. Литературный энциклопедический словарь / Под общ. ред. В. М. Кожевникова и П. А. Николаева. М., 1987. С. 132.

4. Литературная энциклопедия: Словарь литературных терминов: в 2-х т. / Под ред. Н. Бродского, А. Лаврецкого, Э. Лунина, В. Львова-Рогачевского, М. Розанова, В. Чешихина-Ветринского. М.; Л.: Изд-во Л. Д. Френкель, 1925 // http://feb-web.ru/feb/slt/abc/.

5. Бычков В. В. Эстетика: учебник. М., 2004. С. 303.

6. Бычков В. В. Эстетика: учебник. М., 2004. С. 242.

7. Мзареулов К. Фантастика. Общий курс // http://www.gumer.info/bibliotek_Buks/Literat/mzar/03.php.

Литературная критика

Елена Самкова

Елена Самкова – псевдоним Елены Львовны Попковой. Родилась в 1987 г. в Ногинске, Московская область. Окончила Литературный институт им. А. М. Горького (училась на семинарах поэзии И. И. Ростовцевой и прозы А. Н. Варламова).

Финалист конкурса «60+» литературного журнала «Москва» (2018) в номинации «Литературная критика», дипломант V Международного литературного конкурса «Русский Гофман – 2020» (Калининград) в номинации «Публицистика», победитель Международного литературного конкурса «Уральский книгоход – 2020» в номинации «Документальная проза».

Статьи выходили в журналах: «Кольцо А», «Москва», «Гостиная», газетах «НГ – EX LIBRIS», «Берлюковское слово», «Плотинка», в сборнике «Целились и попали», альманахе «Уральский книгоход – 2020», на сайтах «ИнтерЛит», «Мангуст», МКПЛ «Омилия» и др.

И. А. Бунин: любовь или смерть
Анализ любовной лирики

Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится радужного блеска и звёздного сияния его одинокой страннической души.

М. Горький

Иван Алексеевич Бунин – лауреат Нобелевской премии, эмигрантский писатель. Певец антоновских яблок и гениальный рассказчик. Однако путь литератора начинался с поэзии. В эпоху декаданса молодой лирик упрямо воспевал мимолётность чувств, тишину погостов и уходящую красоту дворянско-усадебной России. «Читая стихи Бунина, кажется, что читаешь прозу. Удачные детали пейзажей не связаны между собой лирическим подъёмом. Мысли скупы и редко идут дальше простого трюка»[1], – критично отзывался о творчестве поэта Н. Гумилёв. Родоначальник акмеизма оказался прав. Позже стихотворения И. А. проросли в прозу. Печаль «Портрета» вылилась в рассказ «Лёгкое дыхание»:

Портрет

Погост, часовенка над склепом,
Венки, лампадки, образа
И в раме, перевитой крепом, –
Большие ясные глаза.

Сквозь пыль на стёклах, жарким светом
Внутри часовенка горит.
«Зачем я в склепе, в полдень, летом?» –
Незримый кто-то говорит.

Кокетливо-проста причёска
И пелеринка на плечах…
А тут повсюду – капли воска
И банты крепа на свечах,

Венки, лампадки, пахнет тленьем…
И только этот милый взор
Глядит с весёлым изумленьем
На этот погребальный вздор.

1903–1905

Да, в поэзии Бунина нет оригинальных метафор, его стихи больше похожи на рифмованные зарисовки, но не за подобную ли «благородную простоту» ратовал Пушкин: «Мы не только ещё не подумали приблизить поэтический слог к благородной простоте, но и прозе стараемся придать напыщенность, поэзию же, освобождённую от условных украшений стихотворства, мы ещё не понимаем»[2].

Впрочем, человека горделивого, Бунина критика раздражала, поэтому, рассылая ранние стихи друзьям, он непременно подписывал: «Хвалите, пожалуйста, хвалите!» Эта фраза возымела действие, и в 1903 году И. А., с подачи А. Чехова, получил престижную Пушкинскую премию за третий поэтический сборник «Листопад». Граф Арсений Голинищев-Кутузов – председатель комиссии, в рецензии на поэта писал: «Прекрасный, образный, ни у кого не заимствованный, свой язык»[3].

Награда сделала писателю имя, но не принесла коммерческого успеха. К. Чуковский вспоминал, что пачки со сборником «Листопад» несколько лет пролежали в издательстве «Скорпион» нераспечатанными. Возможно, поэтому после эмиграции во Францию Бунин окончательно перешёл на прозу. Только в 1929-м прощальным поклоном в Париже выйдет итоговая книга «Избранные стихи».

Но вернёмся к периоду до эмиграции. Увлечение поэзией внесло вклад в дальнейшее творческое развитие писателя. Первые стихи относились к 1900 году. Бунин не стремился принадлежать какой-либо школе. Сейчас литературоведы относят писателя к неореалистам – направлению 1910-х, объединившему традиции русского реализма и символической школы.

Тема любви занимала и занимает в литературе главное место, но, в отличие от других стран, у отечественных авторов она описывалась платонически. Интимные сцены считались греховными (по этой причине «срамные оды» И. Баркова «взорвали» высший свет XVIII века). Бунин, живший в начале XX века, уже не был скован строгими канонами:

«Я к ней вошёл в полночный час…»

Я к ней вошёл в полночный час.
Она спала, – луна сияла
В её окно, – и одеяла
Светился спущенный атлас.
Она лежала на спине,
Нагие раздвоивши груди, –
И тихо, как вода в сосуде,
Стояла жизнь её во сне.

1898

Впоследствии стихотворение стало спусковым крючком для написания повести «Митина любовь». Чувство близости в творчестве И. А. не терпит повседневности. Оно приходит как наваждение («Стёпа»), раскаяние («Тёмные аллеи»), воспоминание («Поздний час»). Это стихия, которой невозможно противостоять. Она поглощает и губит:

«Беру твою руку и долго смотрю на неё…»

Беру твою руку и долго смотрю на неё,
Ты в сладкой истоме глаза поднимаешь несмело:
Вот в этой руке – всё твоё бытие,
Я всю тебя чувствую – душу и тело.

Что надо ещё? Возможно ль блаженнее быть?
Но ангел мятежный, весь буря и пламя,
Летящий над миром, чтоб смертною страстью губить,
Уж мчится над нами!

1898

Любовь выступает ангелом тьмы, убивающим светлые чувства. Это не вдохновение и счастье, а страсть и боль. Исследователи творчества писателя подмечали, что на протяжении жизни он бился над разгадками двух тайн – любви и смерти. Всю их силу человек ощущает лишь у последней черты. Одно без другого невозможно.

Сюжет любовной лирики развивался в двух направлениях. Чувства героев либо прерывались обстоятельствами:

«Мы встретились случайно, на углу…»

Мы встретились случайно, на углу.
Я быстро шёл – и вдруг как свет зарницы
Вечернюю прорезал полумглу
Сквозь чёрные лучистые ресницы.

На ней был креп, – прозрачный лёгкий газ
Весенний ветер взвеял на мгновенье,
Но на лице и в ярком свете глаз
Я уловил былое оживленье.
И ласково кивнула мне она,
Слегка лицо от ветра наклонила
И скрылась за углом… Была весна…
Она меня простила – и забыла.

1906

Либо же герой или героиня изначально были обречены на безответность:

Чужая

Ты чужая, но любишь,
Любишь только меня.
Ты меня не забудешь
До последнего дня.

Ты покорно и скромно
Шла за ним от венца.
Но лицо ты склонила –
Он не видел лица.

Ты с ним женщиной стала,
Но не девушка ль ты?
Сколько в каждом движенье
Простоты, красоты!

Будут снова измены…
Но один только раз
Так застенчиво светит
Нежность любящих глаз.

Ты и скрыть не умеешь,
Что ему ты чужда…
Ты меня не забудешь
Никогда, никогда!

1906

Любовь и брак для писателя были несовместимы. Любовь в браке превращается в привычку и теряет сущность. Лучше краткий миг блаженства, остающийся в памяти навечно, чем долгосрочные обязательства, вызывающие недовольство.

«Любовь всегда обречена» – девиз лирики поэта. Отсюда лаконичность и сухость стиля. Невозможно страдать красноречиво.

Лишь когда Бунин пишет о весне – любимом времени года, то растворяется в стихах нежностью без намека на расставание:

«Звёзды ночью весенней нежнее…»

Звёзды ночью весенней нежнее,
Соловьи осторожней поют…
Я люблю эти тёмные ночи,
Эти звёзды, и клёны, и пруд.

Ты, как звёзды, чиста и прекрасна…
Радость жизни во всём я ловлю –
В звёздном небе, в цветах, в ароматах…
Но тебя я нежнее люблю.

Лишь с тобою одною я счастлив,
И тебя не заменит никто:
Ты одна меня знаешь и любишь,
И одна понимаешь – за что!

1898

Природа в любовной лирике поэта становится сторонним наблюдателем, предоставляя свободу действий героям.

Сердечные чувства опасны. Они злыми ангелами губят «смертной страстью». Лирический герой жаждет и боится обжечься.

И. А. консервативно продолжал тютчевскую традицию «золотого века». Темой отчаянной любви он близок Лермонтову, которого ставил выше Пушкина. Для Бунина любовь – взаимодействие духа и плоти. Через плоть познаётся дух. Женщина не прародительница греха, а источник земной радости. Пусть потом – небытие, но ради счастливых мгновений стоит жить.

Поэт выступал тонким психологом, не боящимся описывать интимные стороны жизни. Любовь – таинство во спасение или во грех. Возрождает или губит. Выбор за каждым. Об этом и сегодня продолжает задумывается читатель, листая страницы классика русского зарубежья.

Светлана Толоконникова

«Избави Бог от звонкой чепухи…»: тема творца и творчества в поэзии С. Новикова

Творчество Сергея Новикова, одного из самых талантливых крымских поэтов второй половины XX – начала XXI века, во многих аспектах развивает традиционные для русской поэзии темы и мотивы. Однако Новиков при этом счастливо избегает банальностей и вторичности в своих стихах, преломляет традицию совершенно по-своему, обогащая её новыми образами и ассоциативными рядами.

Одной из центральных тем для С. Новикова, как и для подавляющего большинства его великих и разных предшественников, является тема поэта и поэзии, творца и творчества. Отталкиваясь от классической трактовки этих понятий, Новиков создаёт свой миф о поэте и его особом месте в «профанном» мире, о его функциях, о сущности поэтического слова, о мире творца.

Надо отметить, что практически каждый поэт пытается осмыслить свою миссию, осознать магию звучащего слова, понять источник особого художественного дара. Это стремление, как известно, восходит к далёкой древности. В мифологии практически каждого народа есть образ волшебного певца, связанного происхождением с богами. Иногда функция певца принадлежит самому демиургу или сменившему его следующему верховному божеству. В других случаях певец пользуется особым покровительством бога, исполняет его волю, является носителем собственной магии. «Поэт, певец, в мифопоэтической традиции персонифицированный образ сверхобычного видения, обожествлённой памяти коллектива. Поэт знает всю вселенную в пространстве и во времени, умеет всё назвать своим словом (отсюда поэт как установитель имён), создаёт мир в его поэтическом, текстовом воплощении, параллельный внетекстовому миру, созданному демиургом.

Творчество, делание объединяет поэта с жрецом. Воспроизводя мир, поэт, как и жрец, расчленяет, разъединяет первоначальное единство вселенной, устанавливает природу разъятых частей через определение системы отождествлений и синтезирует новое единство, оба они борются с хаосом и укрепляют космическую организацию, её закон. И поэт, и жрец воспроизводят то, что некогда сделал демиург (культурный герой), с их помощью преодолеваются энтропические тенденции, элементы хаоса изгоняются и перерабатываются, мир космизируется вновь и вновь, обеспечивая процветание, богатство, продолжение в потомстве (при этом поэт выступает одновременно как субъект и объект текста, как жертвующий и жертва)» [3, с. 327].

Это мифологическое представление об особой миссии поэта широко воплотилось в последующей литературной традиции – от Гомера и Гесиода до современной постмодернистской трактовки творчества (несколько карнавального и даже трикстерского, правда, характера, но ведь и это тоже традиционно: вспомним поэзию Архилоха, вагантов, Ф. Вийона или некоторые тексты В. Высоцкого). Характерно оно и для С. Новикова.

Его творец – поэт, художник, музыкант – стоит на грани двух миров: сакрального мира творчества и профанного мира «бухгалтеров» (бухгалтер – один из знаковых образов в поэзии Новикова). Это – и его миссия, и его трагедия, на которую творец обречён, ведь любой век для поэта – железный, а его пророчеству никогда никто из современников не внемлет (вспомним лермонтовскую традицию):

Отмечен пророческой жаждой –
да будешь! Но я не о том…
И это неважно, неважно,
Что ветром разграблен твой дом.

И это не главное право,
что схватит за горло тебя
похлеще татарских удавок
пенькового века петля [1, с. 26].

Строки посвящены другому поэту, но и новиковского лирического героя, его самоощущение они вполне определяют, недаром во второй части стихотворения местоимение «ты» меняется на «мы», говорится о единой доле всех поэтов эпохи, всех поэтов вообще:

За наши мытарства, быть может,
скупого гроша не дадут.
«…»

Пусть время расправится с нами, –
мы бросим козырно и зло:
«Мы неба коснулись губами,
и Небом
нам горло свело!» [1, с. 26]

В стихотворении налицо традиционный мотив наказания поэта за его особый дар. Наиболее характерными в мифологии и искусстве являются образы поэта непонятого, одинокого, обречённого на преждевременную смерть. Эта традиция восприятия трагической доли творца предопределена ещё античностью. Орфей, один из известнейших мифологических певцов, дважды потерял любимую Эвридику и был до конца своих дней одинок и безутешен, а смерть его имела жертвенный характер и была связана с изуверской составляющей культа Диониса. «Отзвуки темы наказания в связи с образом поэта постоянны в греческой мифологии: Аполлон наказывает Марсия, Лина, Мидаса, музы наказывают Фамирида» [3, с. 328]. Одиночество и непонятость творца – это мотивы поэзии Катулла. Овидиевское творчество на его последнем этапе также является утверждением трагической доли отверженного и всеми покинутого поэта. Далее эту традицию продолжили средневековые поэты Франсуа Вийон и Данте Алигьери, европейские и русские романтики, представители поэзии модернизма и их позднейшие последователи.

Одно из наиболее характерных с этой точки зрения стихотворений С. Новикова – «Монолог американского рок-музыканта» (памяти Дж. Хендрикса). Здесь особенно сильно проявлен мотив одиночества творца среди толпы. Особенно усилен этот мотив тем, что героя стихотворения толпа превозносит (что понятно и из контекста стихотворения, и из затекста – биографии Хендрикса), но именно эта «осанна» делает его особенно несчастным и непонятым, особенно одиноким:

Одиночество!
Крепче спирта
обжигаешь гортань.
И сквозь
марево всемирных юпитеров
не увидеть пота и слёз.

Слава!
Шатки твои ступени,
но не ведаю, что страшней –
одиночество ли –
на сцене,
одиночество ли –
за ней? [1, с. 19]

Эти строки соотносимы с пастернаковскими. Герой стихотворения Б. Пастернака «Гамлет» – тоже актёр и поэт и так же страшно одинок среди толпы зрителей, почитателей, недругов: «Я один, всё тонет в фарисействе» [2, с. 181]. Но если пастернаковский герой, моля о чаше, подобно Христу, смиренно принимает собственную избранность и не выказывает презрения, а тем более – ненависти к толпе, то новиковский далёк от смирения:

О, как я ненавижу вас,
покупающих лучшую ложу,
покупающих лучших из нас! [1, с. 19]

И далее читаем строки, подчёркивающие расхождение его позиций с позицией героя Пастернака:

Исчезаю в туманном свете
навсегда. Я не Иисус!
Не спасайте меня от смерти,
а от жизни я сам спасусь! [1, с. 20]

Это стихотворение С. Новикова выбивается из общей тональности текстов о творце и его миссии только накалом отрицания толпы поэтом и выраженным желанием уйти от этого мира в смерть, не быть. Но с мифологической точки зрения оно и в этом традиционно, потому что поэт (музыкант, художник) в мифах практически всех народов иррационально связан со смертью, стоит на границе того и этого миров, часто умирает молодым. Безвременный и необычный уход поэта в потусторонний мир также является чертой его избранности. Зачастую это – расплата за особый дар, не свойственный простым смертным.

Русские модернисты особенно настойчиво подчёркивали различие между поэтами и непоэтами. Этому способствовала и теория теургической сущности искусства, и идея жизнетворчества. Об искусстве, перетворящем вещный мир (русскими символистами воспринимавшийся как мир хаоса, «масками» которому служили видимости – вещи) в космическую бытийность, много писали В. Иванов и А. Белый. В своём романе «Крещёный китаец» А. Белый, обобщая различные мифы разных мифологических систем, создаёт свой, универсальный миф о космосе, его творении, претворении и творце. Опираясь на мировую мифологию, он обновляет миф о теурге, облекая его в форму традиционных мифологем в нетрадиционных сочетаниях. А. Белый объединяет теургическую идею символизма с метафизической идеей «святой плоти» Д. Мережковского, подчёркивая жертвенную сущность творца и очищающий характер этой жертвы, посредством которой и совершается теургический акт.

Творец С. Новикова, конечно, не теург Иванова или Белого, но определённо личность необыкновенная. Причём его необыкновенность видна не всем и не всегда. Часто она спрятана под самую непрезентабельную внешнюю форму, например, слепого баяниста в непрезентабельном пивном баре:

И вдруг – из-за линялой ширмы
слепой являлся баянист.

Бедняк, в отсутствие оркестра
он призван был внести на миг
в ублюдочность сих стен облезлых
недостающий шарм.
И шик.

(«Бар “Якорь”») [1, с. 11]

Или старого больного ялтинского скрипача Гонзы, играющего для пьяных матросов в погребке («Городу моего детства»).

Эти бедные музыканты Новикова при всей внешней убогости умеют преображать мир как теурги, воздействуя на души окружающих и изменяя окружающую действительность своим волшебным, мучительным и тайным даром одинокого творца:

И он вносил. Но вот что странно:
под непутёвый перебор
мирились, скашивали планы,
слезою увлажняли взор…

(«Бар “Якорь”») [1, с. 11]

Был он поляк иль венгр? Не знаю.
Но в скрипочке его свила
себе гнездо печаль такая…
Такая мука в ней жила!

Что за беда была виною
рыданий глупого смычка?
Любовь, разбитая войною?
Или по родине тоска?

Никто не знал. Но не однажды –
и я поклясться в том готов! –
вздыхали парни с каботажных
в порту сошедшихся судов.

За ним следили взглядом странным,
неловко хмурились порой
над этой хриплой, чужестранной,
совсем не русскою тоской.

(«Городу моего детства») [1, с. 44–45]

Представители мира обыденности, не склонные к излишней сентиментальности и восприимчивости, живущие в грубом неромантичном мире, далёком от искусства, внезапно преображаются под звуки волшебной музыки. Теургическое начало искусства преображает мир. Творец у С. Новикова, как божество, создаёт иное видение бытия. Но, к сожалению, оно в профанном мире остаётся недолговечным. Люди быстро забывают о воздействии искусства, как только оно прекращается, и, что называется, спускаются с небес на землю, которая создана не для творцов, а для обыденности: музыка замолкает – и все «разбредаются» по своим «местам»:

слепой – за ширму у буфета,
те – к персональным шоферам.

(«Бар “Якорь”») [1, с. 11]

А творящая волшебство перетворения скрипка Гонзы после его скорой смерти так и не находит другого творца и тоже умирает в мире непоэтов:

А лёгонькой его подруге
После него ещё лет шесть –
Фальшивить, жечь чужие руки
И в скупке намертво осесть.

(«Городу моего детства») [1, с. 45]

Намертво – определение не только судьбы скрипки. Это слово однокоренное другим – смерть, мёртвый и т. д. Мир без творчества, по Новикову, не просто обречён на умирание – он уже не жив. Мертвенность его обозначается в новиковских стихах по-разному – и прямо, и косвенно. Например, в стихотворении «Грустная песенка» маленькая мансарда домика в приморском городке полна жизни, радости и любви до тех пор, пока там обитает бедный и талантливый художник. Но вскоре жизнь оттуда уходит по причине исчезновения художника:

Увы! Художник съехал,
и женщина ушла.
В мансарде, словно в трюме,
крысиный писк и мгла.

И вот вчера, я слышал,
просился на постой
в ту комнатку под крышей
бухгалтер холостой. [1, с. 34]

Счетоводы и бухгалтеры у Новикова, как мы уже отмечали, символизируют профанный мир вне пределов творчества. Это мир денег, где всё продается и покупается, и настоящему творцу в нём нет места, так как настоящее творчество не продажно. В этом мире нет места волшебству и даже самому Богу:

Всё продано. Всё куплено. Щелчок.
И кассовый сверкает звон обвальный…
И в детской на волшебный сундучок
с размаху ставят автомат игральный.

Кассирша поправляет макияж,
и мёртвый Бог стоит за подаяньем.

(«Эпоха кончилась…») [1, с. 6]

Мёртв Бог, мёртв этот мир без творчества, в котором «<…> правит тёмное Число». Вместо Бога над ним «<…> порхает счетовод <…>» [1, с. 6].

Итак, творец С. Новикова по-прежнему трагически одинок и обречён на скорое забвение. Он не пророк, как у Пушкина, и даже не лермонтовский его вариант, гонимый, отверженный, но заметный среди обычных людей своей необыкновенностью. Он – не блестящий теург символистов, но всё же теург. Правда, к сожалению, его теургическое начало в мире «бухгалтеров» и «счетоводов» ХХ века абсолютно не востребовано, так как творчество теперь – товар для сиюминутного развлечения, отвлечения и удовольствия публики. И творец с его даром рассматривается ею как дополнительное украшение купленной ими жизни. Мёртвый мир этих людей лишь на мгновение способен ожить от звуков божественной музыки, но именно она не даёт ему окончательно погибнуть.

Список использованных источников

1. Новиков С. Правила стихосложения / С. Новиков. – Симферополь: Крымский Архив, 2008.

2. Пастернак Б. Сочинения / Б. Пастернак. – М.: Молодая гвардия, 1991.

3. Топоров В. Н. Поэт / В. Н. Топоров // Мифы народов мира: Энциклопедия в 2 т. / гл. редактор С. А. Токарев. – М.: Научное издательство «Большая Российская энциклопедия», 2000. – Т. 2.

Современная проза

АВИ

Андрей Витальевич Иванов (литературный псевдоним АВИ) родился в 1963 г. в г. Чехове на острове Сахалин; в десятилетнем возрасте переехал в Новосибирск. Окончив радиотехникум, служил в армии, учился на филфаке Томского госуниверситета. После школы машинистов более десяти лет работал на железной дороге начальником поезда, в начале 90-х был служителем православной церкви в Томске, вернулся в мир, связал судьбу с речным флотом. С 2019 г. проживает в Екатеринбурге.

Регулярно публикуется с начала 80-х. Материалы выходили в газетах «Красная звезда», «Советский воин», «Новатор», журнале «Ровесник», литературных альманахах Москвы, Санкт-Петербурга, Алтая, Красноярского края.

В 2016–2018 гг. издано шесть книг художественной прозы.

В 2016 г. принят в Российский союз писателей, в 2018-м – в Союз писателей России.

Не бойся. Там не страшно

Безмолвие – гармония превыше музыки и слов,
И пустота – непостижимое начало всех начал.

АВИ

Когда всё кончилось, сначала стало тихо. Ушла боль. Утихли страхи. Непривычно очень. Но кто чувствует эту непривычность? Значит, что-то всё-таки осталось. Есть лёгкость, есть сознание. Кто всё это думает? Я ведь умер. Что такое это «я», которое продолжает думать?

И чем я смотрю, если нет тела, нет глаз? Значит, могила не конец.

Это первое, что я понял.

– Будто про меня пишет. Про детство особенно. Про метель и сосульки. Про то, как я жевала снег. – Слышу чей-то голос. – Интересно, сколько ему сейчас лет?

– Что это? Кто это? Кто говорит? – Моё сознание недоумевало.

– Так легко и просто пишет об одиночестве. Хотя и о себе, но мне всё время кажется, что обо мне. Надо Райке и Людке посоветовать, пусть почитают. Три часа ночи, а отрываться неохота. Ладно, надо спать. Завтра после работы ещё почитаю. Как его зовут? АВИ? Какое странное имя. А… Это псевдоним. Всё! Спать, спать, спать…

А мне не хочется спать. Это плюс. Мёртвые не спят.

О! Вижу! Женщина в возрасте, красивая. Укладывается спать. Как странно. Она говорила, а губы не шевелились. Похоже, она думала. А я слышал. И так будет всегда, когда будут вспоминать обо мне? Забавно. Не знает ещё, что меня нет в живых. Что осталось от меня у них, живущих? Тексты. Мои тексты. У некоторых из них есть память обо мне. Но вскоре и память сотрётся. Даже у близких. У друзей раньше, у родных чуть позже.

А кто у меня родные? Нет их среди живых. Раньше меня ушли.

Я никогда не любил похороны. Старался не бывать. Смотреть, как в землю опускают ящик с холодной оболочкой, не интересно. Традиция людей. Прощание с телом усопшего. Да разве тела я любил? Я их живых любил. Настоящих. А тело – старый, поношенный костюм. Теперь я и сам без тела.

– Ну, давай за Андрюху! Не чокаясь. Неплохой был мужик. Конечно, с придурью. Но кто сейчас без неё?

Вижу: пара друзей, за меня пьют. Поминают. Водочка, закусочка, сигаретный дымок над столом. Бывало, и я любил этот нехитрый мужской антураж. А теперь со стороны смотрю.

Они не знают, что я здесь. С ними. Не могут знать. Чувствую себя шпионом. Невидимкой. Забавно.

– Да. Странный он был. – Слышу продолжение разговора. – То болтает без умолку, слова не вставить. А то вдруг замолчит и в одну точку смотрит. Будто он в последние годы немного умом подвинулся. Книжки писать начал. Пить совсем бросил.

– Это точно. И я заметил. Перестал ко мне приезжать. Сколько его ни звал к себе, он всё причины выдумывал. Дома сидел и сочинял свою белиберду.

– А ко мне в прошлом году приезжал пару раз. С виду нормальный. Но молчаливый стал. А если и говорил, то только о своих книжках. Но вот слушать он умел, как никто. Теперь это редкость.

Приятно было видеть друзей. Слушать их разговор. Читать их мысли. А что у меня ещё осталось? Только это. Никаких знаков о себе подать я не мог. И, как уже догадывался, слушать о себе мне придётся ещё долго. От разных людей, от читателей, от бывших жён и любовниц, от моих детей и друзей. От тех, кто жив и помнит.

Не только хорошее слушать. Но и всё то, о чём хочет забыть моя совесть. Всякое было в жизни. Люди ещё напомнят мне мои гадости и подлости. Вспомнят меня отвратительно трусливым и слабым. Они знали меня и таким. Я должен быть к этому готов. В их памяти остались мои поступки, мои ошибки. Всё это заслужил.

Сознание и совесть – это всё, что осталось в этом странном мире теней и света.

Голоса смолкли. Друзья заговорили о чём-то другом. Я мог слышать только о себе. Пока затишье, самое время осмотреться.

Ни райских просторов, ни адских костров. Ни Ангелов поющих, ни демонов кошмарных. Ни неба, ни земли, лишь пустота.

Нечего и рассматривать. Ни звёзд, ни солнца, ни луны. И воздуха нет. Тишина, безмолвие, отсутствие всего. Только сознание и совесть.

А желания? Желания остались. Они впечатались в сознание, глубоко въелись в душу. Как татуировка в кожу. Хочется курить. Рта нет, горла нет, лёгких нет, а хочется. Вот же, блин… Не успел бросить при жизни. Теперь вот мучайся. Ладно, это не самое худшее.

Значит, троица. При мне сознание, желания и совесть, а больше ничего. Конечно, к этому привыкну. Развлечение одно. Выслушивать разговоры и мысли знакомых, друзей и читателей обо мне. Пока не забудут. А забудут, что тогда? Пока не знаю.

Хочется рассказик сочинить. Проклятое желание. Тут ни бумаги, ни стола. Даже и рук нет. А писать хочется. Буду терпеть.

– Смотри, как он начинал. Сначала писал о детстве, о работе, о своих чувствах. – Слышу голос женщины лет тридцати. Пригляделся. Нет, раньше её не видел. – И только в двух последних книгах начал по-настоящему сочинять истории.

Сюжеты уже не из своей жизни, а выдуманные. Но не менее правдоподобные. Он будто полюбил проживать чужие жизни в своих книгах.

Вижу просторный зал со стеллажами книг. Это явно не квартира. Похоже, библиотека. Неужели меня в век интернета в библиотеках читают. Две подруги, термос с кофе, чашки на столе. Разве теперь разрешается пить кофе прямо в читальном зале? Интересные времена. Читатели, до сих пор не разлюбившие бумажный запах книг и шелест страниц.

– Может, он и любил проживать чужие жизни в своих книгах, только мне непонятно, почему у него почти ничего нет о любви. Самой обычной человеческой любви мужчины к женщине. У него всё в основном о страданиях и одиночестве, о покинутых всеми стариках, о несчастных женщинах и детях-инвалидах. Много пишет о смерти. Он что, никогда не любил?

– Думаю, что любил. Но или не хотел раскрывать эту, слишком интимную для него, тему, или просто не успел.

– Как не успел? Он уже умер?

– Ты не знала? Девять дней назад похоронили.

– А ты как узнала?

– Мне из Новосибирска сообщили. Там моя подруга живёт, она лично у него книги с автографом покупала. Тоже случайно узнала. В последний год он мало появлялся на люди. Пришла на литературную встречу, там ей и сказали. Умер тихо, незаметно.

– Земля ему пухом. Интересный писатель был. Своеобразный. Теперь почти никто так не пишет. Читаю, и душу наизнанку выворачивает. Но бывает и смешно. Столько иронии к себе, фантазии.

– Да почему же был? Он и остался писателем. Ещё увидишь, как к его книгам известность придёт. Только ему при жизни признание нужно было. А теперь только посмертно. У нас, в России, почти всегда так.

Я слушал эту беседу за кофе, и стало хорошо и спокойно. Они правы. Теперь мне не нужно ничего. Ни денег на жизнь, ни славы, ни почестей, ни тиражей, ни издателей, ни верных поклонниц. Всё это в прошлом.

Моё «я» лишилось земных потребностей. Почти всех. Только вот курить охота. Думаю, и это желание стихнет во мне и испарится в Вечности. Утихнут и все разговоры обо мне. Кому нужны чьи-то мысли, записанные в книгах? Люди озабочены своим земным, насущным. Это вполне нормально.

Но вот как донести до живых, что смерти нет? Что совесть не умирает? Что сознание вечно? Не знаю.

Ведь все ниточки, связывающие меня с миром живых, обрезаны. Нет! Не все. Обо мне ещё помнят, думают, говорят. Значит, связь есть. Последняя не разорвана нить. Она от людей ко мне. И от меня к ним. Я должен не потерять эту связь. Пока не знаю как… Но, может быть, достучусь до их сердец своими книгами. Они живы. И я жив в памяти людей, пока цела эта последняя нить.

А что это за звуки? Противное жужжание. Ещё и скребётся кто-то. А…

Это муха на мою книгу села. Вот зараза поганая! Лапки чистит на обложке. Вдруг ещё и нагадит! А согнать не могу. Вот они, минусы загробной жизни. На мою книгу гадят, а я смотри.

Вижу, подходит товарищ мой. Согнал насекомое. Вот молодец. Желание моё предугадал.

– Слышь, Серёга. Похолодало, что ли? Может, печку растопить? – Лёха берёт в руки книгу, спасённую им от надругательства мухой. – Давай растоплю.

– В доме тепло. Тебя с похмелья морозит. Хотя… растопи, если мёрзнешь, – отвечает Сергей.

– У тебя газеты есть? Чем растапливать-то? Или эту порвать?

Тут до меня доходит, что Лёха, согнавший муху, собирается растапливать печь моей книгой. Уж лучше бы на обложке сидела и гадила муха.

– Положи. Это мне Андрей подарил. Даже подписал на память. За диваном газеты. Поленница на дворе, под навесом.

Книга вторично спасена. Вот чего я лишён был при жизни, так это наблюдать судьбу своих книг. Кто-то с ними в туалет ходит, явно не для чтения. Кто-то печь растапливает. Кто-то на них селёдку и колбасу режет. Кто-то из этих страничек кульки для семечек вертит. А кто-то читает и перечитывает.

– Да у него же вся проза любовью пронизана. – Слышу я продолжение разговора в библиотеке. – Ты, Лиза, что чувствуешь, когда читаешь его роман или рассказы?

– Тепло, лёгкость, нежность, иногда сострадание.

– Это и есть свойства любви. Тепло, нежность и сострадание. А чего тогда тебе не хватает в его книгах? Постельных сцен? Поцелуев при луне? Охов-ахов, эротики? Настоящая любовь тиха и не показушна.

– Тогда почему его не печатали при жизни? Все свои книги, насколько мне известно, он издавал на свои деньги.

– А ты сама посмотри, каких авторов сейчас печатают при жизни. И что печатают? Иронические детективы, фантастику для подростков, кулинарные рецепты, школьные учебники, эзотерику, разношёрстную магию, эротику, пособия по бизнесу и маркетингу. Из классики переиздают в основном зарубежных авторов. Из русских только пять-шесть популярных прозаиков. Поэзию вообще почти перестали публиковать. Зачем бы мне было ходить в библиотеку, если бы это лежало в книжных магазинах? А цены на книги какие? Рассказы АВИ в магазинах не купишь. Только заказывать в интернете. Или в библиотеках читать. Да и то далеко не во всех.

Женщины были правы. Издатели меня игнорировали. В толстых журналах издавали нечасто. Было время, когда я засомневался в себе и хотел бросить писать. Не получилось. Не издавали, но не писать я тоже не мог.

Ещё я видел сны о себе. Конечно, умерев, не имел желания спать. Но мог смотреть чужие сны о себе. Всё, что касалось моей персоны, разговоры, мысли, сны, обязательно доходило до моего взгляда и слуха.

Однажды я приснился восьмидесятилетней даме из города Кемерово. Она уснула. И вдруг якобы явился я и начал щекотать её в самых разных местах. Пожилая женщина заливисто хихикала во сне, смущалась и игриво просила меня перестать. Перестать я никак не мог, потому что снился ей. И выключить этот пошлый бред не имел никакой возможности. Приятного мало. Умер-то я не совсем ещё старым, в пятьдесят пять. Да и щекотать престарелых дам не входило в список моих земных интересов. Пришлось лишь смириться и ждать, когда же закончится эта глупая комедия.

Отдых приходил лишь тогда, когда обо мне не разговаривали, не думали и когда я никому не снился. В общем, когда обо мне на время забывали.

Но тогда начиналось другое испытание. Ко мне приходили муки совести. Всплывали факты жизни, за которые было особенно стыдно. Дерьма за жизнь скопилось настолько много, что если бы я имел тело, то краснел и потел бы от стыда за все свои подлости и мерзости. В моё сознание, будто навозные черви, вползали горькие воспоминания прошлого.

Вспоминалось и хорошее. Детство, юность, первая чистая любовь. Студенческие годы. Из небытия далёкого прошлого всплывали мои наивные мечты и надежды. Тогда я улыбался. Не губами, конечно. А улыбалась моя душа. Словно в дальние закоулки моей странной жизни в эти мгновения проникал нежный лучик света. Но это было так редко и так недолго.

Потом обо мне снова кто-нибудь вспоминал, и я должен был наблюдать и слушать чужие мысли и разговоры. Больше всего это напоминало собаку на цепи. Я не мог, не имел никакой возможности не слушать, не видеть то, что обо мне говорят и думают живые люди. Сорваться с этой цепи было абсолютно невозможно. В самые яркие моменты дикого отчаяния мне особенно сильно хотелось курить.

Удача блудного беса

– Приидите ко Мне, все труждающиеся

и обремененные,

И Аз успокою вас.

Евангелие от Иоанна

Алексей, обычный советский парнишка, был призван на службу в армию в середине восьмидесятых. Волею судеб попал в воздушно-десантные войска, в штурмовую бригаду. Отбирали туда самых физически крепких, высоких ростом и неглупых ребят. Из них собирались готовить решительных и бесстрашных головорезов, обучая действиям в тяжёлых, порой экстремальных, условиях учебного боя.

Ближе к концу срока службы Алексея, бригаду десантников ждали очередной учебный бой и прыжок с парашютом. Ничего необычного, привычная тренировка. Учения не предвещали ни неожиданностей, ни беды. Всё давно знакомо, учтено, отработано до автоматизма.

Однако перед самым приземлением раскрытый парашют Алексея попал в мощный поток шквального бокового ветра. И опытного десантника внезапно понесло не к земле, а вдоль неё. Всего в сотне метров от каменистой поверхности.

При такой скорости полёта Алексея не спас бы ни шлем, ни опыт. Парня могло размозжить при ударе о камни.

Сердце бешено колотилось. А дрожащие губы сами собой лихорадочно зашептали:

– Господи, спаси! Господи, помилуй! Гооооосподи, спасиииииииии!!!

И вдруг произошло чудо. Ветер внезапно стих, и Алексей плавно опустился на землю. Но силы оставили его. Вокруг шла атака, а он лежал на земле, как мешок, ничего не понимая. Словно контуженный или полумёртвый.

Нужно было срочно освободиться от парашюта и бежать в учебную атаку, вместе с товарищами. Но шок ещё не прошёл. Наступило временное отупение, ум никак не мог поверить в спасение от неминуемой гибели.

– Лёха, разбился, что ли?! Живой? – подбежавший зам. командира бригады пару раз хлопнул десантника по щекам. Алексей очнулся и стал ошалело осматриваться по сторонам, приходя в себя.

Случилось так, что это был его последний прыжок. После демобилизации решил ехать не домой, его потянуло в монастырь.

Никто не знал истинные мотивы этого поступка, кроме самого Лёши. Может быть, после спасения ему захотелось как-нибудь послужить своему Спасителю, отблагодарить Его. Возможно, что-то изменилось в его молодой, шокированной тем случаем психике.

Поступив в монастырь, парень сразу попросил себе послушание, и настоятель назначил Алексея истопником в храме. В его обязанности вошло топить печь, следить за тем, чтобы в церкви всегда было тепло. Как и многие тут, Лёша стал обычным послушником, молился, читал Святое Писание, жил тихо, неприметно и скромно.

Поздняя осень 1990 года выдалась снежной и холодной. Таёжный ноябрь. Молодому истопнику приходилось часто выходить в монастырский дворик за углём и дровами. В перерывах Алексей читал Евангелие или недолго дремал у печи. В храме пусто и тихо, тепло и спокойно. Обычная северная ночь. Насельники в своих монастырских кельях спят, устав от дневных трудов и непрестанных молитв.

Уже несколько лет Лёша жил в монастыре. Но сегодня истопник снова не мог уснуть. Он сидел на лавке у печи, медленно раскачиваясь из стороны в сторону, зажав голову обеими руками. Его тело и душу мучил блудный бес.

Несмотря на постную монастырскую пищу, в парне кипела молодая кровь. Хотелось женской ласки и любви.

Он изнурял себя работами, старался меньше есть, меньше спать, до изнеможения пилил, колол дрова, разгружал машины с углём. Но ни недоедание, ни упорный труд, ни молитва, ни частая исповедь и причащение не смогли полностью избавить Алексея от похоти. Тело изнывало. Мысли путались и уводили в страстные картины блуда. В голове стоял непрестанный похотливый жар.

Молодые послушницы и монахини казались парню настолько желанными, прекрасными, нежными и ласковыми, что ничего поделать с этим он не мог. Блудные фантазии уводили душу Алексея в воображаемые наслаждения тела.

В сегодняшнюю ночь бесы особенно сильно сводили его с ума. Детородный орган восстал, похоть рисовала в сознании яркие и страстные картины совокупления. Молодое и сильное тело упорно просило удовлетворения.

Парень постоянно исповедовался перед батюшкой в грехе рукоблудия, но желание самоудовлетворения мучило его всё больше и больше. Алексей судорожно схватил Евангелие и наугад открыл его на первой попавшейся странице.

«– А Я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своём.

Если же правый глаз твой соблазняет тебя, вырви его и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну огненную.

И если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки её и брось от себя, ибо лучше для тебя, чтобы погиб один из членов твоих, а не всё тело твоё было ввержено в геенну огненную».

«Вот выход! Вот спасение!» – зашептали, перебивая друг друга, сталкиваясь и суетясь в уме, бешеные мысли.

Парень нервно нащупал под ногами топор и как-то вне себя, как в кошмарном сне, покачиваясь будто пьяный, двинулся к выходу храма.

Вот сосновая чурка, на которой он обычно рубит дрова. Перекрестился. И зашептал:

– Господи, помилуй, прости и благослови.

Он поднял глаза к небу. Небо хмуро и равнодушно молчало. Лишь луна и звёзды с холодным светом безразлично смотрели на жгучие мучения Алексея.

Послушник медленно, как в бреду, приспустил брюки. Достал восставший и мучивший его орган. Выложил член на чурку. Короткий, но сильный и решительный взмах наточенного до блеска топора. Мгновенная вспышка и россыпь ярких искр перед глазами. Болевой шок. Алексей потерял сознание.

Когда он очнулся, страшная боль сковала не только тело. Но всю его душу и ум.

Ему казалось, ночное небо со звёздами падает на него. В ушах стоял нестерпимый гул, хохот, грохот, вой. Вся Вселенная рушилась и вопила. Каменный храм накренился и начал клониться на измученное тело послушника. Он хотел закричать от ужаса и боли, но не смог. Губы лишь беззвучно шевелились. Из открытого рта струился только пар и вырвался слабый стон.

Обезумевшего от страданий, всего мокрого от крови и слёз, парня нашли уже под утро поднимавшиеся первыми монахини. Припорошенный ночным снегопадом Алексей лежал на куче дров и тихонько стонал. Руками он зажимал кровоточащую промежность. Как он не умер от потери крови – знает только Бог. Сначала всем показалось, что от боли он сошёл с ума.

Поздней осенью паром через реку уже не ходит, а лёд ещё не крепок. Машинам приходится делать большой крюк через дальний мост. Бригаду скорой помощи придётся ждать очень долго. Местный фельдшер помочь ничем не смог. Только мрачно сказал:

– Ему нужна экстренная операция в городе. И ещё много донорской крови. Ничего этого здесь нет. Необходимо немедленно вызвать вертолёт. Срочно, иначе больной погибнет. Другого выхода не вижу.

Через два часа вертолёт приземлился в городе. Алексей выжил. Операцию ему сделали. Насколько успешно, мне неизвестно.

После долгого лечения Лёшу выписали из областной больницы. В монастырь он не вернулся.

Впервые увидел его весной, сидящим на лавочке в церковном дворе, возле семинарии. Не знаю почему, но мне всегда были интересны странные люди. Захотелось подойти и заговорить с несчастным парнем. Тем более что я уже знал его историю.

– Добрый день, Алексей. – Я тихонько присел рядом.

Он неторопливо, слегка повернул голову в мою сторону. На меня не мигая смотрели абсолютно непонимающие, пустые глаза с лёгкой тенью равнодушного удивления.

– Господи, помилуй! Господи, помилуй! – это всё, что чуть слышно прошептали губы Лёши мне в ответ.

Он поднялся с лавки и спешно отошёл, не оглядываясь. Я проводил его взглядом.

Ещё примерно с неделю после Пасхи иногда встречал его бесцельно бродившим во дворе собора или за общим столом в трапезной. Но он ни с кем не общался, а если люди пытались с ним заговорить, молча отходил в сторону.

Потом он куда-то уехал и больше я его не видел.

Через год мне рассказали, что бывший послушник Алексей устроился куда-то на работу личным охранником. Значит, навыки, полученные в армии, пригодились. Телохранитель у какого-то богатого коммерсанта. Женился. Казалось бы, сбылось у парня всё, о чём он мечтал. Но счастлив ли он теперь?

2019

Платон Гарин

Рассказы Платона Гарина впервые были опубликованы на страницах «Российского колокола» (http://ros-kolokol.ru/sovremennaya-proza/astrahanskie-rasskazy.html).

В настоящее время живёт в Краснодаре. C 2015 г. является постоянным читателем журнала. В ноябре 2020 г. стал победителем V Всероссийского литературного фестиваля-конкурса «Поэзия русского слова».

Старик и река

По пыльной сельской дороге торопливым шагом в сторону правления колхоза шёл старик. Позади него, семеня босыми ногами, то и дело поправляя спадающие штаны, бежал малец.

– Семёныч, ну возьмите с собой, Семёныч! Ну пожалуйста! – вопил малой, стараясь не отстать от старика.

– Уйди, сопля, зашибу ненароком! – буркнул старик, не сбавляя шаг.

– Семёныч, ну возьмите! – не унимался тот.

Старик поднялся на крыльцо правления и рванул входную дверь.

– Это что же такое получается, товарищ предсядатель, почему именно я должо́ н ехать на острова? Али у нас в колхозе дел нет важнее? – резанул старик с ходу.

Председатель молча затушил папиросу, поправил пустой левый рукав гимнастёрки в ремень и подошёл к окну. Старик стоял перед ним, словно накалённый стержень. Высокий, мускулистый, широченный в плечах, в светлой рубахе и засаленной кепке на лысой голове.

– Хорошо, что сам пришёл. Глянь, Семёныч, кто на земле остался? – председатель мотнул головой в сторону поля. – Я – калека да ты – старик. Одни бабы кругом, они тебе и сеют, и пашут, и рыбу тянут.

– Да у нас трактор того гляди встанет! – не унимался старик.

– А у меня, Семёныч, план! Фронту нужна рыба! На Дальнем бабы насушили почти центнер, вот и надо забрать. Я, что ли, поеду?

Семёныч сел на лавку, вытер кепкой пот со лба и осклабился.

– Да знаю я, – уже спокойным голосом сказал старик, потом посмотрел на председателя, – но и ты пойми: Семёныч туда, Семёныч сюда, а я, может, на фронт хочу!

Председатель достал пачку папирос, ловким щелчком выбил одну и протянул старику.

– Ты с какого года?

– С семьдесят восьмого, – ответил старик, разминая папиросу.

– Вот сам себе и ответил на вопрос! Твой фронт здесь. Так что собирайся на Дальний и точка!

В это время в открытом окне появилась растрёпанная детская курчавая голова:

– Семёныч, ну возьмите меня!

– Это кто тут ещё такой? Ну-ка подь сюды.

Председатель ловко поймал мальца за ухо.

– Ай, дяденька, больно! – заныл малой.

– Ну, кто таков, чей будешь? – грозно рявкнул председатель.

– Миша я, с Анной из Речного приехал, – про скулил тот.

Председатель узнал мальца и отпустил его ухо.

– Ну что ж ты так, мог бы и в дверь постучаться, войти. Ну, чего тебе?

– Анна скоро уезжает и меня заберёт обратно, а я на островах не был и Семёныч меня не хочет брать с собой, – обиженно проныл малой.

Председатель посмотрел на распухшее красное ухо пацана.

– Ладно, я поговорю с ним. Ты тока Нюрке не трезвонь, что я тебе это…

– Хорошо, дяденька председатель, не скажу, только вы с ним поговорите по строже! – сказал малой и шмыгнул носом.

Когда малец убежал, прикрывая рукой ухо, председатель вновь поправил пустой рукав.

– Семёныч, да возьми ты его с собой. Нюрка она своих двоих без мужа подымает, да ещё из детдома кажный раз берёт. Вот и сейчас мальца привезла этого.

– Да на кой он мне сдался? – сердито возразил старик.

– Ну вот что, Семёныч, это тебе и приказ, и просьба. Я сам зайду к Нюрке, скажу, чтобы пацана собрала с тобой!

Рано утром старик сидел в лодке и нервно курил. Наконец послышались шаги, а потом из тумана вынырнула фигура мальчика.

– Ах ты, сукин сын, я тебя цельных два часа жду!

– Я, Семёныч, проснулся, а Аня уже ушла на утрянку. Она мне с вечера сказала, что вы ровно в шесть будете ждать на берегу, а я без пяти выбежал из дома, и поэтому вы не могли меня два часа ждать! – заикаясь, оправдывался малой.

– Вот, едрит твою пять… умник нашёлся! – выругался старик и со злостью кинул окурок в реку.

Малой сел в лодку и замолчал.

Старик опустился на колени, достал из ворота рубахи нательный крестик и зажал его в руке.

– Господи, дай нам пути лёгкого, воды спокойной, избави нас от… – молился старик, закрыв глаза.

– А бога-то нету! – прервал молитву мальчик.

Семёныч замолк, злобно зыркнул на малого, перекрестился, сунул крестик обратно за пазуху:

– И терпенья мне ангельского!

Оттолкнув лодку, старик сел за вёсла и стал грести. Лодка медленно растворялась в густых слоях тумана, а вскоре и вовсе исчезла.

Прошло чуть более часа. Мальчик, накрывшись фуфайкой, спал на дне лодки. Равномерный скрип уключины, словно сладкая песнь Морфея, убаюкивала и Семёныча. Он то и дело зачерпывал рукой воду, омывая своё лицо, руки, грудь, шею.

Мальчик проснулся. Вытянув голову, он увидел, что лодка стоит у берега, а старика нет.

– Семёныч, вы где? – испуганно закричал малой.

На берег из зарослей ивняка вышел старик.

– Оправиться хочешь? – спросил Семёныч.

– Что, извините? – переспросил мальчик.

– Иди сходи по нужде за дерево, – произнёс старик и слегка толкнул в плечо мальца своей гигантской рукой.

Когда мальчик вернулся, то на носу лодки лежал ломоть хлеба, несколько варёных картофелин, огурец и пара кусков варёной рыбы.

– Давай налегай, а я покемарю чуток, – сказал Семёныч и лёг на дно лодки.

Мальчик наклонился к воде, вымыл руки.

– Семёныч, а у вас полотенце есть руки вытирать?

– Нет у меня, – буркнул уже засыпающий старик.

– А соль? Я без соли не могу.

– Рыба солёная, – уже сквозь сон послышался ответ гиганта, лежавшего в лодке.

– Семёныч, а вы мне огурчик порежьте, пожалуйста, мне Аня всегда так делает.

Старик быстро вскочил на ноги. Лодка закачалась. Малой со всей силой вцепился руками за борта лодки, боясь упасть в воду, и испуганно посмотрел на старика.

– Ты ж, едрит твою пять, огурчик ему порежьте, барин нашёлся. Ешь, что дали, и поплывём дальше! – вскрикнул старик.

Семёныч выпрыгнул из лодки на берег и бросил кепку на песок.

– Ну прядсядатель, ну удружил! А то думаю, что он всё – Нюрка да Нюрка! Свадил мне сопляка! Когда вернёмся, я ему такой огурчик устрою! – возмущался старик.

Расстегнув все пуговицы на рубахе, Семёныч грёб вёслами и матерился.

Мальчик сидел на корме и боялся даже взглянуть на старика.

Хотя какой он старик, подумал пацан. Семёныч был двухметровый человек-гора, лысый, с широким квадратным подбородком, чисто выбритым лицом и огромным, с небольшой горбинкой носом.

Семёныч и вправду был человек-гора. Жил он в деревне один. Жена его Рая, как узнала, что второго сына убили, так и преставилась. Старик и раньше был нелюдим, а потом стал и вовсе бирюк, но местные его любили, уважали. До войны был сторожем на полях, в саду. А как всех на фронт забрали, так остался он единственным мужиком в деревне, пока не прислали председателя из района, фронтовика покалеченного.

Прошло некоторое время. Старик успокоился. Его лицо уже не сокрушала страшная гримаса. Не верилось, что совсем недавно он материл всё, на чём стоит белый свет, вспоминая Нюрку, председателя и ещё много кого других, которых мальчик не знал.

– Семёныч, а вы до войны кем были? – робко спросил малой спустя некоторое время, когда понял, что старик немного остыл.

– В колхозе работал, сады и поля охранял, – после продолжительной паузы нехотя ответил тот.

– Вот с этим ружьём? – Малой показал на ружьё, лежавшее на дне лодки.

– Да, с этим, – буркнул Семёныч.

– А если ружьё взять и…

– Цыц! – оборвал его старик и вытащил из воды вёсла. – Слышишь гул?

– Нет! – удивлённо протянул мальчик.

– Вон с той стороны. Кажись, самолёт летит, – сказал старик и показал на чёрную точку в небе.

Мальчик встал на корму и замахал руками.

– Самолёт, самолёт, ты возьми меня в полёт! – кричал малой приближающейся ревущей крылатой машине.

В это время стальное брюхо, словно серая туча, тенью пролетело над лодкой.

– Немцы! А ну, ложись! – крикнул старик и стал с усилием грести к берегу.

Самолёт уходил вдаль. Вскоре от него не осталось и звука.

– Что ему надо было тут? – испуганно спросил мальчик.

– На море идёт, гад.

– Семёныч, как думаешь, он заметил нас?

– Можа и заметил. Надо быстрее доплыть до Дальнего.

К ночи старик и мальчик доплыли до места.

– Бабы, гляньте, сам Геннадий Семёныч собственной персоной к нам пожаловал! – послышался чей-то женский голос на берегу.

– Вам бы всё языками стрекотать, вот мальца лучше накормите, – бросил в ответ старик, подгребая к острову.

Вытащив лодку на берег, Семёныч сел на край кормы, достал папиросу.

– Семёныч, ты? – послышался голос во тьме.

– Здравствуй, Тося, – ответил старик и спрятал папиросу обратно в пачку.

Женщина поправила платок, накинутый на плечи, и села рядом.

– Это чей малый? – спросила она и кивнула в сторону пацана.

– Нюрка опять из детдома привезла, вот и напросился, – устало ответил Семёныч.

– Ох, Нюрка, добрая она баба.

– Не чета вам, тутошним! – ответил сурово старик.

– Ай, Семёныч, и многих ли ты тутошних знаешь? – ехидным голосом произнесла женщина.

– Ты, Тоська, на что это намекаешь?

– Да бабы всякое говорят про тебя. Гулял ты будь здоров, а Райка твоя всё прощала.

– Ты, Тоська, Раю не трогай, она была хорошей, любил я её.

– Ладно уже, буди мальца, на столе ужин стынет.

Утром, загрузив в лодку последний мешок с сухой рыбой и получив сопроводительные документы, старик и мальчик двинулись в обратный путь.

Вся лодка была завалена мешками. Малец, опустив руку в воду, пытался ухватить проплывающие мимо водоросли.

– Вынь руку! – велел старик.

Пацан стряхнул в воду набранные водоросли и улёгся на мешки с сухой рыбой.

– Не крутись на мешках, всю рыбу изломаешь! – прикрикнул негромко старик.

– Семёныч, я в туалет хочу.

– Вот ты ж, едрит твою пять! Ну куды ж я причалю, камыш стеной с двух сторон.

– Семёныч, мне очень надо, – жалобно попросил мальчик.

– Там дальше камыш пореже, вот можа и будя, где причалить. Ух заноза-то! – выругался старик.

Лодка ткнулась носом в берег.

– Только живее, нам засветло успеть надо! – крикнул старик вслед убегающему мальцу.

Достав пачку, Семёныч увидел, что осталась всего одна папироса.

«Не, на вечер оставлю», – решил старик и вновь сунул пачку в карман.

В это время вернулся малой и залез в лодку.

– Ноги обстучи, всю рыбу песком обсыпешь! – воскликнул Семёныч.

– Она же в мешках.

– Не перечь, делай, что велено тебе.

Стряхнув песок со своих босых ног, мальчик уселся рядом с Семёнычем.

– Не сиди тут, мешать будешь мне! – сурово произнёс Семёныч.

Пацан пересел поближе к корме.

– С тобой бяда прям! Тебя как кличут? – спросил старик, поправляя весло в уключине.

– Миша я.

– А в детский дом как попал?

– Папку на войне убило, мамка в Ленинграде умерла. Так и попал.

– А папка иде воевал?

– Он музыкантом был, мамка говорила, что он с бригадой на передовую поехал, там и накрыло всех сразу.

– И такое бывает! – тяжело вздохнул старик.

Семёныч оставил вёсла и полез в карман.

– А на чём папка твой играл?

– На скрипке. У нас все на скрипке играли: и дедушка Изя, и дядя Шлёма.

Старик всё-таки вытащил папиросу, чиркнув спичкой, прикурил и выпустил струю едкого дыма. Он вспомнил, как в девятьсот пятом охранял покой Москвы. Тогда город бурлил: митинги, баррикады, революционеры. Почти каждый день казаки разгоняли толпы демонстрантов.

В один из дней демонстрация рабочих двигалась по узкой улочке, а впереди них шли музыканты, играющие какую-то революционную песню. В конце улицы на площади стояли казаки. Кони били копытами о мостовую, словно рвались в бой. Седоки молча наблюдали за надвигающимся шествием. Это было первое участие Семёныча в усмирении.

– Братья казаки! – громко произнёс урядник. – Этот сброд большевиков желает свержения нашего царя-батюшки, они сеют смуту среди народа, подстрекают к погромам и убийствам. Слушай команду! Шашкииии нагооо-ло!

Что было потом, Семёныч не любил вспоминать и не рассказывал никогда никому по понятной причине. Первым, кто попал под копыта его коня, был скрипач. Музыкант, завидев надвигающегося на него всадника с шашкой, бросил смычок и от ужаса закрыл лицо скрипкой. Взмах. Удар. Рассечённое надвое окровавленное лицо музыканта и разлетевшиеся в разные стороны от удара шашки скрипка и очки. Кровь хлынула на голенище казака.

– Ух ты ё… – вскрикнул старик, сплюнув на обожжённые истлевшей папиросой пальцы.

– Ты что, Семёныч?

– Да так, вспомнилось…

Старик грёб веслами и молчал. Мишка сидел на корме и рассматривал птиц, пролетавших над водой.

– Семёныч, смотри, кажется, самолёт! – мальчик показал на чёрную точку в небе.

– Надо к берегу, в камыши, не ровён час опять фриц.

– А если наши?

– Если наши, пущай себе летять.

Самолёт низко пролетел над водой, а потом пошёл на второй круг.

– Заметил фриц, – крикнул старик и с ещё большим усердием стал грести к берегу.

Страшный треск разорвал девственную тишину дельты реки. Звенящая стальная очередь, словно большие капли, ровной полосой прошла почти рядом с лодкой.

– Пригнись! – скомандовал старик.

– Семёныч, миленький, ещё чуточку осталось до берега! – вопил малой.

Лодка носом разрезала высокую и густую толщу камыша и уткнулась в берег. Самолёт сделал ещё один заход, но то ли потерял лодку из виду, то ли пожалел патроны, с рёвом пронёсся над рекой и ушёл вдаль.

– Семёныч, смотри, вода на дне! – испуганно сказал мальчик.

– Живо на берег! – скомандовал старик и спрыгнул в воду.

Когда все мешки были выложены на сухом берегу, старик вытащил лодку из воды.

– Ах ты, едрит твою пять, пробоина. Надо заделать чем-то.

– А чем? – спросил Мишка.

– А шут его знает. Что-нибудь придумаем, – негромко ответил старик.

Семёныч был ещё тот «калач», у него всегда в лодке лежал кусок смолы про запас.

– Иди веток сухих набери, а я смолку поищу, – сказал Семёныч, перебирая хлам в корме.

Малой ушёл, а старик, выложив найденный спасительный кусок смолы, стал на берегу потрошить намокший мешок с рыбой.

«Да уж, хорошо, что вся не промокла», – подумал он.

Малой занимался костром, а старик аккуратно нанизывал на собранные длинные ивовые ветки намокшую рыбу.

– Костёр готов! – радостно крикнул Мишка.

– Ну и я всю промокшую рыбу насадил. Пущай просохнет на солнышке, да обветрится, авось обойдётся, – произнёс Семёныч, крепя последнюю ветку с рыбой на сухое сваленное дерево.

Старик достал кусок смолы размером с кулак и бросил его в огонь.

– Ведра у нас нет, поэтому ты дровишки не на него, а с бочков ложай, так топиться быстрее будя, вот так…

Старик аккуратно положил сухую ветку рядом с куском смолы.

Вскоре над берегом поднялся чёрный смоляной дым.

Малой откинул в сторону сгоревший уголь и подбросил свежие ветки. Смола стала шипеть, издавая зловонный запах.

Семёныч то и дело подходил к наспех сооружённым вешалкам и щупал рыбу.

– Сыра ишо! – с горечью произносил он.

Неожиданно послышался гул, а потом в небе показался самолёт.

– Обратно летит! – с тревогой сказал Мишка.

– Вот я его сейчас… – Семёныч метнулся к лодке, достал ружьё.

Немец летел точно на старика. Когда самолёт уже был над ним, старик вскинул ружьё и выстрелил.

Немецкий лётчик видел, как человек внизу выстрелил.

– Дитер, этот русский словно безумный. Жаль, мы в море отстреляли все патроны. Я сейчас ещё один круг ниже сделаю. Напугаю его, – спокойно произнёс немец.

– Нет, Вальтер, не делай этого.

– Не переживай, Дитер, всё будет красиво.

Немец сделал круг и пошёл на снижение.

Старик, дождавшись, когда самолёт будет аккурат в прицеле, выстрелил.

Тр-р-р-р-р, тр-р-р-ры, трык. Двигатель застрекотал, а потом заглох и замолк, а из-под винта повалил чёрный дым.

– Семёныч, молодец, попал. Ура-а-а-а! – радостно воскликнул Мишка.

Качая крыльями из стороны в сторону, самолёт на бреющем полёте, едва задевая макушки зелёного камыша, скрылся за густой зелёной стеной. А ещё через некоторое время послышался всплеск воды.

– Вот тебе за сынов моих! – крикнул старик.

– И за папку и мамку мою! – произнёс малой, тряся кулаком в сторону исчезнувшего самолёта.

В это время на другом конце острова два немецких лётчика выбирались из упавшего самолёта.

– К чёрту, Вальтер, ты идиот! Кретин! Нас сбил какой-то русский из винтовки! – ругался пилот, отстёгивая ремни.

– Лучше помоги выбраться. У меня нога очень болит, – с трудом ответил тот.

– Завтра Югенс полетит по нашему курсу, он-то нам точно поможет выбраться из этой дыры, – произнёс Дитер, а потом обхватил своего товарища, стал вытаскивать его из кабины самолёта.

Старик опустил ружьё.

– Ну Семёныч, ну ты молодец! – не унимался малой.

– Да не ори как оглашенный. Давай быстрее лодку чинить, – сказал старик и слегка потрепал кудри мальчика.

Законопатив пробоину и залив её горячей смолой, старик потрогал пальцем свежую заклёпку.

«До вечера не высохнет, как пить дать не высохнет».

Солнце скатилось за горизонт, покрывая пушистые верхушки камыша алой бахромой. Птицы своим вечерним пением провожали ещё один прожитый день.

– Семёныч, а это что за варежка? – спросил Мишка и показал рукой на ветку дерева.

– Это, брат, не варежка, это гнездо птицы, – спокойно ответил Семёныч.

– Интересно, как будто варежка или маленькая серая валенка, – удивлённо, по-детски ответил Мишка.

– Накинь фуфайку да погрызи что-нибудь. Тоська нам вот собрала в дорогу харчей мал-мал, – сказал старик и развернул узел с едой.

– Семёныч, а правду говорят, что ты четверых белогвардейцев уложил? – спросил мальчик, раскладывая еду себе и старику.

– Мне не надо, сам ешь. А за это дело врут всё. Не четверых, а шестерых. Двоих потом в амбаре нашёл, спрятались. Ну я их как котят и удушил. Вот этой самой рукой.

Мишка посмотрел на могучую ладонь старика и от удивления открыл рот, набитый рыбой.

– А ты в гражданскую воевал? – немного прожевав, спросил Мишка.

– А хто не воевал? Все воевали. Брат на брата, сын на отца. Всяко было́, – задумчиво ответил старик.

Мишка завернул остатки еды в тряпицу и завязал в узел.

– А ловко ты немца сбил! – гордо сказал мальчик.

– Я, брат ты мой, ещё германца в империалистическую бил. Меня в пятнадцатом забрали и попал я на германский фронт. Немец с характером был. Шлема носили с пиками сверьху. Помню, лежим в окопе, а немец кричит: «Комрад, комрад, иди домой!» Ну, комрад по-ихнему товарищ значит. Бывало, месяцами лежали в окопах друг супротив друга, а в атаку не ходили. Ну а потом, как революция наступила, многие домой ушли. Однажды к нам приехал командир красный, с бантом, с большими усами, Будённый стало быть, ну и говорит: «Браты, отечество в опасности. Антанта давит молодую республику». Вот так я и стал конармейцем. А раз в бою мне пикой ногу прошили. Когда рану залечили, домой отправили. А дома горе. Белые пришли, узнали, что я в конармии Будённого, вытащили моего отца из хаты и зарубили на глазах у матери. А потом пришли красные. Брат мой Яшка за белых был. А когда наши их стали громить, он прибежал домой и сховался. Его красные и повесили. Вот такой коленкор.

– Знаешь, Семёныч, я не хочу с Аней обратно в детский дом. Мне тут нравится.

– Ну, брат, если бы мы делали всё, что хотим!

– Семёныч, миленький, забери меня к себе жить. Я буду тебе на скрипке играть.

– Спи ужо! Утром мешки погрузим и дальше поплывём. Да и я что-то с тобой разговорился, – негромко произнёс старик и поправил фуфайку, накинутую на мальчика.

– Хорошо, Семёныч, что ты ружьё взял с собой.

– А как тут без ружья в диком месте. То кабан, а то вот немец…

Но малой его уже не слышал. Он уснул, завернувшись в фуфайку и прижавшись к старику.

«Эка жизнь какая, словно река, – размышлял старик, глядя на спящего Мишку. – Также начинается с маленького ручья и чем дальше, тем становится полноводнее, извилистее, с крутыми берегами, обрывами, большой волной. В каждой реке есть свои пороги и водовороты. Где-то реки встречаются, расходятся, но всё равно они впадают в море, там и растворяются на веки вечные. И нет конца той воде, что течёт в реках, так же нет конца роду человеческому. Одни уходят, а в это время рождаются новые, будто где-то за тысячи вёрст бьёт ручей жизни и даёт новую волну. И бежит она через необъятные просторы, пока не канет в морской пучине…» С этой мыслью Семёныч и уснул.

Старик проснулся рано. Мальчик спал рядом. Ощупав ещё свежую смолу, он решил, что уже можно спокойно плыть дальше.

– Эй, малец, подымайся, собираться надо, – произнёс старик и слегка тронул его за плечо.

Паренёк встал, потянулся, глотнул из фляжки воды.

– А у нас осталось что-то поесть? – зевая, спросил Мишка.

– Есть малость, да ты вон поди пособирай свежую ежевику, её тут полным-полно, а я покамест мешки перенесу.

Уложив в лодку последний мешок, старик осмотрелся. На песке вдоль берега были детские следы.

– Малой, хде ты есть? Вот окаянный! Ну холера, я тебе задам! – выругался громко старик.

Неожиданно из кустов на берег выскочил мальчик.

– Семёныч, т-т-ам немцы! – произнёс Мишка, заикаясь от испуга.

– Какие такие немцы? – удивился старик.

– Наверное, которых мы сбили, – ответил Мишка, показывая рукой на ружьё.

– Да шут с тобой, – растерянно произнёс Семёныч.

– Честно говорю, два лётчика, там, на берегу.

Старик взял ружьё и ссыпал в карман патроны.

– Где они, говоришь? – спросил он Мишку.

– Иди вдоль берега, там будет сваленное дерево. Они там, за ним, – ответил тот и показал рукой в сторону.

– Оставайся тут! – сказал Семёныч.

– Не, Семёныч, я с тобой. Я один боюсь.

– Цыц, сукин ты сын! Делай, что тебе велено. Спрячься за лодку. Я скоро! – прикрикнул Семёныч.

Ступая осторожно, старик вскоре увидел на берегу сваленное сухое дерево. За ним, как и говорил мальчик, были люди.

Прислушавшись, Семёныч понял, что это настоящие немцы. Один из них лежал на земле, второй по колено стоял в воде и что-то говорил.

– Эх, мать честная! – шёпотом произнёс старик.

Он лёг на землю, протиснув ружьё среди сухих веток поваленного дерева, прицелился и выстрелил. Перезарядив, Семёныч вновь прицелился. В это время в его сторону стали стрелять. Фриц, стоявший в реке, уже успел выскочить из воды и, отстреливаясь из пистолета, бежал в камыши.

Семёныч почувствовал резкий толчок в правый бок.

– Ловкий ты, гнида, но не уйдёшь, гад! – ругнулся старик, не обращая внимания на боль.

Выстрел. Бегущий споткнулся и упал лицом вниз.

– То-то же! – ухмыльнулся Семёныч.

Немец, лежавший на земле с перевязанной ногой, поднял руки вверх и что-то стал кричать. По всей вероятности, он сдавался.

Старик поднялся, стряхнул песок с рубахи, увидел багровое грязное пятно.

– Ах ты ж, едрит твою… – вскрикнул Семёныч и вновь почувствовал резкую жгучую боль в правом боку.

Отложив винтовку, он задрал рубашку. На теле была рана, из которой сочилась кровь.

– Вот будь оно неладно! – выругался старик.

Перешагнув через сухой ствол дерева, прижимая рану рукой, он направился к лежащему немцу.

Подойдя ближе, старик увидел, что живой немец лежит в трусах, а его правая нога ниже колена сильно опухла и была небрежно забинтована.

– Ich bin krank, ich schieße nicht! – кричал немец и показывал рукой на свою распухшую ногу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Замостьянов А. Великолепный гордец // Историк, октябрь 2020, № 10(70). С. 56–57.

Вернуться

2

Пушкин А. С. О поэтическом слоге.

Вернуться

3

Летопись жизни и творчества И. А. Бунина / Составитель С. Н. Морозов. – М.: ИМЛИ РАН, 2011. – Т. 1. – 944 с. – ISBN 978-59208-0395-5, с. 512.

Вернуться