Анна Романова
Пять сигарет Машимона

Глава 1.

Карина.

Машимон глубоко затянулся новой сигаретой. Опекуны дремали, утомлённые выпитым пивом вперемешку с виски и местной самогонкой весьма мутного вида.

Машимон злился.

Эти болваны вылакали все подношения, что предназначались только ему – Великому Машимону, Отцу колдунов и ведьм. Оказалось, что в этом мире он лишь отполированный истукан из дерева. Он не мог ни пригубить обжигающий виски, ни сделать большой, затяжной глоток пенного пива. И только маленькие глазки быстро пересчитывали бутылки, разукрашенные цветами пивные банки и глиняные кувшины с запаянными горлышками.

Машимон вздыхал.

В ногах у него люди устанавливали свечи, и свечей иногда было слишком много.

Машимон боялся.

Свечи горели круглосуточно, оплавлялись на его одежду и кончики ботинок. Он представлял, что кто-нибудь из смотрителей зазевается и его тело затрещит, как порох в ружьях конкистадоров.

Машимон ненавидел.

Свое закостенелое положение Бога-истукана и свет. Дружбы со светом Машимон не водил никогда. Лишь два раза в год его вытаскивали из убежища: в день Страстной Пятницы и в день обретения новых слуг. Эти дни он переживал всегда тяжело и клял всех вокруг за их нерасторопность.

Машимон любил.

Его стихией всегда была ночь. Для него она имела миллион оттенков. Ночь с ним говорила голосом нежной сеньоры, чуть-чуть приглушенно. Она даже проказничала, прикусывая его деревянное ухо. Он чувствовал себя мужчиной. Машимон кряхтел от удовольствия и прикрывал глазки-угольки.

Наступало утро, кричал петух, и Машимон снова замирал. Изменить он ничего не мог, потому что существовала эта глупая и бессмысленная традиция – быть Богом-Истуканом. Ее придумали во имя спасения горластые индейцы и изворотливый аббат-католик столетия назад. Но на то она и традиция, чтобы остаться неизменной.

Машимон молчал.

***

«Какая красавица Карина!» – восхищенно щелкали языками старушки-соседки, провожая взглядом cтройную девушку, возвращающуюся с работы.

Ее звали Карина. «Каринита» ласково любила звать ее бабуля. «Кэри» манерно, как белый гринго, привлекал к себе ее любимый Хуан.

В марте Карине исполнилось двадцать два года. В Мексике это считается крайним рубежом девичьей зрелости. Но вопреки раннему взрослению и бушующим сериальным страстям ее окружения, Карина оставалась незамужней.

Нет, конечно, она была не одна. Редкие свободные от дежурств в госпитале ночи проходили с Хуаном – как она считала, лучшим мужчиной всей Мексики. Провинциальный мачо с врожденным чутьем дармовой наживы бесцеремонно ввалился не только в ее дом, но и в ее душу, нагло развалившись там в кожаных сапогах.

Хуан не был красавцем, его квадратный торс с надутым, как мяч, животом покоился на коротких ножках с толстыми ляжками. Он льстил себе, выбирая одежду на пару размеров меньше, требовал у продавца именно ту рубашку, которая обтянет все его округлости. Брюки норовили вот-вот разъехаться по швам. Густые смоляные волосы были подстрижены коротко и ровно, как декоративный куст в гольф-клубе, обнажая лоснящийся затылок с капельками пота, который розовел, как пятак поросенка. Шея у Хуана почти отсутствовала, и казалось, что его голова закреплена на круглых плечах, как канапе на шпажке.

Нес он себя с выпестованной гордыней и не обращал внимания на хихиканье соседок. Работать Хуан не любил никогда, считал, что работают только бедняки и идиоты. Даже скудный доход заправщика бензоколонки его не возвращал на место в реальность. Эта работа для него лишь временная, вынужденная мера, а в ближайшем будущем он займет почетное место за зеленым суконным столом дорого отеля и будет уважаемым игроком.

Но сейчас денег у Хуана не было, и его азартность вперемешку с щегольством требовали хоть каких-то вливаний со стороны.

Конечно, тут ему и подвернулась удобная Карина, которая смотрела на него влюбленными глазами.  Выражение этих глаз напоминало взгляд рыбы на рынке, которую только бросили на весы. Она смотрит на покупателя и будто пытается произнести: «Меня можно есть, во мне много белого мяса!» Хуан недолго раздумывал перед своей покупкой. Сначала пальцами -сосисками загреб Карину в постель, а после взял и ее деньги.

Виделись они не так часто, ведь она работала сутками. В редкие встречи он успевал и поесть, и обслужиться по-мужски. При этом Карина снова и снова смотрела на него с рыбьей благодарностью. Утром, пока он пил сваренный ею кофе, ковырял в зубах спичкой, поплевывая на пол, Карина обнимала его худенькими ручками-веточками, поглаживала по рыхлым плечам, груди, спине. Его ничего не грело, не возбуждало в ней. Острые косточки вызывали злость. «Ну не может же баба быть такой костлявой и неудобной!» – сетовал Хуан. Он с пренебрежением отбрасывал ее руку и направлялся к выходу.

Прощаясь, она подбегала к нему в тапочке на одну ногу, наскоро накинув на острые плечики застиранный халат, протягивала сжатую в кулачок руку: «Хуан, подожди! Я забыла тебе отдать». Хуан останавливался, вальяжно облокачивался на косяк, с неохотой цедил: «Ну что еще там у тебя?» Карина разжимала его ладонь и быстро вкладывала несколько мятых купюр.

Хуан тут же принимал оскорбленный вид, его ноздри начинали трепетать.

Карина тянулась к его холеной щеке, пытаясь поцеловать. Хуан отклонялся, потому что прикосновения ее губ напоминали поклевывания курицы. «Хуан, любимый, ну не дуйся! Это же совсем немного. Ты же знаешь, как я тебя понимаю. Купи себе чего-нибудь вкусненького», – частила Карина.

О, как он ненавидел ее в эти минуты! Внутри клокотало: «Серая моль! Нет, ты не моль, ты тощая мышь! Суешь мне свою мелочь и еще учишь, куда мне ее потратить! Ты кем себя возомнила? В тебе ни тела, ни красоты. У меня не стоит на твои кости, скоро тошнить начнет при мысли о сексе с тобой. Раздавить бы тебя, как пустой орех, сжать твою головешку, чтобы лопнула!» – орал про себя Хуан каждый раз, когда уходил из ее квартирки.

Но в душе была уверенность, и она держала его на плаву в этой помойке: скоро все будет по-другому. Сейчас ее мелочь не помешает. Он пойдет в казино и поставит на красное. На красные губы его Марго, девицы из соседнего квартала, на красный огонь ее глаз, красную обивку кабриолета. На все красное, дорогое. Он ставил на свою свободу, она тоже была красного цвета.

Начинался новый день. Первую ставку Хуан проигрывал сразу. Он матерился на крупье, залпом вливал в себя полстакана дешевого виски. Выжигающая ненависть к Карине, ко всему вонючему миру вокруг потихоньку исчезали. Он долго усаживал на голову шляпу, глядя в зеркало налитыми кровью глазами гипертоника, после гордо вываливался на улицу. Не спеша, вразвалку шел в сторону автозаправки, где чертыхался его сменщик, уже два часа мечтающий уйти домой. Хуан всегда опаздывал.

Карина же, счастливая, порхала между комнаткой и кухней, быстренько впрыгивала в еще не высохший после ночной стрики заношенный медицинский костюм. По пути заглядывала в маленькую коморку – детскую. Там за занавеской спала сестренка. Карина целовала ее со всей нежностью. Полная своего выкупленного счастья и ситцевой любви, Карина бежала в госпиталь делиться этим со всеми страждущими.

И там ее ждали. Смышлёные медсестры сразу вычислили в Карине безотказность и желание быть нужной. В традицию вошли еженедельные замены Кармелиты, к которой якобы приезжали неисчислимые тетки и племянники из деревни. Карина не могла отказать и грузной, астматичной сеньоре Марте. У той опять температурил десятый по счету внук.

С ней не всегда расплачивались за смены. Ее обманывали, но она не считала это за обман. Ее использовали, но она воспринимала это как необходимость делать добро всему миру.

Часто она закрывала глаза и представляла себя в белой тоге, с терновым венцом на голове. Она стоит на высокой горе, раскинув руки в стороны. Похожую фигуру Иисуса Христа она видела на рекламном плакате Рио-де-Жанейро, пока ждала свой автобус на заплеванной остановке. Она хотела быть богиней, младшей сестрой Христа.

Вспышка – и она спасительница мира! Великая, святая Карина. К ней устремляются потоки калечных, больных, прокажённых. Сиротки тянут руки в молитве. Рыдают у ее ног падшие женщины. Каждого она согреет своим светом, прижмет к груди. Ее образ в виде бронзовой статуи венчает самые богатые монастыри Латинской Америки, и в конце утренней мессы в во всех храмах звучит хвалебный гимн Деве Карине.

Мечты Карины летели как выпущенные на волю птицы, благодаря им она не скучала по дороге на работу.

***

Усердие и терпение позволили Карине пройти на бюджетное место медицинского колледжа. Для ее семьи это был подарок небес. Тогда ей не мешали любовные страсти, и она успешно проходила курс за курсом.

Пожилой хирург Диего Мендес проникся ее прилежанием в науках, его подкупило в ней отсутствие страха и брезгливости перед гнойной раной или зловонной распадающейся опухолью. Девочка обещала стать незаменимой медсестрой. Это наблюдение сподвигло седого Диего набрать номер телефона верзилы Альвареса, тогдашнего однокурсника по Университету. Альварес постарел безвозвратно, как и Диего. К его высокой стати прибавились десяток-другой лишних килограммов и диабет. Сейчас Альварес находился на вершине карьерной лестницы: заведовал одним из малопрестижных социальных госпиталей в плотно населенном рабочем районе. Медикаменты и медсестры в его заведении задерживались ненадолго, поэтому он сразу согласился взять Карину на работу.

– Альварес, дорогой, спасибо. Ты будешь ею доволен! – благодарил по телефону седой преподаватель своего друга, посматривая с одобрением на притихшую Карину.

– Диего, дружище, да пустяки! – спешно отвечал Альварес, натягивая прямо на потное тело замызганный, когда-то белый халат. Его толстая рука никак не хотела попадать в руках, синтетическая ткань, перекрутившись, прилипла намертво. Он еще успевал чертыхаться, так как в кабинете стояла убийственная жара, а его вентилятор сдох.

– Поработает твоя студентка годика три, а там, глядишь, и переберется в клинику поприличнее, ближе к центру. Например, к нашему зазнайке Максимилиану, чтоб он лопнул! А видел, в каких халатиках его медсестры – они как ангелы, только крылья осталось приделать, – смакуя мечту о таком ангеле у себя на коленях, продолжал тарахтеть Альварес. – Лечат-то они не наших вонючек бездомных с нескончаемыми вшами, чесоткой и сифилисом. Их клиентов привозят шоферы на огромных тачках, которые нам с тобой и не снились, чтоб им пусто всем было! – поперхнувшись теплой водой, выпалил Альварес. Затем он внезапно уставился на дно грязного стакана, который только что осушил. Там беспомощно махала лапами жирная муха. Альварес брезгливо запустил стакан в мусорное ведро.

Так было решено будущее Карины. Старый хирург Диего Мендес по-отечески благословил свою ученицу на каторжную работу в клинике без кондиционеров и антибиотиков. Там она должна научиться лечить словом и терпением.

Карина радовалась этой работе и ее не огорчали духота и вонь в палатах и то обстоятельство, что ехать до госпиталя нужно двенадцать станций многолюдного метрополитена.

Умеренность в желаниях здесь ей была большим подспорьем. Она могла есть одно и тоже и ничего ей не приедалось. Рано утром в лавке соседа Карина покупала такосы из маиса с луково-мясной начинкой и стаканчик кофе с молоком. Ее обедом всегда была резиновая кесадилья и стакан сладкого разведенного сока. Ужин она часто пропускала, так как возвращалась домой поздно и греметь кастрюлями на кухне, когда все домашние уже спят, она не хотела.

Когда наступали долгожданные выходные, Карина с большим удовольствием выпрыгивала из поношенной медсестринской униформы и доставала из шкафа любимое розовое платье в горошек, полученное в наследство от матери.

Платье ей дарило ощущение женской полноценности. Именно в нем, гордая, Карина в воскресные дни гуляла под руку с Хуаном по нескончаемым дорожкам городского парка Чапульпетек.

Ее переполняла гордость за себя и свое положение несвободной женщины, ведь ее сопровождал мужчина, не имевший никаких изъянов. Карина не собиралась замечать его жадность, натуру альфонса и хроническое отсутствие денег.

Для себя она нашла краткое и удобное объяснение: «Хуана не ценят на работе, завидуют ему, поэтому и платят так мало» – и водружала на его голову очередной нимб.

Во время прогулок Карина упреждала любое его желание: «Хуан, ты хочешь есть, давай купим тебе пончиков? А пива?» – заискивающим голосом каждый раз спрашивала она самодовольного Хуана.

Хуан, как маянское божество, лишь водил глазками, морщил нос, снисходительно соглашался только на дорогое американское пиво. После первого глотка его лицо расплывалось в блаженной неге, затем он открывал рот в отрыжке с целой палитрой запахов его нутра.

Карина была счастлива в своем малюсеньком мире, который заполнил этот упруго-толстый прощелыга.

Мир Хуана был другим. Прожорливый, многолапый, с кривыми когтями-цепками дух игрока каждую минуту требовал снеди, из-за него Хуан не мог вечерами спокойно вечерами потягивать пиво и смотреть футбол.

Давно, в день совершеннолетия, он впервые сел за щербатый карточный стол, выиграл и испытал первый свой оргазм. Намокли штаны, ему стало стыдно, что другие это увидят. Но другие с восхищением прищелкивали языками, поправляли шляпы и закуривали. Всеми своими действиями они признавали за новичком его превосходство, награждали похвалами любимчика фортуны, любовника карточной колоды. Хуан тогда еще не знал, что стал участником самого захватывающего театра, под названием «Игра».

Первый подстроенный выигрыш он заглотил как крючок с наживкой, по самые жабры. Как только он пересчитал купюры, сразу же почувствовал нежное прикосновение женской руки к шее. От запястья сладко пахло карамельными духами. Ему принесли виски, первый стакан обжигающей смеси он по-взрослому, залпом опрокинул под одобрительные крики посетителей. Женская рука гладила его уже по плечам, спиной он почувствовал прикосновение тела, такого теплого, втягивающего как воронка. В паху горело, она вела его за собой как новорожденного теленка. В ту ночь он стал мужчиной, победителем, мачо.

Спустя годы в его памяти почти стерся образ первой проститутки, но Хуан остро, снова и снова хотел ощутить тот дикий вкус смеси из выигрыша, денег и секса. Теперь у него было три своих Бога, которым он приносил любые жертвы.

Но сейчас реальность его кислой жизни была такова: черных дней неудач становилось все больше и больше.

Каждый раз Хуан свято верил, что в этот раз от сорвет огромный куш. Он вымогал, выменивал, выпрашивал, вымаливал по несколько десятков песо.

Но мексиканцы народ прозорливый. Метка игрока-неудачника ярко светилась на квадратном лбу Хуана. Чаще и чаще ему отказывали. Лицо его заливалось негодованием, в уголках рта проступала пена гнева, и вместо того, чтобы спокойно уйти, приняв свою участь, он только усугублял положение, выкрикивая оскорбления и проклятия.

Со временем друзей у него не осталось, родственники еле – еле сдерживали себя при его появлении на семейных торжествах. Он с оскорбленной миной усаживался за стол, не соблюдая правил старшинства и уважения, наваливал полную тарелку еды и чавкал. Замечания старших его не волновали. Набив утробу, он икал, поднимался из-за стола и выкатывался на улицу, смачно харкнув на порог принимающего дома.

Однажды он увидел Её, и в голове засела неутолимая ничем тяга. Он хотел ее видеть, сжимать, трахать. Эта женщина в блестящем, змеиного цвета платье, с платиновыми волосами и красным ртом стала его наваждением. Имя у красногубой дивы было цветочное, сладкое – Маргарита. Пахла она так же пряно-сладко. Хуан понимал, что она стоит дороже, чем те, кто были в его жизни. Это раззадоривало еще сильнее. Он закрывал глаза и ощущал прилив вожделения. Зеленое платье, зеленое сукно, зеленый абсент в руке бармена. аргарита нарывала в мозгу как долбаная заноза. Он приходил в ярость, когда видел ее в сопровождении нового мужика, который по праву покупателя держал пятерню на ее круглом заду. Маргарита при этом задорно смеялась, расхабаривая широко рот. Он сходил с ума, представляя, как он сорвет самый большой денежный куш, и она послушной сукой пойдет за ним. Он схватит ее за волосы и сделает с ней все, на что не были способны все эти импотенты в ковбойских шляпах и дорогих сапогах.

Через некоторое время Хуан появился в квартале в настоящей ковбойской шляпе и новехоньких сапогах на квадратном каблуке. Надутая фигура Хуана стала еще комичнее.

Каждый день Хуана превращался в день надежды – отыграть, сорвать банк. И даже будет неплохо, если он сможет вернуть проигранную вчера грошовую зарплату Карины.

Этот день был таким же. Полдень и чертово солнце палили так, что кожа, ему казалось, сейчас зашипит и начнет вспучиваться. На улице не было даже дохлой собаки. Окна были завешаны плотными занавесками, тряпками, но это мало спасало от тошнотворной жары. Под тяжестью его туши каблуки сапог по основание утопали в асфальте.

Хуан завернул за угол игорного квартала, и его поросячьи глазки вперились в дверь неказистого одноэтажного здания с выцветшей вывеской «Бар Маркуса». Окна были грязными, и что-то увидеть возможно было только ночью, когда внутри загорался тусклый свет настольных ламп.

Повертев головой по сторонам, собравшись с духом, Хуан пнул дверь и шагнул вперед. Но пола его правая нога не почувствовала. Он ступил в воздух и с грохотом ввалился в темный проем двери. Выпалив несколько смачных проклятий и сплюнув по своему обыкновению на пол, Хуан близоруко стал вглядываться в темноту.

Глаза привыкли, и проявились первые очертания. Это была обычная комната с низким прокопченным от сигарного дыма потолком, в которой стояли четыре круглых стола с зеленым прожженным сукном. В углу располагалась барная стойка с широкой столешницей из серого мрамора. На стойке в широкой банке лежали лимоны. Вот и вся неприхотливая закуска для посетителей.

Бар был пуст. Из-за стойки выглянул бармен Маркус.

– Привет, Хуан. Ты все же пришел, – оживленно поприветствовал его Маркус, – проходи, садись вон за тот стол» – указал рукой, в которой была рюмка. – Она уже на подходе, ждем».

Хуан занервничал еще больше, расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

Ждал Хуан особую гостью и о встрече с ней он сам просил. Маркус же все устроил.

Эта женщина была частью игорного мира, его темной и малоизвестной стороной. Когда она появлялась, все понимали, что игрок дошел до ручки, и ему больше нечего терять. Непонятно было, зачем она играет в карты, если всегда проигрывает, но ее ставка всегда была высокой, и она платила честно. Однако на партию с ней решались немногие. Ходили слухи, что она ведьма, колдунья и может навести порчу, забрать душу. Но проигравшихся и доведённых до отчаянья игроков это не останавливало.

Хуан же слухам не придавал значения, тем более он не верил ни в Бога, ни в Дьявола. Для Хуана она была лишь старой бабкой. В конце концов, он свернет ей шею в подворотне, если та надумает колдовать.

Сейчас ему позарез нужны деньги, и чем больше, тем лучше. Поэтому, когда Маркус как бы невзначай предложил партию со старой цыганкой, он особо не раздумывал. Хуан сразу назвал сумму, за которую он-таки сядет за стол со старухой: пять тысяч долларов. Именно столько ему нужно для начала новой жизни. А там дальше Хуан с Маргаритой поедут в Канкун и сорвут джекпот в «Розовом Фламинго».

Она очутилась рядом со столом настолько бесшумно, что двое здоровых мужчин испуганно переглянулись.

– Приветствую тебя, дорогой. Ты меня звал, и вот – Салана здесь

Перед ним стояла сухонькая старушка в цветастой застиранной юбке, на плечах поверх выгоревшей тусклой блузы была накинута теплая шаль, несмотря на пекло на улице. Лицо проедено множеством борозд-морщин. Левый глаз смотрел отталкивающим бельмом, но правый был глубокого темного цвета. На дряблой шее побрякивали многочисленные мониста.

– Садись, старуха! – повелительно произнес Хуан, хотя внутри чувствовал волнение.

– Спасибо, дорогой! И за приглашение, и за старуху. Меня зовут Салана, – ответила цыганка, кинув небрежно на стол свою торбу. Звук множества тусклых колокольчиков, пришитых к ее дну, немного разрядил напряженную обстановку.

Хуан стал покачиваться на стуле, тем самым показывая старой, что он здесь главный. Деревянные ножки стула предательски скрипели, еще немного и они надломятся под ним.

Салана запустила морщинистую руку в недра торбы и вытащила перевязанную красной банковской резинкой пачку новеньких купюр. Хуан перестал качаться, ножки стула стукнулись об пол. Он замер. Снова рука старухи нырнула в торбу. На зеленом сукне появились шкатулка из пожелтевшей кости и колода новых карт.

– Ну что, дорогой, ты готов? Начнем? Ты принес то, что будет твоей ставкой? Ты видишь, у Саланы все по-честному, а у тебя, красавчик, как? – спросила, прищурив глаза, старуха.

Хуан с неохотой оторвал взгляд от пачки денег на столе, проглотил слюну. И тут его накрыла волна гнева.

– На что ты намекаешь, старая? Конечно, принес. Я человек честный и порядочный, не то, что твои цыгане, сброд один. И перестань называть меня «дорогой», а то блевать хочется. Ты забыла сколько лет тебе, а сколько мне?

– Ну, дорогой, я же цыганка. У моего народа это слово означает, что мы уважаем тебя. А то, что принес свою ставку – значит, ты человек порядочный, с такими я люблю играть. Давай, покажи Салане, что у тебя? – тихо, почти с материнской нежностью шептала ведьма.

Потной рукой из заднего кармана брюк Хуан достал тоненький серебряный браслет Карины. Единственный видящий глаз Саланы сильнее потемнел. Она почувствовала вещь молодой женщины.

Салана перевела взгляд на костяную шкатулку. Тут же сама по себе открылась крышка. Кивком головы старуха показала, что он может положить браслет.

Хуан небрежно кинул вещицу Карины в шкатулку. Крышка шкатулки так же захлопнулась.

Салана улыбнулась, медленно достала из упаковки новую колоду. Скрюченные временем пальцы знали свое дело. Зашелестели карты, резво перелетали из одной руки в другую, этот звук наполнил все вокруг, масти смешивались друг с другом. Даже Маркус перестал натирать свои стаканы, и завороженно следил за творящимся действом.

Спустя несколько минут тщательной тасовки перед Хуаном легла его лента карт. Он аккуратно поднял их, раскрыл веером и стал изучать.

Вот оно! Наконец-то! Ему свезло, причем крупно. Все козыри были его. «Вот же старая дура – надумала она на старости лет играть, совсем из ума выжила!» – ликовал про себя Хуан.

Его разбирало нетерпение, правая рука резко выбрасывала одну карту за другой, глянцевые карты щелкали по столу. В ответ ведьма наиграно грустно предъявляла свой карточный неликвид. Удача шла к нему с каждой новой партией. Он пришел в возбуждение, ощутил вожделенный прилив в паху.

Больше не было бара, старухи, противного запаха дешёвой текилы. Он перенесся в предстоящую ночь – и там уже было расставлено все, как он мечтал многие, многие недели: кабриолет с сиденьями из красной кожи, красногубая Маргарита, ее развивающиеся на ветру волосы, пузырьки шампанского в тонких бокалах.

Спустя два часа их партия завершилась, старуха молча собирала разбросанные по сукну карты. Костяная шкатулка уже покоилась в торбе. Залог она никогда не возвращала. Хуан сверлил глазам пачку денег. Салана медленно, подталкивая парой скрюченных пальцев направила перетянутые купюры в сторону Хуана. Тот завороженно смотрел, как пачка ползет к нему змеей.

– Дорогой, возьми, они твои. Поверь, мне было очень интересно играть с тобой, – тихо прошипела Салана.

– Да мне плевать, старуха – интересно тебе было или нет. Запомни, что со мной тебе лучше больше не играть, а то и без торбы останешься, – надменно ответил Хуан, распихивая по карманам свой выигрыш.

Салана улыбнулась. На Хуана она уже не смотрела, дело было сделано. Она поправила на плечах шаль, одернула смявшиеся юбки.

Хуан не унимался. Сделав очередной глоток текилы, он брезгливо сморщился, и тут же выплюнул все на пол.

– Что за дьявольское пойло у тебя, Маркус? Ты всех тут травишь этой кислятиной?

Маркус ухмыльнулся одним уголком рта, кивнул.

Для Маркуса самодовольные идиоты были похожи друг на друга как близнецы. Сперва приходят в бар с поджатым хвостом и просящим видом. После выигрыша из каждого лезет спесь.

– Прощай, Хуан. Мы с тобой больше не увидимся, теперь тебя поить будут в других местах, – подколол Маркус, подмигнув при этом Салане.

Салана подошла к стойке, протянула Маркусу маленький черный мешочек. Это была ее плата за приглашение в бар. В мешочке лежало золотое кольцо с жемчужной каплей.

Маркус присвистнул: «Дорогая вещь. Интересно, с кого она сняла это кольцо?». Но он не был брезглив и считал, что мертвым лишнее не нужно.

Он представил, как довольно расплывется лицо его пухлой жены и ему будет обеспечено спокойствие на несколько дней. Пилить за выпивку она его не станет. Маркус кивнул в знак благодарности, но Саланы уже перед ним не было.

Тут и Хуан как угорелый вылетел на улицу. Он стал нервно вертеть головой по сторонам, пытаясь вычислить, где дом его царицы Марго.

Наконец в синем мареве он разглядел очертания крыш ее квартала и побежал. Жара усилилась, на улице не было ни души, исчезли звуки, но это его не насторожило. Изо всех сил он торопился, по спине лился пот, кололо в правом боку. В нос лез запах мусорных баков и мочи из подворотен и закутков.

Свернув направо в узкий проход между домами, он еще раз оглянулся. Там оставалась залитая солнцем улица. Он шагнул в темноту.

Бедные кварталы всегда испещрены узкими закоулками, подчас настолько малыми, что двое прохожих едва разойдутся.

По пути Хуан перешагивал через пустые пивные ящики. Его брючины предательски цеплялись за торчащие ржавые гвозди, ткань трещала. «Да черт с ними, куплю дюжину новых!» – успокаивал себя Хуан, вжав голову в плечи и протискиваясь вперед.

Проход становился все уже и уже, и ему пришлось пробираться боком. В голове сверлила одна мысль: «Вперед, быстрее, туда…»

Но тут он остановился, когда понял, что застрял между двумя облупленными стенами. Не было ни малейшей возможности продвинуться дальше. Хуан решил сдать назад, но ничего не вышло. С трудом он повернул голову в одну и другую сторону и увидел, что стены были абсолютно глухими. У них не было ни одного дверного или оконного проема. Стены тянулись бесконечно далеко. Посмотреть вверх он тоже не смог: стена подперла затылок.

Он открыл рот, чтобы позвать на помощь. Но сделать глубокий вдох не получилось. Из горла Хуана вылетел булькающий звук. Стены как типографский пресс начали давить на грудь, живот, ляжки. Лицо расплющилось, губы съехали на бок. Как будто его сжимал проказник фокусник, который на забаву детишкам вертит смешных лошадок или осликов из воздушного шарика, вспучивая голову и ноги.

Этим фокусником была Салана. Она уселась в тени под широколапым фикусом, ее глаза были закрыты. Салана поднесла ко рту шарик и принялась его надувать. Затем она обхватила ладонями шарик посередине и надавила.

Одновременно с ее действиями на другом конце квартала Хуан превращался в кровавый шар. С треском лопнул жирный живот. Раздался треск ребер. Грудина своим сломанным краем пропорола кожу. Послышался свист воздуха из продырявленной плевры. Глаза Хуана в болевом шоке вращались из стороны в сторону, по ногам потекла теплая струя мочи.

Хуан отчетливо чувствовал, как старческие пальцы этой проклятой ведьмы перебирали ребро за ребром, ломая по одному.

«Чертова старуха, оставь меня в покое, иначе сверну тебе шею, Богом клянусь. Отстань, тварь!» – кричал в пустоту Хуан. Спустя несколько секунд иссякли все проклятия. Горло заполнилось вкусом отвратной жижи.

Салана сжала шарик еще сильнее. Раздался громкий хлопок, шарик лопнул, сквозь пальцы потекла теплая кровь.

Хуан был мертв.

Стены начали свой обратный ход. Его грузное тело мешком свалилось на грязную мостовую. Он лежал лицом вниз, комично вывернув правую руку поверх корпуса. Фигура напоминала толстого тряпичного клоуна, мягкого и податливого.

Некоторое время Салана смотрела, как кровь капает с ее пальцев на землю, впитывается в пыль. Она с трудом поднялась на ноги, стряхивая пыль с колен. Достала из торбы стеклянную колбу с притертой пробковой крышкой. Зубами выдернула крышку, из горлышка колбы стал поступать дымок, послышался свист. Она указала пальцем в сторону, где лежал Хуан. Ветерок понес этот черный дым туда, куда указала Салана.

Она опустила указательный палец вниз и стала совершать круговые движения. Достигнув тела Хуана, плотность дымового облака усилилась, появилась воронка, закрутилась вдоль тела. Из глаз, ушей, рта, лопнувшего живота потекла черная жижа, пополз смрадный запах. Салана брезгливо сморщила нос от того, какой оказалась душа этого идиота Хуана. Торнадо всасывало в себя душу, тело трясло, как при судорожном припадке. Еще миг – тело Хуана снова упало на землю, торнадо превратилось в черное облачко и устремилось назад, к колбе, которую держала в вытянутой руке Салана. Ладонью она его подсобрала и направила назад в горлышко колбы. После с довольным лицом, по-хозяйски заткнула пробку.

Раздался первый звук. Птица чирикнула в ветвях пальмы, открылась скрипучая дверь. Из подворотни выбежала всклокоченная дворняга. Резко остановилась, повела носом в сторону тела, поджала хвост, и припустила прочь.

Спустя время возле Хуана остановились двое грязных мужиков с огромными торбами алюминиевых банок за плечами. Некоторое время они молча рассматривали его, один даже ткнул его палкой в бок. Когда никакого движения в ответ не последовало, и труп оказался трупом, мужики бросились чистить карманы Хуана, дружно стащили с его ног кожаные сапоги. К их сожалению, денег у мертвого не было, только перетянутая банковской резинкой пачка купонов на скидку в магазине дешевой косметики.

Так и пролежал он без сапог, в жиже собственной мочи и крови, до наступления ночи. Ветер кружил разбросанные мародерами купоны. Вечерний полицейский патруль при обходе Богом забытого района наткнулся на мертвеца Хуана, затрещали рации. Приехали люди в обшарпанном пикапе, сфотографировали тело. Несколько крепких мужиков поднатужились, враскачку закинули беднягу в багажник. На большой палец ноги прицепили клеенчатую бирку с номером «320». Нужно соблюдать порядок. Через несколько дней на тесно захороненном кладбище, заваленном истлевшими венками, старыми носилками и пожухлыми цветами появился маленький невзрачный столбик с номером 320, но и его вскоре сбили могильщики, когда копали новую могилу.

***

А что же Салана? Она была в большой прибыли, и самое вкусное ее ожидало впереди. В резной шкатулке ведьмы Кьяры, что досталась после их битвы, лежал серебряный браслет. Для ведьмы позарез нужно получить душу хозяйки браслета. Если охота не завершалась удачей, она стремительно дряхлела, дух смерти скреб когтями ступени ее дома. Она все отчетливо слышала, она боялась. Таким было проклятье Машимона за убийство ведьмы Кьяры. «Не поешь – не проживешь» – кхыкал тогда Машимон.

Душ вокруг много, вон как расплодились. Но большая часть подпорчена и гнилая. Через одну разило затхлостью от алчности. Кислятиной воняли завистливые, а от жадных исходил тухлый запах. Салана не считала себя падальщицей и не желала питаться этой поганью. Зато они пришлись по вкусу ее трофейным духам, когда-то служившим Кьяре. Порченные души она им скармливала, выливала их, как помои свиньям.

Энергия молодых женщин наполняла ее силой, и если охота случалась чаще, то лицо Саланы разглаживалось, кожа принимала живой вид, становилось легче дышать и двигаться. Некоторое время после трапезы она смотрела на окружающий мир глазами своих женщин, в жестах появлялось что-то от них.

Но просто так сожрать душу очередной мало грешившей молодухи она не могла, только через договор с другим, кто отважится погубить невинного человека.

Такие клиенты водились везде: от дорогих вилл до замызганного бара Маркуса. Он с удовольствием брал на себя роль посредника, оповещал Салану и назначал день сделки. Бывали случаи, когда у редких идиотов просыпалась совесть. После игры они приходили в себя от ужаса сделанного, бежали в злополучный бар. Кидали Маркусу деньги, требовали встречи с ведьмой. Деньги уже не были деньгами: в разные стороны летели карточки – рекламки, купоны, обертки от конфет. Маркус с ложным сожалением разводил руки в стороны: Салана ничего назад не возвращала.

Такие, как Хуан, были ей по вкусу, ведь они точно знали, чего хотят. В итоге хлопот меньше и дело чище.

Вот и сейчас, когда она направлялась в метро навстречу Карине, в голову снова пришла мысль о том, что сила этого гадкого мира, в котором она застряла, намного больше, чем ее колдовство. Ну почему она должна жить здесь, перебирать день за днем людской мусор, выискивая продажную гнилую душонку.

Таков замысел Машимона, его кара. Он захлопнул дверь в страну ее магии.

Салана нетерпеливо прохаживалась по перрону, прокручивала воспоминания о другой, прежней жизни: ее любви, звездах, свободе, запахе полыни и костра. Прозорливый Машимон оставил ей на утешение ночи: пялься на свои звезды, когда скучно станет.

Поезд задерживался. Из шахты доносился гулкий звук колес, но свет фар не появлялся.

Внезапно в душу пришла тревога. Замерло время, пассажиры вокруг застыли. Было легкое движение газеты в руках мужчины, он вперился в одно слово – «мир».

Под ногами Саланы возникло легкое движение. Из-под подола ее юбок стали выползать мохнатые мокрицы. Они заползали на сандалии, ноги чувствовали прикосновение их лапок. Салана нервно пыталась сбросить хотя бы пару самых жирных, но те цепко держались за ее кожу. Мокрицы – первая свита Господина. За спиной послышалось жужжание роя мух, затем покряхтывание. Она закрыла глаза, и стала глубоко дышать.

– Открой глаза, дура. Вернее, правый, ведь левым ты все равно не видишь. Моя Кьяра тебе его так метко подправила, – проскрипел Он, незаметно оказавшись уже перед ней.

Салана выполнила приказ. Господин стоял как всегда в цветных галстуках, и черной шляпе. Он курил, дымок от сигареты закручивался в зигзаги и кольца. Машимон вперился в Салану, спустя долгую минуту он первым начал разговор: «Удачная охота у тебя сегодня была, девочка», – голос Машимона звучал как стук молоточка. – «Какого вкусного толстяка раздавила. Хлоп, и кишки по стенам. Как я хохотал. Ой, как мне это нравится, как нравится. Хвалю, дочка. Хлоп! А что мне подаришь? Я люблю подарки». Деревянный Бог начал раскачиваться из стороны в сторону, зазвучала музыка шарманки.

Страх обрушился на Салану, под его тяжестью она рухнула на колени. Она судорожно стала искать в торбе свою колбу, наконец рука нащупала холодное стекло: «Сейчас, сейчас, мой Господин. Я всегда ношу с собой подарки для тебя. Думаю, что тебе понравится. Я их откормила, они стали жирные, как поросятки».

Не поднимая глаз, Салана протянула колбу Машимону. Через секунду она услышала, как откупорилась крышка, засвистели голоса. Машимон принялся всасывать содержимое, жевать, раздавливать между зубами, глотать с жадностью, захлебываясь. Сущности из колбы пищали, визжали, пытались выбраться из деревянной пасти. Но Машимон запихивал их пальцами назад и снова принимался жевать.

Прошло еще немного времени, чавканье прекратилось. Салана продолжала стоять посреди перрона на коленях. Рядом с ней покачивалась из стороны в сторону опустошенная колба. Машимона уже не было.

Он снова оставил ей жизнь. Голова трещала с такой силой, что Салана пропустила два состава. В мозгу загорелась тройка. Три, три, три курицы, три чашки. Это значит, что девчонка будет в третьем поезде, третьем вагоне.

***

Карина привычно расположилась в предпоследнем ряду, возле окна. Здесь можно было спокойно подремать. Она вытянула ноги вперед, натянула капюшон на голову, прикрыла глаза.

Салана вычислила ее сразу. Кинула мысленно веревку к тому месту, где сидела ее жертва, и стала подбираться к ней шаг за шагом. Она не отводила взгляда до того момента, пока не приблизилась почти вплотную. Старуха изучала Карину, наклоняла голову то в одну сторону, то в другую. Во рту появился вкус тающего зефира. Да, она не ошиблась, это именно то, что нужно. Неиспачканная душа. Ее силы ей хватит на несколько месяцев существования. «Вот это удача!» – улыбнулась Салана, глядя на спящую Карину.

Вагон качнуло в сторону, Салана не удержалась на ногах и упала на место рядом. Карина проснулась и даже успела немного испугаться, увидев перед собой лицо старухи с бельмом. Салана быстро накрыла костлявой кистью руку Карины.

Поезд въехал в тоннель, замедлил свой ход. В полупустом вагоне никто и не заметил, что стало мигать освещение, каждый был занят своим делом. Беспардонная парочка целовалась и наглаживала друг друга. Банковский клерк в сером костюме уставился в экран телефона. Толстуха со спящим на пышной груди ребенком без умолку что-то доказывала сутулому мужу.

Салана сняла свою руку. Дышать было легче, перестало болеть левое колено. В голове крутился какой-то рецепт на латыни, возник образ жирного Хуана. Значит, девка уже в ней. Салана улыбнулась. На том месте, где только что сидела Карина лежала фигурка из папье-маше.

Ведьма аккуратно подняла новое приобретение и с восхищением стала рассматривать. Куколка была изящным скелетом в медицинской форме. Лицо обтянуто тонкой светлой кожей, глазницы обведены черной краской. На шее висит крохотный фонендоскоп, а через правую руку перекинут саквояж.

Осталось только закрепить на изящном черепе белый чепчик с красным крестом.

– Вот так будет красиво! – довольно проговорила Салана. – Добро пожаловать в мой мир, девочка. Эх, знать бы тебе, что таких подонков как твой Хуан любить никак нельзя. Поздно, уже для тебя все поздно. Ты ошиблась, и поэтому умерла. Не возражай, ты сама виновата: прилипла к нему, как жвачка к брюкам. «Люблю, обожаю, единственный!» Открою тебе тайну: его уже тошнило от тебя, а ты все тянула и тянула. И что в результате? Он с радостью продал тебя ради проститутки. Глупая, глупая овечка, – продолжала ведьма свои увещевания. – Хочешь жить в новом доме? Вижу, что хочешь. А может, это и к лучшему. Вот купят тебя богатые люди, привезут в дом с большими комнатами. Будешь стоять на полочке, такая красивая, вот там тебя и будут любить. Ты же хотела быть каменной истуканшей, и что бы все тебя любили. Тебе и гипсовая подойдет. Целый мир не обещаю, а семейку подберу. Мои куколки всем нравятся и поэтому стоите вы недешево. Завтра отвезу тебя в магазин. Думаю, что тебя купят сразу. Медсестры всем нравятся! – хихикала Салана, заворачивая фигурку в грязный платок.

***

Наутро Салана уже стояла перед дверьми еще не открывшегося магазина, в центре Мехико. Она прилипла к витрине лбом и с интересом рассматривала выставленный товар. Ее заметила молоденькая продавщица, поспешила открыть дверь. Девчонка ее боялась. Хозяина еще не было, а оставаться наедине со старой цыганкой вовсе не хотелось. Ведь про эту старуху в округе ходят нехорошие слухи. Салана прочла ее мысли и снисходительно улыбнулась.

– Доброе тебе утро, девочка. Я принесла работу, – она почти с головой нырнула в торбу и принялась перебирать содержимое. Наконец достала тряпичный сверток и положила на витрину. Кривые пальцы стали развязывать узел: «Ух, бабушка, затянула как. Сейчас, сейчас развяжу.»

Узел поддался, Салана аккуратно открыла сверток.

Позабыв на минуту о страхе, продавщица от изумления приоткрыла рот. Новая куколка была чудо как хороша: стройная медсестричка в кипенно-белом костюме, даже чепчик на голове. Ну вот как этой старой бабке удается делать из бумаги и клея столь интересные вещицы! Салана расплылась в довольной улыбке, обнажив своей щербатый рот.

Уже много лет ведьма носит сюда гипсовые фигурки. Туристам особенно приходятся по душе, скупают разом, несмотря на непомерно задранную цену. Лишь изредка жмутся немцы, но гансы все такие. Русские, японцы, и даже смешные крикливые китайцы – не считают денег. На витрине лишь по недоразумению задержалась фигурка скелета-актриски в черной широкополой шляпе с перьями. Салана принесла ее сюда несколькими днями раньше. На актриске, как и полагается, надето облегающее черное платье, руки украшают кружевные перчатки. В ней без труда узнавалась Сусанна Горейро – восходящая звезда одного латиноамериканского сериала про отраву и любовь.

Она ли это или другая, никто не стал выяснять. Видимо, сбрендившей старухе нравились сериалы, вот и лепила она копии героинь.

Салана отчетливо помнила, как с ней долго торговалась стервозная соперница Сусанны по актерскому цеху. Требовала все и сразу: главную роль в сериале, режиссера в мужья, работу в новом шоу. После сделки она получила все, о чем просила – Салана держала свое слово. Роль Сусанны отдали этой профурсетке, вдобавок и режиссер радостно перепрыгнул в ее постель. Далее ее ждали пробы на место ведущей в очередном нелепом молодежном шоу. Карьера обещала быть громкой. Все испортил длинный подол платья, за который зацепился долбаный каблук. Актриска с грохотом летела вниз, вопя от страха, тихо хрустнула шея.

На следующий день газеты кричали о «проклятой» роли в сериале «Отравленная любовь», в котором сразу двух актрис коснулось несчастье: одна бесследно исчезла, вторая же сломала шею. Режиссер сетовал на свою судьбу и невезение с бабами. За кулисами его ждала новая кандидатка на яркие софиты и успех.

***

Жизнь шумного города продолжалась. На следующий день фигурка медсестры привлечет внимание русской покупательницы. Она долго будет выбирать между актрисой и медсестрой. Затем аккуратно снимет с полки медсестру, на ломаном испанском попросит упаковать и, не торгуясь, оплатит чек.

Салана возвратится в свой домик на окраине города. В нем нет даже света. Только свечи и керосиновая лампа освещают единственную комнатку.

Она любит допоздна сидеть и смотреть в окно на мириады огней неспящего Мехико. Она слышит голоса, споры, мысли этой громады. Сортирует и раскладывает доносящиеся до нее мечты и помыслы. «Хорошее, хорошее и это хорошее. Фу, такое пресное хорошее, карамель что ли? И тебя к ним. Стоп! По-моему, то, что нужно», – ноздри Саланы со свистом всасывают привычный тухлый запах, она прикрывает правый глаз. «Пахнет, пахнет. Ко мне, сюда!» Салана подзывает запахи зависти и ненависти, ее ноздри как надутые паруса. Она замирает на минуту и пристально смотрит в ту сторону, откуда ветер принес новую работу. «От ведьмы ничего не скроешь сеньора. Не лей дорогие духи на свою черную суть, все равно дурно пахнешь.»

Наступило утро и солнце быстро раскалило дорогу. Дышать тяжело, но нужно идти. Салана перекидывает через плечо звенящую колокольчиками торбу, ей нужно поспешать, ее ждут новые сделки.

Глава 2.

Салана.

В те дальние времена в его мир пришли другие люди, облачённые в чёрные ткани, подпоясанные белыми веревками. Среди них не было женщин. «Странно, где их бабы? Выгнали их, или все кучей померли?» – размышлял Машимон.

В руках новые люди держали деревянные кресты, созывали собрания и пели протяжно. Сперва колдуну чужаки показались забавными. Но после ему было не до улыбок, потому что эти смешные человечки принесли его народу другого Бога, а его самого потребовали сжечь. Машимон знал, что он бессмертен, но превратиться в ветер и огонь ему вовсе не хотелось.

Его слуги запаниковали, ведь времени почти не оставалось на принятие правильного решения. Тогда пришёл на помощь престарелый служка-индеец, шмыгающий носом. Он-то понимал, что без Господина всем придётся несладко. Новый Бог пока был «непроверен», а Машимон был их Отцом. Он решал и помогал во многих делах. Да и гнев Машимона был страшен, ведь когда дух колдуна перейдет в ветер и огонь, не избежать большой беды тому племени, которое не защитило его, Бога-отца. Он всех сожжет и развеет по джунглям.

Сейчас люди в черных одеждах забирали не только веру, но язык и обычаи, а это было очень плохо, очень. Они уже сожгли все кодексы майя, встречались племена, которые утеряли свой язык и забросили пирамиды. Большая их часть лишилась своих вождей и шаманов. Люди стали болеть и вымирать от заразы, что слезла с железных одежд конкистадоров.

В голову верткого не по годам индейца пришла мысль: а пусть Машимон будет Иудой, тринадцатым другом нового Бога. Плохим другом. Служка любил слушать истории, и тогда один из монахов поведал ему, что их Бог был предан своим другом.

От такого поворота дух захватило и у Машимона. Но и это было не все. В Страстную пятницу прислуга колдуна должна была пронести его по улицам городка, а после – повесить.

Машимон захохотал.

      В голове служки заскрежетал голос колдуна: «Меня повесить? Вы что, тараканы, совсем сбрендили? Ну повесите вы меня, сыновья мокриц. А что потом делать будете? Так и буду я висеть?» – чеканил Машимон в голове испуганного индейца.

– О, мой Господин, прости! – спешил с ответом он, – ты не будешь висеть ни часа. Мы тебя оживим. Ты станешь снова живой, как новый Бог Иисус!

Машимону стало так смешно, что он начал раскачиваться из стороны в сторону, пока не накренился так сильно, что с него слетели все праздничные ленты, повязанные вокруг коротенькой шеи. Затем его тело громко брякнулось о земляной пол и продолжило раскачиваться. Вокруг него бегал служка и в панике взмахивал руками. Он схватил деревянное тело Бога и поставил на место.

Машимон резко оборвал свой смех и с удивлением вперил маленькие глазки-угольки в человека.

–А ты умнее чем твой отец, и дед, и даже прадед. Еще те были тупни. Хорошо. Давай. Поиграем. Праздник. Виселица. Раз, два, три – и я новый Бог! – перечислял Машимон действия и события как детскую считалку.

Спустя несколько дней группа индейцев пришла к аббату, который и требовал уничтожения этого деревянного приспешника дьявола. Переводчиком выступил все тот же служка. Он первым освоил новый язык, и даже мог прочесть пару молитв на латыни.

Предложение индейцев сделать из Машимона сначала Иуду, а затем Иосифа аббата не впечатлило. Он почувствовал подвох и тут же принялся резко отчитывать мявшихся индейцев.

– Церковь Христа велит вам сжечь идола. Иначе гореть всем вам и вашим детям, и внукам в гиене огненной! О, Дева Мария, что они надумали! Вы глупцы, не знаете, что есть Святая Инквизиция, она-то защитит нашу веру от таких как вы! – визжал аббат, и его лицо при этом стало красным, как закат над джунглями.

Зашептали, загудели индейцы. Визг человечка в черной ткани им не понравился. Кто-то покрепче перехватил копье, и этот угрожающий жест не прошел мимо взгляда священника.

– Мы не будем его сжигать, – тихо и четко произнёс служка, – он сперва умрет, как предатель Иуда. Потом твой Новый и Великий Бог даст ему новую жизнь. Ведь ты сам нам говорил, что он всех простит, и всем даст еще жизни. Разве Машимон не заслуживает второй жизни? Он же тоже великий! – уже перешел на тон выше служка. Индейцы слушали его молча, не понимая ни слова.

– Твой Бог даст нашему новую жизнь и наречёт его своим Отцом! – закончил пламенную речь служка.

У аббата нестерпимо начала болеть голова и к тому моменту, когда тихий индеец закрутил эту хитрую историю с перевоплощением деревянного идола, головная боль разорвалась на тысячу мелких иголок, которые тут же воткнулись в его мозг.

– Чей отец? Бога нашего Иисуса, великомученика? – хрипел от боли аббат. – Вы там чего опять пили? Пошли вон отсюда, нелюди! С вами завтра по-другому поговорю! – выпалил и бессильно упал в глубокое резное кресло из чёрного дуба.

Индейцы стали громко переговариваться и даже покрикивать, и кивать в его сторону. Гнев заполнил небольшой притвор, и скоро должен был прорваться наружу.

– Господин наш, послушай! – продолжил служка, которого тоже напугал грозный настрой его братьев. – Машимон и есть наш Бог, как отец твоего Бога. Будет он Иосифом-плотником. Если ты заберёшь у нас Иосифа, мы уйдём. И войны твои в железных одеждах нам не преграда! И не будет тебе ни сыра, ни маниоки, ни коз.

Голова аббата дернулась в сторону, где стоял парламентер. Он понял, что поднимается бунт. И дай Всевышний, чтобы сейчас ему не вспороли брюхо. Вполне вероятно, что эти маленькие люди с разрисованной кожей и с дырками в ноздрях просто перебьют всех монахов и продолжат возносить своего Машимона. И закончится его путь на этой земле, а его тело и тела братьев так и останутся гнить без погребения под солнцем чужбины.

У аббата не осталось не сил, ни желания упираться, как и служить здесь, в забытом Богом месте. Его честолюбивые мечты о тихом аббатстве, где-то на нежном побережье любимой Испании были перечёркнуты этой миссией спасения и привлечения в орден непонятного и чудного народа.

Аббат нахмурил брови. Индейцы так же с трудом себя сдерживали и ждали решения. Затем аббат медленно поднялся из своего кресла и сделал несколько шагов к большому деревянному распятию.

Никто не ожидал, что он подскочит на месте как ужаленный осой, а после шлепнется у креста, раскинув руки в разные стороны. Аббат стал шептать молитву. Служка кивнул своим сородичам и те повторили кульбит аббата. Но слова молитвы они не смогли проговорить, поэтому просто мычали.

Спустя время аббат поднялся, отряхнул мантию и кивнул в знак одобрения. Индейцы завопили на все лады в знак того, что согласие найдено, и ринулись на улицу. За вечер новость о том, что их Великий Бог теперь «Отец Иосиф и Иуда» облетела каждую хижину. Все встало на свои прежние места. Никто после не удосуживался сопоставить Святое Писание и роль Машимона во всем карнавале жизни. Простые люди довольствовались простым решением.

***

Салана – так много гласных в этом имени. Са-ла-на.

Это певучее имя дала при рождении бабка Лачи, поглаживая розовую щечку маленького личика. Каждый раз при этом бабка пришептывала: «Ты – Са-ла-на, ты – вечность».

Салана родилась под утро, после душной и бесконечной ночи, изрядно вымотав свою крикливую мать. Утренний свет принял девочку в цыганской телеге Лачи. Она стала третьим по счету дитя у взбалмошных родителей.

Их табор насчитывал дюжину взрослых и около трех десятков сопливых детей. Они без устали кочевал по жаркой Мексике. В кибитках, запряженных старыми мулами, – настоящих коней у них давно уже не было.

Корни табора тянулись далеко за океан, в далекую и холодную Россию. «Кэлдэрары ррусуря» – русские цыгане. Прадед нынешнего барона тосковал по теплу и солнцу. Детские воспоминания о теплой Молдавии с бескрайними полями и горами, залитыми солнцем, не давали ему покоя. Ему надоели промозглость и холод, и вечное скитание без цели. Тогда и повел он людей за западные границы холодной державы. Но в Молдавии у них не срослось, так как в их местечке уже обжились семьи родственников, и места на всех не хватало. Тогда барон решил уйти далеко, чтобы новые дороги принадлежали только его роду. Их кривые кибитки проехали Польшу, Румынию, Францию, Испанию. Смышлёный народ легко цеплял на подолы пестрых юбок и пояса черных брюк новые традиции, навыки и обычаи, их речь наполнялась множеством новых слов, подобранных по пути следования. К концу своего путешествия от вида настоящих цыган остались только пестрые юбки, да сам барон. В Испании они долго мялись в порту перед здоровенным кораблем, спорили между собой. Им предстояло подняться на борт и плыть по воде. Люди дорог должны были отдать свои судьбы во власть водной стихии. Споры прекратил барон, успевший подкупить одного капитана, и цыгане снова решились на очередную авантюру: продали своих коней и кибитки, женщины туго завязали вещи в узелки, подхватили детей и юбки и последовали за своими мужчинами вверх по шаткой лесенке на борт корабля. После тошнотворного плаванья они прибыли в свой новый мир.

Спустя время в общине произошел раскол и табор рассыпался по уголкам Латинской Америки.

Часть общины осела в небольших поселениях, завела хозяйства. Мужчины пасли, а женщины доили, продавали яйца и лук. Другие занялись торговлей. Но время лошадей давно ушло, их место заняли автомобили. Смышлёная молодежь поняла, что этот транспорт в жаркой стране принесет больше прибыли, чем конь. Быстро были налажены связи с перегонщиками подержанных машин из Америки, и потянулись побитые грузовички, облезлые пикапы, и даже приличные еще фольксвагены-жуки на стихийные цыганские рынки.

Но была семья барона Охо, которая не захотела доить коров, трястись в железном рыдване до своего поля, шлепать по выходным в церковь и слушать нудного падре. Им не нужны ни дома с выбеленными стенами, ни кровати с матрацами. Ни на какие мексиканские песо они не променяют ночь у костра и свободу. Так и продолжили они свои кочевой путь, как и полагалось настоящим цыганам.

В это теплое утро Салана стала частью свободного цыганского табора Охо, маленьким камешком в россыпи ее рода.

Но вместо нее в семье ждали мальчика. Родителям хватало с лихвой трех старших сопливых девчонок-погодок. Нужен был наследник, который продолжит их путь.

В нетерпеливом его ожидании родители потратили последние деньги: купили десять толстых черных кур, красные ленты и масло. В один из назначенных дней они гордо поставили свои подношения перед Кхамали, ведуньей и лекаршей.

Толстая Кхамали была хитра и многословна. Прищурив глазки, она гладила беременный живот цыганки, с восторгом отзывалась о мужских достоинствах отца ребенка, утверждала, что в утробе сидит настоящий барон. Только мальчик с характером барона может так выпячивать пятку. Он будет настоящим красавцем, достойным своего рода.

Для большего эффекта Кхамали закатила глаза, показав белки своих бесстыжих глаз, напряглась и профессионально на лице изобразила судороги. Беременная открыла рот от ужаса, когда гадалка эффектно плюхнулась в кресло и гавкнула. Эффект сработал, ей поверили. Довольные родители возвращались в табор и бойко обсуждали пророчество рождения сына, а тем временем Кхамали прихлебывала крепкий бульон из черной курицы, закусывала луком и бобами.

Но то, что все будет по-другому, знала одна Лачи, бабка Саланы, и только она знала – родится девочка.

Для Лачи каждая новорожденная несла надежду, что наконец-то пришла ее помощница и опора, ее ведьма. Она брала на руки дитя, но ничего не чувствовала. Рождалась очередная глупая девка, без магии и силы.

Но когда дочь Лачи снова забеременела, к старой ведьме стали приходить яркие сны: по пылающему от вечернего заката полю к ней бежала девочка. Это означало то, что в мир идет новая ведьма.

Лачи быстро перекусила белую пуповину, обтерла маленькое тельце от остатков сыровидной смазки, завернула в ворох из мягких тканей. Девочка не плакала, она тихо лежала на руках Лачи и смотрела ей в глаза.

Внутри старой ведьмы разливалось счастье: «Вот же какая умница! Не орешь, как твои сестры, ты все понимаешь, да?» – обратилась она к долгожданной внучке. – Дитя мое, сколько нам предстоит с тобой сделать. Спасибо, что пришла к нам, Са-ла-на!»

Вымотанная бессонной ночью, разочарованная рождением очередной девки, мать сразу потеряла ней интерес. Она с раздражением отвернулась и не захотела приложить к груди. Все надежды на барона рухнули, жертвенные курицы превратились в бульон, сожранный старой вруньей Кхамали. Впереди предстоял тяжелый разговор с мужем, который был уверен, что рождение девки – отражение грехов матери. Она знала, что он накатит с горя, и, возможно, слегка поколотит. Изворотливая мать, сославшись на усталость и озноб скинула с себя обузу в виде младенца, попросив Лачи приглядеть недолго за свертком. Обе знали – младенец остается в этой телеге навсегда. Лачи не стала спорить, все шло как надо, наконец-то можно будет исправить все ошибки и промахи, вернуть упущенные возможности. Пройдет время, Салана соберет сильный ковен, в котором Лачи будет определено почетное место.

Бросив только что рожденного ребенка, мать Саланы не мешкая натянула пестрые юбки, расправила мониста, усадила на бедро первую попавшуюся дочь, которая ползала поблизости и поторопилась на деревенский рынок. Нужно было работать, ведь семья сама себя не накормит.

Отец девочки был в своем репертуаре: поорал на публику, обозвал жену неполноценной за то, что таскает только девок, но колотить в этот раз не стал. Видимо, устал. Он завалился подремать под тенью дерева, коротая время до вечера, когда вернется жена с кульком провизии и пивом.

Тик – так, тик – так. Время четко отмеряло свой ход. Салана росла, никаких переживаний и неудобств не составляла. О ее существовании родственники почти не помнили, в ежедневной суете ее не замечали. Чумазые цыганята не часто брали в свои игры, она им казалась слишком спокойной. Да и ей они наскучивали сразу же, после первого щелчка по затылку или разбитой коленки. Сестры были скучными и глупыми: сиди, качай куклу или младшего, можно еще делать бусы из фантиков.

Салана была другой, ее захватывали вещи, которые являлись частью невидимого никому мира: медленная капля росы, полет мухи, прыжок кузнечика с листа на теплую оранжевую землю.

К семи годам она могла останавливать движение росы на стебле, а немного позже от одного щелчка маленьких пальчиков замирали в полете мухи и пчелы. Девочка ловко вынимала из воздуха замерших мушек и с интересом их разглядывала. У них были мозаичные крылья, мягкие, шелковистые брюшки, глаза с множеством граней, в которых, как в зеркале, отражалась Салана.

К двенадцати годам Салана умела многое: останавливать ветер и полет птиц. Лачи поддерживала каждое начинание внучки, показав мир полынной травы, снимающей головную боль, заговоры от колик и зубной боли, и даже обряд, когда проданные лошадь или корова забывали свой прежний дом.

Салана росла, с ней и ее сила. Лачи была уверена: сейчас они поработают на славу, и пробьется в ней дар рода, и такой силы, которой ранее не владела ни одна ведьма. Девочка выберется из хвоста их обоза, где бросила ее глупая мать. Девочка станет хозяйкой своих желаний и поступков и ни один из мужчин-слабаков не посмеет ею помыкать.

Время потеряет власть над ней: ее тело будет молодым и сильным. В этом мире много человеческих радостей, и ведьмы тоже люди, поэтому в ее жизни, конечно, будут мужчины. Мужчина – один из больших и глубоких колодцев силы ведьмы, из него она пьет вино всех человеческих чувств. Салана будет вкушать мужчин как мед, выпивать из них нежность, страсть, желание. И задерживаться в его постели ведьма не станет, ускользнет прочь под первый утренний проблеск на небе.

В человеческом мире таких женщин немного, но если кому и посчастливится побывать с одной из них, то никогда он не забудет ее сумасшедшей силы. Им подчиняются сильные мужчины, падают к их ногам короли и палачи, отдают все, что имеют, и даже душу.

Есть одно препятствие на пути к такой жизни – любовь. Ведьма не могла любить, полюбив, она теряла все. Многие ведьмы по своей неосмотрительности вляпывались в любовь, тупели на глазах, становились тошнотворно добрыми простушками. Они тут же беременели, радостно гладили свои животы, позабыв: ребенок заберет не только зубы и волосы, а ее дар, ведьминскую силу. Их тела грузнели, взгляд терял глубину, с трудом сходились пуговицы на застиранном платье. Ведьма превращалась в обычную брюзжащую бабу – все магическое наследство без остатка было растрачено ею на вечно плачущих детей, бессонные ночи, безденежье и мужнины измены.

Так и она, Лачи, много лет назад втюрилась в будущего муженька-пройдоху. С годами она потеряла почти весь дар, превратилась в ведьму без зубов и магии.

Неожиданно пришла старость, заграбастала ее без остатка. Еще молодую душу заключила в старое, болящее тело. Когда-то изящные руки превратились в сухие оглобли, по ночам боль пересчитывала косточку за косточкой. Ее юбки вяло волочились по земле. Лачи не могла управлять природой, собирать запахи цветов, ветра, воды. Наученная своим горьким опытом, она постоянно предупреждала внучку, чтобы та даже не направляла свои мысли в сторону этого свежего травяного запаха, запаха Любви.

– Послушай, девочка – тихо начинала она свое назидание. – Cначала ты почувствуешь сладкое чувство, вдохнешь, выпьешь, опьянеешь, утонешь в нем. И это будет повторяться каждый раз, каждую встречу, каждую ночь. Ты будешь отдаваться ему, а он овладевать тобой, шептать на ухо слова, сжимать тебя в руках. Его власть над каждым твоим движением, мыслью и твоей душой будет сильнее и сильнее, а ваши ночи ярче и дольше, чем обычно. Он заберет у тебя все до капли, и ты останешься нищей, потеряешь силу своего дара, но на этом ничего не закончится. Печальное случится позже, когда его чувства к тебе будут скисать как молоко в жару, он пресытится твоей юностью, и его не будет возбуждать твое тело. Ведь он познает твой вкус, и, что бы ты не делала, как бы не хитрила или колдовала, его поведет другой дух. Глаза твоего возлюбленного станут холодными, он захочет видеть другую, будет мечтать снять с нее сорочку. Как ты думаешь, что будет потом? Ты начнешь болеть, тело тосковать, выть по ночам. Из свободной птицы ты превратишься в голодную, но преданную собаку. Ты хочешь быть собакой? Сомневаюсь, ведь ты другая: в тебе сошлись дороги нашего рода, ты хранитель нашей силы. Не люби его, не смотри в его глаза, не помни его запах, не останавливай с ним время. Мужчина – выбритое животное, усвой это! Потеряешь контроль над собой – размокнешь как мягкая булка в старческом рте. Девочка, смотри, слушай и не будь дурой!

Салана выучила наизусть каждое слово, но не приняла ни одно. Пока что с высокомерием смотрела на смуглых сверстников и интерес к ним не появлялся, сердце не меняло своего ритма.

К восемнадцати годам она расцвела, ее кожа приобрела кофейно-золотистый оттенок, она кокетливо убирала волосы под голубую муслиновую косынку. Глаза в обрамлении пушистых ресниц светились глубоким фиалковым светом. Верхняя губа чуть подернута нежным пушком, в улыбке задорно обнажались ровные белые зубы. На шее волнующе подрагивали мониста, тонкие запястья украшали медные браслеты с витиеватым рисунком.

Нежность тела она умело подчеркивала белыми кружевными блузками, которые игриво открывали одно плечо. Длинная юбка мягко струилась вдоль бедер. Салана стала желанной, ее пожирали взглядами мужчины и ненавидели женщины.

Вопреки предосторожностям с каждым днем теплый травяной запах любви ее захватывал сильнее. Неохотно она выслушивала очередные наставления Лачи, и в голове зародилась мысль – попробовать.

Салана была уверена в своей силе: ничего не стоило разучить, проговорить и бросить. Не любить, не помнить.

С помощью ворожбы она приступила к выбору своего мужчины, но нетерпение молодости брало свое. Когда, же когда? Молодость так быстра, не оглядывается назад.

В один и жарких полудней, пока Лачи на рынке торговалась с упертой зеленщицей за горстку овощей, Салана улучила время, разместилась возле хлипкого фонтанчика на центральной площади. Край как нужно спешить, ведь бабка все поймет и ничего не получится. Прикрыв глаза и разогнав все мысли, Салана правой рукой стала наматывать воображаемую нить на кубок. Виток и натянулась нить, раздался маленький щелчок. Раз – щелчок, два – щелчок, три… Все, попался!

Она открыла глаза: на лавке сидел юноша с открытой книгой. Юноша захлопнул книгу, тряхнул головой, удивляясь: почему он напрочь не помнит ни строчки прочтённого. Виной всему эта убийственная жара. Парила голубая полупрозрачная пелена, в глаза затекали едкие капли пота, он принялся их тереть кулаками, как ребенок. Салана улыбнулась.

Антонио – так звали юношу, долго пытался рассмотреть женскую фигурку на рядом стоящей скамейке. Девушка сматывала шерсть в клубок. На краю ее юбки нежилась тощая кошка. Девушка пристально смотрела на него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.