Когда они возвращаются
Даже в хорошо продуманном плане всегда найдется слабое место
Анна Вислоух

Антон Чиж Book Producing Agency Продюсерское агентство

Клавдия Шильденко Дизайнер обложки

Ольга Рыбина Корректор

© Анна Вислоух, 2022

© Клавдия Шильденко, дизайн обложки, 2022

ISBN 978-5-0056-3158-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

2017

Синюю «Шкоду» швыряет по всей, к счастью, пустой дороге. Внезапно машина съезжает на обочину и врезается в бетонный столб. Раздается такой громкий удар, что в деревне начинают лаять собаки.

«Шкода» отскакивает от столба, возвращается на дорогу, странно мечется по ней, въезжает в раскидистый дуб и наконец останавливается. Наступает тишина.

Мужчина и женщина, стоящие неподалеку, переглядываются и осторожно направляются к машине, как будто боясь, что она вдруг снова поедет. Но когда вместо водителя видят только сработавшие подушки безопасности, бегут к ней.

– Подушка взорвалась, возможно, он жив! – кричит женщина.

Мужчина первым добирается до двери машины и тянет за ручку, но дверь не сдвигается с места. Он упирается ногами в асфальт, крепко хватается за ручку и дергает. Дверь отворяется. Им сразу бросается в глаза неподвижная фигура, вдавленная в подушку безопасности, и болтающийся ремень. Женщина уже собирается нащупать у водителя пульс, когда до нее доносится резкий запах бензина. Она поворачивает голову. Да, так и есть.

– Из-под капота дым! Уходим, она загорелась!

Прежде чем мужчина успевает отреагировать, из «Шкоды» вырывается пламя. Автомобиль вспыхивает за минуту. Они в ужасе смотрят на горящую машину, потом мужчина хватает за руку женщину, будто решив, что она зачем-то останется на месте аварии и без него спастись не сумеет, и бежит…

1917

«Когда подходит неумолимый срок, то конец наступит неизбежно. И это может быть чистая случайность…» Поручик Белов пришпорил коня, и гнедой Анекдот, почтенного возраста, но вполне еще резвый конь, попытался показать свою прыть, только хватило его на пару верст. Скакавший верхом поручик глянул на часы. К обеду доедет, нечего гнать беднягу. Он опустил поводья и прислушался. Конь перешел на шаг, замотал поредевшей спутанной гривой и всхрапнул. Тихо, но это временное затишье. Здесь, в лесу, пуля могла догнать из-за каждого куста. Но он не боялся смерти, он ее искал.

Это случилось три года назад. Был только октябрь, но снег выпал рано. Преподаватель университета профессор Белов поздно вечером сидел в земской управе с членом землеустроительной комиссии Кирилловым и распределял по селам и волостям беженцев из занятых немцами польских губерний. Тот попросил его помочь по дружбе, работы было много, чиновники уже не справлялись. На дворе совсем стемнело, и Кириллов предложил отпустить домой всех служащих и отправиться к нему, чтобы там и закончить работу. Через пару часов жена Кириллова, женщина с какими-то расплывчатыми чертами лица, позвала их пить чай. В столовой она несколько раз бросила быстрый взгляд на руку Белова. Он улыбнулся.

– Вы, Нина Денисовна, шрам мой увидели? Детские забавы, порох изобретал лет в семь, за что и огреб по полной от батюшки.

– Дайте мне вашу руку, – резко ответила та и, не дождавшись ответа, потянула его за рукав, перевернула руку Белова ладонью вверх.

– Жена хиромантией в последнее время увлеклась, – смущенно сказал Кириллов. – Опять гадать? Оставь нашего гостя в покое!

– Почему же, Сергей Петрович, мне интересно. – Белов воспринял эту ситуацию как забаву.

Дама довольно верно поведала о его прошлом, конечно, в основном, и перешла к настоящему, с этим справилась тоже неплохо. Потом замолчала, покачала головой.

– Ну и будущее. Но я вам о нем не скажу.

– Почему? Я, простите, все равно не поверю: то, что вы мне рассказали о настоящем, меня не удивляет, должность моя на виду. Меня многие в городе знают.

– Значит, вы не верите предсказаниям? Хорошо, ваше будущее я уже вижу. Линии вашей руки очень интересны, но жизнь ваша будет нелегка. Сейчас вы довольны судьбой, в двадцать девять лет вы известный ученый, писатель, литературовед, сделали прекрасную карьеру. Но пройдет несколько лет, и будет много перемен. Я вижу смерть вашей жены и дочери. И это убийство. Если вы будете с ними, то тоже будете убиты. Если нет, то останетесь живы. Но ненадолго.

– Это все? – спросил Белов.

– Да. Все, – ответила гадалка.

– Ну в таком случае благодарю вас за ваше предсказание, так как говорят, что если поблагодарить гадалку, то нагаданное не исполняется.

– Вы ошибаетесь, – сказала Нина, – это относится к гаданиям по картам. Все, что я вам сказала, написано у вас на руке, и вы не в силах изменить предопределения.

Страшное предсказание сбылось. Изменения не заставили себя ждать: Белов ушел на фронт, его жена и дочь были убиты мародерами. Шел третий год войны с Германией. «Недолго», – сказала гадалка…

Эскадроны 17-го Черниговского гусарского полка были раскиданы по лесу и в деревнях. Командир эскадрона квартировал в хате, остальные – в яме с окном, вделанным прямо в землю. Сырость пробирала до костей, неплохо себя чувствовали только побеги неизвестных растений с листьями желтоватого цвета: дневного света не хватало даже им.

В такой землянке во время затишья между боями собрались офицеры полка. В комнате играл граммофон: «Жалобно стонет…», а потом «Дитя, не тянись ты весною за розой». Других пластинок не было. Эскадрон два дня назад выбрался из окопов, на фронте явно назревало какое-то брожение, но красные банты на солдатах встречались еще нечасто. Кавалерия, казаки и артиллерия пока держались. Зато пехота уже предпринимала попытки к братанию с неприятелем. Настроение у офицеров было подавленное, под стать музыке. Все осознавали: передышка будет короткой.

Кто валялся на походной койке, кто уже в который раз читал потрепанную газету. Корнет Ковалевский предлагал сразиться в шахматы, но его предложение почему-то упорно игнорировали. От нечего делать тот достал бутылку вина, хмуро пытался ковырять пробку ножом. Напиться, что ли? Да с такой бутылки проку мало… Услышав шум со двора, глянул в окно, увидел там поручика Белова, который отъезжал по поручению полковника.

– А вот и Белов!

Поручик, пригнув голову, вошел в землянку.

– Что приуныли, господа? – спросил громко, кинув на стол перчатки. – Вы чай пили?

– Нет, – вяло донеслось из темного угла.

– Почему же?

– Так ведь хлеба нет.

– Да пекарня-то вот, в двух шагах, сходите и принесите!

– Так ведь за ним идти нужно, а мы сговориться не можем, кому идти… И потом, скоро обед принесут…

Белов не успел ответить, как в землянку вошел денщик с кастрюлей в руках, подал суп с плавающими в нем петушиными потрохами.

– Опять двадцать пять, – пробурчал прапорщик Ростовцев, но никто не ответил: с голодухи съешь и не такое. Жевали молча. Хлеб был сырой, больше похожий на кусок глины, на второе – что-то, похожее на мясо, но больше – на автомобильные шины.

После обеда все опять разбрелись по своим углам. Только Ковалевский грустно сидел у стола и цедил кисловатое вино.

– А давайте-ка, братцы, расскажу я вам презанятную историю. – Поручик Белов тоже подлил себе в бокал вина. – Я много лет интересовался творчеством и непростой судьбой поэта Лермонтова. Прихожусь ему дальней родней, со стороны Столыпиных. А кстати, вы знаете эту жуткую историю о гибели двоюродного дяди Михал Юрьича, Павла Столыпина? Нет? Ну тогда слушайте. – Белов поудобнее откинулся на шатком стуле и придал лицу таинственное выражение.

– Рассказывайте, Белов, рассказывайте. Хоть время скоротаем. Прапорщик, выключите эту шарманку!

– Как вы знаете, дворянство наше любило путешествовать по Европе, уезжали надолго, на полгода-год. И провожали отъезжающих соответственно. От Английской набережной Петербурга отходил пироскаф, такое небольшое судно, и держал путь в Кронштадт, где путешественники пересаживались на большой пароход, а провожающие на том же пироскафе возвращались в столицу. Шампанское и вино, понятно, лилось рекой. Самого Лермонтова в тот раз на пироскафе не было, он отметился с визитом накануне, а Павла провожали другие родственники и друзья, в том числе и его матушка Наталья Алексеевна, сестра бабушки Лермонтова. Отошли от набережной на четыре километра. Павел пожаловался, что у него кружится голова. Вот тогда бы отвести его в каюту, уговорить полежать. Но нет, он активно общался с друзьями, подошел к борту, что-то рассказывая и размахивая руками. И… упал за борт. Пироскаф остановить сразу не удалось, ходили они шустро. Матрос прыгнул за ним, успел подплыть, схватить Павла за руку…

– Но тонувший отверг его помощь и пошел на дно, – глубокомысленно заметил корнет Ковалевский, разглядывая свои ногти.

– Корнет, вы там были, похоже, – зевнул прапорщик Ростовцев.

– Не говорите ерунды, прапорщик, но такие слезливые истории для барышень ясно чем заканчиваются. Там же небось несчастная любовь замешана.

– Увы, господа, на самом деле все было гораздо печальней. На руке Столыпина была надета лайковая перчатка… Перчатка соскальзывает и остается в руке матроса. Павел идет ко дну. Но и это еще не все. В карманах сюртука Павла были золотые монеты. Десять тысяч в золотых монетах. Они и потянули его на дно… Вот такая судьба, братцы.

– Отсюда мораль: храните деньги в сберегательной кассе. Или в банке, на худой конец. Стеклянной, – пробормотал кто-то из темноты.

– Ну а Лермонтов, конечно же, сочинил стихи, посвященные этому событию, – усмехнулся Ковалевский.

– И опять не угадали. Лермонтов, узнав о происшествии, сильно заболел. Похоже, он сожалел, что не оказался рядом, быть может, он бы спас Павла. А быть может, погиб бы и сам. Так снаряды судьбы падали рядом с ним всю жизнь. И это не единственный случай, когда он мистически избегал гибели. Я много лет собирал воспоминания современников, архивы, рукописи, его рисунки. И мои поиски были вознаграждены. Удалось мне обнаружить следы его рукописи, ну той известной повести «Штосс», которую он якобы не дописал.

– Почему якобы? – спросил корнет Ковалевский. Вряд ли ему было интересно, но хоть какое-то развлечение.

– Связан с этим презабавный случай. – Белов положил свою ложку, озадаченно посмотрел на пустую тарелку: что ел, что не ел, разницы нет. – В письме к Дюма графиня Ростопчина писала, что однажды Лермонтов объявил, будто прочитает новый роман под заглавием «Штосс», причем нужно ему часа четыре. Вошел с толстой тетрадью под мышкой, начал читать, минут через пятнадцать закончил. Написано было страниц двадцать, тетрадь была пустой. Роман никогда не был окончен. Так долго считали, ибо окончание никто не видел.

– А о чем повесть эта, Белов? – Корнет Ковалевский все-таки начал расставлять шахматы на доске. – Не напомните?

– Значит, так. Герой повести – художник Лугин. На светском вечере у некой Минской он сообщает ей, что не верит в любовь, разочарован. Тут, я думаю, Лермонтов приписывал своему герою и собственные черты, была у него такая поистине маниакальная идея, что он некрасив, и потому женщины не могут искренне его любить, к тому же, он и не достоин такой любви. Эта мысль преследует и его героя. Его самолюбие уязвлено, он довел себя до ипохондрии, от которой три года лечился в Италии, но так и не избавился. Недуг по-прежнему его одолевает, это видно и по его лицу. Он пробует спастись искусством, живописью. Пытается писать картины, но они мрачны, непонятны широкой публике, словом, никто его не понимает, и он мучительно это переживает. Хотя тут мне кажется, что… Впрочем, это неважно. Самое главное, Лугин признается Минской, что слышит голос, который называет ему один и тот же адрес, приказывая пойти туда. Минская советует ему сходить на эту улицу, убедиться, что это бессмыслица, возвратиться и лечь спать. Ей кажется, что он нездоров. Головой повредился, словом.

– Хм, а хотели бы вы, господа, увидеть, какое будущее могло быть у России, если бы ею правили люди хотя бы с остатками разума… – задумчиво произнес Ковалевский.

– Интересно… неинтересно… Господь не попустил. – Полковой священник отец Николай вошел в землянку, налил стакан воды, шумно выпил. – Когда дворянство усердно сеяло плевела богоборчества, русский народ оставался верным государю. Господь и сохранил его ради этого народа…

– О, вот и батюшка, давненько ваших проповедей не слыхали! – Корнет истерично захохотал, а отец Николай, скорбно вздохнув, перекрестил его. – А сейчас-то что ж ваш Бог отворотил свой взор от русского народа? Милосердие, заступничество его где?

– Не богохульствуй, сын мой! Будут еще горше времена, и Бога забудут. Да только уже не спросишь ни с кого…

– Дайте же дослушать! – снова взмолился голос из темного угла. – Белов, что там с этим Лугиным дальше было?!

– Терпение, мой друг. Простившись с Минской, Лугин отправляется по этому адресу, находит дом. Поговорив с дворником, узнает, что дом стоит пустой уже давно, поселиться здесь никому так и не удалось – кто умер, а кто разорился. Это кажется Лугину странным, но все же он осматривает квартиру. Она ему очень нравится, и он решает тотчас же сюда переселиться.

– Корнет Ковалевский, к полковнику! – В землянку заглянул штаб-ротмистр Свищев. – Ординарцем вас отправляют в штаб корпуса! Живее!

Корнет с сожалением посмотрел на доску – эх, какой гамбит затевался! – вскочил, одернул портупею и направился за порученцем.

Поручик задумчиво посмотрел ему вслед.

– Рассказывайте дальше, Белов! – нетерпеливо произнес все тот же хрипловатый баритон из темноты.

– Так вот, Лугин остается жить в квартире. Но он, безусловно, болен. Лица людей ему кажутся желтыми. Движения его порывисты, нервны. Он мечется по комнате в беспокойстве, все время пребывая в страхе, тревожности. То вдруг без причины начинает смеяться, а то – плакать. Его охватывает то покаянное настроение, то отчаяние. И тут по ночам он видит странного человека. Дело в том, что в одной из комнат этой квартиры на стене висит необычный мужской портрет с большой золотой табакеркой в руках. Представьте себе, выражение лица на портрете меняется. Оно то злое, то ласковое, то насмешливое, то грустное. И вот теперь каждый вечер из соседней комнаты выходит старик, похожий на этого мужчину на портрете, только постаревшего, и предлагает художнику сыграть в штосс. Со слов дворника, квартира эта пустует уже лет двадцать. Значит, человеку с портрета теперь лет шестьдесят. У мужчины на портрете пальцы унизаны перстнями, как у шулера. Видимо, его ночной гость – старый шулер…

– А что, может, в картишки, господа? – Поручик Рындин лениво потянулся и зевнул. Ему никто не ответил, тогда он надвинул на голову подушку и тут же захрапел.

– Своего ночного посетителя Лугин от всех скрывает, – продолжил свой рассказ Белов. – Но лихорадочно ждет его снова. Сознание его спутано. «Как ваша фамилия?» – спрашивает он старика, и ему слышится в ответ: «Штосс». Хотя гость мог произнести: «Что-с?» Значит, уверен Лугин, человек по фамилии Штосс существует. И это ему принадлежит дом. То, чего подспудно Лугин боялся, найдя дом по адресу, звучавшему в его голове, произошло: потусторонний мир обрел реальность. Ночной гость в каком-то безумном полосатом халате проходит беспрепятственно в запертые комнаты, а скрипучие двери сами перед ним беззвучно отворяются. Ночной посетитель поминутно меняется прямо на глазах: он становится то выше и толще, то почти исчезает. Его глаза буквально магнетизируют Лугина. Каждый вечер они делают только одну талию в штосс. На кон старик ставит девушку, написать портрет которой Лугин страстно хотел, но у него это не получалось. Живописец проигрывает все свои деньги. Доходит до того, что он распродает свои вещи, лишь бы вновь увидеть таинственную красавицу, которая появляется в комнате вслед за стариком. Лугин осознает, что так он протянет совсем недолго. У него не остается средств даже на пропитание…

– Эх, кусок мяса бы сейчас, отбивную с кровью. Или сосиску, на худой конец, – мечтательно протянул лежащий на походной кровати ротмистр Сосницкий. – Прожаренную такую, чтобы жирок с нее тек, а запивать холодным пивом…

– Ротмистр, имейте совесть! – Прапорщик Ростовцев, сменивший Ковалевского за шахматной доской, задумчиво разглядывал фигуры. – Нашли время! Еще бордель вспомните на Подоле и эту, как ее… Зизи?

– Мими, прапорщик! Ну как ее можно забыть! Кудри распустит, ножкой топнет… А талия! Эх…

– Прекратите, господа! Дайте же дослушать, наконец!

– Скажите, Данилов, вы-то почему так заинтересовались историей семейства, а? Уж не внебрачный ли вы отпрыск семьи Лермонтовых и нет ли у вас личных планов на найденную Беловым рукопись?

– Не зубоскальте, Ростовцев, не смешно… Просто время убить, не более. Чем бревном лежать да тяжкие думы думать, уж лучше эту историю послушать…

– Так я же, батюшка… – Ростовцев не успел договорить. В дверях землянки возник штаб-ротмистр Свищев.

– Немецкие аэропланы! Все в лес! – закричал он.

Офицеры бросились к выходу.

– Так и знал – не дадут дослушать! – Из темного угла, натягивая на ходу сапоги, выскочил ротмистр Данилов.

Поручик Белов в суматохе быстро сунул в руку Сосницкому какой-то сверток: «Вы должны это сохранить! Я точно знаю, что погибну. В самое ближайшее время. Мне в начале войны гадалка нагадала, тогда не поверил, а теперь… Я это точно знаю. Если будете живы, сможете выгодно это продать».

Сосницкий недоверчиво повертел сверток в руках.

– Что вы, Михал Васильич, чушь какая, мы все под Богом ходим… – попытался отговорить его Сосницкий.

– Не спорьте, Алексей! Я лучше знаю… Просто прошу. Жаль, если это пропадет.

Сосницкий досадливо сморщился, взял сверток, сунул его под ремень, запахнул шинель и выбежал из землянки. Больше Белова он не видел.

Через несколько месяцев Керенский начал свое знаменитое июньское наступление на Юго-Западном фронте. Со всех фронтов сюда стянули все орудия, палили из них целыми днями и по ночам. Вражеские укрепления сровняли с землей. Командиры отдали приказ наступать. И тогда солдаты выдвинули требование: а пусть офицеры сходят и посмотрят, есть ли еще в окопах германцы. После заверений, что всех уничтожили, солдаты собрали митинг и решили: если нет никого, то и наступать не к чему. Дело было ясное: с войной покончено. Предатели, о том ранее уже предупреждавшие, обменяли победу на революцию…

1921

Переворот 1917 года опрокинул и перевернул все. Ротмистр Сосницкий уходил на фронт защищать Отечество, но после большевистского переворота никто не мог ответить на вопросы, где это Отечество и что станет с ним и его защитниками дальше. Сначала он подался было в Полтаву, там немного отсиделся, а потом услышал про гетмана Скоропадского и отправился в Киев, чтобы вступить в его армию. Однако проехать туда уже не получилось. Только до Одессы добрался, а дальше – в Севастополь. Из Севастополя морем переплыли в Варну, а уже оттуда – в Сербию, в Нови Сад. Там Сосницкий прожил какое-то время, пока его не вызвали в Белград. Про сверток, который передал ему поручик Белов, не вспоминал. Хорошо, что лежал он на дне дорожного сундука и в суматохе тех непостижимых дней не затерялся, как терялись не только вещи, но и люди, и честь, и совесть, и разум…

Однажды глава организаций беженцев из России Сергей Палеолог предложил Сосницкому заняться устройством беженцев, в основном это были остатки врангелевской армии. И в одной из партий бывших офицеров он встретил ротмистра Данилова, который все просил Белова рассказывать его историю дальше, да так и не услышал ее конец. Они обнялись, помолчали. Ротмистр сильно сдал, осунулся, от былого лоска не осталось и следа. А через неделю у него поднялась высокая температура. Поместили его в больницу, боялись – не тиф ли. Данилов долго был между жизнью и смертью, и навещавший его Сосницкий не знал, застанет ли однополчанина живым. Но Данилов внезапно пошел на поправку, прошла еще пара недель, и он окончательно выздоровел. О болезни напоминала только обритая голова и страшная худоба.

Данилов снял комнатушку у сербской старухи, нужно было искать какую-то работу, чтобы выжить. Как-то к нему заглянул Сосницкий, вроде как в общине беженцев шел разговор о вакансии официанта в одном из баров. Сложно было представить русского офицера в такой роли, но пока выбирать не приходилось. Они еще надеялись, что «пока». За бутылкой дешевой ракии стали вспоминать своих боевых товарищей. Судьба многих была неизвестна.

– Корнет Ковалевский здесь, Ростовцев… Все влачат довольно жалкое существование. Кто таксистом работает, кто налоги собирает с собак, кто вывески и декорации рисует, официантами устроились, а мне повезло, я французский преподаю в гимназии.

– Алексей, а помните ли поручика Белова, что про рукопись Лермонтова рассказывал, когда мы под Угриничами стояли? – спросил Данилов.

– Ну как же, ведь тогда… – Сосницкий хлопнул ладонью по лбу. – Он же мне тетрадку свою отдал, сохранить просил! Я забыл про нее совсем! Что-то он вроде отыскал, неоконченную повесть Лермонтова, что ли…

– А где, где эта тетрадка? – заинтересовался Данилов.

– Должна лежать в моем походном сундучке, я как положил ее туда, так и не доставал…

– Так разрешите мне ее полистать, – попросил Данилов. – Вот пока тут бездельничаю – и почитаю. Хоть узнаю, чем там дело кончилось. А то уже столько лет мучаюсь!

Он рассмеялся и дружески хлопнул Сосницкого по плечу.

Сосницкий пообещал, что тетрадь отыщет и принесет ротмистру. Вернувшись домой, выдвинул из-под кровати свой походный сундучок и на самом дне его, под грудой ношеной одежды, отыскал пакет. Только там оказались две тетради, довольно толстые, в одинаковых коленкоровых переплетах. Текст был написан летящим, мелким, но разборчивым почерком.

Он сел в кресло и пробежал глазами первую страницу одной из тетрадей. Задумался, вновь вернулся к началу и… уже не мог остановиться, пока не дочитал все, до последней строчки. Это оказалась та самая неизвестная повесть Лермонтова «Штосс». Затем он открыл вторую тетрадь. Интересно, похоже, дневник самого Белова. Сосницкий начал читать.

– Ай да Белов! Снимаю шляпу!

Сосницкий в волнении заходил по комнате. В это время в дверь постучали. Кто так поздно? Сосницкий распахнул дверь.

– А, это ты? Заходи, забавные у меня новости!

Порыв ветра внезапно погасил огонь в лампе…

На следующий день газеты вышли с заголовками «Убит русский офицер, руководивший помощью беженцам из России!», «Кровавый след большевиков в Сербии!», «Месть красных боевому офицеру!»

Сыщики дело закрыли быстро. Из квартиры убитого ничего не пропало. Обществу русских эмигрантов были переданы его вещи. Среди них корнет Ковалевский нашел тетрадь. Полистал и понял, что это дневник погибшего еще в германскую Белова. Забрал дневник себе как память о боевом товарище.

2017

Писатель Андрей Самарин давно и безуспешно обдумывал идею новой книги. После выхода его последнего детективного романа прошел год. «Горел» договор с издательством, аванс был давно потрачен, его литературный агент звонил каждый день и грозил самыми страшными карами.

Самарин глядел в потолок, словно трещины в побелке могли указать ему тот единственный путь, по которому, как по рельсам, покатится сюжет. Он подходил к окну, смотрел во двор, словно в танце веток деревьев, трепещущих на майском ветру, мог увидеть ту сюжетную линию, которая бы поразила воображение его издателей. Он листал ленты социальных сетей, словно в снимках многочисленных котиков и постах о кулинарных изысках надеялся уловить неясную, невидимую нить стройного захватывающего повествования. Все без толку. Угрожающе, как акула к выпавшему за борт неудачнику, к нему приближался дедлайн – последний срок сдачи рукописи в издательство.

Самарин открыл на первой странице чистую тетрадь. Он привык писать в тетрадях от руки, каждый новый роман – новая тетрадь. Даже ритуал такой завел: шел в магазин канцелярии, тщательно выбирал общую тетрадь в девяносто шесть листов, конечно, в клеточку. И писал мелким, но очень четким почерком, как бисер нанизывая его на строчки. Откуда пошла такая привычка, Самарин не помнил. Возможно, его первая профессия историка-палеографа сыграла здесь свою роль. Он любил архивные документы, старые тетради в коленкоровых переплетах, мог сидеть над ними часами, разбирая летящий почерк Лермонтова или запутанные черновики Достоевского.

Свою работу в архиве он любил. Но в какой-то момент ему в голову закралась мысль: а не попробовать ли и мне написать роман? Ну или повесть вначале. Читателем он был с огромным стажем. Читал запоем, и если поставить в одну стопку все прочитанные им книги, они могли бы поспорить по высоте с какой-нибудь башней в Дубае.

Так почему не написать самому? Чтобы нравилось все: герои, сюжет, интрига, исторический антураж. И он решился. Первую же повесть «Руны смерти» охотно взяло издательство, а уж потом нужно было выдавать тексты на-гора, как уголь в забое, да еще и серии придумывать. Исторических загадок и тайн в голове у Самарина теснилось столько, что хватило бы еще на сотню историй. Но…

Внезапно его накрыл пресловутый писательский кризис. Когда-то он в него не верил и только иронично ухмылялся, когда в своей литературной тусовке слышал жалобы от коллег по перу: да бросьте, сюжеты валяются под ногами! А уж профессионализма ему не занимать, даже и учиться не нужно было, все пришло как-то само собой. Чувство стиля, слова и образы словно дремали в недрах души и только ждали часа, чтобы выбраться наружу и лечь ровными строчками очередного шедевра на бумагу. Впрочем, иногда он задумывался: откуда брались все эти идеи, образы, сравнения? Но тайну эту постичь еще не удалось никому. Самое расхожее объяснение: будто кто-то водит рукой по бумаге и выдает текст, не задействуя его мозг. Объяснение было откровенно мистическим и Самарина устраивало. Тем более что элементы мистики в свои романы он добавлял, и именно они, он был уверен, придавали тексту необычный подтекст и остроту.

Самарин вздохнул, написал первое предложение. Потом зачеркнул его. Нет, все не то, такое начало никуда не годится.

Он посмотрел в окно. За окном май прощался с календарем, а значит, не за горами лето. Это была самая любимая его пора. Именно летом, уезжая в глухую деревушку в соседней области и снимая там домик на опушке леса, Самарин не просто писал, он творил! Называл шутя этот домик своей писательской резиденцией, да так оно и было по большому счету. В свои тридцать семь лет он не был женат, отшучивался тем, что в архиве с невестами было напряженно, а уж сейчас, сидя в квартире на седьмом этаже или в деревушке с глухими старушками, – и подавно. Его пока все устраивало. Куда спешить, хомут на твою шею еще найдется, повторял он слова своей бабушки.

И вот он, самый настоящий кризис, который застиг его так не вовремя. Критики напишут: исписался Самарин, ни одной новой идеи, ни одного лихо закрученного сюжета. Прощай, слава! И высокие гонорары, которые позволяют ему безбедно существовать самому, да еще и покупать «Вискас» для кота Мартина.

Ведь с чего все началось. Внезапно, ворочаясь ночью без сна, он подумал: кому сегодня нужно то, что я пишу? То, что сегодня в топах издательств, он видел прекрасно. И так же прекрасно понимал, что никогда не будет об этом писать. Триллеры с реками крови, расчлененкой, извращенцами вызывали у него физиологическое отвращение, а уж обложки с грудастыми девицами и мускулистыми суперменами просто приводили в ужас, убогий язык и примитивные сюжеты раздражали. Или поток сознания, который выдается за неведомые миру откровения и обязательно приправлен перчиком в виде обсценной лексики. И он никак не мог понять: когда этот западный тренд проник и к нам и мы повелись на всю эту чушь и примитив?

К тому же, чтобы раскрутиться, нужно было активничать в тусовке, сидеть и делать умное лицо в туповатых ток-шоу с такими же участниками, мелькать на всяких встречах и презентациях. И ваять десяток романов в год, не меньше. Да таких, чтобы публика приняла. Литературных негров он не одобрял, относился к такому способу с брезгливостью. Словом, застрял в том самом веке, о котором и писал свои романы. Никому не понять его, он был в этом уверен и особо о своем состоянии не распространялся. И в один момент его как тяжелым ватным одеялом накрыла депрессия. В груди словно застрял холодный огонь, и он несколько суток не вставал даже попить воды, выползая только в туалет. Бывший однокурсник Павел Рощин, обеспокоенный его молчанием, приехал, выпросил у соседки запасной ключ, увидел Андрея совсем уже в непотребном виде и отвез к психиатру. Препараты пока помогали. Но именно что – пока.

Кот Мартин вспрыгнул на полку и, лениво помахивая хвостом, пошел по корешкам книг. «Мяу», – вдруг вякнул он и поскреб лапой корешок толстого тома в старинной коленкоровой обложке.

– Ну что – мяу? Что – мяу?! Хорошо тебе, толстопузому, – скривился Самарин. – Ни забот не знаешь, ни трудов! Даже мышей ловить не умеешь! Эх… мне бы твои проблемы!

– Мяу, – не согласился кот и снова поскреб лапой по корешку книги. – Мяв-мяу-мяаааау!

– Брысь оттуда, негодник! Еще не хватало букинистические редкости ногтями своими корябать. – Самарин бросил в кота тапком, но не попал. – А так хоть я в случае чего отнесу их в «Букинист», будет тебе на первое время на «Вискас»… Ну вот, ты хоть понимаешь, кого ты корябал, бестолочь усатая! – Самарин снял с полки пострадавший том. – Это же Лермонтов, балда ты меховая! Михаил Юрьевич, между прочим! Светоч и надежда русской поэзии! И прозы…

Приговаривая так, Самарин бережно потер пальцем образовавшуюся царапину на коленкоровой обложке и раскрыл книгу.

– Знаешь, что он написал? Вот то-то же! А лезешь, царапаешь!

Кот в это время улегся на полке и внимательно слушал хозяина, вздрагивая ушами.

– Возьмем, к примеру, «Герой нашего времени». Это же гениальная вещь! Мне такого никогда не написать… Или, скажем, вот очень таинственное произведение, «Штосс» называется. Михал Юрьич его так и не закончил, на дуэли его, понимаешь, застрелили. А ведь какова интрига! Обзавидуешься!

– Мяв, – снова громко сказал кот и спрыгнул к хозяину на колени.

– Вот тебе и мяв, – заключил Самарин, закрыл книгу, положил ее на стол. Мартин недоверчиво посмотрел на него. Но никак не прокомментировал и, подняв хвост, перебазировался на подоконник.

Самарин снова подошел к окну, посмотрел на двор. С седьмого этажа фигурки людей казались не больше шахматных. Новых идей в голове как не было, так и нет. Начать нужно с плана. Кое-какой сюжет в голове вертелся. Самарин уже по опыту знал, что стоит набросать несколько основных пунктов, как начнут вырисовываться другие линии, мысль заработает и… о том, какова идея его будущей книги и что из нее почерпнет для себя читатель, он старался не думать. Иначе становилось совсем не по себе. Напишет еще одну обещанную книгу из серии про сыщика Джона Уолтера и тогда будет осмысливать ситуацию. Может, вернется в архив, почему нет. Там сейчас многое изменилось: современное оборудование, много документов оцифровывают, так что рабочие руки нужны. Вот и подумает, когда…

В это время в дверь позвонили. Самарин вздрогнул. Принесла нелегкая кого-то… Он оторвался от созерцания улицы, пошел открывать. На пороге стоял Павел Рощин. Ну да, очень вовремя! Наверняка с новыми проблемами, которые он, Андрей, должен будет броситься решать, спасая друга.

И правда, выглядел Рощин не лучшим образом: весь помятый, будто спал в одежде, глаза красные. Прошел в комнату, плюхнулся на диван. Н-да, красавец… Самарин поморщился, но не стал ничего комментировать.

– Что, опять всю ночь играл?

Рощин только махнул рукой.

– Принеси лучше что-нибудь выпить.

Самарин вышел на кухню, в дверце холодильника обнаружилась початая бутылка водки, он откупорил ее и взял из шкафа старый граненый стакан. Сойдет для тебя, навязался на мою голову! Прозрачная жидкость забулькала, мелким водоворотом наполнила стакан. Ах да, закусить же, голодный небось, чтоб ему… На полке холодильника в банке скучал одинокий маринованный огурец. Ну вот, самое то.

Рощин жадно заглотил полстакана водки, захрустел огурцом.

– Ну что в этот раз? – Самарин скептически оглядел его.

Тот помолчал, о чем-то сосредоточенно думая. Потом внезапно спросил:

– А ты не хотел бы на недельку уехать из города в глушь? Ну развеяться, обдумать новый роман. Подумай. Я тебе рассказывал, помнишь, про дядьку своего, Михал Алексеича. Дядь Миша руководил творческой резиденцией на хуторе. Так вот, полгода назад он умер, сестра пишет, что остались какие-то старые рукописи, тетради, целый чемодан. И он все это завещал мне. Думал, может, вернусь к исследовательской работе, все надеялся, что мои мозги встанут на место. Вчера адвокат отдал мне завещание и еще вот это. – Рощин полез в карман пиджака, долго в нем шарил, но наконец выудил небольшой серебристый ключ и кинул его на стол.

– Что это? – Самарин повертел ключ в руках.

– Ключ от сейфа, в котором хранится какая-то рукопись. Если дядя закрыл ее в сейфе, значит, это что-то ценное. Может, там и еще кое-что полезное найдется. А ты все же в таких штуках разбираешься, зря, что ли, истфак оканчивал. Может, там есть ценное что.

Самарин растерянно посмотрел на друга.

– Ты забыл, что мы с тобой оба там учились?

– Это ты забыл, что я ушел на втором курсе! Не оправдал, так сказать, надежд… Так что давай, решайся. И долго не раздумывай. Ехать нужно завтра.

– Так, колись давай, что случилось?! – Самарин отобрал у друга стакан и бутылку, к которой тот было потянулся. Так ведь и знал, добром все эти его посиделки в странных компаниях не закончатся. Павел поежился, словно его охватил озноб. И нехотя начал рассказ.

В их дружной сыгранной компании сегодня ночью появился какой-то странный человек. Вроде чей-то знакомый. Выглядел он необычно: довольно пожилой, одет в какой-то полосатый балахон, в руках все время крутил странный предмет, то ли портсигар, то ли табакерку, на вид тяжелый, возможно, золотой. Были у него мутные глаза и очень неприятный рот. Представился Николаем Николаевичем.

– Как рот может быть неприятным? – не выдержал Самарин.

– Как-как… Не знаю я! Вот так – неприятный, губы словно змеились, это он типа улыбался.

Сначала странный тип наблюдал за игроками молча. Потом презрительно бросил, что все это детские игрушки, и предложил сыграть в штосс, или фараон ее еще называют, игру эту. На деньги.

– Все отказались, а я… будто толкнул кто в бок. Короче, я проиграл огромную сумму. – Рощин нервно щелкал зажигалкой, но она не работала.

– А табакерка эта при чем?

– Да шут ее знает! Только он все время ее на свои карты клал. Положит, снимет. И так каждый раз. Вроде колоду придерживает… Да, это табакерка оказалась, он из нее табак брал, нюхал. Или что там у него было. В жизни такого не видел.

– Эх, ну ты и лопух! Тут явно дело нечисто. Что-то здесь шулерством попахивает. И табакерка эта неспроста. Мне кажется, я где-то читал об этом… Точно!

Самарин быстро пробежал глазами по полке с книгами, выхватил нужный том, пролистал страницы. Ну вот же, старый шулерский способ!

– Слушай, лишенец! «В табакерке два дна. Цветочек вставной на пружине и намазан по мату воском или клеем. Когда я беру табак, то прижимаю пальцем середину. Верхняя карта прилипает к цветку и держится в рамочке. Вторая остается верхней». Это ж еще в начале позапрошлого века Фаддей Булгарин в своем романе «Иван Выжигин» описал!

– Романов этих мы не читали, университетов не кончали… Ну и за руку его никто не поймал. Пришлось расписку писать. Это был бес какой-то, не человек, не поверишь. Мне нужно уехать на время. Ну и кто знает, может, артефакты дядьки из его сейфа чего-то стоят, продам хоть часть. Он Лермонтовым увлекался, собирал архивы.

Самарин задумчиво почесал в затылке. Взгляд его упал на том Лермонтова на столе.

На следующий день с утра Павел приехал на машине. Нетерпеливо посигналил снизу. Да иду, иду! Андрей схватил сумку, выскочил в коридор, позвонил в дверь соседки.

– Теть Тань, вот ключи, Мартина кормите, все я оставил, я побежал.

Он чмокнул в щеку пожилую соседку, которая уже не раз его выручала, – надо бы и в этот раз привезти ей что-то в подарок – и выскочил из подъезда, на ходу запихивая в сумку вываливающиеся вещи. Никогда не умел аккуратненько все с вечера сложить, всегда в последний момент. Так и на поезд однажды опоздал, пришлось догонять на такси.

Ехать было недалеко, в поселок Никольское, километрах в пятидесяти от областного центра. Самарин с удовольствием подставил лицо ветерку, врывавшемуся в открытое окно машины. Давно он никуда не выбирался и по большому счету был благодарен другу за приглашение. Кто знает, может, именно там посетит его муза, и он наконец начнет новый роман. Эта мысль его согрела, и он радостно улыбнулся.

Рощин бросил на него быстрый взгляд.

– Рассказываю, чтобы ты был в курсе. Это творческая резиденция, как я уже говорил. Бывшая усадьба помещика, мецената и писателя Веретьева. Марьино, назвал в честь своей дочери. Дом его отдали писателям и художникам еще в середине прошлого века, сюда приезжали о-о-очень знаменитые деятели искусства и культуры со всей страны.

Он перечислил несколько известных с детства имен.

– А твой дядя как туда попал? – спросил Самарин.

– Ну он же был музейщик, историк, литератор. Его туда пригласили работать, и он лет тридцать заведовал этим домом. Там осталась моя двоюродная сестра, она теперь этим хозяйством занимается.

– А есть сейчас там кто из писателей? – заинтересовался Самарин.

– Вот не знаю, вроде одна художница живет. Ольга, сестра, ничего не сказала, да я и не спрашивал.

За разговорами не заметили, как подъехали к поселку. Теперь и в этих местах поселился стандарт. Когда-то маленькие разномастные деревеньки в платочках, как пелось в одной старой песне, словно раздвинулись, а скорее слились в одно бесконечно длинное поселение с добротными кирпичными домами, спутниковыми антеннами, сетевыми магазинами с сияющими витринами. Почти в каждом дворе автомобиль. Народу на улицах не видать: ездят и в город на работу, и здесь километрах в пяти большая современная ферма, они ее проезжали. Черные коровы оккупировали бугры (такая вроде технология, бугры для них специально насыпают) и вальяжно помахивали хвостами, с любопытством поворачивая морды вслед проезжающим автомобилям. Комплекс этот немец построил, там у него, говорят, чистота, как в операционной. Правда, запах никуда не делся. Так куда ж без него. Самарин с таким же любопытством, как и буренки, крутил во все стороны головой. Цивилизация, ничего не скажешь!

Поселок проехали по центральной улице, свернули на боковую дорогу. Еще километров десять по грунтовке, резиденция чуть дальше. Въехали в деревушку в две улицы. Симпатичные домики, поржавевшая водонапорная башня, наверху – аисты. Да, точно, они! Надо же, как со старыми друзьями поздоровался. А храм какой! Похоже, его восстанавливают. Нужно обязательно зайти, поспрашивать старожилов, какая с ним связана история. Видно же: пару веков ему точно.

Выехали на окраину деревни. Из-за поворота внезапно показался одноэтажный дом с мансардой, окруженный огромным парком.

Это была настоящая дворянская усадьба, как на картинках, хотя и заметно было, что дому не помешал бы ремонт. Он был построен в форме широкого прямоугольника; на переднем фасаде здания, при средней части, которую замыкала треугольная мансарда, находился глубокий портик на четырех массивных колоннах, которые поддерживали большой балкон.

На крыльце стояла женщина лет сорока на вид, худощавая, спортивная, с короткой стрижкой.

– Ольга, – представилась она и окинула Самарина быстрым внимательным взглядом глубоких темных глаз.

Она открыла высокие резные двери. Перед ними был коридор во всю длину дома, который заканчивался, похоже, гостиной. Вдоль всего коридора тоже были двери, комнаты для гостей, как объяснила хозяйка. В помещении в конце коридора царил полумрак. Ольга включила свет. Это оказалась и, правда, большая гостиная, похоже, выполнявшая ту же функцию и в прошлом веке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.