Полночь в сентябре
Стихотворения
Амаль Керимов

© Амаль Керимов, 2022

ISBN 978-5-0056-3155-8

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Товарищ Ленин!

Товарищ Ленин спит!
Под коконом мавзолея
лысина вся блестит
разливами карамели.

«В вагоне было холодно, темно…»

В вагоне было холодно, темно,
и дождь воспоминаньем бил в окно,
и рельсы были горестью полны.
Я пил коньяк до самой дурноты,
чтоб позабыть в прерадостном бреду,
куда я еду и зачем сойду
с вокзала, где как мух полно людей.
Мне б мухобойку да потяжелей.
И, может быть, сейчас не тот сезон,
чтоб яростно, да и со всех сторон
терпеть людей. В запятнанных руках,
что вносят пыль на кончик языка
с усталых дней вокзальных площадей,
где я сойду значительно бледней,
чем в том момент, когда косой сквозняк
мне остужал каштановый коньяк.

«В тот день в невиданных масштабах…»

В тот день в невиданных масштабах
бил дождь. И прям по мостовой
лилась вода, своей удавкой
топила улицу под ноль.
Но если б я предвидел, взял бы
беруши от скрипучих шин.
Теперь стою я весь нарядный
от топота литых машин.

«Я знал когда-то наизусть…»

Я знал когда-то наизусть
стихотворенье. Пушкин
стоял, как автор. Признаюсь,
не написать мне лучше:
«У лукоморья дуб зеленый,
златая цепь». Ну что-ж,
я допишу «На изумленном
на дубе на моем…»

«Я был в Москве. Я был однажды…»

Я был в Москве. Я был однажды
среди невиданной толпы.
И снег в лицо бросал мне дважды
мои далекие мечты,
что я когда-нибудь останусь
топтать под хамоватый смех,
под истерическое «браво»,
сей исторический рельеф.

«Не надо сжимать ладони в кулак…»

Не надо сжимать ладони в кулак,
все линии переплетутся
в венозный бардак, и может быть так —
не сможешь и пошевельнуться.
Я знаю – не жить по другому, любить
все это проблемно бывает.
Не стоит и пить. Кровать расстелить
и лечь, ничего не зная.
На утро, обычно так, мордой кивнуть:
«Привет, моя, дескать, квартира.»
Ну и чего-то можно хлебнуть,
это дело нехитрое.
Но только не гни ладони в кулак
ни к Богу, да и не к черту.
Столь непредсказуема эта вода,
что мы называем кровью.

«Ночь проносится, кусая…»

Ночь проносится, кусая
пятки улиц до костей.
Не видать, как пыль сырая
лезет с кожи пустырей.
Воспаленно, вопиюще
корчится лицо утра.
Я же жду, как в этой гуще
белой каплею вина
упадут, едва сверкая,
звезды по изгибам крыш.
Может быть тогда, родная,
ты за все меня простишь.

«Мне снилась полночь в сентябре…»

Мне снилась полночь в сентябре…
Как листьями на циферблате
остаток дня еще шумел —
он был немного аккуратен.
А если б мог, со знойный свистом
он возле сердца бы нудил,
а там и без того нечисто.
А там буди – хоть не буди…

«Мчатся серые тучи, мчатся…»

Мчатся серые тучи, мчатся
к окраинам пустырей,
и, как серые брючки, настом
наготу покрывают дней.
Только я и такой же серый
качаю ночь у окна,
что серою каруселью
раскачивает меня.

«О, я тот, кто стался лишним…»

О, я тот, кто стался лишним
богу, черту. Пополам
я делю с собой затишье.
Только слово по рукам,
тенью радостного мира
греет кожаный покров.
Я не тот, в чьих пальцах лира
прогибается порой.
Я, скорее, где-то между
одиноких палачей
и наигранной надежды
в то, что жить того глупей.

«Не может быть, не может быть…»

Не может быть, не может быть,
как весело и грустно
день около ночи хоронить,
и ночь скрывать от утра.
Я, как бы с Богом наравне,
судьбой играю в прятки,
и черновое небо мне
в неправильном порядке
раскладывает явь и сон.
И так вот получилось —
игрою был я разделен
меж небом и квартирой.

«Сверни листок обыденной бумаги…»

Сверни листок обыденной бумаги,
не в трубочку, как ты всегда привык,
а обними им у причала камень,
забрось его. И ты всего достиг!
Присядь у собственной открытой двери,
и жди гостей, пока плывет ко дну
кусок написанных  стихотворений,
гранитом что рассыплется к утру,
однажды чтоб удобрить кипарисы.
И собирать табак для папирос
тебе придется с помощью актрисы,
которую ты ввел собой в психоз.

Самоубийца

Иссушен рот. Потерты губы.
Бушует кровь по венам в такт
Тому, чего так жаждут руки:
Там – виселица, там – палач.
И он людей не замечает,
Всегда и всеми был любим.
Стоит у заданного края,
И только вечность перед ним.
Неистово и бездыханно,
Как ожерельем по стене,
Бредут к нему воспоминанья
О неудавшейся судьбе.
Там было зарево разлуки,
И пламя сладостной любви.
Там было все. Но злые звуки
Похожи на предсмертный свист.
И поодаль, довольно жутко
Стояла тень его в плаще.
Рукой махала, словно шутка.
И будто все это во сне.

Я не товарищ!

Я выпью грамм пальто и закушу картузом,
чтоб быть похожим на «товарищ Маяковск»,
но «ий» не доскажу, дабы не быть конфузу.
Я не товарищ, не почитываю Бродск —
ого или еще кого-то там другого,
сжимая в кулаке его печатный бюст.
Я не люблю, когда по самое по горло
социализм залит с «товарищеских» уст.

Диптих

I
Январь. Последние потуги.
Стопа, как призраком легла
на этот снег, на эти будни,
где чуть зима не умерла.
Не умерла, но лишь осталась
ночами белыми во мне
подогревать больную шалость
с тоскою пребывать во сне…
II
Духота. Асфальтова плита
в феврале практически беззвучна.
Небо пылью дышится и та,
жухнет на снегу, что ненаучно.
Так же ненаучно по виску
бьют обманчиво ночные брови,
бьют же так, что тешится искус
вырвать их со звездами под корень.

«Я шёл сквозь осеннюю зиму…»

Я шёл сквозь осеннюю зиму;
бывало, птицы поют.
И снег опрокидывал мимо,
уже пожелтевший сук.
И пахло осенней отдышкой,
и пахло бледностью рук.
Я шёл, как дворовый мальчишка;
бывало, смущая мундштук…

«Этот вечер со мной – лебединый!..»

Этот вечер со мной – лебединый!
Машет крыльями прочь и прочь
облака, как замерзшие льдины,
облака – пробужденные в ночь.
Потому и, как тенью глубокой,
все бессонницею блестит.
Потому колыбельный локон
безобразно порой сердит…

Бессонница

Бессонница. Во всю твою длину,
и в угол комнат я свой сон припрятал.
Мы здесь одни. Своих не видим рук.
И неизвестность пробегает рядом.
А что за ней? Бессмертьем не дыша,
В молчании и комнатном тумане,
стоит весьма пространственно душа,
сон и бессонницу не различая.

«Много меня прощали…»

Много меня прощали.
   Друг мой, не пропадай.
Как мы здесь оказались?
   Друг мой – неурожай.
Пали цветы на крылья,
   И птицы зарылись в земле.
А не много меня любили,
   Друг мой? И налегке
Сновидения не плясали.
   Мне совсем не уснуть.
Слишком много меня прощали,
   И того – не вернуть.

Солнце

Пьянеет жизнь от свешанного солнца!
Оно давно уж высунув язык
стучит в обыденное нам оконце,
остаться на мгновенье норовит.
С Востока разливается на Запад.
И слышен стон… так плачут моряки.
На белых парусах так неприятно
сухое море известью трещит.
Оно не спит ни днем, ни скромной ночью,
не сыпется во тьме палящий луч,
он, кажется, открытою струною,
срывает гриф со скрипки серых туч.
Нам не увидеть как дымится небо,
и не услышать музыку в домах.
Не видно звезд, и все великолепье
лишь гарью оседает на руках.

«…и надо нам небо сдуть…»

…и надо нам небо сдуть,
дождем наполнить стаканы,
выпить; нам надо рискнуть!
И может быть стать богами…

«Сегодня снег произошел!..»

Сегодня снег произошел!
Ноябрь белый до инфаркта;
сегодня день противно гол-
ый целовал закат янтарный.
И смело било по глазам
еще осеннее усердье,
что по забеленным сукам
сойдет, как пыль, зима.
Как прежде…

***

Опять ты здесь, соленый дождь,

Сентябрь выжимаешь тряпкой.

Осенняя любима дрожь,

Но не листвой своей помятой;

Она любима тем, что вскользь

Сырую ржавчину с под пяток

Метет покорно к декабрю,

Чтобы рассыпаться к утру…

«Ах, какую мне песню спеть…»

Ах, какую мне песню спеть,
чтоб не знала ни жизнь, ни смерть,
чтоб не знала она меня,
чтобы платьем была полна,
чтобы волны были просты,
чтобы помнили их мосты,
чтобы их лесами листать,
чтобы к ним от судьбы кочевать.

Ах, судьба ты моя, постой,
что же делается со мной,
песни мы от войны вели,
песни бегают от вины,
этих, раненных, и не ждут,
по слогам на рассвете жгут,
и не знаю, моя вина,
что и лодка ими полна.

Ах, пойми ты же, разве мне
говорить им, как плыть в огне,
песням, коих мне не спасти,
и с которых мне не спросить,
песням, что до сего не знал,
и которых, как мог, спасал,
песни, что вчера помнил шут,
песни, что завтра будут как
шум;

«Когда зазеленеет осень…»

Когда зазеленеет осень,
и тихо станется в ветру,
я соберу с остатков сосен
всегда нелепую хандру.
И в темноте льняного солнца
я буду набожно одет.
(Ведь кем-то это все зовётся.)
И даже в изголовье лет
пусть жизнь измотанно закроют
неведомые палачи,
и реки разом перекроют
в засушливой всегда ночи,
я знаю, что не существует
всё по велению меня.
И лебедь утром не разбудит

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.