Михаил Александрович Орлов
Два эпизода из жизни стихоплета и повесы Франсуа Вийона

Я знаю, как на мед садятся мухи,
Я знаю смерть, что рыщет, все губя,
Я знаю книги, истину и слухи,
Я знаю все, но только не себя.

Франсуа Вийон. «Баллада примет» [1]

© Орлов М. А., текст, 2022

© «Геликон Плюс», оформление, 2022.

Пролог

Шел второй век малого ледникового периода. С климатом творилось что-то неладное, зерно часто не вызревало, и люди отчаянно боролись за свое выживание. Крестьяне жили впроголодь и влачили жалкое полунищее существование, чего нельзя сказать о сеньорах. Над Европой витал страх перед нашествием диких племен, страшными эпидемиями и собственными властями. Впрочем, трудно сказать, когда легко жилось простолюдину и могло ли вообще настать такое время. Не люди, от которых ничего не зависело, а климат и природные катаклизмы вершили историю Земли.

Католический мир состоял из множества феодальных государств, его карта напоминала разноцветное лоскутное одеяло. Языковой и этнический состав этих владений выглядел более чем пестро. Во Франции люди разговаривали на тридцати трех диалектах, похожая ситуация сложилась на территориях Германии и Италии.

Англия с Францией только что вышли из кровавой Столетней войны[2], а на Босфоре, не выдержав страшного натиска турок-осман, пал Константинополь – Новый Рим. Это повергло Запад в смятение. Тысячелетняя империя, к существованию которой все привыкли, как к чередованию восходов и закатов, рухнула. Мир менялся на глазах, все это видели, но не понимали, почему такое происходит. Неужто и вправду грядет конец света?

Самым великолепным в католической Европе все признавали Бургундский двор. Там в садах Дижона[3] кружили не стрекозы и мотыльки, а амуры, осыпая встречных стрелами, отравленными ядом любви. Дух двусмысленной недосказанности и куртуазности царил в усадьбах помещиков, городских особняках и замках знати. Еще более, чем прежде, расцвел культ Прекрасной Дамы, поднявший женщин из высших слоев общества на невиданную высоту.

Эталоном красоты считались хрупкость и матово-белый оттенок кожи. Число самоубийств на почве неразделенных чувств росло. Ради любви не жалели ничего даже самой жизни.

Дамы удлинили шлейфы платьев, хотя еще проповедник Этьен де Бурбон[4] предупреждал о том, что невидимые людьми демоны, раскачиваются на них, словно на качелях.

Дабы соответствовать вкусам времени, сеньоры начали брить щеки и подбородки. Для этого требовался навык, а они лучше владели мечом, нежели помазком и бритвой. Цехам цирюльников прибавилось работенки, чему те были только рады. Впрочем, кроме ухода за лицом клиентов цирюльники занимались хирургией, а по мере сил предоставляли и стоматологические услуги.

Духовенство утверждало, что именно прародительница Ева, подученная Дьяволом, соблазнила Адама, а посему слабый пол более всего предрасположен к связи с Нечистым, тут уж от идеализма легко перейти к садизму. По всей Европе началась охота на ведьм.

Эталоном поэтического вкуса все единодушно признавали Данте Алигьери с Франческо Петраркой. Юноши, мечтавшие о литературной славе, пытались подражать своим кумирам. Латынь все более уступала свои позиции грубым наречиям простонародья, хотя в университетах еще долго преподавали на ней. Кто желал познать тайны мира, должен был постигнуть и речь древних римлян. Конечно, то был не изысканный язык Овидия, а всего лишь церковная латынь.

Внутри городских стен шло бурное строительство ратуш, особняков знати, крытых рынков и отелей. В архитектуре царствовала поздняя готика с ее сложнейшими формами. За остроконечные арки проемов, напоминавшие языки огня, такой стиль нарекли «пламенеющей готикой».

На Апеннинах все сильнее разгоралось Возрождение, но в остальной Европе царствовало средневековье, озаряемое редкими всполохами зарниц. Влияние Италии к северу от Альп почти не чувствовалось. Оно началось позже – с появлением Рафаэля Санти и Микеланджело Буонаротти, обласканных папами. До того образцами художественного вкуса считались работы фламандцев Яна ван Эйка и Рогира ван дер Вейдена.

Описания нравов, оставленные бытописателями той эпохи, противоречивы. Тем не менее, попытаемся разобрать их забытые письмена.

Молодой разгильдяй

1

Ранний рассвет 5 июня 1455 года от рождества Господа нашего и Спасителя Иисуса Христа выдался ветреным и промозглым. С Сены тянуло сыростью, и город, погруженный в грезы сновидений, дремал, закутавшись в плащ неги, сладострастия, а порой даже кошмаров.

В эту самую пору на улице Сен-Жак, что находилась на левом, южном берегу реки, недалеко от церкви Святого Бенедикта скрипнула дверь, из которой ужом выскользнул молодой человек, имевший степень лиценциата[5] и магистра искусств, – Франсуа Вийон. Кроме всех прочих недостатков, свойственных людям его возраста, он обладал загадочным даром стихосложения. Его баллады и сонеты с некоторых пор получили известность среди студенческой братии, одни ими восхищались, а других, наоборот, раздражала, даже злила их нелепость и парадоксальность. В них он называл себя школяром, хотя несколько продвинулся вверх по университетской лестнице. В последние годы, правда, он не слишком преуспевал в постижении наук, поскольку они перестали интересовать его и ему стало не до них. Зато он приобрел популярность и добился некоторых успехов на любовном поприще, но об этом позже…

Вернемся опять на улицу Сен-Жак, где дверь за Франсуа, как только он покинул дом, тут же захлопнулась, но за те мгновения, которые она оставалась приоткрыта, острый цепкий глаз мог разглядеть блондинку в тонкой голубой сорочке брабантского полотна. Лиценциат, обернувшись хотел что-то сказать даме на прощание, но между ними уже находилась закрытая и запертая на засов дверь.

Вздохнув, Франсуа пониже надвинул на глаза поношенную школярскую шляпу и направился прочь. Сделав несколько шагов, он резко обернулся, поскольку ему померещилось, что за ним следит чей-то цепкий колючий взгляд. Однако кто и зачем мог заниматься подобной ерундой на рассвете? Право, это довольно странно и непонятно, даже глупо. Не заметив ничего подозрительного, Франсуа плотнее запахнул плащ и на всякий случай инстинктивно прибавил шагу. Достигнув ближайшего переулка, он юркнул в него да и был таков.

Стоило Франсуа скрыться, как от портика церкви Святого Бенедикта отделилась тень и бесшумно поплыла по улице вслед за ним. Если бы рядом на обочине дремал бездомный или пьяница, настолько отяжелевший от выпитого, что принужден был прилечь, то они приняли бы тень за привидение, одно из тех, о которых порой судачили продавцы и покупатели на многочисленных городских рынках и в торговых лавках.

Поравнявшись с домом, покинутым Франсуа, тень замерла, чуть слышно выругалась по-латыни и, непроизвольно сплюнув, поспешила дальше. Достигнув угла, за которым скрылся лиценциат, она осторожно заглянула за него, но, никого не заметив, встревожилась и, подобрав полы длинной одежды, напоминавшей рясу, так припустила по переулку, что только подошвы зашелестели по мостовой. Так носятся только сорванцы лет десяти-двенадцати, не ведающие ни удержу, ни усталости. Достигнув следующего перекрестка и тяжело дыша, неизвестный выскочил на пересечение улиц, но и там никого не оказалось. Ничего не оставалось, как только выругаться, но на сей раз без затей, на грубом нормандском диалекте.

Незнакомец, издалека казавшийся похожим на некую загадочную тень, по-видимому, намеревался проучить своего соперника на любовном поприще, но неудачно. Мысль раз навсегда покончить с конкурентом за сердце любимой приходила к нему не впервые, но прежде он откладывал исполнение ее, поскольку считал, что негоже человеку, носящему священническую мантию, расправляться со своим недругом таким варварским образом, ибо церковь учит милосердию и всепрощению, хотя сама нередко поступает совсем иначе.

Париж всегда слыл странным, любвеобильным и опасным городом, ибо там по утрам, когда только начинал брезжить рассвет, на перекрестках находили немало безжизненных тел со следами колотых или резаных ран. Как узнать, каким образом убиенные попали туда и кто они такие, оказывалось очень непросто. Расследования по безымянным трупам заводили редко, поскольку те не сулили судейским чиновникам ни деньги, ни наград, ни продвижения по служебной лестнице, а лишь пустые бесполезные хлопоты. Да к чему все это, коли у убиенного нет влиятельных родственников, готовых оплатить расходы, связанные со следствием.

Никоим образом не подозревая об опасности, кравшейся за ним, Франсуа добрался до дома приемного отца, вытащил кривой кованый гвоздь из-под из камня слева от порога, просунул его в замочную скважину, выполнил несколько непонятных постороннему замысловатых манипуляций и услышал негромкий щелчок. Потянул дверь на себя, и та подалась.

На цыпочках, одной рукой касаясь стены, а другой держась за перила лестницы, он прокрался в свою каморку, находившуюся под крышей, и, скинув с ног узкие, длинноносые башмаки, бросился на кровать. Сон настиг его еще в полете, прежде, чем тело коснулось ложа. Блаженны засыпающие на лету, они подобны ангелам, кружащимся вокруг крестов над храмами, которых ненароком встревожили злые демоны.

Франсуа грезилась Катрин де Воссель: ее длинные шелковистые волосы, гибкие нежные руки, обнаженные плечи с голубыми прожилками вен, проступавшими через прозрачную кожу, бёдра, напоминавшие то ли лесной орех, то ли лиру… Правы те, кто утверждает, что слабый пол совершеннее сильного, поскольку Всевышний сперва создал Адама и только потом Еву, учтя свои прежние ошибки. При этом Он несколько убавил у нее интеллекта, ибо посчитал, что ей и так довольно, а в великой мудрости великая скорбь.

От одного вида любимой ноздри Франсуа начинали трепетать, ловя аромат ее тела, как борзая, почуявшая приближение дичи. В постели с ней ему мерещилось, что ее соски размером с бургундскую айву пахли не одинаково: левый – бузиной, а правый – вереском. Однажды по легкомыслию он сказал ей о том, на что Катрин только рассмеялась, так как знала, что молодые часто порой дуреют от страсти. В сладком дурмане вожделения ошеломленный близостью Франсуа в самом деле терял голову.

Во сне мадам де Вассель манила его куда-то и на ее губах играла чуть заметная гримаса то ли вожделения, то ли лукавства… Впрочем, кто способен разобраться в женской натуре? Потеряв голову, Франсуа еще не вполне сознавал, что любовь – одно из величайших заблуждений человечества. Он верил в свою любимую, как Мария Магдалина в Иисуса Христа из Назарета, обмывавшая его израненные каменистой дорогой иудейской пустыни ноги сладкой водой Тивериадского озера.

Перевалило за полдень, когда Франсуа проснулся от того, что кто-то тормошил его. Приоткрыв глаза, он узрел своего приемного отца, Гийома Вийона, который был дальним родственником матушки и капелланом церкви Сен-Бенуа-ла-Бетурне, находящейся в латинском квартале.

Матушка произвела сына на свет, пытаясь услужить своему муженьку, мечтавшему о наследнике. Еще мальчуганом Франсуа понял, что она равнодушна к нему и заботится о нем по инерции, не желая выглядеть белой вороной среди остальных. Быть хорошей матерью считалось престижным и достойным уважения. После смерти мужа, де Монкорбье́, его вдова осознала, что грядущее не сулит ей ничего хорошего, удалилась в обитель невест Христовых и приняла монашеский постриг, не заботясь о сыне. Дальний ее родственник Гийом Вийон усыновил ребенка, научил письму и азам латыни, что позволило тому поступить в Сорбонну на «младший», артистический факультет, иначе с годами он стал бы поденщиком или подмастерьем. Гийом по мере возможности наставлял своего протеже на путь истины. Франсуа в свою очередь прислуживал приемному отцу на церковных службах, пел в хоре при божьем храме, разжигал огонь в очаге и выполнял другие, не слишком обременительные поручения.

Что касается матери, то Франсуа не испытывал к ней ни большой ни любви, ни неприязни. Тем не менее, посвятил ей стихотворную молитву, якобы написанную по ее просьбе, а по правде говоря, сам не зная зачем. Какое-то равнодушие к ней с некоторых пор поселилось в нем. Почему такое случилось, он и сам толком не понимал.

– Поднимайся, поднимайся, негодник. Я уже отслужил божественную литургию, а ты все дрыхнешь, – говорил, пытаясь растолкать приемного сына, почтенный мэтр.

– Перестаньте меня трясти, батюшка. Я не груша и не яблоня, потому плоды с меня не посыплются. Боюсь, что от такого усердия вам сделается дурно и мне придется бежать к аптекарю за пиявками, – проворчал молодой повеса, протерев глаза и инстинктивно стараясь натянуть одеяло повыше, хотя уже догадывался, что поспать ему более не удастся.

Гийом в самом деле, вскоре почувствовав тупую боль в груди, прекратил трясти воспитанника и, опустился на кровать у него в ногах. Сердце колотилось, как безумное, проклятый возраст, от него некуда не денешься, но, слава богу, боль постепенно начала стихать.

– Вчера я встретил почтенного профессора мэтра Ришье и поинтересовался у него твоими успехами. Он утверждает, что с твоими способностями можно получить неплохое место у «старшей дочери короля»[6], а со временем занять кафедру в Сорбонне. Однако если ты не изменишь своего образа жизни, то разнузданная студенческая среда, легкомысленное пустое времяпрепровождение и безудержное молодецкое пьянство сведут тебя в преисподнюю. Дуралеев в университете всегда хватало, потому боюсь, как бы ты не оказался среди них. Опомнись, пока не поздно, одумайся, мой мальчик! Где ты, скажем, шатался всю минувшую ночь?

– Какая разница! Вам что, назвать имена тех моих приятелей, с которыми я был? Так они вам ничего не скажут, а что касается того, что кто-то часто встречает меня в притонах, то, видно, он и сам нередко их посещает.

– Ну знаешь ли… – только и вымолвил Гийом, жадно глотнул ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба, и не нашелся, что ответить.

Почтенный мэтр не одобрял беспутного образа жизни своего воспитанника, случалось даже журил разгильдяя за это, но все же был снисходителен к нем и, никогда не пускал розги вход, хотя они зачем-то весели у него в прихожей. Франсуа, в свою очередь, делал вид, что страшится телесного наказания, но в душе лишь потешался над «грозным» священником. Тем не менее, их использовали в воспитательных целях даже, в знатнейших домах Франции, не исключая и королевскую семью Валуа, что считалось вполне нормальным.

Несмотря на все шалости и проказы приемного сына, Гийом души в нем не чаял. У него не было никого на свете ближе этого мальчугана, потому порой хотелось побеседовать с ним по душам, все равно о чем, однако сие редко удавалось. Жизнь и энергия били ключом и перехлестывали через край, но Франсуа было не до философских бесед. Внутренне они были близки друг к другу, и одновременно очень далеки один от другого. Что-то мешало им показать душевное расположение одного к другому.

Уныло-кислое выражение лица Гийома выдавала выдавало его добродетельность, которую злопыхатели принимали за недалекость и узость мышления. Некогда он блестяще окончил Сорбонну, сначала «младший», артистический, а вслед за тем «старший», юридический факультет, став лиценциатом права. Это предоставляло ему широкие возможности во всех сферах деятельности для карьеры. Такого добивался лишь один из шести, некогда поступавших в университет, остальные не получали ничего. К всеобщему удивлению, оставив юриспруденцию, Гийом принял сан священнослужителя. Утверждали, что в том была замешана тайная безответная любовь к некой особе, но толком о том никто не мог сказать. Вспомнив, как приемный отец при встречах с матушкой взирал на нее, Франсуа заподозрил было его в неравнодушии к ней, но никаких улик кроме пустых домыслов не имелось, потому он перестал ломать себе голову над тем, что не в силах постичь.

Приемный отец был незлобив, снисходителен к слабостям других и порой слишком доверял словам совершенно посторонних людей, потому обмануть его казалось легко. По складу ума Гийом принадлежал к племени тихонь, не был тщеславен, но не терпел скользких, увертливых прохиндеев, которыми во все времена кишела столица Французского королевства. Может статься, именно потому он вел довольно замкнутый, одинокий образ жизни, не имел друзей и не был общителен.

– Многих совратило пьянство. Помнишь, что писано о том в Ветхом Завете: «Против вина не показывай себя храбрецом. Оно полезно для жизни, лишь коли вкушаешь его умеренно»[7]. От выпивки мудрецы теряют нить мысли и не сознают происходящее, силачи утрачивают силу и гибкость мышц, храбрецы робеют перед ничтожествами, а богачи разоряются, хотя для этого, кажется, нет причин. Жизнь пьяницы – не что иное, как падение в бездну, у которой нет конца. Преодолей свою слабость, и многие из напастей минуют тебя. Для этого, разумеется, надлежит постараться и собрать волю в кулак, потому как круто изменить жизнь непросто. Заклинаю тебя всем святым, опомнись пока не поздно! – говорил приемный отец, и слезы затуманивали его взор.

«Надо же родиться таким занудой! Иногда его нравоучения становятся просто невыносимы. Что стоят эти наставления по сравнению с бурлящим за окном коловращением бытия. Да и как жить во Франции и не пить вина? Немыслимо…» – вздохнул молодой повеса, но, заметив состояние кюре, смутился.

– Успокойтесь, батюшка. Я, кажется, ничем вас не обидел… Что с вами?

– Ничего особенного, с возрастом мы все меняемся, и тут ничего не поделать. У старости свои причуды, вот и у меня порой к горлу подкатывает какой-то ком и на глаза наворачиваются слезы, но с этим ничего нельзя поделать, – не зная, что ответить, вздохнул Гийом.

Нередко воспитанник дерзил старику самым непристойным образом, но все-таки тот продолжал любить шалопая. Франсуа же понимал, что многим обязан капеллану, и не хотел его обижать без крайней нужды, но иногда не мог сдержаться.

Гийом никогда не испытывал склонности к пьянству, поскольку в детстве нагляделся на своего родителя, который изрядно выпивал, а потому предпочитал всем напиткам козье молоко, будто некогда родился козленком, а не человеческим детенышем. С возрастом он располнел, но ему оставалось еще далеко до брюшка парижского епископа монсеньора Шартье.

Несмотря на здоровый образ жизни, который вел капеллан, с некоторых пор его мучила подагра, которую какой-то шутник нарек «болезнью королей», хотя ею чаще страдали банкиры и негоцианты, нежели венценосные особы. От нее Гийома лечил Пьер Жирар, который во врачевании мало что смыслил, хотя считал себя светочем медицины. Правда, такие науки, как анатомия и физиология, в ту пору находились в зачаточном состоянии, и лекари понимали в лечении совсем немного, большей частью пользуясь интуицией, как, впрочем, и впоследствии.

«Попытка проникнуть в замысел Творца нелепа и в какой-то степени богохульна. Коли кому-нибудь удастся такое, то чем смертный будет отличаться от Всевышнего? Об этом и подумать-то страшно, не то что произнести вслух. Если бы врачи могли излечивать все человеческие хвори, они стали бы подобны Иисусу Христу, а это полная нелепица. Особами, которые утверждали подобное, занимался священный трибунал как еретиками, для того его и создали», – считали некоторые и были по-своему правы.

– На свадьбе Галилейской[8] Иисус Христос превратил воду в вино, а не в молоко, простоквашу или медовый напиток. Некоторые утверждают, что его святейшество Папа Николай V тоже позволяет себе пропустить бокальчик, другой считая, что тем веселит душу и будит воображение. Что же тут дурного? – ухмыльнулся молодой повеса и щелкнул указательным пальцем себе по горлу, что было обычным жестом пьяниц, обозначавшим выпивку.

На это Гийом вздохнул, поняв, что очередная лекция прошла впустую, но продолжал наставлять:

– Мы рождаемся не для наслаждений, мой мальчик. Разве тебя не учили тому в Сорбонне? Лишь бездари и лентяи способны на такое непотребное времяпрепровождение, а насчет его святейшества скажу тебе только одно: когда конклав изберет тебя понтификом, я не стану возражать против того, чтобы ты пропустил лишний стаканчик за обедом…

– Интересно получается. Значит, папе напиваться дозволено, а простому школяру – нет? Позвольте с вами не согласиться, кюре, – усмехнулся лиценциат.

– Разговор сейчас не о том, что кому разрешено. Запомни одно: только знаниями, трудом и усердием можно занять более высокое положение в обществе, нежели то, что предназначено тебе от рождения. Все иные средства безнравственны, а некоторые и преступны по своей сути. Дверь в царствие небесное растворена не широко, зато ворота в преисподнюю распахнуты настежь – входи всякий, кто желает того… Ты знаешь, я терпеть не могу годонов[9], но порой вспоминаю Дунса Скота[10]. Он умер прежде моего появления на свет, но я немало наслышан о нем. Это был воистину великий муж. Участвуя в диспуте, устроенным Сорбонной, он выслушал двести возражений, повторил их на память в том же порядке, в котором их задавали, и последовательно опроверг все одно за другим…

Франсуа не раз слышал это, потому, уставившись на потемневший от копоти потолок, только подумал: «Он приводит мне всё те же доводы, что и прежде. Как мне осточертели его нравоучения. Да, я радуюсь жизни, сочиняю баллады и, осушив кружку, распеваю с приятелями задорные школярские песенки. Добродетель – удел стариков, которые успели вволю покуролесить в молодости и теперь вознамерились поучать других уму-разуму. Когда же нам покуролесить, как не сейчас? Если я доживу до преклонных лет, то, вероятно, тоже стану рассуждать подобным образом».

– Своими несколько фривольными стишками ты наживаешь себе недругов, не осознавая того. К чему тебе все это? – вопрошал своего воспитанника Гийом. – Может, ты полагаешь, что те, с кем ты горланишь свои дурацкие куплеты, и есть твои настоящие друзья? Очень в том сомневаюсь. С годами тех, на кого можно положиться, становится все меньше, и тут ничего не поделать. В конце концов каждый остается один на один с Богом и вечностью. Древние греки утверждали, что любимцы богов умирают молодыми, но это брехня, пустые, ничего не стоящие слова. Чтобы понять смысл своего существования на белом свете, необходимо прожить свой срок до конца, что не так просто, как кажется с первого взгляда.

– О смерти ничего не скажу, поскольку с ней пока не встречался, а что касается стихосложения, то замечу только одно: ничего с этой страстью не поделать, она сильнее нас. Желание писать непреодолимо. Строфы сами складываются в голове, руки тянутся к перу, а перо к бумаге… – и Франсуа развел руками.

– Если бы я не забрал тебя к себе, то один Господь ведает, что бы с тобой сталось, мой мальчик, – вздохнул Гийом. – Во всяком случае, тебе пришлось бы работать по-настоящему, а не марать бумагу. Лист, которой стоит денье[11]…

– Полно, батюшка! Это коли покупать листы поштучно, а не стопкой, – поправил Франсуа почтенного мэтра. – Остыньте, ради бога, и придите в себя, а то вас, чего доброго, хватит удар. Что из меня получилось, то получилось, и с этим ничего не поделать.

Не обращая внимания на слова приемного сына, капеллан как ни в чем не бывало продолжал свои увещевания, хотя чувствовал, что изрядно утомился от собственных нравоучений, а главное, что все это ни к чему.

– Ты учишься в Сорбонне, куда стекаются юноши, жаждущие приобщиться к знаниям, со всей Европы: от дикой варварской Польши до знойного Арагона и холодной Исландии. Коли ты поступил в университет, то гордись этим, а ты постоянно пропускаешь лекции. Куда это годится? Коли ты не способен обойтись без сочинительства, то по крайней мере прославляй в своих балладах ратную доблесть, любовь к прекрасной даме и преданность вассала к своему сюзерену. Это выведет тебя в люди…

– Я не могу писать по указке а хочу пройти свой жизненный путь так, как велит мне моя совесть. Конец каждого известен и я мечтаю оставить по себе добрую память. Что же в том дурного?

От таких слов у кюре даже сердце защемило. Он-то считал, что прожил праведную, честную, достойную жизнь, а тут какой-то сопляк заявляет такое… От этого у него даже руки опустились сами собой. Или Гийом в самом деле в чем-то ошибался всю жизнь?

– Так ты полагаешь, что я провел свои дни не так, как следовало? Странно, даже очень, что ж, попробую поразмыслить об этом на досуге, а сейчас давай вернемся к тебе. Как ты знаешь, не в правилах нашей святой апостольской церкви отвергать раскаявшихся грешников. Судачат, что кардинал Энео Сильвио Пикколомини[12], один из влиятельнейших членов курии, в молодости, подражая поэту Марциалу[13], баловался сочинением фривольных эпиграмм, от которых даже жрицы любви заливались краской. Одумавшись, он раскаялся, а повинную голову меч не сечет… Всем известно, что саженец можно выпрямить, лишь пока он не стал деревом. Я, конечно, не лесник и не садовник, но пытаюсь направить тебя на путь истины, как могу, пока не поздно.

– Жаворонку не вывести соловьиной трели, а соловью не подняться выше жаворона. Каждый делает то, на что способен. Отложим пока сей диспут, скажите мне лучше, как ваши дела, батюшка?

– Никаких дел у меня давно нет, – вздохнул кюре. – Вчера вот купил щегла на рынке у Нотр-Дам, который выводит такие рулады, что волей-неволей заслушаешься. Птицелов утверждал, что поймал его в окрестностях Венсенского замка, но, по-моему, этот отъявленный браконьер расставлял силки в райском саду. Только как он туда попал и почему его за браконьерство не задержали ангелы? Непонятно… Пошли, и ты сам услышишь его пение…

Гийом питал слабость к пению птиц и, хотя по натуре был совсем не музыкален, от трелей пернатых терял голову. Франсуа давно привык к этому и, чтобы не обидеть приемного отца, поднялся с постели и последовал за ним

2

Во второй половине дня молодой лиценциат наконец получил причитающиеся ему деньги от профессора Пьера Ришье за переписывание лекций по теологии и отправился промочить горло, что соответствовало традиции мужской части населения. Завершение любого кропотливого и долгого труда непременно отмечалось.

К тому времени Иоганн Гутенберг уже изобрел книгопечатание[14], но оно еще не вошло в широкий обиход, потому лебединые, соколиные и вороньи перья переписчиков вовсю скрипели по листам бумаги, кормя тех, кто владел этим мастерством. Франсуа, как и каждый принадлежащий к славной корпорации университета, нуждался в средствах и, когда удавалось подработать, не отказывался от подвернувшегося заработка. Деньги были средством достижения независимости и в некоторой степени вольнодумства, которое довольно близко примыкало к еретичеству, потому об этом благоразумно помалкивали…

«Что бы ни утверждали ханжи и святоши, а несколько полновесных серебряных экю придавали даже последнему оборванцу смелость и уверенность в себе», – самодовольно размышлял Франсуа, распахивая дверь харчевни «Бык в короне».

Сводчатый общий зал оказался полупуст, было слишком рано для шумных застолий. Горожане пока трудились, зарабатывая на хлеб насущный – с выпивкой. Расслабиться днем могли лишь бездельники и отпетые гуляки, которым все нипочем, да отпрыски знатных фамилий или богатых негоциантов, к которым деньги текли без усилий с их стороны.

Огонь в очаге еле тлел. Несколько беспутных школяров, пренебрегших лекциями седобородых профессоров, расположились за длинным, крепко сколоченным столом. Они неторопливо потягивали из глиняных кружек вино, обмениваясь ничего не значащими фразами; цирковой жонглер в цветастом коротком полукафтане дремал в углу, привалившись в стене, а смазливая потаскушка Марион-Карга, сидя на коленях рослого румяного монаха-картезианца, шаловливо грозила ему розовым пальчиком, повизгивая тогда, когда тот в порыве страсти слишком сильно щипал ее за пухлый бочок.

Брат во Христе был нетерпелив и темпераментен, что и понятно – целибат[15] делал из монахов скотов. Иногда они выкидывали такие фокусы, что их непросто описать. Недаром секретари епископских судов часто вместо описания деяний нарушителей христианских заповедей ограничивались многоточиями или прочерками, из-за чего оставалось неясным, за что, в самом деле, судили провинившегося клирика.

– Сперва, дружок, угости меня хорошенько. Только потом ты можешь рассчитывать на мои ласки, но не так быстро, как тебе хочется. Если тебя это не устраивает, то вольному воля, а я найду другого… – закатывая глаза, заявила красотка Марион-Карга, щекоча ухажеру подбородок, словно это не инок, а какой-нибудь котище, который тихо мурлычет, развалясь на суконной подстилке, ибо ему незачем ловить мышей. Пищу и так принесут и положат перед ним, стоит только подать голос, да повизгливей.

Распаленный видом форм своей подружки и островатым запахом ее тела, монах угощал ее всем, что приходило ей на ум и имелось в харчевне. Не жалея средств картезианского ордена, о растрате которых рано или поздно станет известна капитулу и тогда настанет судный день. Он не думал раньше срока о том, ведь человеческая жизнь и так скоротечна. К чему заглядывать в будущее раньше срока? В конце концов, пропадать – так за дело, а не по глупости…

Время от времени красотка шептала ухажеру что-то на ухо, от чего тот застенчиво, даже стыдливо опускал глаза и краснел. Он лишь недавно перебрался в Париж из провинции и не привык к здешнему лексикону со странными, малопонятными оборотами речи, которые пускали иногда в ход балованные столичные особы.

Хозяин харчевни, коротышка и крепыш с атлетической фигурой молотобойца, с завистью поглядывал на соседку монаха-картезианца, не замечая злобных взглядов своей сухопарой, будто провяленной на солнце женушки. Та, в свою очередь, все сильнее и сильнее хмурилась, наливаясь желчью и копя в душе справедливое негодование. Ничего, ночью, когда они останутся одни, она покажет ему, как надлежит смотреть на чужих баб. Именно на ее приданое приобрели когда-то «Быка в короне» и он выбился в люди. Муженек, простофиля, видно, забыв обо всем на свете, ощущал себя совершенно свободным от каких-либо обязательств, в том числе супружеских, а зря! Придется ему напомнить обо всем опять.

В стенах питейного заведения порой проливалась кровушка; впрочем, такое случалось в ночную пору на всех перекрестках Парижа. Чтобы уладить все вопросы, связанные с этим, приходилось пускать в ход серебро, которое тушило жажду справедливости, теплившуюся в душе каждого блюстителя порядка, не говоря уж о служителях Фемиды и простых, законопослушных обывателях, для которых главным являлся порядка. Без порядка никакая созидательная трудовая и коммерческая деятельность невозможна.

Когда окончится трудовой день, харчевни и трактиры наполнятся ремесленниками, подмастерьями, поденщиками, продажными девками и мелкими клириками, все оживет: зазвучат разудалые а порой и непристойные песни, рекой польется вино, задымятся сковороды и противни с мясом, рыбой и овощами, забулькают кастрюли с похлебками, подымется такой шум и гвалт, что не приведи Господи. Впрочем, пока тихо и везде царит благостное умиротворяющее спокойствие, напоминающее затишье перед бурей.

Оглядевшись, Вийон устроился за общим столом. Доски его кто-то из посетителей заведения изрезал малопонятными изречениями вроде: «Поцелуй меня в зад и будь здоров», или «Сожми меня крепче, девочка моя», или «А ну-ка пощекочи мой башмак». К вновь прибывшему клиенту подошла хмурая жена хозяина заведения и, не глядя на него, полюбопытствовала:

– Что желает, месье?

Прикинув свои возможности, Франсуа заказал:

– Кувшин бордо, ломоть пшеничного хлеба и кусок козьего провансальского сыра.

Появление лиценциата присутствующие в харчевне встретили с нескрываемой радостью. Одни из них знали его лично, а другие были наслышаны о «подвигах». Франсуа. С некоторых пор за ним закрепилась слава отпетого весельчака, балагура и шутника, что высоко ценилось в университетской среде. Заслужить такую славу было совсем не просто. О нем говорили как о модном даровитом стихотворце, поскольку его баллады отличались от прежней, приевшейся средневековой поэзии. Кроме того, молва, несколько преувеличивая его поэтический дар, утверждала, что он является и известным дамским сердцеедом.

На неказистого молодца из Латинского квартала начали заглядываться благородные дамы, пресыщенные распутством ухажеров своего круга. Им хотелось чего-то новенького, остренького, пикантного. Кому того было лестно принимать в своем алькове модного стихоплета. Ради этого некоторые были готовы на многое, ибо женский пол еще тщеславней мужского. Как бы то ни было, но Франсуа порой соглашался на любовные рандеву. Так продолжалось до той поры, пока он не проснулся в постели знатной старухи. Галантно поцеловав даму в руку, он откланялся и зарекся впредь от подобных похождений.

Женщины за тридцать тогда считались уже пожилыми, поскольку средняя продолжительность жизни была совсем невелика. Неожиданно для себя цветущие дамы увядали, и вчерашние кавалеры начинали избегать их, предпочитая им молодых чаровниц. Почти каждой из «поблекших» особ хотелось хоть ненадолго вернуть себе молодость и почувствовать себя желанной.

Кружащий над землей в предрассветной мгле демон-искуситель однажды высмотрел себе в качестве жертвы лиценциата, который показался ему подходящим кандидатом для его чертовской проделки.

Сойдясь с Катрин де Воссель Франсуа оборвал все прежние связи с особами женского пола. Однако нет правил без исключений. Подпоив своего избранника, лукавый демон соблазнил его некой сероглазой белошвейкой. Приятельницы Катрин прознали о том и донесли ей обо всем. Так Франсуа оказался отлучен от тела своей подружки, и она назло ему сошлась с кюре Филиппом Сермуазом, о чем стало известно лиценциату.

Вернемся в общую залу харчевни. Разговор за столом зашел о последних городских новостях о драке школяров с подмастерьями, случившейся третьего дня на мосту Менял. Некоторые из посетителей заведения принимали в ней участие, а другие были не прочь услышать о столь славной баталии. Рассказывали, что Жан Трувэ в горячке потасовки так славно отделал почтенного ювелира Бларрю, имевшего неосторожность переходить тогда по мосту, что теперь мессир вряд ли скоро подымется с постели. Коли такое случится прежде Крещения Христова, то это будет сказочной удачей и доказательством искусства лекаря. Впрочем, никто не желал вреда господину Бларрю, все случилось случайно, но с этим ничего нельзя было поделать.

Когда все достаточно обсудили случившееся, жонглер, дремавший дотоле в углу, очнулся, словно вынырнул из омута сновидений, поднял голову, осушил стоящую перед ним кружку и стал рассказывать, как в Персии дрессируют львов. Отчего на него нашло такое – непонятно, ибо никто из присутствующих этот вопрос не поднимал.

Жонглер, тем не менее, поведал собравшимся, что укротитель льва имеет двух рыжих собачек и ежедневно нещадно лупит их на глазах у зверя. Псы при этом визжат, а царь зверей все более робеет. Насмотревшись на жестокость дрессировщика, лев начинает выполнять все его приказы. Однако коли кто-то выведет его из себя, то глаза у эверя наливаются кровью, он забывает обо всем на свете и перестает подчиняться кому бы то ни было. Остается либо выпустить зверя на волю, либо умертвить, но благоразумнее, разумеется, последнее. Ведь львиное мясо можно скормить другим зверям, хоть тем же рыжим собачкам.

Жонглер знал много и других историй из жизни циркачей, а потому вещал без умолку, но утомленные подробностями картезианец с девицей, пошатываясь, покинули залу, оставив после себя блюдо бараньих костей и два пустых кувшина.

Ругаясь последними словами, хозяйка убрала за ними, а ее супруг начал рассказывать оставшимся за столом историю, услышанную от заезжего купца. Оказывается, в Бурже взяли под стражу сеньора де Лелена, сына того самого де Лелена, который прославился в войне с англичанами. Увлекшись черной магией, вельможа в надежде раскрыть тайну философского камня[16] заманивал к себе путников, разбивал им головы молотом и поедал еще теплый мозг. Хозяин с такими подробностями рассказывал обо всем, что остальным начало казаться, что если тот и не участвовал в зверствах де Лелена, то по крайней мере держал при том светильник.

Затем посетители «Быка в короне» обсудили приезд купцов из Флоренции с партией доброго тосканского сукна и возможность созыва Генеральных штатов[17]. Последнее грозило повышением налогов или введением новых, ибо все давно заметили, что короли имеют обыкновение собирать представителей провинций тогда, когда им не хватало средств.

Франсуа постепенно перестал следить за нитью разговора, и его мысли начали беспорядочно метаться от одного предмета к другому, пока не остановились на театральном представлении, виденном им на Пасху на площади Мобер. Моралите[18] называлось «О разуме и безумстве» и, как большинство подобных зрелищ, изобиловало всевозможными эффектами. Такие спектакли показывали нечасто, лишь по крупным церковным праздникам, ибо обходились они недешево.

Франсуа пристроился к свите парижского прево[19] благородного Робера д`Эстутвиля, который расположился прямо у сцены на небольшом помосте. При огромном стечении горожан занять хорошее место было непросто. Чтобы оказаться поближе к сцене, любители театрализованных зрелищ занимали места еще накануне или снимали окна домов, выходивших непосредственно на площадь.

Сюжет моралите, как и прочих сценических зрелищ той эпохи, был назидателен, а потому забылся. Некоторые сцены, однако, остались в памяти. Кажется, некий небесный плотник вбил их в головы зрителей, словно невидимые гвозди, и они запомнились крепко-накрепко.

Театрализованное действо длилось с утра до сумерек, и перед лиценциатом всплывали возбужденные лица людей, сверкающие глаза актеров и высокая сцена в три яруса. Первый изображал рай, а седующий представлял собой земную жизнь, а третий – преисподнюю. На «земном» этаже находился ломящийся от яств стол Неразумного, перед которым танцевала полураздетая девица с распущенными волосами, изображавшая Сладострастие. Она так томно извивалась под звуки восточных мелодий, что у непривычного к таким зрелищам сильного пола дух захватывало. Ради одного этого стоило заранее занять места поближе к сцене. Правда, дамам это совсем не понравилось.

– Фу, какая пошлость! – говорила одна дама другой.

– Чистая вакханалия! – соглашалась с ней соседка. – И куда только смотрит епископ?

По-своему они были правы, а что касается парижского архиерея Гильона Шартье, то он сидел неподалеку от них, но ничего дурного в происходящем не видел. Перешептывание дам меж собой продолжалось.

– Какая безнравственность! Церкви совсем нет дела до морали и нравственности своей паствы…

– По всему видно, эта актерка плохо кончит, уж слишком вжилась в роль искусительницы, – заметила сидевшая на помосте над Франсуа жена парижского прево, благородная Амбруаза де Лорэ, своей сестрице Элеоноре.

– Согласна с вами, моя дорогая, – поддакнула та.

Находясь перед сценой, лиценциат не преминул отметить цвет глаз у комедиантки, изображавшей Сладострастие. Они были, как ни странно, разного цвета: один серый, другой зеленый, при этом ее тонкие губы напоминали спелую вишню, так ярко они выделялись на бледном, напудренном лице.

В середине представления колесо фортуны со скрипом повернулось и Неразумный, смешно дергая ногами, испустил дух. Как ни в чем не бывало явился Дьявол в серо-зеленом камзольчике, схватил усопшего поперек туловища, словно тряпичную куклу, и уволок в ад.

Тут из самого нижнего этажа сцены послышались гром, завывание бури и истошные крики грешников, которые издавали за сценой «серые братья» – доминиканцы, которые отлично разбирались в грехах, ибо вместе с францисканцами руководили священными трибуналами – инквизицией.

Стоило Неразумному умереть, как внизу распахнулся занавес и перед зрителями во всем ужасе и великолепии предстала преисподняя. Черти встретили грешника у ворот, хрюкая, словно молочные поросята, и провели его к столу и стали подавать ему огненные, дымящиеся яства одно за другим. Грешник вопил, что было сил, извивался от нестерпимой боли, но мучители, не обращая на то внимания, продолжали свою дьявольскую кормежку. Так, верно, нянька кормит капризного дитятю. По всему было видно, что Неразумного мучили мастера своего дела, что было для них привычным занятием, а потому они выполняли все совершенно буднично, без задора и энтузиазма.

Жизнь простого черта совсем не мед, как кажется неразумным бесяткам. Они лишь холопы Сатаны, и за каждую провинность их нещадно драли плетьми.

Сидя рядом со сценой, Франсуа почти ощущал, как обжигают рот, глотку и внутренности Неразумного раскаленные кушанья. От этого ему стало не по себе, и его всего даже передернуло. «Прости и спаси меня, Господи! Клянусь всеми святыми и тем, что мне дорого, что исправлюсь или во всяком случае постараюсь сделать так», – мысленно взмолился Франсуа и осенил себя крестным знамением.

Средневековая вера значительно отличалась от современной, поскольку была более искренней, наивной, нелицемерной и в то же время в чем-то более жестокой. Жизнь смертного была немыслима без постоянного обращения к Творцу. Со Всевышним советовались, как с родным отцом. Атеизм, широко распространился в век Просвещения, но тогда был еще совершенно чужд людям.

Осушив кружку, лиценциат не стал гадать о том, чего не мог уразуметь, а потому вспомнил прошлую ночь, когда вместе с Катрин поднялся в ее спальню и она начала расшнуровать платье. Франсуа смотрел на нее, как завороженный. В конце концов верхняя одежда с шелестом соскользнула на ирландский ковер, отчего Франсуа чуть не превратился в соляной столп[20].

Молодая женщина знала толк в обольщении и виртуозно владела искусством одурманивания мужчин, хотя сему ее никто не учил. Видно, это было у нее в крови. Все-таки в том, что кто-то преподал ей сию науку, молодой человек не сомневался, тем не менее его все устраивало в ней, вплоть до капризов и чудачеств.

Разум мутился, когда он оставался один на один с ней, потому немудрено, что лиценциата совершенно не соображал что-либо. «Уж не ведьма ли Катрин?» – мелькало у него порой в уме, когда он приходил в себя, ибо вера в нечистую силу была всеобъемлюща.

Его любимая казалась Франсуа особенно прекрасной, когда он взирал на нее при зыбком, неверном колеблющемся свете свечи. Тогда у него захватывало дух, будто он на качелях то взлетал к небесам, то с замиранием сердца падал в бездну.

3

Выйдя из «Быка в короне» в приподнятом и несколько благодушном расположении духа, довольный собой и всем миром Франсуа, приостановившись у двери, поддал острым вздернутым носком башмака валявшуюся у порога баранью кость и, насвистывая старую студенческую песенку о проводах юноши в Сорбонну, направился к дому приемного отца, намереваясь вздремнуть перед свиданием.

По пути молодой человек, справив естественную нужду в нише одного из домов и почувствовав некоторое облегчение, принялся сочинять балладу о дрессировщике львов, который влюбился в ветреную маркизу и попытался снискать ее расположение. Первое четверостишие легко пришло на ум, но последующие строки не складывались, как ни силился.

Вдохновение обладает странной особенностью приходить в самый неподходящий момент и исчезать неведомо куда, невзирая ни на способности, ни на опыт, ни на прежние заслуги. Это раздражало, злило, даже бесило каждого занимающегося сочинительством, но с таким положением вещей ничего нельзя было поделать. Оно не зависело от человека, как не зависят от нас восход и заход солнца…

В конце концов, отчаявшись, Франсуа оставил сочинительство и принялся размышлять над тем, что не худо бы написать мистерию, но не на один из наскучивших всем библейских сюжетов, а совсем о другом. Скажем, переделать «Тристана и Изольду» на парижский манер. Из галантного прохиндея Тристана сделать недоучку и лентяя, изгнанного из университета за нерадивость, а из красотки Изольды – наивную монахиню-бенедиктинку, которая совсем не разбирается ни в людях, ни в происходящем вокруг нее, а потому верит всему, что говорят ей, и из-за этого попадает в забавные, несколько щекотливые и пикантные ситуации. Хорошо бы потом договориться с мэрией о постановке его пьесы и показать ее добрым обитателям славного города Парижа. Вот бы поднялся шум и гомон! Вот бы забегали святоши! Идея так увлекла молодого повесу, что он, не замечая ничего вокруг, пребывал в каком-то не совсем реальном состоянии духа.

Проходя мимо церкви Сен-Северен, Франсуа почувствовал на себе чей-то колючий недобрый взгляд, что вывело его из задумчивости. Подняв глаза, он увидел перед собой кюре Филиппа Сермуаза, с которым соперничал из-за Катрин де Воссель. Впрочем, из-за такой чаровницы можно рассориться не только с каким-то церковником, но и со всем светом… Злые языки утверждали, что, пока Франсуа находился в размолвке со своей возлюбленной из-за белошвейки, Сермуаз пользовался ее расположением. Говорили даже, что он посещал молодую вдову переодетым в светское платье, но лиценциат в это не верил, а главное, не желал верить в такие нелепые слухи, если даже они в некотором роде и соответствовали действительности.

Служители церкви всегда пользовались расположением прекрасного пола, поскольку ни белое, ни черное духовенство не хвалилось своими амурными победами. Сохранение в тайне любовной связи высоко ценилось особами, имевшими склонность к адюльтеру. Дозволенной считалась лишь связь, освященная церковью и необходимая для продолжения рода, а не для удовлетворения своей похоти. Грешить предпочитали тайно, ибо никому не известное вроде и не существует вовсе, а потому является не преступлением против нравственности, а лишь шалостью, чем-то напоминающей чудачество.

– Что вы на меня уставились, почтеннейший, словно филин на мышь-полевку, выбравшуюся из норы? Соскучились, что ли? – состроив идиотскую рожу, неуклюже пошутил молодой человек, приподняв для приветствия невзрачную, видавшую виды шляпу.

– Нам надо кое о чем потолковать, любезнейший, – растянув губы в некоем подобии улыбки, миролюбиво начал Сермуаз и какой-то вихляющей, не подобающей служителю церкви походкой приблизился к Франсуа.

Настроение у лиценциата после посещения «Быка в короне» было превосходнейшим, потому он не стал спорить, а даже подзадорил кюре:

– Так говорите же, черт побери!

Французы – одна из самых богомольных и благочестивых наций, хотя порой ее представители взбрыкивали, словно необъезженные жеребцы. Упоминание всуе нечистого осуждалось церковью, но тем не менее нередко употреблялось в разговорах. Поэтому или почему-либо другому, но священнослужителя всего так и передернуло при упоминании о черте, однако, взяв себя в руки, он перешел к сути вопроса, ради которого, собственно говоря, и поджидал лиценциата. Сермуаз намеревался разрешить некий непростой вопрос, далекий от богословия и касавшийся скорее нравственности, нежели веры и теологии.

– Ты совсем измучил ухаживаниями одну благородную даму, пользуясь тем, что за нее некому заступиться. Сие недостойно воспитанника Сорбонны. Оставь ее в покое, сделай милость, – стараясь придать голосу благодушный, даже назидательный, чуть не отеческий тон, начал кюре.

Франсуа с полуслова понял, кто та особа, на которую намекает Сермуаз, но не подал и виду, что догадался о том. «Посмотрим, что предложит мне этот самодовольный святоша. Рассказ о моей встрече со священником, думаю, немало потешит Катрин», – усмехнулся молодой повеса и, желая подзадорить собеседника, спросил:

– Так что вы предлагаете мне и чего хотите? Ну, смелей же…

По правде говоря, он совсем не понимал, зачем ему это выяснение отношений. Скорее всего, он поступил так под влиянием выпитого в харчевне бордо или из-за своей дурацкой манеры разыгрывать всех, за что ему неоднократно доставалось.

Неуместное остроумие губит самоуверенных молодых людей, поскольку. всему есть мера. Нужно соблюдать чувство реальности, ибо немало умников пострадало от непонимания простейших казалось бв вещей. У таких язык то и дело оказывается проворней мысли, а внутренний взор не видит ничего дальше собственного носа. Острословов редко любят, поскольку трудно выносить их колкости и дьявольское остроблудие. Ими восхищаются издали, но никто по-настоящему не ценит их. Эти весельчаки изначально оказывались обречены на уничтожение, но понимают это далеко не все, тем не менее острословы ничего не могут с собой поделать. Их темперамент диктует им манеру поведения. Да иначе и быть не может, хотя каждый имел возможность прочесть свою судьбу на своей левой ладони, как уверяют хироманты…

«Бог с ним, с этим святошей, мне от него ничего не нужно, не детей же с ним крестить», – машинально подумал Франсуа, видя двусмысленное положение, в котором оказался священник, и приподнял бровь:

– Уж не желаете ли вы сказать, что то, что угодно кюре Сермуазу, желает сам Господь? Смелый посыл, только он здорово смахивает на приступ гордыни, а то и на всплеск слабоумия. Право, смешно и в некоторой степени комично слышать такое из ваших уст. Не слишком ли вы самонадеянны и не много ли на себя берете? Не заигрались ли часом? – поинтересовался Франсуа.

Тут какой-то желтый свет вспыхнули и мгновенно потух в глазах соперника. Если бы молодой повеса заметил этот всполох в зрачках собеседника, то, верно, заподозрил бы неладное, понял, что перешел некую грань дозволенного, и пожалел о том, что так прямолинейно выразился.

Подавив внезапно вспыхнувшую в душе ненависть, кюре сделал вид, что не обратил внимания на вызывающий тон собеседника, и как ни в чем не бывало изложил суть своего предложения, план которого заранее продумал и не желал отступать от намеченного.

– Твой кошелек пуст, как мошна нищего, просящего корку хлеба на церковной паперти. Мир полон соблазнов, а человеческая жизнь слишком коротка и быстротечна. В твои годы у каждого такой зверский аппетит, что хочется есть за двоих, а пить за троих. Помню, я испытывал такое же в юности, но с годами умерил свои страсти. Сейчас мало что изменилось с библейских времен, или ныне дети родятся иначе, чем встарь? Может, ныне они производятся на свет не из чрева матери, а из ее головы? В самом деле, молодежь стала так говорлива, что хочется заткнуть себе уши, а ей глотку.

Франсуа не стал спорить о том, в чем ничего не понимал, а лишь неопределенно кивнул, заметив:

– Нет, думаю, род человеческий ничуть не изменился. Во всяком случае, мне о том ничего не известно.

– Вот видишь! Для удовлетворения своих страстей каждому всегда нужны деньги, а человек, обретает материальный достаток только с годами, тогда, когда ему уже ничего не надо, кроме спасения своей грешной души. Все минуло, впереди нас ожидает лишь наспех вырытая пьяным могильщиком яма, и более ничего… Если ты этого не уразумел до сих пор, то вряд ли постигнешь и в дальнейшем.

– Да, Париж – город похоти и соблазнов, а древнеримская богиня Фортуна изменчива и непостоянна, – согласился Франсуа. – Ну так что с того, или вы хотите предложить мне что-то конкретно?

– Вот именно. Если ты выполнишь то, о чем я тебя попрошу как христианин христианина, то я отблагодарю тебя по мере своих скромных сил и возможностей, – понизив голос, вкрадчиво продолжил священник. – Скажем, сорок серебряных экю тебя устроят?

Франсуа машинально прикинул. Да, сорок серебряных монет очень пригодились бы, как, впрочем, и любая другая, пусть даже менее значительная сумма. Не вполне поняв замысла кюре, немного помолчав и не зная, что ответить, молодой человек заметил:

– Вы просто весельчак, мэтр, и страшный богач. Более того, невероятный транжира. Не приходитесь ли вы родственником богачу Жаку Кера[21]? Что до меня, то, к сожалению, такая сумма не спасет мою заблудшую душу от геенны огненной. Спасибо за сострадание и желание помочь мне, как христианин христианину, но я не могу принять такую щедрую помощь, ибо она слишком странно попахивает. Так, верно, смердели те тридцать сребреников, которые Иуда Искариот получил за Иисуса Христа от иудейских первосвященников. Церковь учит нас, что в корыстолюбии и гордыне берут истоки многие прочие пороки, потому я принужден отказаться от сделанного мне великодушного предложения и остаться в своем убожестве и нищете.

Сермуаз однако посчитал, что высказывание Франсуа противоречит здравому смыслу. Он призадумался, не в силах постичь сего казуса, но в конце концов решил, что лиценциат просто набивает себе цену, так как ничего другого не приходило ему на ум.

Кюре в самом деле не принадлежал к числу скупердяев, трясущихся над каждым денье, потому предложил:

– Хорошо, ты получишь не сорок, а сотню экю с условием, что отправишься продолжать образование в Болонью. Там готовят юристов для папской курии. Или в Падую, где разрешено являться на лекции со шпагой. Тамошние университеты славятся на весь христианский мир. Надеюсь, тебя это устроит?

– Вы это серьезно, святой отец?

– Само собой. За те деньги, что ты получишь, ко всему прочему можно посетить Рим и услышать воскресную проповедь его святейшества. Древнее изречение гласит: «Путешествия избавляют от предрассудков», и это правда. Так воспользуйся такой возможностью. От тебя требуется лишь самая малость: не появляться на улице Сен-Жак…

– И это за такую ерунду, такие деньги! Если желаете, то я готов обходить стороной и другие улицы, чтобы только доставить вам удовольствие. Скажем улицы Сен-Мишель, Сен-Дени или какие-нибудь еще, – приняв озабоченный вид, принялся уверять священника Франсуа.

– Так ты принимаешь мое предложение или нет? Если да, то вот тебе сорок экю, остальное получишь завтра у ворот, через которые покинешь Париж. Ну а коли нет, то я умываю руки, подобно римскому префекту Иудеи Понтию Пилату[22]… – при этих словах Сермуаз достал из-под сутаны кожаный кошель и чуть подкинул его на руке. Раздался мелодичный перезвон монет.

От веселящего слух и душу звона содержимого кошеля лицо лиценциата расплылось в довольной улыбке. Уловив, какое впечатление произвели на молодого человека мелодичные звуки монет, священник по-отечески положил руку ему на плечо. «Такому не устоять перед соблазном. Чуть поломавшись, он согласится на мое предложенное», – решил священник, считая, что они почти договорились, и начал излагать суть их соглашения.

– Это, конечно, заманчиво, но, к сожалению, никак не возможно, поскольку противоречит моим убеждениям, – прервал его Франсуа.

– Чем, чем? – не понял Сермуаз, и легкая судорога пробежала по его лицу. Ему показалось, что он ослышался, потому непроизвольно потер сначала левое, а потом правое ухо. «В самом деле, какие такие у этого оболтуса могут быть убеждения?» – подумал кюре, нахмурился и попросил: – Сделай милость, повтори еще раз то, а то я в последнее время стал глуховат.

Франсуа с невозмутимым видом повторил свои слова. В воздухе повисла странная, недобрая тишина. Наконец уразумев, что ему отказали, священник как-то нервно пожал плечами. Странно, очень даже! Впрочем, это, может статься, не совсем окончательный отказ, а лишь средство помучить его и получить побольше, потому он лишь холодно заметил:

– Коли ты отказываешься покидать Париж, то оставайся. Только по крайней мере обходи стороной улицу Сен-Жак. Больше от тебя, собственно говоря, ничего и не требуется. Остальной город в твоем распоряжении, можешь ввергнуть его в пучину разврата или свести с ума своими безумными балладами. Меня это не интересует и не касается, – опустив глаза и нервничая, словно вероотступник, продавший душу Дьяволу, молвил Сермуаз.

Про себя он добавил еще кое-что, но то не предназначалось для посторонних ушей и было на родном нормандском диалекте. Больше всего священник желал, чтобы лиценциат навек переселился на кладбище Невинных, но человек лишь предполагает, а Бог располагает…

– Как же я могу обещать не посещать улицу Сен-Жак, коли на ней в церкви Сен-Бенуа-ла-Бетурне служит мой батюшка Гийом. Неужели вы желаете лишить меня возможности навещать старика? Право, это слишком бесчеловечно…

– Ты прекрасно понял, что мне нужно! Я хочу, чтобы ты не посещал известный нам обоим дом. За это тебе и заплачу! – Повысив голос, то ли спросил, то ли выкрикнул Сермуаз, все более хмурясь, ибо чувствовал, что все его старания оказываются тщетны.

Высокомерие и презрение к другим – не лучшее украшение человека. Они сродни первозданной Люциферовой злобе, которая неизвестно откуда возникает в душе и, мучая, живет почти во всяком. Люди в какой-то степени животные, но более жестокие, чем дикие твари, обитающие в лесных чащобах. Зато у двуногих зверей, по утверждению отцов церкви, имеется душа, которой нет у медведя, оленя или зайца, а как по правде обстоит дело, никто толком не ведает. Многих погубила пустая, ничем не объяснимая ненависть к себе подобным и свела их в могилу. С ней трудно совладать и еще сложнее смириться.

– От такого заманчивого предложения трудно отказаться, но приходится, – заметил Франсуа, сопроводив свои слова непристойным жестом – одним из тех, какие были в ходу у столичных шалопаев.

Только теперь Сермуаз в полной мере осознал, что над ним издевались, чего он по своей душевной простоте не подозревал. Долго сдерживаемый гнев вырвался наружу и овладел им. Глаза налились кровью, и в них сверкнул огонь безумия, от чего его собеседник струхнул бы, коли не наблюдал тогда за кошелем, исчезающим в складках сутаны собеседника.

Мысль о том, откуда у приходского кюре такие деньги, не чуть не занимала Франсуа. Меж тем два года назад истомленного деревенской нищетой Сермуаза на время перевели в Шербур в церковь Святой Троицы вместо захворавшего священника. Там он вынес из ризницы драгоценные сосуды и продал их заезжему скупщику краденого. Никто не хватился утраты, так как больной священнослужитель из Шербура почил, и среди его вещей нашли чашу из ризницы. Все посчитали умершего причастным к хищению, а вскоре Сермуаз покинув Нормандию, перебрался в Париж.

«Вот где можно развернуться», – справедливо полагал он, но одних денег оказалось мало. В столицу стекались проходимцы со всех концов страны. Среди них было немало молодцов, совсем не бедных и имевших связи при дворе, мэрии или в коммерческих кругах, что тоже кое-что значило. Деньги решали многое, но все таки не все…

Ну да вернемся к беседе священника с лиценциатом. Разгневанный Сермуаз осенил себя крестным знамением, и того, что произошло дальше, его собеседник никак не ожидал. В лучах заходящего солнца сверкнуло что-то блестящее с круглой гардой[23]. Таким клинком сподручно перерезать прохожему глотку в темном переулке, так что тот даже пикнуть не успеет.

Как кинжал оказался в руках кюре, сказать трудно, ведь только дворянам и городским стражникам дозволялось носить оружие в черте города, а у соперника лиценциата оказался совсем не столовый ножичек.

Из-за бешенства, овладевшего Сермуазом, удар оказался не точен, лезвие клинка, нацеленное в шею Франсуа, лишь рассекло губу. Тем не менее от внезапного толчка лиценциат сделал шаг назад, оступился на арбузной корке, потерял равновесие и шлепнулся, сильно ударившись затылком о землю. Не промедли нападавший, и он, вероятно, навсегда избавился бы от своего соперника, но такого не случилось. Сермуаз не привычный к уличным дракам, упустил удобный момент. Франсуа же, не раз участвовал в студенческих потасовках, что научило его действовать решительно и быстро, иначе ему не дожить бы до 5 июня 1455 года, о котором ведется повествование.

Немало приятелей Франсуа – из тех, кто и побойчее, и попроворнее, – погибло в дворовых драках по глупости, самоуверенности или нерасторопности. Мир изначально жесток и немилосерден. Таким его создал Всевышний, и, может статься, именно потому против него восстал падший ангел Люцифер. В земной жизни нет места человеколюбию, снисходительности и доброте, хотя о том много говорят с церковных кафедр. Уличные оравы подростков безжалостны и беспощадны, а потому более похожи на голодных волчат, нежели на людей. Порой они еще более жестоки, чем банды закоренелых убийц и грабителей, добывавших хлеб свой насущный на больших дорогах. Подростки не понимали и не желали понимать ценности человеческой жизни, а потому никого никогда не щадили.

По своей натуре лиценциат был скорее малодушен, нежели храбр, но, разумеется, скрывал это, поскольку сие могло подорвать его авторитет среди сверстников, которые считали его отчаянным и бесстрашным, согласно неписанного кодекса уличного братства школяров.

Священник никак не ожидал, что соперник останется жив после нападения на него, и соображал, как лучше завершить начатое, но Франсуа случайно нащупал на земле камень, схватил его и изо всех сил запустил в голову Сермуаза. Не ожидавший ничего подобного кюре не успел увернуться и с глухим стоном повалился наземь. Увидев, что противник повержен, и услышав раздавшийся откуда-то сверху женский крик, Франсуа вскочил и со всех ног бросился наутек. Ветер свистел в ушах, и он совсем не соображал, куда несется. Главной мыслью, которая билась у него в мозгу, было бежать, и чем дальше, тем лучше.

4

Любимым занятием горожанок со времен древней Ассирии было наблюдать за происходящим возле их дома. В тот день жена булочника мадам Луиза, опершись рукой на подоконник, взирала на улицу. Ничего заслуживающего внимания она не видела. Вот чумазый угольщик, распродав товар, катит тележку по противоположной стороне; вот двое чумазых мальчишек, сцепившись, кажется, готовы загрызть друг друга, но потом, как ни в чем не бывало, обнявшись скрываются в ближайшем переулке. Вот слуга-калека с железной культей вместо ноги, ковыляет за своей хозяйкой с корзиной свежей зелени. Да мало ли чего еще увидишь из окна, все это так обыденно, что впору свесить голову на грудь и погрузиться в сладкую послеобеденную дрему.

Тут однако, зевающая от скуки, мадам Луиза обратила внимание на некоего священника, судя по рясе, беседующего с молодым человеком ничем не примечательной наружности. Когда она уже собиралась закрывать окно, внезапно в воздух взлетела рука кюре, в которой что-то блеснуло. Тут же его собеседник повалился на землю, а чуть позже рухнул и святой отец. Поняв, что произошло что-то ужасное, горожанка завопила, что было сил, а они у нее имелись.

Париж всегда слыл неспокойным и опасным городом. В нем привыкли ко всему, но поножовщину средь бела дня даже в нем нечасто увидишь из окна собственного дома, потому совершенно понятна реакция мадам Луизы, ставшей свидетельницей такого.

Перед тем как свернуть в ближайший переулок, Франсуа краем глаза заметил, что к кюре, распростертому на земле, спешат люди. Это придало его ногам еще большую резвость. Будто ветер, он пронесся по улицам, плохо соображая, куда мчится. В памяти осталось только то, что, выскочив на улицу Ла-Гарп и сбив с ног ротозея, засмотревшегося на большеглазую красотку, он пронесся по мосту Менял и оказался на острове Сите. Ноги сами несли его прочь от места происшествия. Улепетывая, Франсуа был уверен, что прикончил кюре, поскольку совершенно отчетливо помнил, как закатились у него глаза и он, словно подрубленное дерево, повалился наземь.

Вконец обессилев от быстрого бега и остановившись, чтобы перевести дух, Франсуа огляделся. Оказалось, что он стоит, опершись о стену, на улице Фэв у таверны «Сосновая шишка» напротив заведения Перетты, в котором проводили время за игрой в кости те, кто не дружил с законом.

Придя в себя, лиценциат обнаружил, что его куртка вымазана дорожной грязью и запачкана кровью, которая медленно сочилась из рассеченной губы. Как, не вызывая подозрения, объяснить свою рану стражникам, он не знал и понял, что оставаться в таком виде на людной улице не безопасно. Первый же патруль мог задержать его, ибо его невнятным оправданиям вряд ли кто-нибудь поверит. Скорее всего, задержат, а там уже медленно завертятся кованые шестеренки правосудия. Приложив грязный платок к порезу, Франсуа пересек улицу, толкнул ногой дверь притона Перетты и юркнул в его утробу.

Окна первого этажа заведения плотно закрывали ставни, ограждая посетителей от глаз прохожих. Из-за них, находясь внутри, трудно было понять, что на дворе – вечер, ночь или день. Азартные игроки просиживали там дни и ночи, не видя ничего вокруг и впившись воспаленным взглядом во вбрасываемые на игорное поле фишки. Вот и сейчас слышался звук бросаемых костей и азартные крики играющих.

В закопченном зале стоял полумрак. Его освещали лишь масляные светильники, которые больше чадили, нежели освещали, что придавало помещению загадочный, в некотором роде таинственный, даже зловещий вид, если наблюдать за тенями, расплывающимися по стенам и шевелящимися от неизвестно откуда взявшегося сквозняка.

С наступлением темноты сюда стекались подозрительные личности, опасавшиеся появляться в более пристойных местах, которые не часто, но все-таки проверяли блюстители порядка. В заведение Перетты посетителей привлекали наличие двух дверей, выводивших на противоположные улицы, возможность за умеренную плату получить миску луковой похлебки, кусок хлеба, кувшин кислого вина, ощутить азарт игрока и получить относительно безопасный ночлег.

Впрочем, полную уверенность в том, что никто не потревожит вашего сна в ночную пору не мог рассчитывать никто, даже христианнейший король Карл VII, проводивший тот вечер вовсе не в обществе своей супруги, благородной Изабеллы Баварской, в Лувре, а во дворце Сен-Поль, охраняемый ротой преданных ему и вечно пьяных шотландских стрелков. Уличенных в пьянстве безжалостно увольняли со службы, но на смену им приходили другие, ничуть не лучше и не хуже прежних. Его величество коротал вечер в объятиях обольстительной баронессы де Виллекье, выдававшей себя за святую, томившуюся от скуки и готовую на все. Ах, эта дамская скука, скольких она довела до разных глупостей и чего только не проделывал слабый пол, чтобы избавиться от нее…

Первым, кого увидел лиценциат в зале, оказался друг его детства Ренье де Монтиньи, длинноносый обжора с вываливавшимся из расстегнутого камзола брюшком, с увлечением уплетавший жареную рыбину в сметане с чесноком и изрядно измазавшийся подливой.

Вилки тогда не использовали, каши и похлебки ели ложками, а остальное руками, помогая себе ножом и вытирая пальцы о скатерть, которая для того, собственно говоря, и предназначалась. Сперва Франсуа вознамерился подсесть к дружку, но посчитал, что кто-нибудь обратит внимание на его измазанную куртку и кровоточащую губу, а посему поступил иначе.

Стараясь не бросаться в глаза, лиценциат жестом поманил к себе хозяйку заведения, еврейку преклонного возраста с крючковатым носом и бородавкой у левой ноздри, сунул ей в качестве задатка два биллона[24] и велел проводить в свободную каморку. Не занятые комнаты еще имелись, потому, не поведя и бровью, даже не подняв глаз на посетителя, старуха, убрав монеты под фартук, неторопливо переступая ногами, повела клиента на второй этаж.

Очутившись в каморке, Франсуа осмотрелся: такие комнатенки длиной чуть больше кровати, а шириной не более семи-восьми шагов, использовались горожанами для удовлетворения любовных утех с «веселыми девицами».

– Отлично! Это то, что мне надо, а теперь сделайте милость, позовите сюда того длинноносого молодца, что уплетает внизу рыбину, да прихватите с собой кувшины, с красным вином и с колодезной водицей.

Уловив на себе вопросительный взгляд хозяйки, Франсуа поспешно добавил:

– Заранее за всё благодарен, больше пока ничего не надо.

Старуха бесшумно удалилась. Оставшись один, лиценциат ощущал себя зайцем, оторвавшимся от собачьей своры, идущей за ним по следу. Однако до полного спасения было еще далеко. Пока он лишь залег под кустом, со страхом вслушиваясь в лай гончих, готовый вновь броситься петлять по лесу. Следовало уносить ноги, но как лучше это сделать – он не понимал, потому начал перебирать в уме всевозможные варианты… В то, что сраженный камнем священник выживет, не верилось, и он не рассчитывал на снисхождение к нему…

«Каким чудесным, сказочным выдался рассвет, и, каким безрадостным я встречаю закат. Но Сермуаз-то, Сермуаз-то каков! Хорош кюре, нечего сказать! Он умел так распотешить паству своими пространными рассуждениями, что его трудно было воспринимать всерьез. Ни один комик не мог тягаться с ним в красноречии. Он искренне верил в свою исключительность и считал себя умнейшим человеком. Ему, вероятно, мерещилось, что он общается непосредственно с Всевышним. Всех брала оторопь от его удивительных проповедей», – чуть усмехаясь, размышлял лиценциат, растянувшись на тюфяке, попахивающем мочой.

Прослышав о чудном проповеднике, горожане гурьбой валили в церковь Сен-Северен, дабы услышать его речи и желая убедиться в его одержимости, а потом посмеяться от души. Хохот паствы, прерывавший проповеди, вызывал в Сермуазе естественное недовольство, а порой даже недоумение. Он отлично знал, что идиотов ничуть не меньше, чем мудрецов, только последние благоразумно помалкивают. Он искренне не понимал, почему все душевнобольные собираются в церкви Сен-Северен на воскресные проповеди. Чего стоит его изречение: «Бог терпел и нам велел, но очень вам этого не советую».

«Так или иначе, но коли бы не камень, который спас меня, то лежать бы мне утром на кладбище Невинных в общей могиле, а не возлежать на вонючем ложе госпожи Перетты, – подумал Франсуа. – Однако попробуй-ка теперь докажи свою невиновность! Ни один здравомыслящий человек не поверит, что священник ни с того ни с сего напал на лиценциата средь бела дня».

Тряхнув головой, чтобы отогнать тягостные мысли, лиценциат прикрыл глаза, и опять вспомнил Катрин. Влюбленные сродни душевнобольным, которых тогда содержали за решеткой, обливая студеной водой, поскольку другого способа лечения сумасшествия не знали. Этот способ тоже не помогал, но не смотреть же безучастно на безумцев…

5

Вернувшись в каморку, хозяйка застала Франсуа дремлющим на тюфяке. «Странно, коли он желал выспаться, то зачем посылал за своим приятелем? Впрочем, это меня не касается», – подумала старуха, поставила принесенные кувшины на стол, но, бросив случайный взгляд на посетителя, заметила, как дрогнуло у того веко.

«Зачем ему прикидываться спящим? Ну, да бог с ним, главное, чтобы расплатился за комнату и выпивку, а то немало таких, как он, пытаются улизнуть, не расплатившись. За ними глаз да глаз нужен, однако для этого у меня и наняты особые ребята. Это их забота. Если что, я с них и спрошу», – резонно посчитала Перетта и притворила за собой дверь.

На своем веку ей пришлось повидать немало всякого. Жизнь научила ее ничему не удивляться, никому не доверять и не задавать глупых вопросов тем, кто не намерен посвящать кого-либо в свои секреты. Однако, вольному – воля. Не зря говорят: меньше знаешь, крепче спишь…

Когда-то батюшка нынешнего государя Карл VI, прозванный Безумным, вознамерился изгнать евреев из Франции[25]. Время стояло смутное, по Европе волна за волной прокатывались эпидемии, и еврейские погромы были обычным явлением, ибо многие считали, что именно они отравляют воду. Мать Перетты, проведав о высылке своих соплеменников, спешно приняла христианство и вышла замуж за француза, а потому перестала принадлежать к иудейской нации.

Хозяйка притона ловко вела дело, и ее заведение приносило немалый доход. Правда, она так и не вышла замуж, зато завела трех кошек, в которых души не чаяла. Когда люди перестают общаться с себе подобными, они становятся сентиментальны и привязываются к домашним животным, ибо более не к кому.

Стоило шагам старухи стихнуть, как Франсуа опять погрузился в грезы о Катрин, но на сей раз его мысли приняли совсем иное направление, чем прежде. Мерещилось, что отношения с ней замешены вовсе не на любви, а на женской прихоти. Чудилось, что она уступила ему, повинуясь не страсти, а обыкновенному капризу. Тут же вспыхнула ревность – спутница любви. Она, как ни странно, не умирает вместе со страстью. Излечить от нее может разве что могила…

На лестнице вновь послышались шаги, но на сей раз быстрые, чеканные, вовсе не женские. Они стихли у каморки Франсуа, и из-за двери донесся знакомый с хрипотцой голос:

– Кому это я понадобился, черт побери?!

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Стихи Ф. Вийона здесь и далее в переводе И. Эренбурга, кроме особо оговоренных отдельно.

Вернуться

2

Столетняя война (1337–1453) – череда вооруженных столкновений между Англией и Францией. Сам термин «Столетняя война» появился лишь в XIX веке.

Вернуться

3

Столица Бургундского герцогства.

Вернуться

4

Этьен де Бурбон (ок.1180–1261) – французский инквизитор.

Вернуться

5

Ученая степень в средневековых университетах, дающая право читать лекции.

Вернуться

6

Этот титул Сорбонна получила при Людовике IX, потому в документах она именовалась «Ваша покорнейшая и благочестивая дочь – парижский университет».

Вернуться

7

Книга премудрости Иисуса Сирахова, 31:29.

Вернуться

8

Претворение воды во время брака в Кане Галилейской – первое чудо, совершенное Иисусом Христом, согласно евангелисту Иоанну.

Вернуться

9

Презрительная кличка англичан во время Столетней войны (1337–1453).

Вернуться

10

Джон Дунс Скот (1266–1308) – шотландский философ-теолог, францисканец.

Вернуться

11

Денье – французская средневековая разменная серебряная монета.

Вернуться

12

Тогда кардинал, а впоследствии римский папа Пий II (1458–1464).

Вернуться

13

Марк Валерий Марциал (ок. 40—104) – римский поэт. Был особенно популярен в эпоху Возрождения.

Вернуться

14

В 1452–1455 гг. Иоганн Гуттенберг (между 1397 и 1400–1468) издал первую печатную Библию.

Вернуться

15

Целибат – безбрачие католического духовенства.

Вернуться

16

По господствующим среди алхимиков представлениям, таинственное начало, обладающее чудодейственными свойствами превращать неблагородные металлы в золото, исцелять от всех болезней, возвращать молодость и удлинять человеческую жизнь.

Вернуться

17

Высший сословно-представительный орган Франции.

Вернуться

18

Назидательная аллегорическая драма западноевропейского театра XIV–XVI вв.

Вернуться

19

Королевский чиновник, обладавший административно-судебной властью.

Вернуться

20

Согласно Книге Бытия Ветхого Завета жена Лота была превращена в соляной столп, из-за того что оглянулась на нечестивые города Содом и Гоморру.

Вернуться

21

Крупный французский купец, предприниматель, наживший огромное состояние. В 1451 году был ложно обвинен в государственной измене, но бежал из тюрьмы и умер на чужбине в 1456 году.

Вернуться

22

Наместник Иудеи с 26-го по 36 год.

Вернуться

23

Элемент рукояти оружия. Служил для предотвращения соскальзывания руки на клинок.

Вернуться

24

Биллон – мелкая медная монета.

Вернуться

25

В 1394 году указом короля Карла VI евреи были изгнаны из Франции.

Вернуться